ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Артур Конан Дойл

История жилички под вуалью

Arthur Conan Doyle. The Adventure of the Veiled Lodger.

Перевела с английского Нора Галь (1991)

____________

Если вспомнить, что мистер Шерлок Холмс занимался своей практикой двадцать три года и из них семнадцать лет мне довелось сотрудничать с ним и вести записи его дел, станет ясно, что у меня накопилось немало материала. Задача всегда заключалась не в поиске, но в выборе. Целую полку занимают тетради с ежегодными записями, имеются папки, битком набитые документами, - поистине  клад  для  всякого,  кто  изучает не только преступность, но самые разные общественные и  государственные  события,  наделавшие  шуму  в  конце викторианской   эпохи.   Касательно  последних  могу  сказать,  что  авторам тревожных писем, умоляющим пощадить честь их семейства или  славное  имя  их знаменитых  предков,  опасаться  нечего. Осмотрительность и высокое сознание профессионального долга, всегда отличавшие моего друга, остаются в силе  при отборе  настоящих записок, и ничье доверие не будет обмануто. И я решительно осуждаю недавние попытки уничтожить эти бумаги. Кто стоит за  всем  этим  - известно,  и  если  попытки повторятся, я с разрешения мистера Холмса предам гласности все сведения о некоем политике, маяке и дрессированном баклане. По крайней мере один читатель меня поймет.

Наивно было бы полагать, что во всех без исключения случаях Холмсу удавалось проявлять поразительный дар чутья и наблюдательности, который я пытался отобразить в своих заметках. Порою ему надо было приложить немало усилий, чтобы сорвать плод, а порой плод и сам падал в руки. Нередко самые страшные человеческие трагедии давали Холмсу меньше всего возможностей проявить свои таланты, одну из подобных историй я и хочу рассказать. Я лишь слегка изменил имя и место действия, в остальном же все излагаю точно.

Однажды в конце 1896 года я получил от Холмса записку с просьбой спешно к нему прибыть. Приехав, я застал его в комнате, полной табачного дыма; в кресле напротив хозяина сидела немолодая, благодушного вида, пышущая здоровьем женщина, - такие обычно сдают жильцам комнаты с пансионом.

- Это миссис Меррилоу из Южного Брикстона, - сказал мой друг и повел рукой в облаке дыма. - Миссис Меррилоу не против, когда курят, Уотсон, так что вы вольны предаться  своей  скверной  привычке.  Миссис  Меррилоу  может рассказать  нам  кое-что  интересное,  и,  пожалуй, для дальнейшего развития событий ваше присутствие окажется полезным.

- Все, чем я могу...

- Вы понимаете, миссис Меррилоу, навестить миссис Рондер я предпочел бы при свидетеле. Пожалуйста, предупредите ее об этом.

- Господь с вами, мистер Холмс, - сказала посетительница. - Она уж так хочет вас видеть, вы хоть всех соседей с собой приводите, она против не

будет.

- Тогда мы придем еще до вечера. Давайте для начала установим все факты. Если мы переберем их по порядку, доктору Уотсону будет легче разобраться в этой истории. Вы говорите, миссис Рондер снимает у вас комнату уже семь лет и вы только один раз видели ее лицо.

- И клянусь Богом, лучше бы мне его не видать! - сказала миссис Меррилоу.

- Как я понял, лицо ее страшно изуродовано.

- Знаете, мистер Холмс, это и лицом-то не назовешь. Вот как. Наш молочник один раз ее увидал, в окно заглянул, так он выронил бидон, молоко по всему палисаднику разлилось. Вот какое у нее лицо. Я как увидала, а я  ее нечаянно  застала,  так  она  поскорей закрылась и говорит: ну вот, говорит, миссис Меррилоу, теперь вам наконец понятно, почему я  никогда  не  поднимаю вуаль.

- Знаете вы что-нибудь о ее прошлом?

- Ничего я не знаю.

- Она к вам приехала с каким-нибудь рекомендательным письмом?

- Нет, сэр, но она выложила наличные, и не маленькие. Прямо на стол плату вперед за три месяца, и никаких споров про условия. Я женщина бедная, по нынешним временам разве я могу упустить такой случай.

- Объяснила она, почему решила поселиться именно у вас?

