ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Николай Васильевич Гоголь

________________

Подолинский Андрей Иванович

М. П. Алексеев

Томас Мур и русские писатели XIX века

Русско-английские литературные связи. (XVII век - первая половина XIX века)

Литературное наследство. Т. 96

М., Наука, 1982

Переводы других поэм Мура ("Огнепоклонники", "Покровенный пророк Хорасана",
"Свет гарема").
- Отзвуки "Лаллы Рук" в произведениях Грибоедова, Пушкина, В. К. Кюхельбекера, И. И. Козлова, Гоголя, А. С. Хомякова, А. И. Полежаева.
- Мур и А. И. Подолинский

________________

Возвратимся, однако, к Томасу Муру. В 1821 г., когда в "Сыне Отечества" была опубликована в стихотворном переводе Жуковского вторая вставная поэма из "Лаллы Рук" - "Paradise and the Peri", о Муре сразу заговорили в нескольких русских журналах. В "Соревнователе просвещения" та же поэма появилась в русском прозаическом переводе К. П. Б. под более точным, чем у Жуковского, заглавием "Рай и пери (сочинение Томаса Мура)" 68; этот перевод был, однако, завершен до перевода Жуковского и выполнен независимо от него. Это полный перевод указанной поэмы Мура, сохраняющий также многие прозаические примечания английского поэта, тогда как при переводе Жуковского они большею частью опущены. Хотя при переводе К. П. Б. указано, что он сделан "с английского", в этом можно усомниться, принимая во внимание допущенную здесь кое-где транскрипцию собственных имен, явно следующую за французской орфоэпией: Жак-сон (Jackson), Иннистан (Jinnistan) и др. К французскому подлиннику восходит также напечатанная в "Сыне Отечества" 1821 г. и переведенная из парижского "Revue encyclopedique" статья под заглавием: "Исторический опыт об английской поэзии и о нынешних английских поэтах" 69, в которой одна страница отдана Муру; автором ее был Филарет Шаль, уделивший внимание также "Лалле Рук" 70.

Отметим, что в переводе К. П. Б. напечатано большое примечание о слове "пери", отсутствующее в английском оригинале, и что частично это примечание совпадает с тем, которое дается при переводе Жуковского. Очевидно, оба текста этих примечаний, объяснявших слово "пери", в ту пору еще неизвестное словарям русского языка, восходит к одному источнику, скорее всего французскому 71. В переводе К. П. Б. слово "пери" толкуется так: "На персидском языке пери значит воображаемое только существо. Пери имеют некоторое сходство с волшебницами и суть одни из прекраснейших созданий романтического мечтания. Узелей <Ouseley - английский путешественник> в своем собрании персидских сочинений описал некоторые главные черты оных со всею роскошью воображения, исполненного восточных мыслей. Несмотря на то, что существование и вид пери весьма неопределительно описаны, они вообще представляются как нежные и любезные женщины; благотворительность и красота суть отличительные свойства их нрава. Они не проказливы и не коварны, не уродливы и не малы, как обыкновенные волшебницы. Хотя по красоте своей они несколько похожи на ангелов, но занятия у них другие; они не живут на небе, не сходны с теми существами, которые последовательно Платоновой системы названы демонами за чрезвычайный их ум; также не похожи на гениев, хранителей римлян, ни на деву рая, названную аравитянами гуриею (Houris). Но пери порхают в бальзамических облаках; они живут в цветах радуги; и как чрезмерная чистота их существа отвергает всякую пищу грубее запаха цветов, они питаются только испарениями роз и ясмина. Хотя существование их не определено границами жизни человеческой, однако ж, они не избегают общей участи всех смертных" 72.

Прозаический перевод "Рая и пери", принадлежащий перу К. П. В., довольно точен, но недостаточно поэтичен; в сравнении с ним стихотворный перевод Жуковского, несмотря на все свои достоинства, мог быть назван вольным и временами даже сильно отступающим от подлинника 73; между тем именно поэтическому переводу Жуковского суждено было ввести в русскую литературу и надолго удержать в ней поэму Мура о пери, изгнанной из рая. В своем переводе Жуковский придал этой восточной поэме особое сентиментально-романтическое обличье христианской окраски, которой лишен был английский подлинник. "Кажется, Жуковский не очень хорошо понял, что такое "пери", - с достаточным основанием заметила французская исследовательница 74, отмечавшая кое-какие допущенные в его переводе искажения и переделки. В самом деле, хотя Жуковский и стремился воспроизвести экзотический колорит "Рая и пери", пытаясь удержать большинство встречающихся в тексте непривычных географических имен, ботанических названий, причудливых по своим красочным сочетаниям восточных пейзажей и т. д., но в его переводе все это значительно ослаблено. Жуковского, несомненно, затруднял отягощающий подлинник тяжеловесный аппарат пояснительных примечаний, превращающих порою поэму Мура в ученый трактат по ориенталистике; Жуковскому чужды были названные Муром источники и одушевлявшая его поэму идея искупления, тем более, что читатель его перевода так и оставался в неведении, за что пери изгнана из рая и какой свой проступок она должна была искупить, находясь среди людей (в восточных, в частности индийских, источниках, положенных Муром в основу его поэмы, гораздо яснее, чем в ее тексте, объясняется, что пери изгнана из рая за любовь к смертному) 75. В переводе Жуковского на это не осталось и намека, скорее всего потому, что в его представлении пери была не столько крылатым существом древнеиранской мифологии, сколько своего рода христианским ангелом женского рода, и что русский поэт не в состоянии был наделить это бесплотное воздушное существо человеческими чувствами. Сознательно или бессознательно Жуковский вносил в текст своего перевода изменения в те эпизоды, которые представлялись ему то слишком чувствительными или откровенными, то слишком жестокими и устрашающими. Примером может послужить воспроизведение Жуковским в русских стихах того эпизода "Рая и пери", где в ярких контрастных красках рассказывается о чумной эпидемии, разгар которой наблюдает пролетающая мимо пери. Жуковский избежал даже устрашающего слова "чума", заменив его неопределенным обозначением "быстрый мор", и явно ослабил картину гибели цветущего края от заразы, которую примчал сюда от "воспламеняющих песков", "губительный гений пустыни" (у Мура - the Demon of the Plague). Жуковский не совладал с теми стихами, в которых описывается опустошение и картины неотвратимой гибели. Мы читаем в переводе:

И стала смрадною больницей

Благоуханная страна;

Сияньем дремлющим луна

Сребрит тела непогребенны;

Заразы ядом устрашенный,

От них летит и ворон прочь;

Гиена лишь, бродя всю ночь,

Врывается для страшной пищи

В опустошенные жилищи...

В английском подлиннике - луна, противопоставленная некогда все оживлявшему здесь солнцу, безмолвно и одиноко льет свет на непогребенные кучи мертвых тел (unburied heaps); у Мура нет и намека на слишком поэтическую для данной зловещей декорации "дремлющую" луну, "серебрящую" тела покойников, да и гиены бродят у него по безлюдным улицам чумного города (эту подробность Мур подтверждает ссылкой на Джексона, описывающего чуму, вспыхнувшую в городах Западной Берберии).

Далее у Жуковского "пери, жалости полна", видит, как, припавши головой к земле, умирает всеми покинутый юноша; с ним уж нет

Толпы друзей, дотоле вслед

Счастливца милого летавшей.

Зато к нему, "как чистый ангел исцеленья", спешит его невеста; и

...близость друга угадал

Страдальца взор полузакрытый;

Он чувствует: ему ланиты

Лобзают огненны уста,

Рука горячая слита

С его хладеющей рукою,

И освежительной струею

Язык засохший напоен...

Эти стихотворные строки довольно близко следуют оригиналу, но у Мура дева с полной безнадежностью обнимает умирающего и, ожидая собственной смерти, просит его крепко прильнуть к ее устам, пока они еще свежи:

Then turn to me, my own love, turn

Before like thee I fade and burn.

Cling to these yet cool lips and share

The last pure life that lingers there!

В этом чувственном мотиве нет никакого проблеска мысли о загробном мире, но в переводе Жуковского она появляется; девушка говорит у него юноше:

Пока еще не позабыла

Душа любви своей земной,

Делись любовию со мной;

И в смертный час свою мне руку

Подай на смерть, не на разлуку!

Десятилетие спустя о гибели от чумы возлюбленных с гораздо большей силой и независимо от Мура или Жуковского размышлял Пушкин в своем "Пире во время чумы". Но как далек от интерпретации Жуковского жизнеутверждающий победный гимн чуме у Пушкина:

...Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы,

И девы-розы пьем дыханье,

Быть может... полное чумы!

Каким контрастом словам девы у Жуковского звучат стихи песни пушкинской "задумчивой Мери" в той же "маленькой трагедии":

Если ранняя могила

Суждена моей весне -

Ты, кого я так любила,

Чья любовь отрада мне, -

Я молю: не приближайся

К телу Дженни ты своей;

Уст умерших не касайся,

Следуй издали за ней... 76

В другом эпизоде "Рая и пери" пери видит слезы, падающие из глаз раскаивающегося преступника, и стремится завладеть этими слезами, так как надеется, что они откроют ей врата Эдема. В передаче этого эпизода Жуковским сентиментально-дидактический колорит усилен до приторности, а Эдем стилизован под христианский рай. О пери говорится:

Как нежная сестра, она

Поддерживала с умиленьем

Главу, нагбенную смиреньем!

И быстро из его очей

В мирительную руку ей

Струя горячих слез бежала;

И на небе она искала

Ответа милости - слезам...

В поэме Мура пери, прежде чем вступить в Эдем, долго прощается с цветами и благоуханиями земли: вполне закономерно, что все эти прощания, полные самых экзотических подробностей, из которых почти каждая требует особого пояснительного примечания (древо вечного счастья - "Tooba Tree", произрастающее в раю Магомета, заросли - "lote-tree", по свидетельству Корана, скрывающие трон Аллаха и т. д.), полностью выпадают из перевода Жуковского, и его пери исчезает в христианских небесах.

Перевод Жуковского был встречен единодушными похвалами; его приветствовали даже в кругах, идейно ему наиболее чуждых. Не случайно, что высокая оценка "Пери и ангела" прозвучала даже в среде будущих декабристов, пленившихся в "Лалле Рук" не столько ее экзотикой, сколько искусно скрытыми в ней под покровом восточного вымысла оппозиционными настроениями ирландского поэта-патриота. Так, К. Ф. Рылеев радовался появлению "Рая и пери" на русском языке в своем "Послании к Н. И. Гнедичу" 1821 г., в котором находятся следующие строки:

Так и Жуковский наш, любимый Феба сын,

Сокровищ языка счастливый властелин,

Возвышенного полн, Эдема пышны двери,

В ответ ругателям, открыл для юной пери 77.

