ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Артур Конан Дойл

ТАЙНА ЗАДЕРНУТОГО ПОРТРЕТА

____________

Обыкновенно утверждают, будто человек не способен общаться с так называемым Незримым Миром или созерцать что-либо сверхъестественное; но я, опираясь на собственный опыт, склонен сомневаться в истинности подобных утверждений.

Прошел без малого год после великого бенгальского мятежа, и я воротился домой в отпуск по болезни. Здоровье мое было серьезно подорвано службой в Индии и тяготами, которые мы претерпели во время мятежа; ранение картечью, полученное под Лакнау сильно повлияло на мою нервную систему, в результате чего я стал замечать множество совершенно новых для себя вещей, причем настолько странных, что пока я не прочел работу барона Рейхенбаха по магнетизму и кристаллизму, я к своему ужасу полагал, что схожу с ума. Я мог, например, чувствовать на себе влияние магнита, даже если тот находился за три комнаты от меня, а дважды в кромешной темноте — во всяком случае, так казалось гостям — видел, как моя комната начинает наполняться светом. Впрочем, барон считает, что тьма изначально пронизана светом и что если повысить восприимчивость глаз, то этот тончайший, находящийся на другой вибрационной частоте свет сделается видимым для нас вместе со всем тем, что он объемлет.

Мне пришлось теперь признать существование в природе явления, которое барон именует "одическим светом", равно как и множества иных феноменов, описанных в "Der Geist in der Natur" Кристианом Орстедом1. Понимание этих вещей заставило меня взглянуть на окружающий мир совершенно иными глазами.

________

1 "Дух в Природе" - философско-мистическое сочинение Ганса Кристиана Эрштеда: Hans Christian Oersted, "Der Geist in der Natur", Muenchen, Literarisch-artistische Anstalt, 1850-51.

Вернемся, однако, к моей истории.

После мятежа прошел почти год. Армия возмездия, шедшая из Умбаллаха, жестоко отомстила туземцам за резню в Дели, Лакнау, Канпуре и других городах, а я, совершенно опустошенный и обессиленный, или, говоря словами поговорки, "слабый словно дитя", очутился в Лондоне. Суматошная жизнь большой столицы оглушила и ошеломила меня; поэтому я с радостью принял радушное приглашение „Сиднея Уоррена, одного из наших, перешедшего впоследствии на штабную работу, провести несколько недель, а если угодно и месяцев, в Хертсе, его имении. Жил Уоррен в прекрасном старинном замке эпохи Тюдоров, подъездная аллея вела в сторону дороги на Лондон. Эта аллея казалась огромной триумфальной аркой, созданной самой природой из величавого переплетения ветвей и густой листвы.

Как мог хозяин такого места, подумалось мне, по собственной воле перебраться в Индию, чтобы там задыхаться в казарме Дамдума или в покрытых тростником бараках Дели и Мирута?

Мой друг стремительно вышел мне навстречу.

— Как дела, дружище? Добро пожаловать в мои пенаты! — воскликнул он.

— Сидней, старина, привет!

И мы по-солдатски крепко пожали друг другу руки.

Я заметил, что Уоррен, с которым мы не виделись с самого начала мятежа, сильно изменился и что здоровье его тоже изрядно подорвано. Мне было известно, что во время резни в Мируте погибли его сын и жена, которых он безумно любил. Тем не менее он принял меня сердечно, как и полагается старому другу и товарищу; нам было что вспомнить и обсудить, взять хотя бы наш полк, который уже ни одному из нас — а ему-то уж точно — не доведется более увидеть: о нем мы могли говорить бесконечно.

Сиднею было уже за сорок, но выглядел он значительно старше своих лет. Его некогда темные волосы и черные как смоль усы почти совсем поседели. Выражение лица было необычайно грустным, словно его снедала некая тайная печаль. Во взгляде сквозило что-то странное и отрешенное, и у меня возникло опасение, что Сиднею не суждено долго пребывать в этом мире. Между тем он прошел сквозь пекло индийской войны, не получив даже царапины! Как это могло случиться?