- Мой дом стоит в стороне от дороги, не на ходу, как другие. И опять же я пускаю только одного жильца, а своей семьи у меня нету. Я так понимаю, она  спрашивала  и  в  других домах, а мой ей лучше подошел. Ей хочется жить подальше от людей, за это она и заплатить готова.

- Вы говорите, она с самого начала не показывала лица, только один раз это нечаянно  получилось.  Да,  странная  история,  очень  странная,  я   не удивляюсь, что вы хотите проверить, в чем тут дело.

- Нет, мистер Холмс, она мне хорошо платит, и я всем довольна. Уж такая спокойная жиличка, никакого беспокойства от нее нету.

- Тогда из-за чего же вы встревожились?

- Из-за ее здоровья, мистер Холмс. Вроде она очень худеет. И что-то страшное у ней на душе. Кричит: "Убийство! Убийство!" А один раз слышу, она кричит: "Ты бессердечный зверь! Ты чудовище!" Дело было ночью, и кричала она на весь дом, меня прямо в дрожь бросило. Вот я утром  к  ней  пошла,  миссис Рондер, говорю, если у вас какая тяжесть на душе, так есть священники, говорю, и есть полиция. Не одни, так другие вам помогут. А она говорит: "Бога ради, не надо полиции, и никакой священник не может изменить прошлое. И однако, говорит, у меня полегчало бы на душе, если бы кто-нибудь узнал правду, пока я не умерла". "Что ж, говорю, коли вам не надо таких, кому по чину положено, так есть один сыщик, про него все знают," - прошу прощенья, мистер Холмс. А она так за это и ухватилась. "Вот, говорит, кто мне нужен. И как я сама раньше не додумалась. Приведите его ко мне, миссис Меррилоу, а если не захочет пойти, скажите ему, что я жена Рондера, который в цирке показывал диких зверей. И еще назовите такое место - Аббас Парва". Вот видите, она так и написала: Аббас Парва. "Если он такой человек, как я думаю, говорит, он сразу ко мне придет".

- И она не ошиблась, - заметил Холмс. - Очень хорошо, миссис Меррилоу. Я хотел бы немного потолковать с доктором Уотсоном. Это займет у нас время до обеда. К трем часам ждите нас у себя в Брикстоне.

Едва наша посетительница вперевалку прошлепала за дверь - никак иначе не определишь способ передвижения миссис Меррилоу, - Шерлок Холмс молнией метнулся к груде толстых тетрадей в углу. Несколько минут слышался только шелест перелистываемых страниц и наконец довольный возглас: он нашел то, что искал. Он был так взбудоражен, что даже не  встал,  так  и  сидел  на  полу, скрестив ноги, словно какой-то странный Будда, среди раскиданных тетрадей, и одна раскрыта на коленях.

- Тогда этот случай встревожил меня, Уотсон. Вот доказательство - мои пометки  на  полях.  Признаюсь, я ничего не мог понять. И однако был уверен, что следователь ошибался. Вы не помните трагедию в Аббас Парва?

- Нет, Холмс.

- А ведь вы тогда были со мной. Но, конечно, мои впечатления были очень поверхностные, не на что было опереться, и никто не обратился ко мне за содействием. Может быть, хотите просмотреть мои заметки?

- Вы не перескажете мне суть?

- Ничего нет проще. Пока я рассказываю, вы, наверно, все вспомните. Рондер был владелец бродячего цирка. Он слыл в свое время одним из знаменитейших дрессировщиков, соперничал  с  Вумбелом  и  Сэнджером.  Однако известно,  что он стал выпивать, и ко времени той страшной трагедии он и его представления покатились под уклон.  Цирк  остановился  на  ночлег  в  Аббас Парва,   деревушке   в   графстве  Беркшир,  там  и  разыгрался  этот  ужас.

Остановились они там на полпути в Уимблдон, просто стали лагерем, не созывая зрителей, деревушка так мала, что выступление не окупилось бы.

Среди четвероногих актеров был великолепный североафриканский лев по кличке Король Сахары. Обычно Рондер и его жена во время представлений входили к нему в клетку. Посмотрите, вот фотография этого зрелища, на ней видно, что Рондер был огромный, похожий на борова детина, а жена его - женщина поразительной красоты. На следствии  о  смерти  говорилось,  что  по некоторым  признакам  лев  был  опасен,  но,  как  всегда  бывает,  привычка порождает небрежность, и вот - эта трагедия.