Некоторыми строфами того же перевода Жуковского "первый декабрист" В. Ф. Раевский воспользовался для пропаганды среди солдат ланкастерской школы в Кишиневе; он выбрал те стихи из "Пери и ангела" Жуковского, где речь шла о завоевании Индии, о смерти героя, павшего "во искупление свободы", чью каплю крови пери уносит на небеса. Сам Раевский вспоминал, что во время суда над ним ему задавались вопросы "о тетрадях в школе" и по поводу некоторых обнаруженных в этих тетрадях выписок. "Пример начинался, - говорит Раевский, - 20-ю стихами прежде и оканчивается:

Богам угодное даянье

Она <пери> сказала, я нашла:

Пролита кровь сия была

Во искупление свободы!

И следующие затем до 10 стихов ниже. Я отвечал, что это все случайные выписки из книг, пропущенных цензурою" 78.

Ответ В. Ф. Раевского его судьям был безупречно точен; выписанный им отрывок в первопечатном тексте Жуковского занимал тридцать стихотворных строк: это эпизод из истории завоевания Индии Махмудом из Газны (Mahmood of Gazna, or Ghizny) в XI в.; как увидим ниже, именно этот эпизод поэмы Мура в оратории Р. Шумана восхищал П. И. Чайковского. В переводе Жуковского он читается так: победитель идет по полю сражения и видит среди убитых врагов еще живого одинокого воина:

Лицом бесстрашного плененный,

"Живи!" тиран ему сказал;

Но воин, молча, указал

На обагренны кровью воды

И истребителю свободы

Послал ответ своей стрелой;

По твердой броне боевой

Стрела скользнула - жив губитель,

На трупы братии пал их мститель,

И вдаль помчался шумный бой!..

Все тихо! Воин молодой

Уж умирал, и кровь скудела...

И пери к юноше слетела

В сияньи утренних лучей,

Чтоб вежды гаснущих очей

Ему смежить рукой любови

И, в смертный миг, священной крови

Оставшуюся каплю взять.

Взяла... и на небо опять

Ее помчало упованье.

"Богам угодное даянье,

(Она сказала), я нашла;

Пролита кровь сия была

Во искупление свободы"...

Так! Если есть в стране земной

Достойное небес воззренья,

То что ж достойней приношенья

Сей дани сердца, все свое

Утратившего бытие

За дело чести и свободу!" 79

Еще более действенное агитационное значение в тех же декабристских кругах должен был получить прозаический перевод из "Лаллы Рук", сделанный будущим декабристом, видным деятелем Северного общества, Н. А. Бестужевым, под заглавием: "Обожатели огня"; первоначально этот перевод был напечатан в "Соревнователе просвещения" за 1821 г., а затем в том же году выпущен в свет отдельным изданием 80. Это - третья вставная стихотворная поэма в "Лалле Рук" ("The Fire-Worshippers"), в которой рассказаны драматические эпизоды из истории борьбы иранских огнепоклонников - гебров с их мусульманским завоевателем и угнетателем, аравийским эмиром Ал-Гассаном. Если в предшествующей поэме "Лаллы Рук" (в "Рае и пери") тираноборческие мотивы проявлялись как бы случайно, во второстепенных эпизодах, то в "Огнепоклонниках" борьба за национальную и религиозную свободу составляет основной сюжетный стержень, подчиняющий себе все остальное, включая любовный конфликт вождя восставших гебров, Гафеда, и его возлюбленной, Гинды, живущей в стане его врагов. В "Вестнике Европы" 1830 г. анонимный критик, излагая содержание "Лаллы Рук", по-видимому, по немецким источникам, так отзывался об "Огнепоклонниках" (называемых им "Чтители огня") и о рассказанной в этой поэме трагической истории любви Гафеда и Гинды: "Гафед есть начальник гебров, последнего останка <!> древле-персидских огнепоклонников, не принявших магометанства. Гинда - дочь арабского эмира Гассана, преследующего гебров между горами. Она любит, не зная того, что ее любезный есть жесточайший враг ее родителю, и она, наконец, долженствует быть свидетельницей его гибели. Это обстоятельство напоминает нам об Ромео и Юлии; но герой повести восточной играет здесь роль двойную - и любовника, и ревностного приверженца своей веры. Борьба между древним учением огнепоклонников и системою магометанства, между древней свободою и деспотизмом, изображена пламенными красками" 81.

Относительно "Обожателей огня" Н. А. Бестужева высказывалось предположение, что в своем переводе он "значительно усилил протестантские мотивы поэмы Мура, придав им революционную и тираноборческую интерпретацию" 82; а некоторые исследователи шли даже еще дальше, называя "Обожателей огня" "вольным переводом" или утверждая, что борьба "защитника свободы" Гафеда с сатрапом "лютейшим и жесточайшим", свободы с тиранией - это "бестужевский сюжет в восточной повести Т. Мура" 83. Эти крайние выводы не подтверждаются сличением перевода Бестужева с подлинником. Перевод этот не может быть назван "вольным" в том смысле, что переводчик намеренно усилил в нем звучание проникающих подлинных идей веротерпимости и национальной свободы; скорее наоборот, Бестужев приглушил и ослабил это звучание, может быть, вынуждаемый к этому петербургской цензурой. Он достаточно хорошо знал английский язык, чтобы усвоить основную тенденцию "Огнепоклонников", но, может быть, и он не понимал до конца сокровенный смысл этой "восточной поэмы", заботливо украшенной автором ориентальной драпировкой. Кое-что Бестужев не понял именно в ее слишком специальных подробностях, требовавших познаний начитанного востоковеда 84; кое-что он обошел в своем переводе сознательно, чтобы не перегружать его чрезмерно восточными "арабесками"; однако в отдельных случаях Бестужев, в общем близко следовавший оригиналу, все же опускал в переводе стихи, которые могли бы показаться опасными в России в цензурном отношении.

Поясним сказанное несколькими примерами. В русском тексте "Обожателей огня" Бестужева, в том месте, где говорится о ненависти гебров к завоевателю-тирану, поэт от имени гебров, вынашивающих замыслы восстания, в таких словах обращается к Ал-Гассану: "Так, жестокий эмир, если б тот, кто достиг вершины башни, почитаемой тобою неприступною, явился у твоего ложа, он показал бы тебе успокоение тирана" 85. Текст этот, несомненно, поврежден; не сразу можно догадаться, что под "успокоением тирана" подразумевается его убийство. Оригинал Мура значительно экспрессивнее подчеркивает, что гебр мечтает о том времени, когда он сможет проникнуть в уединенную башню, где почивает эмир, и увидит его "спящую грудь", чтобы поразить ее кинжалом. В тексте Мура:

Yes, Emir! he, who scaled that tower, -

And had he reach'd thy slumbering breast,

Had taught thee, in a Gheber's power

How safe even tyrant heads may rest.

Далее в переводе Бестужева читаем: "Это один из гонимых тобою, кои столь же мужественны, как и он, презирают гордость твою и твоих ополчений, они знают, что, разорвав единое кольцо их <своей> цепи, они погибнут; но совокупны духом, смеют сопротивляться тебе и почитают счастьем умереть, защищая свободу. Они известны тебе, достойный наместник царя гонителя". Хотя этот отрывок переведен довольно точно, но Бестужев все же устранил из своего текста, по требованию или по личному почину, ряд очень существенных и живописных подробностей.

У Мура это место имеет следующий вид:

Is one of many, brave as he,

Who loathe thy haughty race and thee;

Who, though they know the strife is vain,

Who, though they know the niven chain

Snaps but to enter in the heart

Of him who rends its links apart,

Yet dare the issue, - blest to be

Even for one bleeding moment free,

And die in pangs of liberty!

Thou know'st them well - 'tis some moons since

Thy turban'd troops and blood-red flags

Thou satrap of a bigot Prince!

Have swarm'd among these Green Sea crags... 86

Из дальнейших стихов в прозаической передаче Бестужева также выпали некоторые детали, усиливающие в подлиннике их ораторский, декламационный характер вроде, например, повторного обращения к тирану ("Thou, Arab..."); ослаблены также некоторые определения; так, в переводе говорится: "И прежде, нежели ветры принесли твои корабли к сему берегу, возмущение уже тебя ожидало". У Мура оттенок опорного слова в этой фразе другой: речь у него идет о восстании (rebellion), против эмира на берегу покоряемой им страны до его прибытия туда:

Here - ere the winds half wing'd thee o'er -

Rebellion braved thee from the shore.

Вслед за этими строками Мур делает авторское отступление, помещая в текст довольно длинное размышление об этом слове "восстание": о, это "отвратительное, бесчестящее слово", когда оно обозначает несправедливое насилие, пятнающее святое дело, философствует поэт. Как много душ, рожденных для благословения, угасли под этим иссушающим словом, тогда как лишь день или час успеха вознес бы их к вечной славе

Rebellion! foul, dishonouring word.

Whose wrongful blight so oft has stain'd

The holiest cause that tongue or sword

Of mortal ever lost or gain'd -

How many a spirit, born to bless,

Hath sunk beneath that withering name,

Whom but a day's, an hour's success

Had wafted to eternal fame!

Нам представляется знаменательным, что все это рассуждение о многозначности слова "восстание", которое в зависимости от изображаемого им успеха или поражения меняет свой смысл и произносится то с благословением, то с проклятием, полностью отсутствует в переводе будущего декабриста. С большой дозой вероятия можно предположить, что этот пропуск в переводе Н. Бестужева - не случаен, и что виновником его не является переводчик; едва ли бы российская цензура 20-х годов могла бы допустить в печати утверждение, что бывают случаи, когда слово "восстание" обозначает действия благодетельные и заслуживающие всеобщей похвалы.

Между тем Мур подсказывал читателю именно такой вывод из своего рассуждения и делал это совершенно сознательно. Указанное место "Огнепоклонников" получило известность; оно внушило критикам Мура убеждение, что в сознании поэта гебры ассоциировались с ирландцами и что под именем Гафеда он изобразил своего друга Роберта Эммета, погибшего после неудачного восстания ирландцев, а что в образе Гинды нашел свое отражение облик Сарры Карран. Это сходство бросилось в глаза первому издателю "Дневников" Мура, Дж. Расселу, а вслед за ним идейную близость "Огнепоклонников" и "Ирландских мелодий", писавшихся одновременно, пытались проследить и обосновать многие последующие его критики и биографы 87. Как известно, Байрон прочел "Лаллу Рук" тотчас по ее выходе в свет и писал Джону Меррею 15 сентября 1817 г., что "лучшее во всей книге - это "Огнепоклонники" 88, очевидно потому что эта поэма действительно пронизана пафосом борьбы против угнетения и насилия..