За два дня, что я прожил в Хертсе, Сидней уже успел показать мне все достопримечательности дома и его окрестностей: галерею, где висели портреты придворных в пышных рюшах и дам, являвших образцы мод разных времен: то длинные корсажи, то декольте; ознакомился я и с коллекцией индийских древностей, собранных во время разграбления Дели; всего более заинтересовали меня рыцарские доспехи, разбитые и изрубленные еще во времена войны Алой и Белой Розы, а также потрепанный стяг, под которым уорреновский эскадрон сражался "за Бога и Короля" в битве при Нейсби.

Но одну вещь Сидней все-таки мне не показал. Я заметил при этом, что всякий раз, как она попадалась ему на глаза, он вздрагивал, словно ужаленный. То была картина в его библиотеке, куда он наведывался весьма редко. Судя по размерам, эта картина могла быть портретом в полный рост, но она была плотно задернута зеленым сукном. Правила хорошего тона не позволяли мне говорить с другом на эту тему, но при первом же удобном случае я решил удовлетворить свое любопытство. Однажды, когда он отправился на конюшню, я отдернул покрывало с таинственной картины.

Она и впрямь оказалась портретом. На нем во весь рост была изображена очаровательная девушка, гордая, статная, в самом расцвете женской красоты. Черты лица правильные, классические, но смуглый цвет кожи, по-видимому, указывал на то, что она не англичанка, хотя вместе с тем красота ее была чисто английского типа. Широкий, но невысокий лоб, темные, глубоко посаженные глаза, казалось, следившие за мною, четко очерченные брови, довольно крупный подбородок свидетельствовали о решительном нраве и вместе с тем нежные, чувственные губы; лицо обрамляли пышные, темные волнистые волосы. Девушка была одета в зеленую амазонку, левой рукой она придерживала полу платья, а правой сжимала узду своего коня.

Женщина на портрете нисколько не походила на жену Сиднея; та, насколько я припоминаю, была невысокой блондинкой. "Кто же была эта таинственная незнакомка? Не могу передать чувство, вызванное во мне портретом; но я вздрогнул и задернул покрывало с таким ощущением, словно кто-то или что-то, невидимое мне, находится рядом со мной; я кинулся вон из полутемной библиотеки на солнечный свет. Прекрасное лицо это — до сих пор помню каждую черту его — словно преследовало меня с какой-то неприятной, непостижимой настойчивостью. Впрочем, зрительные образы часто посещали меня.

"Здесь кроется какая-то тайна,— подумал я,— которую мне не суждено разгадать". Однако я ошибался. Как-то в один из вечеров, а именно в воскресенье, 10 мая, в первую годовщину восстания в Мируте, после превосходного обеда и пары бутылок мозельского вина, а затем бренди со льдом (или "пауни", как мы по-прежнему предпочитали его называть), мы с Сиднеем возлегли на диванах в курительной комнате с "успокоительным зельем". Неожиданно Уоррен разоткровенничался, что, впрочем, нередко случается с нами в такие минуты, и пока он нещадно и горько упрекал себя в трагедии, виновником которой он стал, мне удалось мало-помалу выведать у него тайну задернутого портрета.

Примерно за десять лет до того, как я пишу эти строки, Сидней, служивший в то время в гвардии, промотал свое состояние и вконец запутался в долгах. Пока друзья пытались найти ему богатую невесту, он тайно женился на красивой, но бедной девушке, ничего не сказав родным. Вскоре случилось переукомплектование наших войск, он получил назначение в наш полк и должен был уехать в Индию. У молодой жены Сиднея здоровье в ту пору оказалось весьма расстроено, так что о путешествии по двум океанам нечего было и думать, да и врачи решительно возражали против подобного предприятия. Молодым предстояло на время расстаться, и минута отъезда, которая так страшила Констанцию, неумолимо приближалась.

Итак, наступил последний вечер, когда они вместе. Все вещи Сиднея, чемоданы, шпага и шлем уложены в коробки и перенесены в прихожую. Восход солнца, по-видимому, застанет мужа в саутгемптоноком поезде; дом опустеет, и ей уже никогда не увидеть ласковых карих глаз Сиднея!