Обычно либо сам Рондер, либо его жена кормили льва по ночам. Иногда шел кто-то один, иногда оба, но больше никому это делать не позволяли, уверенные, что, раз зверь получает пищу из их рук, он относится к ним как к благодетелям и никогда не причинит вреда. В ту ночь, семь лет назад, они пошли ко льву оба, и кончилось это ужасной трагедией, подробности которой так и остались неясны.

По-видимому, около полуночи весь лагерь переполошили львиный рык и отчаянные вопли женщины. Все конюхи и employes* выскочили с фонарями из своих палаток, и при этом свете глазам их представилось ужасающее зрелище. Рондер лежал ничком шагах в двенадцати от открытой клетки, голова его была разбита, на затылке глубокие раны - следы львиных когтей. А у самой двери клетки  лежала  на  спине  миссис  Рондер,  зверь навалился на нее и свирепо рычал. Он так изодрал когтями ее лицо, что думали, ей не  выжить.  Несколько человек  из  цирка  во  главе  с  силачом Леонардо и клоуном Григсом шестами отогнали льва, он прыгнул обратно в клетку, и ее заперли. Как он очутился на свободе - загадка. Предположили, что супруги собирались войти в клетку, но, когда ее отворили, зверь на них набросился. Больше в  показаниях  свидетелей не  было  ничего существенного, только вот одно: когда миссис Рондер несли к фургону, где жили супруги, она в бреду, в  страшных  мученьях  все  кричала: "Трус!  Трус!"  Показания  она  смогла дать лишь через полгода, но следствие надлежащим порядком пришло к очевидному заключению, что смерть Рондера - результат несчастного случая.

- Какой же другой тут возможен вывод? - сказал я.

- Да, он напрашивается. И, однако, были тут две-три мелочи, которые не давали  покоя молодому Эдмундсу из беркширской полиции. Смышленый малый! Его позже послали в Аллаабад. От него я и узнал об  этой  истории,  он  заглянул тогда ко мне и поделился своими сомнениями.

- Такой рыжий, худощавый?

- Он самый. Я так и знал, вы скоро все вспомните.

- Но что же не давало покоя Эдмундсу?

- По правде сказать, это нас обоих беспокоило. Довольно трудно было восстановить картину случившегося. Посмотрите на это с точки зрения льва. Он на свободе. Как он поступает? В несколько прыжков настигает Рондера.  Рондер повернулся, убегая, - следы когтей на затылке, - но лев свалил его наземь.

И потом, чем бы нестись дальше, на свободу, возвращается к женщине, которая стоит у самой клетки, сбивает ее с ног и впивается зубами в лицо. И еще эти ее крики, по ним выходит, что муж так или иначе ее подвел. А чем же он, бедняга, мог ей помочь? Видите, в чем сложность?

- Да, конечно.

- И еще одно. Мне это пришло в голову сейчас, когда я все обдумываю заново. Кто-то из свидетелей показывал, что одновременно с львиным рыком и воплями миссис Рондер закричал от ужаса какой-то мужчина.

- Конечно, сам Рондер.

- Ну, при том, что у него был раздроблен череп, едва ли он еще мог кричать. По крайней мере два свидетеля показали, что мужчина и женщина кричали одновременно.

- Мне думается, к этому времени крик подняли все, кто был в лагере.  А что до остальных сомнений, я, кажется, мог бы их разрешить.

- Рад буду услышать ваши доводы.

- Когда лев выскочил из клетки, эти двое находились в десятке шагов от нее. Рондер  повернулся, и зверь его ударил. Женщине пришла мысль кинуться в клетку и запереться изнутри. Это было  для  нее  единственное  убежище.  Она бросилась  к  клетке,  лев  настиг  ее  и  сбил с ног. Ее возмутило, что муж повернулся, пытаясь удрать, и тем поощрил разъяренного зверя. Оставайся  они оба к нему лицом, возможно, они бы его укротили. Отсюда ее крики "Трус!"

- Блистательно, Уотсон! В вашем алмазе есть только один изъян.

- Какой же изъян, Холмс?