Г. Брандес утверждал, что интерес читателей к этой поэме "пробуждается лишь тогда, когда он догадывается, что под гебрами разумеются ирландцы и Ирландия". Оттого, по его мнению, "Огнепоклонники" - "единственная вполне удавшаяся часть. Даже названия Иран (Iran) и Эрин (Erin) мало-помалу сливаются в ушах читателя в одно слово"; "Эта прекрасная поэма, в которой герой - благородный и несчастный мятежник, а героиня живет в такой среде, где постоянно говорят о нем с отвращением, по-видимому, внушена воспоминаниями о Роберте Эммете и Сарре Карран. Сходство заметно даже в некоторых мелких подробностях..." 89

Сам Мур не возражал против такого отождествления; он признавался даже, что только тогда увлекся разработкой сюжета своей поэмы, когда увидел, что борьбою между огнепоклонниками и магометанами можно воспользоваться как предлогом для проповеди веротерпимости и национальной свободы среди англичан-протестантов и угнетенных ими ирландцев-католиков. Это было для него, по его собственным словам, той "вдохновляющей темой" (inspiring theme) свободы, которая обрабатывалась им в первых сериях "Ирландских мелодий" и должна была одновременно вдохновить и одушевить восточный вымысел его поэмы. Однако современники Мура считали, что поэт несколько погрешил здесь против исторической истины и правдоподобия. Отголоски этих опасений и возражений поэту, делавшиеся в английских журналах начала 20-х годов, достигли и русской печати; так, в рецензии на "Лаллу Рук" в "Вестнике Европы" 1830 г. анонимный критик осторожно писал об "Огнепоклонниках": "Одно лишь покажется сомнительным в этой прекрасной картине, именно - терпимость, похожая на что-то слишком новое. Ни аравитянин, ни гебр не могли быть творцами сей повести" 90.

В предисловии к одному из изданий "Лаллы Рук", подводя итоги обсуждению этого произведения в западноевропейской печати, Мур, между прочим, свидетельствовал, что ему "были сделаны возражения по поводу употребления <...> слова свобода (to my use of the word Liberty), в особенности в повести, следующей ниже <речь идет об "Огнепоклонниках"), как полностью неприменимого к положению, когда-либо существовавшему на Востоке" 91. "Тем не менее, - продолжал Мур, - хотя я, конечно, не имею намерения употреблять его в том широком и благородном смысле, который придается ему в настоящее время, я полагаю все же, что нельзя недооценивать его, когда им обозначается та национальная независимость, та вольность (freedom), которая провозглашалась против вторжения и предписаний иноземцев, во имя которой действовали и индусы, и персы, борясь со своими мусульманскими завоевателями" 92. Это ответственное заявление Мура, подчеркивавшее общественный смысл его поэтического творчества, в то же время лишний раз свидетельствует о его позициях как ирландского патриота. В восточных вымыслах Мура то там, то здесь прорывалось современное восприятие им таких проблем его эпохи, как национальный вопрос и национально-освободительное движение. Это подтверждает нам, что и в России, у его русских читателей, например у будущих декабристов, были известные основания, чтобы объединять Мура с Байроном как "вольнолюбивых" поэтов, совместно трудившихся на одном поприще по распространению и утверждению в обществе идей равенства и гражданской свободы. Этим же объясняется, что именно в декабристских кругах, как увидим ниже, стали популярными и любимыми "Ирландские мелодии" Мура.

Конечно, различия между Байроном и Муром как "социальными" поэтами не могли не сказаться довольно быстро. Русские критики уже к середине 20-х годов разглядели, что "мятежности" творчества Байрона противостояли в поэзии Мура примиренность, успокоенность, сентиментальный оптимизм. Но и сравнивая их друг с другом, критики не переставали восхищаться "самой цветущей фантазией в роскошнейшем ее богатстве" и даже эрудицией Мура, столь искусно примененной в его поэтических созданиях. В популярных у нас в 30-е годы "Чтениях об изящной словесности"

Д. О. Вольфа о Муре говорилось: "В решительную противоположность Байроновым темным краскам он умеет разливать на все свои картины почти ослепительный свет радостной, весело и быстро текущей жизни; а притом повсюду господствует у него нежность и искренность в такой степени, в какой они очень редко совокупляются с такою силою. Сверх того, он обладает чрезвычайным, изумительным запасом знаний, и этот запас отнюдь не во вред ему; как от прикосновения Мидаса все превращалось пред ним в золото, так пред этим истым поэтом - все служит поэзии, и в предмете самом сухом и неблагодарном он находит такую сторону, которая представляет его привлекательным" 93.

Русские переводы различных частей и отрывков из "Лаллы Рук" до начала 30-х годов нередко появлялись в журналах и альманахах Москвы и Петербурга; все эти переводы были преимущественно прозаические. В качестве исключения можно указать лишь на ранний стихотворный перевод "романса" из первой вставной поэмы в "Лалле Рук" ("The Veiled Prophet of Khorassan"). Этот перевод, сделанный И. И. Козловым под заглавием "Из поэмы Лалла Рук", напечатан был в 1823 г. в пятом номере журнала "Новости литературы" 94. Правда, к сюжету поэмы о хорасанском пророке этот отрывок прямого отношения не имеет: это лирическая песня молодой женщины, сложенная, по замечанию автора, в патетической "испаганской манере". Песню эту случайно слышит герой поэмы: в ней поется о розах, которые некогда цвели на берегах реки Бендамира, "неподалеку от развалин Чильминара", и о скоротечности жизни. У Мура эта меланхолическая восточная песня имеет четыре четверостишия, в которых трижды упомянуты струи "тихого Бендемира":

There's a bower of roses by Bendemeer's stream,

And the nightingale sings round it all the day long;

In the time of my childhood 't was like a sweet dream

To sit in the roses and hear the bird's song

Над струями Бендемира стоит беседка из роз,

и соловей вокруг нее поет целый день.

Во время моего детства для меня было сладким

сном сидеть среди роз и слушать пение птички.

"Эту песню и эту беседку я никогда не забывала, - признается певица далее, - но часто, одинокая, весенней порою я думаю: поет ли еще соловей, цветут ли пышные розы над тихим Бендемиром?" А жизнь проходит слишком быстро и отвечает отрицанием на эти робкие чаяния надежды:

No, the roses soon wither 'd that hung o'er the wave,

But some blossoms were gather'd while freshly they shone,

And a dew was distill'd from their flowers, that gave

All the fragrance of summer, when summer was gone.

Нет, рано увяли розы, склонявшиеся над рекой,

но некоторые цветки были сорваны прежде, чем они отцвели;

из них выжали каплю, которая

сохранила благоуханье пролетевшего лета.

Песня заканчивается сравнением:

Thus memory draws from delight, ere it dies

An essence that breathes of it many a year;

Thu bright to my soul, as't was then to my eyes,

is that bower on the banks of the calm Bendemeer!

Так память извлекает из наслаждения, прежде чем оно угаснет,

долговечное благоуханье;

так цветет теперь в душе моей, как прежде цвела пред очами,

эта беседка из роз на берегу тихого Вендемира.

Эта песня пользовалась известностью отдельно от "Лаллы Рук" в виде романса, положенного на музыку, печаталась в хрестоматиях лирических стихотворений, заучивалась наизусть. Уже после смерти Мура в "Библиотеке для чтения" (1854) было помещено "Путешествие по Ирану", в котором автор рассказывает, что он ехал в Шираз не прямой дорогой, но на Бендемир - "место, увековеченное ирландским бардом в одном из счастливейших произведений ею музы"; выписав далее всю песню, приведенную нами выше, путешественник заметил: "Я не нашел роз, уже поглощенных струями, и время года не благоприятствовало песням соловья. Без сомнения, весною Бендемир должен быть очарователен в прозрачной зелени своих садов, с живописными своими каскадами и фантастическими скалами, обрамляющими деревню; но все-таки нужно иметь слишком живое воображение, чтобы найти в нем половину той прелести, какою облекает его восхитительная муза поэта. Удовольствие, с каким смотрел я на Бендемир, было порождено приятными воспоминаниями того времени, когда я впервые читал "Лалла Рук", и теми незабвенными ощущениями, которые навевают на нас молодость, поэзия и надежда. Я понял всю силу и истину прекрасного выражения Мура: "Так память извлекает из наслаждения, прежде чем оно угаснет, долговечный аромат" 95.

Козлов в упомянутом выше переводе этой песни Мура довольно далеко отошел от подлинника, распространив его четыре четверостишия до четырех восьмистиший, т. е. увеличив ровно вдвое; из русского перевода исчезло также название экзотической реки Бендемир (собственно, Bend-Emir, реки в Иране, известной древним грекам под названием Аракса и прославленной походом Александра Македонского), а вместо "беседки" (bower) говорится о "роще", в которой труднее представить себе цветущие розы. Правда, восточный колорит отрывка сохранен благодаря упоминающемуся здесь соловью, поющему над розами, - столь традиционному мотиву персидской поэзии. Козлов сумел также передать общую меланхолическую настроенность этого стихотворения. Приведем начало этого известного перевода Козлова, печатающегося ныне под заглавием "Романс":

Есть тихая роща у быстрых ключей;

И днем там и ночью поет соловей;

Там светлые воды приветно текут,

Там алые розы, красуясь, цветут,

В ту пору, как младость манила мечтать,

В той роще любила я часто гулять;

Любуясь цветами под тенью густой,

Я слушала песни - и млела душой...96

Вся поэма Мура, из которой этот "романс" извлечен, была переведена у нас пять лет спустя. Полный русский прозаический перевод поэмы, озаглавленный "Покровенный пророк Хорасана. Восточное повествование", помещен был в издании: "Венок граций. Альманах на 1829 год" 97. В то время, когда этот перевод производился, он представлял известный интерес для русских читателей даже по одной своей географической номенклатуре: только что окончилась русско-персидская война, и описания красот таких областей Персии, как прославленный Муром в первых стихах его поэмы Хорасан, эта "очаровательная страна солнца" (that delightful province of the sun), появлялись у нас даже в газетах 98. В примечании к переводу было отмечено: "легкий очерк одной из четырех поэм, украшающих Лалла Рук, прелестный роман Томаса Мура". Именно об этом переводе, увидевшем свет в одном из незначительных московских альманахов, вспоминал впоследствии Аполлон Григорьев в автобиографии "Мои литературные и нравственные скитальчества", говоря, что русская молодежь 20-х годов именно потому набрасывалась на альманахи, что "в каком-нибудь несчастном "Венке" она встречала один из прелестных рассказов Томаса Мура в "Лалла Рук" - "Покровенный пророк Хорасана" 99. Переводчик не назвал свое имя, вероятно, из скромности или боязни недоброжелательной критики; по той же причине все авторы этого серенького альманаха скрылись под буквенными или цифровыми криптонимами (Г. С, А. З., З. Р., 1,7 и т. д.). П. П. Свиньин в обзорной статье ("Взгляд на периодические издания и альманахи") отнес "Венок граций" к числу тех Московских альманахов, которые, по его словам, "суть порождения или книгопродавческих спекуляций или небрежности и крайности авторской, и, наконец, студентского самонадеяния, которое еще не из училось опытом, что сочинение молодости, расхваленное в кругу юношей - товарищей, может встретить противный прием хладокровной взыскательной публики" 100. С точки зрения такой критики этот перевод заслуживал более осуждения, чем благодарности: хотя этот перевод довольно точен, но он все же сокращает или лучше сказать "облегчает" подлинник - пропущена большая часть "примечаний" Мура; отдельные трудные для понимания места переданы лишь приблизительно. Тем не менее, хотя перевод сделан прозой, но две "песни", включенные в текст, переведены стихами; первая песня та самая, которую, как мы видели, ранее перевел И. И. Козлов.