— Ну вот, опять слезы! — слегка раздраженно проговорил он, нежно гладя темные пышные волосы молодой жены.— Боже мой, Конни, и что ты так убиваешься? Ведь мы расстаемся лишь на время.

— Как я могу быть в этом уверена? — воскликнула она.— Сидней, милый, мне так грустно. А ты еще спрашиваешь почему! Мне не дает покоя предчувствие, что над нами нависла беда.

— Предчувствие, Констанция! Не забивай себе голову такими глупостями.

— Если бы я не любила тебя, Сидней, стала бы я сейчас тревожиться?

— Это все суеверие, дорогая. Я уеду — и тревога пройдет.

Констанция нежно, с тоской посмотрела на него: час разлуки приближался, и она зарыдала.

— И много с тобой будет народу? — спросила она, превозмогая слезы.

— В каюте не очень,— беззаботно бросил он.

— А ты знаешь кого-нибудь?

— Да, там будет двое наших ребят из штаба.

— И женщины на пароходе будут? — помедлив, спросила она.

— Не знаю, Конни, дорогая. Какое мне до них дело?

— Я случайно слышала, что с вами едет... мисс Дэшвуд.

— Ну, может быть, и едет.

Она вздрогнула: поговаривали о связи мужа с этой записной кокеткой, но Констанция не заметила, как он покраснел; Сидней отвернулся, зажигая сигару. Итак, четыре, а то и шесть месяцев они с этой женщиной пробудут в море вдвоем.

Констанция слишком хорошо знала раздражительный нрав мужа и больше к этому разговору не возвращалась. Кроме того, она не желала, чтобы ревность отравила последние часы, которые им осталось провести вместе. Воцарилась тишина. Сидней стоял с угрюмым видом, прислонившись к камину и покручивая ус; а на лице его блуждало какое-то странное выражение. Тонкие пальчики Констанции коснулись его руки, и она прошептала:

— Сидней, милый, пожалуйста, прости, если я была сегодня скучной, грустной и такой... мрачной...

— Конечно, малютка, прощаю.

— Сидней, ведь ради тебя я готова умереть!

— Ну, будет, Конни, ты же знаешь, я не терплю сцен,— сказал он, игриво целуя ее прекрасно-печальное личико; и бедняжке пришлось довольствоваться столь банальным выражением нежности.

Наступило утро, которого так боялась Констанция, настала минута расставания.

Чтобы заглушить шум отъезжающего экипажа, Констанция зарылась головой в подушки, разметав пышные темные волосы. Прошло несколько недель болезни и полнейшего одиночества. Констанция горела желанием вернуть себе здоровье и силы, чтобы наконец последовать за своим мужем через моря и океаны и вновь увидеть его. Но здоровье и силы вернулись, увы, весьма нескоро.

Она надеялась, что Сидней напишет ей перед отъездом из Саутгемптона — одной строчки хватило бы, чтоб успокоить ее страждущее сердце; но он не написал ни слова, и Констанция решила, что у него не оказалось времени. А между тем корабль целых три дня простоял в порту после того, как офицеры и солдаты поднялись на борт. Сидней обещал переслать письмо с первой оказией, и одно такое письмо, написанное в Ассенсионе, она действительно получила; но его холодный и беззаботный тон больно ранил чувствительную Констанцию; пара же ласковых слов, вписанных в него, явно звучала неискренне и фальшиво.

— Он пишет мне так...— прошептала Констанция, прижав к груди руку и чувствуя, как бешено колотится сердце.— А рядом с ним, быть может, эта женщина!

Она посмотрела на карту и увидела, как далеко-далеко в безбрежном океане затерян этот крошечный островок. Долгие месяцы прошли с той поры, как он побывал там; она знала, что теперь он должен быть уже в Индии, и надеялась, что наконец-то письма станут приходить регулярно. Но, увы, ее чаяния не оправдались! Письмо, написанное ею в ответ, было длинным, нежным и страстным; она предлагала приехать в Индию, чтобы быть с ним, если он пришлет денежный перевод. Но от Сиднея не было никаких вестей, и она невыразимо страдала, томясь в ожидании почтальона, а он так и не принес ей ни одного письма!

И все же Констанция не переставала писать, умоляя Сиднея ответить ей и уверяя, что по-прежнему любит его.