- Если оба они были в десяти шагах от клетки, каким образом лев очутился на свободе?

- А если у них был какой-то недруг, который отпер клетку?

- Но с чего бы льву с такой свирепостью напасть на них, ведь он привык с ними играть и проделывать разные трюки, когда они входили к нему в летку?

- Возможно, тот же недруг чем-то заранее разозлил зверя.

Холмс призадумался и несколько минут молчал.

- Что ж, Уотсон, кое-что говорит в пользу вашей теории. Враги у Рондера были, и немало. Эдмундс сказал мне, что в подпитии этот субъект был ужасен. Этакая громадная скотина, он накидывался с бранью и  с  кулаками  на всякого,  кто  подвернется  под  руку. Подозреваю, что крики о чудовище, про которые нам поведала сегодняшняя посетительница, это ночные  воспоминания  о дражайшем покойнике. Однако наши рассуждения бесплодны, пока нам не известны все  факты.  На  буфете  есть  холодная куропатка и бутылка монраше. Давайте сперва подкрепимся, а потом с новыми силами возьмемся за дело.

Когда двуколка доставила нас к дому миссис Меррилоу, толстуха уже ждала на пороге, заполняя своей пышной особой дверной проем скромного, особняком стоящего жилища. Ясно было, что первейшая ее забота - как бы не лишиться выгодной жилички, и, прежде чем проводить нас к  миссис  Рондер,  она  стала заклинать  нас не говорить и не делать ничего такого, что привело бы к столь нежеланной развязке. Мы ее успокоили, поднялись за нею по лестнице, покрытой истертою ковровой дорожкой, и вступили в комнату таинственной жилицы.

Комната была душная, затхлая, дурно проветренная, чего и следовало ожидать, поскольку обитательница почти никогда ее не покидала. Казалось, этой женщине, которая когда-то держала зверей в клетках, странным образом отплатила сама Судьба, заперев в клетку ее самое, точно зверя. И вот она сидит в затененном углу, в поломанном кресле. От долгих лет бездействия фигура ее несколько отяжелела, но видно, что прежде она была хороша и стройна, еще и по сей день сохранились пышные, соблазнительные формы. Густая темная вуаль закрывает лицо, спускаясь до верхней губы, но видны безупречно очерченный рот и нежный округлый подбородок. Я очень легко себе представил, что прежде она была настоящая красавица. И голос у нее оказался приятный, мелодичный.

- Мое имя вам знакомо, мистер Холмс, - сказала она. - Я так и думала, что, услышав его, вы придете.

- Совершенно верно, сударыня, хотя, право, не понимаю, как вы узнали, что я интересовался вашим делом.

- Я об этом узнала, когда здоровье мое окрепло и меня расспрашивал мистер Эдмундс, детектив графства. Боюсь, тогда я ему солгала. Пожалуй, было бы разумнее сказать правду.

- Всегда разумнее говорить правду. Но почему же вы ему солгали?

- Потому что от этого зависела судьба одного человека. Я знаю, он был сущее ничтожество, но все же не хотела я, чтобы его гибель была на моей совести. Мы были так близки... так близки!

- А теперь это препятствие устранено?

- Да, сэр. Человек, о котором я упоминаю, умер.

- Тогда почему бы вам теперь не рассказать полиции все, что вам известно?

- Потому что это касается не только его. Это касается меня. Я не вынесла бы скандала и огласки, а они неизбежны при полицейском расследовании.  Жить мне осталось недолго, но я хочу умереть спокойно. И все же мне хотелось найти хоть одного разумного человека, кому я могу рассказать мою ужасную историю, пусть, когда меня не станет, все будет понято.

- Вы оказываете мне большую честь, сударыня. Однако у меня есть чувство ответственности. Я не могу обещать, что, выслушав вас, не сочту своим долгом сообщить обстоятельства дела полиции.

- Думаю, этого не случится, мистер Холмс. Я слишком хорошо знаю ваш характер и ваши методы, я ведь уже несколько лет слежу за вашей работой. Судьба оставила мне единственную радость - чтение, и мне известно едва ли не все, что происходит в мире. Так или иначе, я не хотела бы упустить случай, и, может быть, вы воспользуетесь рассказом о моей трагедии. А у меня, если я все расскажу, станет легче на душе.