Перевод этой песни в "Венке граций" в некотором отношении ближе к подлиннику, чем перевод Козлова; в альманахе, как и в оригинале Мура, песня состоит из четырех строф:

Беседку я помню близ струй Бендамира,

Там розы цветут, там поют соловьи.

Во дни моей юности, счастья и мира

Казалась там жизнь сновиденьем любви.

Вовек не забуду беседки прелестной!

Но часто цветущей порою весны

Себя вопрошаю: еще ль звук небесный

Там слышен и розы еще ли красны?

Ах, нет! Над волнами уж розы увяли!

Листки разнеслися, но летней росы

Прозрачные капли их запах прияли, -

И в каплях сих видим мы лета красы.

Так точно замена нам счастью в страданье

Отрадная память, подруга людей! -

Беседка так розы усладой мечтаний

Мне жизнь обновляет потерянных дней!..

Другая "Песнь", сложенная в ином, страстно призывном тоне и исполняемая хором гаремных невольниц, оказалась хуже, чем первая. У Мура она начинается следующими стихами:

A Spirit there is, whose fragrant sigh

Is burning now through earth and air;

Where cheeks are blushing, the Spirit is nigh

Where lips are meeting, the Spirit is there!..

В "Венке граций" читаем:

                Песнь

Есть дух, и волшебно-роскошным дыханьем

В земле он и в воздухе пылко горит;

Он близок - где роза ланиты живит;

Он весь - где пылает восторгом лобзанье...

Та же манера дословной передачи, доходящей порой до полной бессмыслицы, сохраняется и в последующих строфах; переводчику не удались ни передача меняющихся ритмов оригинала, ни повторяющиеся в отдельных строфах короткие призывы, похожие на заклинания (entrancing Power! Spirit of Love! Spirit of bliss! и т. д.); он не понял, что в стихе "Глаза, как лилеи в струях голубые", собственно, речь должна была идти не о водяных лилиях, а о голубом лотосе, что поясняет и сам Мур в примечании к этому стиху. Беспомощно, к тому же с досадной руссификацией передано четверостишие:

Прелестная дева и витязь младой,

Сердцами сливаясь, зовут твою силу, -

Сливаясь, как солнце с кипучей волной,

Спадая с лазури в крутую могилу...

В оригинале нет ни "младого витязя", ни "кипучей волны", ни "крутой могилы", ни лазури, но речь идет о красавице и юноше, которые краснеют, подобно солнцу и волне, встречающимся перед закатом:

By the fair and brave

Who blushing unite,

Like the sun and wave

When they meet at night...

В конце 20-х годов сделано было еще несколько русских переводов из "Лаллы Рук". В "Сыне Отечества" за 1827 г. был, например, опубликован перевод (также в прозе) последней (четвертой) "вставной" поэмы этого большого произведения ("The Light of the Нагат")под заглавием "Свет гарема" 101. Ни в тексте, ни в оглавлении имя переводчика не обозначено; сохранились, однако, известия, что эта поэма привлекла к себе внимание нескольких переводчиков, в частности О. М. Сомова 102 и Д. П. Ознобишина 103; тем не менее, у нас нет достаточных оснований для того, чтобы мы могли приписать перевод в "Сыне Отечества" одному из двух указанных известных русских литераторов.

Среди рукописей Института русской литературы в Ленинграде сохранился еще один стихотворный перевод (неполный) той же поэмы Мура. Он принадлежит перу М. А. Гамазова, в то время семнадцатилетнего ученика Петербургского главного инженерного училища, впоследствии ориенталиста и дипломата 104. Этот перевод вписан им собственноручно в переплетенную тетрадь: "Собрание сочинений М. Гамазова. СПб., 1829", предназначавшуюся в подарок родителям автора к новому году. Интересующий нас перевод открывает указанную рукописную тетрадь, переписанную каллиграфическим почерком. Заглавие имеет следующий вид: "Кашемирская долина (Из Томаса Мура). Свет гарема. (Нурмагаль)" 105. К первому стиху сделано примечание: "Начало собственно мое до второй главы", а далее идет самый перевод, оканчивающийся VI главой, где указано: "Продолжение впредь". В оригинале поэмы, как известно, текст не разбит на главы, следовательно, это сделано самим юным переводчиком. Ему настолько понравилась лирическая увертюра к "Свету гарема", изображающая Кашмирскую долину с ее экзотическими, меняющимися утром, днем и ночью красками, что он предпослал ей собственное вольное подражание на ту же тему, правда в ученических, хромающих стихах, весьма далеких от совершенства:

                    I

О, как прелестны те страны,

Где негою природа дышет <!>,

Пышней где розы убраны,

Где путник поминутно слышет <!>

В дали журчанье ручейка

И видит тень издалека,

Которую леса Лавровы

Ему раскинуть уж готовы.

Востока милые страны,

С избытком где наделены

Природою дары чудесны,

Везде картины там прелестны,

Все очаровывает слух;

Там пальмы, головы вздымая,

С зефиром утренним играя

Кидают мрачну тень вокруг,

Там кипарис растет гробовой,

И кедр, вздымался, шумит

И с пташкой райской говорит...

Как благовонные цветы,

Среди долин, всегда прелестных,

Как солнце в облаках небесных,

Как между гор Иран златой

Блестит чудесной красотой,

Так на Персидских тех равнинах

В Востоке роскошном цветет

Красою дев своих слывет

Та Кашемирская долина (л. 5-6).

Любопытно, что двумя годами ранее ученик старшего класса Гимназии высших наук в Нежине Н. В. Гоголь также перекладывал в собственные посредственные стихи ту же картину Кашмирской долины в "Свете гарема" Мура, найдя ее прозаический перевод в "Сыне Отечества".

В начале 1830 г. в Москве выпущена была отдельно маленькая брошюра в 12-ю долю листа: "Лалла Рук. Восточная повесть Т. Мура. Перевод с английского" 106. Это миниатюрное издание, впрочем, разочаровало читателей.

"Лалла Рук, эта очаровательная поэма Т. Мура, общипанная, сокращенная, является по-русски на 14-ти (следует 74-х) маленьких страничках плохой прозы", - отзывался об этом издании "Московский телеграф" 107.

Имя переводчика и на этот раз осталось неизвестным. В предисловии к этой книжечке он сообщил о себе следующее: "Издавая свой первый опыт моих трудов на поприще литературы отечественной, я не имею другой цели, кроме желания вполне познакомить русских читателей с превосходным творением ирландского поэта, известным только отрывками. Года два тому назад я перевел почти весь роман, не знавши о переводах сих отрывков, кроме неподражаемо переведенной поэмы "Пери и ангел" В. А. Жуковским; но, увидя их, я счел себя слишком слабым, чтоб превзойти г-д переводчиков и решился изданием сей книжки связать рассеянные четыре поэмы".

Таким образом, это, собственно, не перевод произведения Мура в целом, но лишь переложение связующего отдельные поэмы прозаического обрамления. В соответственных местах переводчик ссылался на существовавшие в то время русские переводы отдельных поэм, входящих в "Лаллу Рук" и давал им критические оценки. Он восторженно отозвался о "превосходном" переводе Жуковского ("Пери и ангел"), "вероятно очень известном всякому, читавшему это произведение", и, напротив, с иронией и осуждением упомянул о переводе поэмы о "Покровенном пророке Хорасанском" ("почтенным читателям, - пишет он, - известна эта прекрасная повесть в искаженном сокращении в "Венке граций", которое г-ну переводчику угодно было назвать легким очерком"). Здесь же упомянуты "повесть о гебрах", "известная читателям в переводе Н. Бестужева" и "Свет гарема" - в "Сыне Отечества". Полного русского перевода "Лаллы Рук", следовательно, не существовало: в печати имелись лишь ее разрозненные части, рассеянные по многим изданиям и появлявшиеся друг за другом в течение почти целого десятилетия. Нас не должно поэтому удивлять, что еще в 1836 г. предпринята была попытка осуществить полный (прозаический) перевод "Лаллы Рук"; впрочем, он был сделан не по подлиннику, а с французского перевода, и опубликован не был 108. И все же даже эти несовершенные, неполные, разбросанные по многим изданиям переводы из "Лаллы Рук" оставили заметные следы в самых разнообразных произведениях русских писателей 20-30-х годов.

Русских читателей этой поры увлек яркий восточный колорит поэмы Мура. В русской литературе как раз начинался расцвет романтического ориентализма. Это течение, быстро ставшее у нас в те годы популярным, не было однородным по своим истокам; в нем объединились воздействия, шедшие с разных сторон, прежде всего от поэзии и фольклора разноплеменных народностей тогдашней Российской империи; языки и культуры как этих народностей, так и народностей зарубежного Востока стали усиленно изучаться у нас именно с этого времени 109. Наряду с этим в переводах и подражаниях к нам начали проникать окрашенные на ориентальный манер произведения западноевропейских литератур, одновременно из Англии, Германии и Франции. В этом сложном общеевропейском явлении русская критика 20-х годов пыталась усмотреть личный почин Мура и даже некоторое время явно преувеличивала значение, которое в этом смысле имели для русской литературы его восточные поэмы. Так посмотрел на дело С. П. Шевырев, в своих лекциях по истории поэзии отмечавший значение ориентальных влияний для новейших английских, а вслед за ними и русских поэтов. "В этой школе, - писал он, - особенно в поэзии Мура и в произведениях Байрона, видно влияние восточной поэзии. Изучение памятников словесности индийской и персидской, распространенное учеными ориенталистами Англии, увлекло фантазию поэтов в мир идеальный, в мир Востока" 110. Еще яснее Шевырев высказался по этому поводу в "Московском вестнике", в рецензии на поэму "А. И. Подолинского "Див и пери", созданную как раз под очевидным влиянием "Лаллы Рук": "В наше время англичанин Мур пристрастил всю Европу к восточному роду поэзии, с которым, впрочем, Гете и еще прежде Гердер ее познакомили. Мы, русские, не остались чуждыми его примеру; нечувствительно обогащается словесность наша восточными апологами, стихотворениями, поэмами. Критика радуется, смотря на сие обогащение; между тем холодная предусмотрительность, в которой ее часто, но несправедливо укоряли, заставляет опасаться, чтобы роскошь описаний не заменила у наших стихотворцев истинной силы чувствований и мыслей; живописцы, щеголявшие яркостью красок, редко отличались точностью рисунка" 111.