Мучительно тянулся год, целый год, показавшийся ей вечностью!

— А если Сидней погиб? — со страхом спрашивала себя Констанция, хотя и знала, что родственники его (те даже не подозревали о ее существовании) не носят траура: ведь случись такая трагедия, они бы непременно ходили в трауре. По наивности, она даже не подумала обратиться в штаб конно-гвардейского полка, где могла бы многое узнать о своем муже, причем и такое, что она отнюдь не стремилась бы выяснить.

И вновь ее мучили мысли о мисс Дэшвуд; в памяти то и дело всплывали сотни неприятных мелочей, приобретая реальные и осязаемые очертания. Но однажды ей случайно попался на глаза номер "Индиа мэйл", и она узнала, что мисс Дэшвуд, ее злой гений, вышла замуж за некоего майора Мильтона. Кроме того, сообщалось, что полк Сиднея "находится в настоящее время на марше", но эта фраза представилась ей странной и непонятной.

Деньги кончились, а немногие друзья Констанции были не богаче ее самой. Драгоценности — бесценные подарки Сиднея — пришлось продать в первую очередь. Такая же участь постигла мебель ее уютного домика, а затем и сам домик с садом прекрасных роз. Пришлось переехать в скромную квартиру на улице победнее. И вскоре Констанция Уоррен поняла, что ей придется жить, не рассчитывая на помощь мужа. В течение пяти — вообразите! — пяти долгих лет она вела отчаянную борьбу за существование.

Одной даме, отправлявшейся в Индию, "требовалась молодая женщина в качестве гувернантки и спутницы".

В Индию! В Индию! Констанция на коленях молилась, чтобы выбор пал на нее. И молитва ее оказалась услышана: из сотни писем дама отобрала три, а из них отдала предпочтение письму Констанции. Констанция умолчала о своем браке, но о нем говорило обручальное кольцо, которого она, храня любовь к Сиднею, никогда не снимала. Пришлось сказать, что она вдова.

Наконец после долгого путешествия она оказалась вдали от Англии, в великолепном доме европейского квартала Калькутты — в настоящем дворце посреди города дворцов, выходящем на эспланаду перед фортом Вильям. Констанция присматривала за болезненной, но славной девочкой, дочерью хозяев.

Где-то через месяц после ее приезда хозяева решили навестить своих родственников в Мируте, в городе, где, как знала Констанция, был расквартирован полк Сиднея! В этом совпадении ей почудилась рука судьбы. Как она обрадовалась! Там-то она узнает страшную тайну его судьбы, ибо к этому времени ей удалось выяснить, что его имя в полку не значится. Но сердце подсказывало, что его, возможно, перевели в какой-нибудь другой полк.

"Если он жив, то стоит ли он моей любви?" — спрашивала себя Констанция, но всякий раз отгоняла мрачные мысли. С великой радостью отправилась она в путешествие по Гангу на речных пароходах и лодках до Джехангирабада, откуда им предстояло проехать порядка пятидесяти миль до места назначения в дилижансе.

По дороге пришлось заботиться еще и о маленьком мальчике, ехавшем к родителям в Мирут вместе со служанкой-индианкой. Мальчик был удивительно красив: ямочки на пухлых щеках, карие глаза, вьющиеся золотые волосы, веселая обворожительная улыбка. Что-то в его лице привлекло внимание Констанции, сердце ее невольно вздрогнуло. Где она видела эти глаза?

Констанция ласково обняла ребенка, поцеловала его красивый открытый лоб, и тут ее взгляд упал на кольцо, привязанное к его галстучку — простой синей ленте. На золотом кольце были выгравированы инициалы К. и С. и "узел верности" между ними. Это были инициалы ее и мужа, Сидней никогда не снимал этого кольца. Констанция задрожала от волнения. Она почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и комната завертелась перед глазами. Все же ей удалось совладать с собой, и она спросила:

— Дитя, позволь мне взглянуть на это кольцо!

Удивленный мальчуган протянул ей свою безделку. Констанция осмотрела вещицу, и у нее не осталось и тени сомнения, что это то самое кольцо, которое она много лет назад так часто видела в Лондоне.