- Мой друг и я рады будем вас выслушать.

Миссис Рондер поднялась и достала из ящика фотографию мужчины. Это явно был профессиональный акробат, великолепно сложенный атлет, могучие руки скрещены на выпуклой груди, под густыми усами - улыбка, самодовольная улыбка победителя.

- Это Леонардо, - сказала миссис Рондер.

- Леонардо - силач, который давал показания на следствии?

- Он самый. А это мой муж.

У мужа лицо было ужасное - поистине человек-свинья, вернее, дикий кабан, ибо в зверской грубости своей он был страшен. Нетрудно было вообразить,  как  он  скрежещет зубами, как пускает пену этот гнусный рот, с какой неистовой злобой вонзаются во все на свете свирепые маленькие  глазки. Негодяй, хам, скотина - вот что написано было на этом лице с тяжелой нижней челюстью.

- Эти две фотографии помогут вам, господа, понять мою историю. Я, бедная циркачка, росла на опилках арены, мне еще и десяти лет не исполнилось,  когда  я прыгала через обруч. Когда я подросла, Рондер полюбил меня, если такую похоть можно назвать любовью, и в недобрый час я стала  его женой.  С  того  дня  моя жизнь стала сущим адом, и этот дьявол вечно терзал меня. В цирке не было человека, кто не знал бы, как он со  мной  обращается.

Он без конца мне изменял. А если я жаловалась, связывал меня и полосовал хлыстом. Все меня жалели, все его ненавидели, но что они могли поделать? Все без исключения его боялись. Страшен он был всегда и смертельно опасен, когда напьется. Опять и опять его привлекали к ответственности то за оскорбление действием, то за жестокое обращение с животными, но денег у него было вдоволь и штрафы его не смущали. Лучшие артисты от нас сбежали, и цирк постепенно приходил в упадок. Все держалось только на Леонардо, на мне да еще на маленьком Джимми Григсе, клоуне. Бедняжка, не так уж он был забавен, но старался изо всех сил.

А Леонардо все больше значил в моей жизни. Вы видите, как он выглядел. Теперь-то я знаю, какой жалкий дух скрывался в этом великолепном теле, но по сравнению с моим мужем он казался Архангелом Гавриилом. Он меня жалел, помогал мне, и наконец наша близость перешла в любовь - глубокую, страстную любовь,  о  такой я раньше только мечтала, но не надеялась испытать. Муж это заподозрил, но, думаю, он по сути был  трус,  хоть  и  хам,  а  Леонардо  - единственный, кого он боялся. И в отместку стал мучить меня больше прежнего.

Однажды ночью Леонардо, услыхав мои крики, чуть не ворвался в наш фургон. В ту ночь дело едва не кончилось трагедией, и вскоре мы с любимым поняли, что ее не избежать. Мой муж не должен жить. Мы решили, он должен умереть.

Леонардо был умен и изобретателен. Это он все придумал. Не скажу, чтобы я его осуждала, ведь я готова была пройти с ним этот путь до конца. Но у меня никогда не хватило бы смекалки составить такой план. Мы сделали дубинку - ее смастерил Леонардо, в широкой свинцовой части он закрепил пять длинных стальных гвоздей остриями наружу, расставленных в точности как когти львиной лапы. Дубинка эта и должна была  нанести  моему  мужу  смертельный  удар,  а выглядело бы все так, словно его убил лев, когда вырвался на свободу.

В ту ночь, когда мы с мужем по обыкновению пошли кормить льва, тьма была хоть глаз выколи. Мы несли в цинковом ведре сырое мясо. Леонардо ждал за углом большого фургона, мимо которого нам надо было пройти к клетке. Он замешкался, и мы прошли дальше прежде, чем он успел ударить, но он тихонько прокрался следом, и я услышала удар, который раздробил мужу череп. Сердце мое радостно забилось, я бросилась вперед и откинула щеколду, на которую запиралась клетка льва.