Вопрос, которого коснулся здесь Шевырев, был весьма злободневным для всего этого десятилетия и обсуждался во многих критических очерках, посвященных Муру в русской печати. В статье "Нечто о Томасе Муре", переведенной А. Очкиным с французского уже в 1822 г., Мур восхваляется за то, что он сумел в своей "Лалле Рук" воспроизвести все особенности восточной, эпической поэзии: "Если бы классическая Муза вкуса не всегда внушала песни Томаса Мура, то читая "Лалла Рук" можно было бы почесть его превосходным переводчиком одной из тех поэм, богатых чувствами и картинами, которые блестящее солнце Востока внушает потомкам Гафеца <Гафиза> или Сади" 112. В 1823 г. Сомов в опыте "О романтической поэзии" в свою очередь утверждает, что Мур "приводит читателя в приятное заблуждение: кажется, что ее писал не европеец, а какой-нибудь поэт, соотечественник Фердузи <! следует Фердоуси> или Амраль Кейзи 113. Природа, им изображаемая, нравы лиц, выводимых им на сцену, их обычаи и поверья, новость картин и положений, слог, дышащий ароматами востока, - все служит к подкреплению сего очаровательного обмана" 114. Позднее даже "Вестник Европы", утверждая, что "Поэзия новых времен может похвалиться весьма лишь немногими эпическими поэмами, которые выдержали бы сравнение в достоинстве с "Лалла Рук", творением Томаса Мура", настаивал на том, что Мур ближе других европейских поэтов подошел к таким неувядаемым образцам восточной эпики, как поэма "Хосров и Ширин": "Лалла Рук имеет величайшее сходство с "Шириною", переведенной Гаммером с персидского, не столько, однако ж, в содержании или басне <т. е. сюжете> сколько в пышном, цветистом выражении чувства. Восток не произвел творения, которое своими красотами превосходило бы "Ширину"; Запад произвел "Лалла Рук"; и ничто не может сравниться с сим прекраснейшим подражанием восточной поэзии" 115. В начале 20-х годов таково было почти единодушное мнение европейских критиков. В 1820 г. молодой В. Гюго напечатал в "Conservateur Litteraire" обширную статью о "Лалле Рук", где он восхищался яркостью, экзотикой этой поэмы, верностью восточному воображению, роскошью образов и красок, которым "европейцы так часто были не в состоянии подражать" 116.

В хоре всех этих хвалений (в русской печати они усилились после появления перевода Жуковского "Пери и ангел") одиноко прозвучал лишь голос Пушкина, писавшего П. А. Вяземскому из Кишинева (2 января 1822 г.): "Жуковский меня бесит. Что ему понравилось в этом Муре, чопорном подражателе безобразному восточному воображению? Вся Лалла Рук не стоит десяти строчек Тристрама Шенди". Устойчивое представление Пушкина о "безобразии" восточного воображения, которому напрасно подражал Мур, было не раз засвидетельствовано в других письмах русского поэта; так, в письме к Н. И. Гнедичу (27 июня 1822 г.) Пушкин упоминал "уродливые песни Мура" и добавлял, что от Жуковского он с нетерпением ожидает перевода байроновского "Шильонского узника": "это не чета Пери". Причину своей отрицательной оценки произведений подобного рода Пушкин отчетливо и с полной откровенностью объяснил в письме к Вяземскому (конец марта- начало апреля 1825 г.): "Знаешь, почему не люблю я Мура? - потому что он чересчур уже восточен. Он подражает ребячески и уродливо - ребячеству и уродливости Саади, Гафиза и Магомета. Европеец и в упоении восточной роскоши должен сохранить вкус и взор европейца. Вот почему Байрон так и прелестен в "Гяуре", в "Абидосской невесте" и проч.". Наконец, отрицательный отзыв о той же "восточной повести" Мура находим также в письме Пушкина к Вяземскому из Михайловского (в ноябре 1825 г.): "Поступок Мура <речь идет о сожжении им записок Байрона> лучше его Лалла-Рук (в его поэтическом отношенье)" 117.

Эти известные цитаты на фоне вышеприведенных данных приобретают особый смысл. В неприятии экзотики Мура у Пушкина первоначально было мало единомышленников; некоторые критические нотки по поводу "излишеств" восточного воображения появляются в русской критической литературе лишь десятилетие спустя. Тем более стоит подчеркнуть, что отзыв Пушкина о Муре основывался не на одном лишь знакомстве его с переводом Жуковского ("Пери и ангел"); он едва ли пропустил и другие русские переводы (в частности Н. Бестужева) и отзывы о Муре в русских журналах; кроме того, в его руках, несомненно, был полный французский перевод "Лаллы Рук" А. Пишо (1820), по которому он знакомился с разными частями этого большого произведения 118. Об этом можно заключить из одного косвенного свидетельства.

В 1824 г., выпуская отдельным изданием "Бахчисарайский фонтан", Пушкин поставил эпиграфом следующие строки из Саади: "Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече". Поиски источника, из которого Пушкин взял эту цитату, были довольно продолжительными, пока исследователи Пушкина не доискались,, что эпиграф восходит к "Лалле Рук" Мура; Пушкин нашел его в прозаическом введении к поэме "Рай и пери"; здесь и упоминается "фонтан, на котором чья-то рука грубо начертала слова из "Сада" Саади: "Многие, как я, созерцали этот фонтан, но их не стало и глаза их закрыты навеки" 119. Слова эти Пушкину очень нравились, и он вспоминал их неоднократно. О них идет речь, в частности, в заметке Пушкина: "Возражение критикам Полтавы" (1830), где поэт признавался, что "Бахчисарайский фонтан" в рукописи "назван был Харемом, но меланхолический эпиграф (который, конечно, лучше всей поэмы) соблазнил меня". О какой поэме здесь идет речь? О "Бахчисарайском фонтане"? Едва ли. Зная теперь, откуда взят этот эпиграф, мы вправе предположить, что Пушкин с известным пренебрежением отзывался не о своей, но о чужой поэме, той самой "Лалле Рук", которая всякий раз, как он вспоминал о ней, вызывала в нем отрицательную реакцию. Те же слова из Саади, - несмотря на то что А. X. Бенкендорф обратил внимание на цитирование их Вяземским в "Московском телеграфе" и заподозрил скрытую в них аллюзию на декабристов, - Пушкин явно имел в виду в стихе чернового наброска "Все тихо, на Кавказ идет ночная мгла": "Иные далеко, иных уж в мире нет"; он снова повторил их в последней, восьмой, главе "Евгения Онегина":

Иных уж нет, а те далече,

Как Сади некогда сказал  120.

Отметим еще, что без указания на источник эта цитата находится также в повести А. А. Бестужева-Марлинского "Фрегат Надежда" ("Одних уже нет, другие странствуют далече! - со вздехом думал Правин"...) 121 и что в переводе прозаического обрамления "Лаллы Рук", вышедшем отдельным изданием в Москве в 1830 г., о котором уже шла речь выше, все интересующее нас место имеет следующий вид: "Караван в полдень остановился близь источника, осененного ветвистым бамбуком, на коре которого грубо были начертаны всем известные стихи Саади: "Многие, так же как и я, посещали сей источник, но одни далеко, а глаза других закрыты навеки". Меланхолическая красота этой надписи доставила Фераморзу случай завести разговор о поэзии" 122.

Таким образом, отношение Пушкина к поэтическому творчеству Мура в общем оставалось прохладным, незаинтересованным; попытки их современников сблизить некоторые лирические стихотворения Мура с пушкинскими не привели ни к каким результатам 123. Пушкин, конечно, следил за появлявшимися в русской периодической печати переводами из Мура (Козлова, Вяземского и др.), читал отзывы о них, но позиция его по отношению к Муру оставалась прежней. Неприязнь его к автору "Лаллы Рук" косвенно отразилась на отрицательном отношении к тем современным ему молодым русским поэтам, в произведениях которых сказывалось тяготение к ориентализму Мура. Примером может служить А. И. Подолинский. В 1827 г. Подолинский издал в Петербурге свою первую поэму "Див и пери. Повесть в стихах". Поэме предшествует эпиграф, взятый якобы из трактата Джона Ричардсона о языках, литературах и нравах народов Востока ("Dissertation of the Language, Literature and Manners of Eastern Nations"): "В войнах у дивов с пери, коль скоро первые брали в плен последних, то запирали их в железные клетки, которые привешивали к высоким деревьям. Подруги пленниц посещали их и приносили лучшие благовония". В первом издании этой поэмы вслед за приведенным эпиграфом Подолинский отмечал: "Этот восточный вымысел был главным основанием предлагаемой повести". Автор, однако, не указал, что цитата заимствована им не непосредственно из трактата Ричардсона, а из "Лаллы Рук", где Мур постоянно ссылается на это сочинение. Точнее, все указанное место о войнах дивов и пери взято Подолинским из четвертой вставной поэмы "Лаллы Рук" - "Свет гарема", незадолго перед тем появившейся в русском переводе в "Сыне Отечества": героиню "Света гарема", Нурмагалу, Мур сравнивает здесь "с одной из игривых пери, когда их клетки отворены" (playful as Peri just loosed from their cages), и для объяснения этого стиха в примечании к нему приводит указанные слова Ричардсона: перевод этой цитаты, данный в "Сыне Отечества", Подолинский воспроизводит 124.

Но это был не единственный и даже не основной источник поэмы Подолинского, "Див и пери" создан под заметным воздействием перевода Жуковского из "Лаллы Рук" ("Пери и ангел"). Строфы поэмы Подолинского, в которых описаны разрушенные и покинутые храмы огнепоклонников, очень напоминают стихи перевода Жуковского. У Подолинского, например, в строфе V читаем:

...Пери снова

Понеслась, и ей видна -

Одинока и темна -

Та священная дуброва,

Где над сенит ветвей

Храмы гебров подымались, И до утра гимны пели -"

Где народы собирались

В мгле торжественных ночей.

Там дымились их кадила,

Там звучали их пиры

В честь полдневного светила;

Рдели заревом костры;

Чаши нектаром кипели,

Под навесами дерев -

Хоры юношей и дев...

Или в строфе VII:

Но из пепла не восстанут

Храмы солнца на холмах!

И века не перестанут Как заветные скрижали,

Попирать забытый прах!

Все прошло! Седые своды

Рушил времени полет;

И порывом непогоды

Скоро след их заметет.

Так! Святыни гебров пали;

Но поникшие к стопам,

Святы поздним племенам...

И на мшистые обломки

Смотрят, мрачные душой,

Гебров грустные потомки,

С умиленьем и тоской!.. 125

Несомненно, Подолинский знакомился также с "Обожателями огня" Н. Бестужева и другими частями "Лаллы Рук"; в печальных стихах "Дива и пери" нас встречает та же географическая номенклатура:

Из пределов Сегестана

К дальним рощам Хорасана

Пери легкая неслась.

Тень ложилась на равнины...