— Откуда оно у тебя?

— Это моего папы.

— Папы? А как тебя звать?

— Сидней.

— А дальше? — выдавила она из себя.

— Сидней Уоррен Мильтон.

— О, Господи! Но почему же тебя так назвали? Здесь какая-то тайна, но она скоро раскроется. Где ты родился, малютка Сидней?

— В Калькутте.

— Сколько же тебе лет?

— На следующий год мне будет семь.

— Семь лет... Какое странное у тебя имя!

— Это папино имя,— гордо и чуть-чуть раздраженно ответил мальчуган.

— А где жил твой папа до того, как приехал в Калькутту?

— Не знаю... во многих местах — как все солдаты.

— Он солдат?

— Мой папа — майор Мильтон и живет в Мируте.

— Скоро я все узнаю,— прошептала бедная Констанция, с еще большей нежностью целуя мальчика.

Но приехав в Мирут, она заболела и на несколько дней слегла в постель, снедаемая слабостью и жаром. По ночам она не могла сомкнуть глаз, наблюдая за красными светляками, вспыхивавшими за зелеными жалюзи, а днем ее мучили странные, жуткие сны. У Констанции было лишь одно-единственное, жгучее желание — увидеть майора Мильтона и узнать от него о судьбе мужа. На пятый день, вечером 10 мая — она лежала на подушках, наблюдая, как лучи заходящего солнца падают на развалины мечетей и величественное надгробие Абу. В ту минуту, когда пушка крепости возвестила о заходе солнца, прислуга-индианка принесла визитную карточку, на которой было написано: "Майор Мильтон, штаб полка".

— Пусть майор войдет! — проговорила Констанция упавшим голосом и дрожа от волнения: сейчас она узнает все.

— Сюда, в спальню, мэм сагиб? — удивилась индианка.

— Да... Скорей же!

Прислуга вышла, а Констанция, почувствовав прилив сил, соскочила с кровати, надела туфли, накинула на себя просторный кашмировый халат и села в бамбуковое кресло, трепеща от волнения. В зеркале напротив она увидела свое лицо, белое как мел. Дверь отворилась.

— Майор Мильтон,— послышался голос, заставивший ее задрожать еще сильнее. Одетый в полевую форму, со шлемом в руке, на пороге остановился ее муж, который, казалось, не постарел ни на день. Он вздрогнул и застыл в замешательстве, точно вкопанный; ни на лице, ни во взгляде не изобразилось ничего, что хотя бы отдаленно походило на радость. Его облик был воплощением ужаса.

Годы промчались точно сон, и вот они снова вместе, эти двое, которых никакая человеческая сила так и не смогла разлучить. Нежность, печаль и упрек на лице Констанции исчезли. Лицо ее словно окаменело, глаза вспыхнули, полные губы сжались, а подбородок еще сильнее прежнего выражал необычайную решимость.

— Ах, Констанция... Констанция,— с дрожью в голосе заговорил он.— Не знаю, что и сказать!

— Может быть, это и к лучшему, Сидней? — при одном только этом имени губы ее задрожали.— Так ты и есть майор Мильтон, муж мисс Дэшвуд?

Наступила долгая пауза. Наконец Констанция сказала:

— Я не спрашиваю, почему ты так безжалостно бросил меня, но откуда взялось это имя — Мильтон?

— Я получил в наследство поместье. Оно так называется и... Но ты, конечно, уже давно не любишь меня, Констанция?

— И ты же еще смеешь говорить со мной таким укоризненным тоном?! — воскликнула она, и в глазах ее сверкнула молния. Но затем, с мольбой обратив взор к небу, она прошептала: — Боже мой! И это человек, ради которого я страдала все эти годы!

— Прости меня, Констанция! Ты теперь знаешь, что нет такого предательства, на которое не было бы способно сердце человеческое по своей слабости. И все-таки я любил тебя, и любовь эта жива и доныне.

Констанция, ломая руки, спросила почти с былой нежностью:

— Так ты действительно когда-то любил меня, Сидней?

— Да,— ответил он и стал приближаться, но Констанция отпрянула от него.

— Тогда откуда в тебе такая жестокость?