И тут случилось страшное. Может быть, вы слышали, как чутки эти звери к запаху человеческой крови и как он их возбуждает. Изощренное чутье вмиг подсказало льву, что человек убит. Едва я отодвинула запоры, он выскочил и повалил меня. Леонардо мог меня спасти. Если бы он бросился вперед и ударил зверя той дубиной, он бы, наверно, его укротил. Но он струсил. Я слышала, он завопил от ужаса, и видела - он повернулся и кинулся бежать. И в этот миг зубы  зверя  впились  мне в лицо. Под его обжигающим смрадным дыханьем я уже наполовину потеряла сознание и почти не чувствовала боли.  Обеими  руками  я пыталась  оттолкнуть  огромную, пышущую жаром окровавленную пасть и звала на помощь. Я поняла, что весь лагерь всполошился, потом смутно помню, Леонардо, Григс и другие мужчины тащили меня из-под лап зверя. Это было последнее мое воспоминание на долгие, томительные месяцы, мистер Холмс. Когда я пришла в себя и погляделась в зеркало, я прокляла этого льва - о, как я его проклинала! - не за то, что он отнял мою красоту, но за то, что не отнял у меня жизнь. У меня осталось одно желание, мистер Холмс, и хватало денег, чтобы его исполнить. Желание скрыть мое несчастное лицо от всех взоров и жить там, где ни одна душа из тех, кто знал меня прежде, меня не найдет. Только это одно мне оставалось, так я и поступила. Жалкое раненое животное, которое заползло в свою нору умирать, - вот чем кончила Юджиния Рондер.

Когда несчастная женщина досказала свою повесть, все мы некоторое время молчали. Потом Холмс протянул длинную руку и с глубоким сочувствием, какое мне не часто случалось у него видеть, погладил руку миссис Рондер.

- Бедняжка, - сказал он, - бедняжка! Поистине пути Судьбы неисповедимы. Если она потом ничем не вознаграждает, тогда наша жизнь - жестокая шутка. Но что же этот Леонардо?

- Я никогда больше его не видела, и ни разу он не дал о себе знать. Быть может, я неправа, что думаю о нем с такой горечью. Любить то, что оставила  от  меня  пасть льва, было бы все равно что полюбить какого-нибудь уродца, каких мы возили в цирке на потеху всей стране. Но женщине не  так-то просто  отбросить  свою  любовь. Он покинул меня под когтями зверя, предал в час, когда я в нем больше всего нуждалась, и однако не могла я  послать  его на  виселицу.  Что  станет  со  мной,  мне  было  все  равно.  Может ли быть что-нибудь ужаснее моей теперешней жизни? Но я стояла между Леонардо  и  его судьбой.

- А теперь он умер?

- Месяц назад он утонул, купаясь близ Маргейта. Я узнала о его смерти из газеты.

- А что он сделал с той дубинкой о пяти когтях? Это самая поразительная и хитроумная часть вашей истории.

- Не могу вам сказать, мистер Холмс. Возле того места, где останавливался тогда наш цирк, есть глубокая меловая шахта, на дне ее стоит зеленая от тины вода. Возможно, в глубине тех вод...

- Что ж, сейчас это уже не имеет значения. Дело закончено.

- Да, - сказала миссис Рондер, - дело закончено.

Мы встали, готовые уйти, но что-то в голосе женщины привлекло внимание Холмса. Он круто повернулся к ней.

- Ваша жизнь вам не принадлежит, - сказал он. - Не вздумайте наложить на себя руки.

- Кому нужна моя жизнь?

- Откуда вам знать? Пример терпеливого страдания сам по себе - драгоценнейший из уроков миру, не знающему терпения.

Ответ женщины был ужасен. Она подняла вуаль и выступила на свет.

- Хотела бы я знать, могли бы вы такое вынести?

Это было страшно. Никакими словами не описать руины лица, когда лица не осталось. Живые, прекрасные карие глаза скорбно смотрели с устрашающих останков, и от этого взора зрелище казалось еще невыносимей. Холмс поднял руку движеньем, полным жалости и протеста, и мы вышли.

Когда три дня спустя я навестил моего друга, он не без гордости показал мне синий флакончик, стоящий на каминной полке. Я взял пузырек в руки. Красная наклейка гласила: яд. Я откупорил его и вдохнул приятный запах миндаля.

- Синильная кислота? - сказал я.

- Совершенно верно. Я получил это по почте. В записке сказано: "Посылаю вам мое искушение. Последую вашему совету". Думаю, Уотсон, нетрудно угадать имя необыкновенной женщины, которая это прислала.

___________

* Служители (фр.).