И безмолвны те долины,

Где когда-то кровь лилась... 126

Н. А. Полевой поместил в "Московском телеграфе" восторженную рецензию на эту поэму Подолинского, поздравляя молодого поэта с "началом прекрасным, как заря весеннего дня", и подробно излагая это произведение; действие его "взято из восточной мифологии", с которой "познакомил европейцев Т. Мур в своей неподражаемой Лалла-Рук". Признавая некоторые несовершенства новой русской поэмы, Полевой все же считал ее достойной всяческих похвал: "Основная мысль поэмы изящная, поэтическая. Не ставим в вину поэту, что она не нова: изображая ее новым образом, он показывает оригинальность своего воображения,, и притом на русском языке еще не было поэм в этом роде, если не считать эпизода из Муровой Лалла-Рук, переведенного Жуковским (Пери и ангел). Положим, что мысль поэмы г-на Подолинского взята из этого перевода; согласимся, что действие поэмы слабо завязано и что в ней вообще недостаток действия". Но все же "многие описания поэта блестящи, как небо Востока" 127.

Пушкин не только читал, но и осудил этот чрезмерно восторженный отзыв: для него поэма "Див и пери" являлась чуждой по тем же основаниям, как и "Пери и ангел" Жуковского: это были "ребяческие" и "уродливые" подражания "слишком восточной" поэме Мура. Известно, что 24 февраля 1827 г. Пушкин провел вечер у А. А. Дельвига, где среди других гостей был также Подолинский. На другой день С. П. Шевырев писал об этой вечеринке М. П. Погодину: "Видел я Подолинского: он все молчал. Это мальчик, вздутый здешними панегиристами и Полевым. Он либо еще ребенок, либо без цемента. Пушкин говорит: "Полевой от имени человечества благодарил Подолинского за "Дива и пери"; теперь не худо бы от имени вселенной побранить его за Борского" 128 (так называлась следующая поэма Подолинского, отрицательно встреченная в русской печати). О той же нетребовательности Полевого к начинающим поэтам с явным намеком на Подолинского (хотя и не названного по имени) как автора "Дива и пери" Пушкин говорил в черновой рецензии на поэму "Бал" Баратынского: "Едва заметим в молодом писателе навык к стихосложению, знание языка и средств оного, уже тотчас спешим приветствовать его титлом Гения, за гладкие стишки - нежно благодарим его в журналах от имени человечества..." 129 В конце 30-х годов Подолинский издал поэму "Смерть пери" (СПб., 1837); хотя современники его считали, что и на этот раз поэт заимствовал из "Лаллы Рук" Мура, но сам Подолинский заявлял: "Мысль к этой поэме подала "Смерть ангела" Ж.-П. Рихтера; содержание же у меня совсем другое" 130; тем не менее, уступая моде, Подолинский превратил своего ангела в женский образ пери, одной из этих "благотворных полубогинь", как называл пери Полевой, справедливо считавший, что они введены в русский поэтический обиход именно Муром. В этом смысле увлечения модным образом и словом - под воздействием той же "Лаллы Рук" - не избежали все виднейшие русские поэты и даже прозаики этой поры.

Грибоедов открыл Мура как поэта еще до Жуковского и независимо от него. Хорошо знавший английский язык и основательно знакомый с английской литературой, Грибоедов читал "Лаллу Рук" в подлиннике в 1819 г. во время путешествия по Персии, собственными дорожными впечатлениями проверяя точность описаний этой "восточной повести" и верность ее экзотических красок. Мы знаем об этом, однако, лишь из косвенных свидетельств 131. С другой стороны, в собственных произведениях Грибоедова, не полностью дошедших до нас, воздействия поэзии Мура оставили не очень значительные и поэтому не всегда легко наблюдаемые следы.

В. К. Кюхельбекер, встречавшийся с Грибоедовым в Тифлисе между декабрем 1821 и маем 1822 г., в письме своем к матери (от 18 декабря 1821г.) рассказывает: "Я встретил здесь своего милого петербургского знакомого. Грибоедова. Он был около двух лет секретарем посольства в Персии: сломал себе руку и будет жить теперь в Тифлисе до своего выздоровления. Он очень талантливый поэт, и его творения в подлинном чистом персидском тоне доставляют мне бесконечное наслаждение" 132. В позднейшем стихотворении "Памяти Грибоедова" Кюхельбекер вновь упоминает "избранного славой певца, воспевшего Иран", - т. е. Грибоедова, а в примечании к этому замечает: "относится к прелестной поэме "Путник" или "Странник", вроде Чайльд Гарольда (но без надменности и мизантропии Байрона), в которой он <Трибоедов> изобразил Персию" 133. Может быть, именно в этой поэме отыскались бы следы внимательного чтения Грибоедовым "Лаллы Рук" и, в частности, ее изобильных ученых примечаний, касающихся всех сторон жизни и быта Ирана и сопредельных стран Востока. К сожалению, эта поэма Грибоедова до нас не дошла; нам известен лишь отрывок из нее под заглавием "Кальянчи", в котором приводится диалог между путешественником по Персии и встретившимся с ним отроком, родившимся в Кахетии. Путешественник, между прочим, спрашивает отрока:

В каком раю ты, стройный, насажден?

Какую влагу пил? Какой весной обвеян?

Эйзедом ли ты светлым порожден,

Питомец Пери или Джиннием взлелеян? 134

Густота экзотических наименований в этих стихах отзывается манерой Мура; упоминаемая же в этих стихах пери в большей мере, чем названные здесь другие имена восточной мифологии, вероятно, ведет нас прямо к "Лалле Рук" Мура, сделавшего пери популярнейшим образом европейской романтической поэзии.

В 1824 г., находясь в Петербурге, Грибоедов пережил кратковременное увлечение балериной Е. А. Телешовой. Восхищенный ее искусством, он написал стихотворение, в котором есть следующие строки:

О, кто она?- Любовь, Харита,

Иль Пери, для страны иной

Эдем покинула родной,

Тончайшим облаком обвита?.. 135

Публикуя это стихотворение в "Сыне Отечества" в 1825 г., Н. И. Греч сопроводил стих "Эдем покинула родной" следующим пояснением: "Эдем Зороастров, жилище пери, воображаемых восточными народами существ, которых парси и даже мусульманы представляют себе в цветах радуги и в бальзамических испарениях роз и ясминов" 136. Нетрудно заметить, что это примечание почти дословно заимствовано из примечания Жуковского к его переводу "Рая и пери" ("Пери и ангел") Мура, напечатанному Гречем в том же "Сыне Отечества" за пять лет перед тем 137.

К этому времени слово "пери" уже прочно вошло в русский поэтический словарь. Козлов в образе пери представлял себе, например, 3. А. Волконскую и писал в посвященном ей стихотворении 1825 г.:

...Она, она передо мной,

Когда таинственная лира

Звучит о пери молодой

Долины светлой Кашемира 138.

Позднее (в 1832 г.) Козлов написал стихотворение, представлявшее еще более распространенное сравнение с пери другой молодой женщины, Анны Давыдовны Абамелек (1816-1889) - впоследствии жены И. А. Баратынского (брата поэта), поэтессы-переводчицы;

В душистой тьме ночных часов,

От звезд далеких к нам слетая,

Меж волн сребристых облаков,

Мелькает пери молодая,

И песнь любви она поет, -

И нам мила той песни сладость,

И в грудь она невольно льет

Тревогу чувств, тоску и радость.

Далее с этим полувоздушным образом, навеянным Муром, сопоставляется воспеваемая девушка:

Подобно ей, явилась ты

С ее небесными мечтами,

И в блеске той же красоты,

С ее улыбкой и слезами... 139

В 1826 г. молодой А. С. Хомяков, находясь в Италии и восхищаясь красотами ее природы, писал о знаменитом острове на Лаго Маджоре:

Не так ли в повестях Востока

Ирана юная краса

Сокрыта за морем, далеко,

Где чисто светят небеса,

Где сон ее лелеют пери

И духи вод ей песнь поют.

Но мрачный див стоит у двери,

Храня таинственный приют... 140

Декабрист А. И. Одоевский, в изгнании на Кавказе, с тихой, мечтательной грустью обращался к пери, как к своей Музе, в стихотворении (в некоторых антологиях оно так и озаглавлено: "Моя пери") с призывом:

Взгляни, утешь меня усладой мирных дум,

Степных небес заманчивая Пери!

Это меланхолическое стихотворное обращение сохраняет тот же образ пери, каким он сложился в русской поэтической традиции:

О, Пери! Улети со мною в небеса,

В твою отчизну, где все негой веет,

Где тихо и светло, и времени коса

Пред цветом жизни цепенеет.

Как облако плывет в иной, прекрасный мир,

И тает, просияв вечернею зарею,

Так полечу и я, растаю весь в эфир

И обовью тебя воздушной пеленою 141.

Мы находим "пери" и у Пушкина в стихотворении "Пью за здравие Мери..." (1830):

Можно краше быть Мери,

Краше Мери моей,

Этой маленькой пери;

Но нельзя быть милей... 142

Можно напомнить здесь также известные стихи из поэмы Лермонтова "Измаил Бей. Восточная повесть" (1832), в которых рассказывается о первой встрече пришельца с Зарой:

Пред ним, под видом девы гор,

Создание земли и рая,

Стояла пери молодая...

            (Строфа XXIV)

Характерно, что то же сравнение повторяется ниже (в начале строфы XXVI), словно поэту было жаль расстаться с удачно найденным им поэтическим определением: Зара стояла у огня,

Нежна - как пери молодая,

Создание земли и рая... 143

В близком по времени стихотворении А. И. Полежаева "Картина" (1835) идет речь о живописном изображении пери, быть может, и на самом деле висевшем на стене:

Я вижу часто эту пери:

Она моя! Замки и двери

Меня не разлучают с ней!.. 144

В стихах второстепенных поэтов этой поры образ "неземной пери" стал обычным и устойчивым штампом. Так, в стихотворении Ф. Соловьева "Моя владычица" (1829), составленном из одних поэтических клише этого рода, автор говорит о своей возлюбленной:

Добра, как пери неземная,

Мила, как роза молодая,

Нежна, как сизый голубок... 145

Недаром еще в повести "История одной девушки" Чернышевского молодой барич Чекмарев в честь наивной девушки Маши Каталонской сочиняет пошленькие стихи, в которых, по словам автора, "ее очи сравнивались с яркими светилами ночи, щеки с розами, а сама она была в них названа Мери и сравнена с пери" 146.

Пери привлекалась для сравнений в то время и в прозаических сочинениях. В историческом романе И. И, Лажечникова "Ледяной дом" (1835) об одном из действующих лиц говорится: "Щеки ее пылают, густые белокурые локоны раскиданы в беспорядке по шее, белой, как у лебедя. Боже! Не видение ли это? <...> Она стоит у дверей, как изгнанная пери у врат рая" 147. А Бестужев-Марлинский так отзывался о своей героине: "Со своими воздушными формами она казалась с неба похищенною пери на коленях сурового дива" 148.