— Не помню, кто написал: "Мы любим, полагая, что это и есть настоящее чувство, а потом вдруг встречаем другого человека, с которым, оказывается, действительно составляем целое, и тогда ничему уже нас не остановить".

— Какая отвратительная софистика! Но если у тебя нет сожаления, то, может быть, есть страх?

— Страх? О, да! Я боюсь,— дрогнувшим голосом ответил он.— И потому, Констанция, умоляю тебя, вспомни, что ты когда-то любила меня, пожалей... не меня, а моего мальчика и его бедную мать... не разбивай их счастья...

— И пожертвовать собственным? — глухо спросила она.

— Пожалей, и не изобличай меня... ведь мое звание... мое положение здесь...

— Не я стану причиной твоих утрат,— ответила она все слабеющим голосом.— Но оставь меня... мне душно... темнеет в глазах. Прощай, Сидней... поцелуй за меня своего малыша...

Он хотел было взять ее за руку, но она оттолкнула его последним отчаянным усилием и, вскинув руки, повалилась навзничь в кресло — в горле у нее что-то заклокотало, голова бессильно поникла, а рот приоткрылся.

— Боже!.. Она умерла! — воскликнул он. Однако к испугу примешивалось эгоистическое чувство удовлетворенности и облегчения от сознания вновь обретенной свободы. Казалось, даже кровь вольнее заструилась у него в жилах...

В крепости зазвонили, и этот звон, означавший, что уже девять часов, словно разбудил Сиднея.

— На помощь!.. Помогите! — закричал он, но никто не явился на его зов. Сидней бросился вон из комнаты и вдруг услышал грохот мушкетных выстрелов, крики и стоны — в Мируте началось восстание индийцев, а вместе с ним — нещадное избиение европейцев. Эта бойня не миновала и тех, кого он любил больше всего на свете: в полночь у него не осталось ни жены, ни ребенка, а сам он крался по манговой роще в Карнаул, одинокий и убитый горем.

* * *

Пока я слушал рассказ своего друга Сиднея, часы на камине пробили девять, и он слабым голосом проговорил:

— В этот самый час, ровно двенадцать месяцев назад, мой мальчик и его мать были убиты. И произошло это в тот самый миг, когда умерла Констанция.

Только он произнес эти слова, как в углу комнаты возникло странное белое сияние, и посреди его постепенно сделались ясно различимы две фигуры — маленький мальчик с золотыми кудрями и женщина, обнимавшая его левой рукой,— красавица с точеными чертами лица, пышными, волнистыми темными волосами, невысоким лбом, полными нежными губами, крупным подбородком и классическим бюстом — точь-в-точь женщина с портрета, задернутого покрывалом. Но только она, по всем признакам, была живой: грудь ее вздымалась, движимая дыханием, во взгляде светилась небесная радость, и она улыбалась самой восхитительной и счастливой улыбкой. Вместо амазонки на ней было некое свободное белое одеяние, не поддающееся описанию. Лицо ее излучало какой-то нездешний свет — преображение неземного восторга и великой любви.

— Констанция... Констанция и мой мальчик! — вскричал Сидней, но крик этот тут же перерос в его предсмертный вопль — и в ту же секунду белый свет и видение, с которого мы не сводили глаз, исчезли без следа!

Видение потрясло меня, сердце у меня бешено, до боли, забилось. Сознания я, правда, не потерял, но все же прежде, чем я заметил, что включен свет и что на крик моего друга в смятении сбежались слуги, прошло какое-то время. Они тщетно пытались привести Сиднея в чувство после случившегося с ним удара. Но он в себя так и не пришел. Тяжелое, хриплое дыхание его постепенно слабело и в конце концов затихло вовсе. Пришедший врач уже не застал его в живых.

Согласно медицинскому заключению, смерть Сиднея, столь же внезапная, как и смерть Констанции в ту полную событиями ночь, вызвана апоплексическим ударом. Но мне известно еще и иное. С той поры действие последствий ранения на мою нервную систему почти изгладились, но я вынужден все же согласиться с избитой фразой Гамлета: "Есть многое на небе и земле, что и не снилось нашей школьной премудрости".

1895 г.