Интерес к "Лалле Рук" В. К. Кюхельбекера возник, по-видимому, еще из бесед его с Грибоедовым в период их совместной жизни на Кавказе; в последующие годы эта первоначальная заинтересованность Кюхельбекера постоянно обновлялась и усиливалась благодаря постепенному утверждению популярности имени Мура в русской печати. Известную роль сыграло также параллельно развивавшееся у Кюхельбекера увлечение восточными литературами, восходившее, однако, к другому источнику - к "Западно-восточному Дивану" Гете (значительную часть прозаического комментария Гете к этому его сборнику подражаний восточным поэтам Кюхельбекер перевел для себя еще в 1825 г.) 149. В статье "О направлении нашей поэзии..", напечатанной в альманахе "Мнемозина" (1824), Кюхельбекер настаивал на том, что "Фердоуси, Гафис, Саади, Джами ждут русских читателей" 150. Естественно поэтому, что внимание к "восточной повести" Мура не ослабело у Кюхельбекера и после восстания декабристов, в тюрьмах и на поселении. В письме к родным из Динабургской крепости (26 июня 1830 г.) Кюхельбекер благодарил их за присылку ему "Лаллы Рук", а в начале 33-х годов он, скорее всего, писал и свой очерк о Муре: эта "готовая" статья упомянута им в письме из Сибири к Н. И. Гречу от 13 апреля 1836 г, в числе других его рукописей, которые могли быть отосланы для печати 151; к сожалению, эта статья до нас не дошла.

Следы внимательного чтения "Лаллы Рук" встречаются и в поэтическом творчестве Кюхельбекера тех же лет. В 1831 г. он написал поэму "Зоровавель"; ее удалось в конце концов издать без имени автора в качестве одной из вставных стихотворных поэм в прозаической рамке, под заглавием "Русский Декамерон" (СПб., 1836). Заглавие этой книги свидетельствует о знакомстве автора со сборником новелл Боккаччо, но принцип "обрамления" у Кюхельбекера в большей мере походит на Мура, чем на Боккаччо, да и "вставные" новеллы имели у русского писателя "восточный колорит"-(издание "Русского Декамерона" остановилось на "Зоровавеле", но сюда предположено было включить также его поэму "Семь спящих отроков").

В третьей части поэмы "Зоровавель" находим прямую ссылку на "Лаллу Рук" Мура.

Мы читаем здесь:

Среди богатств земных несметных

Есть много жемчугов драгих,

Есть много камней самоцветных;

Но кто же уподобит их

Жемчужине неоцененной,

Которой за града вселенной,

За царства мира не хотел

Отдать Халифу царь Цейлона?

К последнему стиху Кюхельбекер сделал следующее примечание: "Об этой жемчужине пусть прочтут хоть в замечаниях к Муровой поэме: "Lalla Roukh". Нарочно ссылаемся на книгу, доступную всякому несколько образованному читателю, потому что смешно в цитатах щеголять видом учености, почти всегда очень дешево купленной". Действительно, в одной из "вставных" поэм "Лаллы Рук", озаглавленной "Свет гарема", есть сравнение ширазского вина с бесценным рубином, растаявшим в хрустальном кубке, а о самом рубине в примечании к этому месту рассказывается: "Король Цейланский, говорят, имеет прекраснейший в мире рубин. Гублай-Хан предлагал ему взамен за оный цену целого города; но король отвечал, что не уступит его за все сокровища света". Источник этого рассказа - "Путешествие" Марко Поло, тогда еще неизвестное русским читателям. Остается неясным, откуда это предание заимствовано Кюхельбекером - из английского ли подлинника "Света гарема", или из русского прозаического перевода этой поэмы в "Сыне Отечества" 152, возможно, что Кюхельбекер цитировал это место по памяти, не имея под руками текста, так как он говорит о "жемчужине неоцененной", а не о рубине. Той же поэмой Мура "Свет гарема" отзываются стихи 49-53 в третьей части "Зоровавеля" Кюхельбекера:

Цветов весенних много, други;

Но что они? Рабы и слуги

Царицы всех земных цветов,

Улыбки радостного мира,

Роскошной розы Кашемира.

Кроме того, в конце третьей части "Зоровавеля" мы снова находим ссылку Кюхельбекера на Мура. Стихи (313-320) "Зоровавеля" читаются так:

...Засверкал тот свет,

Тот блеск обманчивый, который,

Как ясный, ласковый привет,

В Иране ночью манит взоры

И солнце им сулит, а вдруг,

Скрываясь, как неверный друг,

Прельщенные призраком очи

В холодной покидает ночи...

В примечании к этому месту сам Кюхельбекер указывает: "Об этом явлении, называемом по-персидски зарей-обманщицей, см. хоть замечания к той же поэме Томаса Мура" 153. Замечания эти, действительно, существуют в "Свете гарема", они основаны на свидетельстве Уэринга (Waring) 154. Слова Кюхельбекера, к сожалению, и на этот раз не предоставляют нам возможности судить, пользовался ли он английским подлинником, или русским прозаическим переводом этой поэмы, входящей в "Лаллу Рук".

"Свет гарема" привлек к себе внимание еще одного писателя-декабриста - А. А. Бестужева-Марлинского: в своем кавказском очерке "Путь до города Кубы" он цитирует понравившееся ему в "Свете гарема" место, притом в английском оригинале 155.

Может быть наиболее интересным и показательным в этой связи является творческое обращение к "Свету гарема" Гоголя. В 1829 г. юноша-Гоголь, только что явившийся в Петербург после окончания "Гимназии высших наук" в Нежине, выпустил в свет отдельной книжкой, под псевдонимом "В. Алов", свое первое крупное произведение, стихотворную идиллию - "Ганц Кюхельгартен". Это "произведение восемнадцатилетней юности", как его рекомендовал сам автор в предисловии к изданию, было произведением незрелым, полным очевидных промахов не только в стилистике и версификации, но даже в грамматике; тем не менее оно представляет значительный интерес для биографов Гоголя, так в нем можно наглядно проследить, что читал писатель в свои гимназические годы и как эти разнообразные чтения отразились на первых образцах его собственного литературного творчества. Напомним, что действие гоголевской идиллии происходит в Германии и что ее героем является романтически настроенный юноша-мечтатель, во многих отношениях списанный Гоголем с самого себя. Ганц, как истый романтик, "волнуем думой непонятной", мечтает о далеких странах и подвигах на неведомых поприщах. Ганца посещают "милые виденья", которые "воздушно подымают" его "из океана суеты" от реальной действительности. Эти видения воплощены Гоголем в ряде живописных "картин", последовательно переносящих читателя сначала в классическую Элладу (картина III), потом на экзотический Восток (картина IV).

Напомним начальные стихи этой картины, в которой должны были получить отражение мечты Ганца о далекой Индии, природа и быт которой так мало напоминали привычную для него обстановку жизни на родине:

В стране, где сверкают живые ключи;

Где, чудно сияя, блистают лучи;

Дыхание амры и розы ночной

Роскошно объемлет эфир голубой;

И в воздухе тучи курений висят;

Плоды мангустана златые горят;

Лугов Кандагарских сверкает ковер;

И смело накинут небесный шатер;

Роскошно валится дождь яркий цветов, -

То блещут, трепещут рои мотыльков;

Я вижу там пери: в забвенье она

Не видит, не внемлет, мечтаний полна.

Образ воздушной пери становится в этой картине центральным и автор прилагает все усилия, чтобы сделать его наиболее живописным и впечатляющим; но все его краски - заимствованы; описание трудно было сделать, имея в руках обычную палитру. Поэтому у пери -

Как солнца два, очи небесно горят;

Как Гемасагара, так кудри блестят;

Дыхание - лилий серебряных чад,

Когда засыпает истомленный сад

И ветер их вздохи развеет порой;

А голос, как звуки сиринды ночной

Или трепетанье серебряных крыл,

Когда ими звукнет, резвясь, Исразил,

Иль плески Хиндары таинственных струй...

Как бы исчерпав себя в усилиях описать непривычный образ пери, Гоголь в последующих стихах делает вялые и нескладные мазки той же кистью:

А что же улыбка? А что ж поцелуй?

Но вижу, как воздух, она уж летит,

В края поднебесны, к родимым спешит.

Постой, оглянися! Не внемлет она

И в радуге тонет, и вот не видна.

Но воспоминанье мир долго хранит

И благоуханьем весь воздух обвит 156.

Мы можем в настоящее время вполне точно назвать книжный источник, находившийся под руками Гоголя в тот момент, когда он создавал IV картину своей идиллии. Это был тот же прозаический перевод "Света гарема", опубликованный в "Сыне Отечества" в 1827 г. Отсюда Гоголь и заимствовал все понравившиеся ему по звучанию экзотические слова и наименования, вновь обратив в стихи отдельные места русского прозаического перевода английского стихотворного подлинника этой поэмы Мура. Правда, Гоголю, к невыгоде его читателя, пришлось отбросить "примечания", сделанные Муром ко многим из тех строк, на которые обратил внимание автор "Ганца Кюхельгартена"; поэтому некоторые стихи IV картины идиллии остаются непонятными без пояснений. Характеризуя "земли роскошные края", куда неслась мечта его героя, Гоголь не разъяснил, например, кто такой Исразил, что подразумевается под плесками таинственных струй Хиндары и какой цветок носит имя Гемасагары. Зато все это становится вполне ясным при чтении "Света гарема", опубликованного в "Сыне Отечества".

Приведем для наглядности несколько сопоставлений, располагая их по порядку следования стихов Гоголя. Стих 3-й: "Дыхание амры и розы ночной" - находит себе соответствие в том месте русского перевода, где говорится: "Здесь юные девы вздыхают, и вздохи их благовонны, как цвет амры, раскрытый пчелою"; под "ночной розой" имеется в виду "тубероза", о которой Мур пишет: "Там красовалась тубероза сребровидная, которая в садах Малайских слывет красавицей ночи". Стих Гоголя: "Плоды мангустана златые горят" - объяснен в переводе "Сына Отечества" цитатой из трактата Марсдена: "Мангустан есть самый приятнейший в мире плод, коим гордятся островитяне Молукские". Следующему стиху: "Лугов Кандагарских сверкает ковер" - отвечает то место "Света гарема", где упоминаются "золотистые луга Кандагарские". Стих о пери: "Как Гемасагара, так кудри блестят"- взят из того места перевода (и примечания к нему), где сказано: "Гемасагара, или море золота, Цветы его самого яркого золотого цвета". Стих: "А голос, как звуки сиринды ночной"- становится понятным, когда мы узнаем из текста Мура: "Сиринда - индийская гитара". Два последних экзотических наименования в тексте IV картины ведут нас к тому же "Сыну Отечества". Когда Гоголь писал о "трепетанье серебряных крыл, когда ими звукнет, резвясь, Исразил", он имел в виду слова Мура о "сладкозвучном трепетанье крыл Исразила", как магометане называют "ангела музыки". Стих: "иль плески Хиндары таинственных струй" - имеет в виду стихи Мура: "...я прилетел из сладкогласного источника Хиндары" и его же примечание: "Баснословный источник, в котором, по словам восточных язычников, музыкальные инструменты беспрестанно играют".

Таким образом, едва ли подлежит сомнению, что "Свет гарема" в прозаическом переводе "Сына Отечества" был единственным источником Гоголя для IV картины "Ганца Кюхельгартена". Конзчно, представляя себе пери. Гоголь вспомнил также поэму, переведенную Жуковским ("Пери и ангел"), но для изображения экзотической природы этот перевод, очевидно, предоставил слишком мало данных, и Гоголь обратился к первоисточнику - к другой поэме из той же "Лаллы Рук" - в русском переводе "Сына Отечества".

Отметим, наконец, что цитата из того же "Света гарема" (притом в английском подлиннике) приведена Пушкиным во второй главе "Путешествия в Арзрум во время похода 1829 г.", при описании тифлисских бань; текст этот вошел в первую публикацию "Путешествия" - в первом томе "Современника" 1836 г.

Напомним, что описывая Тифлис и его знаменитые бани, Пушкин рассказывал в своем журнале: "При входе в бани сидел содержатель, старый персиянин. Он отворил мне дверь, я вошел в обширную комнату, и что же увидел? Более пятидесяти женщин, молодых и старых, полуодетых и вовсе неодетых, сидя и стоя раздевались, одевались на лавках, расставленных около стен. Я остановился <...> Появление мужчин не произвело никакого впечатления <...> Казалось, я вошел невидимкой. Многие из них были в самом деле прекрасны и оправдывали воображение Т. Мура:

a lovely Georgian maid,

With all the bloom, the freshened glow

Of her own country maidens' looks,

When warm they rise from Teflis brooks

                    "Lalla Roo'ih", VIII (1). 456

Прелестная грузинская дева с ярким румянцем и свежим

пыланием, какое бывает на лицах дев ее страны, когда

они выходят разгоряченные из тифлисских ключей.

В примечании к этому месту Мур говорит о Тифлисе, известном своими природными горячими источниками, и ссылается на арабского путешественника и географа X в., Ибн Хаукаля, который в своем обширном труде ("Пути и царства") указывает, что в этом городе находятся бани "и вода их кипит без огня". Откуда Пушкин почерпнул указанную цитату из Мура? Полный английский текст "Лаллы Рук" находился в библиотеке Пушкина (в составе издания произведений Мура в одном томе, выпущенного парижской фирмой Галиньяни в 1829 г.). Едва ли, впрочем, Пушкин перечитывал поэму в подлиннике; более вероятно, что он первоначально познакомился с интересующими нас стихами о прекрасных грузинках в русском прозаическом переводе в "Сыне Отечества" (1827), а потом отыскал и английский текст. Можно допустить также, что он нашел цитату в каком-нибудь сочинении о Кавказе или Тифлисе, которые он перелистывал перед своей поездкой 1829 г. или именно в этом году, готовя к опубликованию свое "Путешествие в Арзрум" отдельной книгой. В связи с этим можно указать, что та же цитата из "Лаллы Рук", что и у Пушкина (четыре стиха с усечением в первом) была приведена в "Эдинбургском обозрении" еще в 1817 г., в статье по поводу трех новых сочинений о Кавказе 157. Не исключено также, что сочинениями Мура Пушкин мог пользоваться в библиотеке села Тригорского, где они имелись; почитательницей его поэзии была Анна Николаевна Вульф: это подтверждает и сам Пушкин, в письме к ее брату, Алексею Николаевичу (от 16 октября 1829 г.), писавший: "В Малинниках застал я одну Анну Николаевну с флюсом и с Муром" (XIV, 49); то же подтверждает и рукописный альбом Анны Николаевны, на листах которого записаны многие стихотворения Мура, как в английском оригинале, так и в переводе 158.

ПРИМЕЧАНИЯ

68 "Соревнователь просвещения и благотворения" (Труды Вольного об-ва любителей российской словесности), 1821, ч. XIII, кн. 1, с. 37-62. Первая книжка журнала, в которой опубликован указанный перевод К. П. Б., имеет цензурное разрешение: 30 декабря 1820 г., следовательно, она вышла в свет вскоре после того, как этот перевод был одобрен к напечатанию на 32-м заседании "Вольного общества", состоявшемся 13 декабря 1820 г., как это видно из протокола этого заседания, напечатанного В. Г. Базановым (в кн.: "Ученая республика". М.-Л., "Наука", 1964, с. 390). Кто скрылся под буквами К. П. Б. - нам неизвестно; явно тому же переводчику принадлежала статья "Критика на книгу Полное издание сочинений лорда Байрона, содержащее в себе и те поэмы, которые прежде не были напечатаны. С франц. К. П. Б." ("Соревнователь просвещения...", 1820, ч. XII, с. 101-120); эта статья была одобрена к напечатанию на 25-м заседании "Вольного общества" 4 октября 1820 г. (В. Базанов. Указ. соч., с. 386). Отметим также, что перевод "Рая и пери", сделанный К. П. Б., несомненно, был известен Жуковскому; заключаем об этом на том основании, что в той же книжке "Соревнователя просвещения", где он был напечатан, впервые появились два стихотворения Жуковского: "Весеннее чувство" (с. 88-89) и четверостишие "К портрету Гете" (с. 95).

69 "Исторический опыт об английской поэзии и нынешних английских поэтах: "Томас Мур". Пер. Ив. П-го. - "Сын Отечества", 1821, ч. 72, No 35, с. 58-59.

70 "Revue encyclopedique", 1821, t. IX, No 26, p. 228-240; No 27, p. 446-458; эта статья вышла также отдельным оттиском: "Essai historique sur la poesie anglaise et sur les poetes anglais vivants" (Paris, 1823). См. о ней: E. Margaret Phillips. Philaret" Chasles, critique et historien de la litterature anglaise. Paris, 1933, p. 181, 243. Называя отзыв Ф. Шаля о творчестве Мура "слишком снисходительным" (с. 181), та же исследовательница обращает внимание на ранний стихотворный опыт Шаля "Невеста из Бенареса" ("La fiancee de Benares; nuits indiennes". Paris, Canel, 1825), представляющий собою явное подражание "Раю и пери" Мура: это произведение состоит из трех "гимнов самоотверженности", оправленных в прозаическую рамку, как и в "Лалле Рук"; в предисловии к своему произведению Шаль говорит также об индийском происхождении сюжета об искуплении изгнанной из рая пери (Е. М. Phillips. Op. cit., p. 51-52).

71 См. объяснение слова "пери" в примечании к французскому изданию двух поэм Мура в прозаическом переводе (Th. Moore. Le prophete voile; le Paradis et la Peri. Paris, 1820, p. 75): "Le mot peri, dans le langage persan, signifie cette belle race de creatures, qui tiennent le milieu entre les anges et les homines", etc. {"Слово пери на персидском языке означает эти прелестные создания, которые представляют нечто среднее между ангелами и людьми" и т. д. (франц.).}

72 "Сын Отечества", 1821, No 20, с. 243-265.

73 Современники Жуковского интересовались тем, насколько близко удалось ему воспроизвести в своем переводе ("Пери и ангел") английский оригинал Мура. Сохранилось, свидетельство, что свояченица А. О. Смирновой, Софья Михайловна Смирнова (1809-1835), хорошо знавшая английский язык, с которой добрые отношения поддерживала и Жуковский, и Пушкин, взяла на себя труд сверить "строчку за строчкой" перевод Жуковского с оригиналом; так же постудила она с "Шильонским узником" Байрона в переводе того же Жуковского ("Дневник А. С. Пушкина". М., 1923, с. 523).

74 Marcelle Ehrard. V. A. Joukovski et le preromantisme russe. Paris, 1938, p. 271. Следует, впрочем, отметить, что и во Франции слово "пери" употреблялось в довольно неопределенном значении. Еще Вольтер в своем "Dictionnaire philosophique" указывал, что, по учению древних персов, "сатана - это один из "гениев", устроивший войну между дивами и пери, т. е. феями" ("Oeuvres completes", t. XVII, ed. Moland, p. 252), но представление об этих существах долгое время оставалось зыбким и расплывчатым. В 1826 г. В. Гюго в своих "Odes et Ballades" поместил под No X балладу "Фея и пери" (написана в июле 1824 г. и в черновике называлась "Пери и фея"). Это диалог между западной "феей" и восточной "пери", между которыми поэт, очевидно, усматривал известную аналогию. В этой балладе сама "пери" описывает себя в словах, едва ли воссоздающих ее бесплотный образ. "Из всех пери я красивее всех, - говорит она, - мои сестры господствуют там, где рождается день; в их бессмертной толпе я блистаю, как блещет цветок, который срывают,, мечтая о любви":

Des Peris je suis la plus belle.

Mes soeurs regnent ou nait le jour,

Je brille en leur troupe immortelle

Comme entre les fleurs brille celle

Que l'on cueille en revant d'amour...

       Из последующих стихов возникает не представление о крылатом неземном создании, но портрет восточной красавицы в ярком многоцветном одеянии: на лбу у нее покоится шелковый тюрбан, руки ее усеяны драгоценными рубинами и т. д. Только ее пурпурные крылья, на которых видны, когда она находится в полете, три пламенных "глазка", свидетельствуют о ее сверхъестественном происхождении. См.: V. Hugo. Odes et ballades. Paris, Ladvocat libraire, 1826, p. 221-236. Образ "пери" здесь частично навеян Муром и, в частности "Лаллой Рук"; о Муре и об этой его "восточной" повести" Гюго напечатал восторженный отзыв еще в 1820 г. (см. ниже, прим. 116). Добавим, что, как обычно считается, образ пери в западноевропейские литературы ввел Мур с его "Лаллой Рук", основанной на сведениях, заимствованных из "Bibliotheque Orientale" д'Эрбело (d'Herbelot), который называет пери "прекрасными созданиями воздуха, живущими благодаря ароматам". Говоря, что они "живут на солнце и среди звезд", Альфред де Виньи, хорошо знавший "Лаллу Рук", может быть, помнил также более ранние по этому поводу объяснения, сделанные в "Ватеке" (1787) Бекфорда, где говорится, что пери "спускаются со своих сфер", и что "эти прекрасные создания представляют нечто среднее между ангелами и людьми". Ср.: V. Summers. L'Orientalisme d'Alfred de Vigny. Paris, 1930, p. 19.

75 E. Margaret Phillips. Op. cit., p. 51.

76 Эта строфа песни "задумчивой Мери" в "Пире во время чумы", как известно, всецело принадлежит Пушкину и не находит себе аналогии в драме Вильсона. См.: Н. В. Яковлев. Об источниках "Пира во время чумы". - "Пушкинский сборник памяти С. А. Венгерова". М. -Пг., 1923, с. 113-114.

77 К. Рылеев. Полн. собр. стихотв. Ред. Ю. Г. Оксмана ("Библиотека поэта"). Л., 1934, с. 89-90, 384.

78 "Воспоминания В. Ф. Раевского". - ЛН, т. 60, кн. I, 1956, с. 95.

79 Цитируем по тексту "Сына Отечества", 1821, No 20, с. 243-265; приводим для сопоставления тот же отрывок поэмы в прозаическом переводе К. П. Б. в "Соревнователе просвещения" (1821, ч. XIII, с. 43-44): "Пери обратила вниз свой взор и сквозь кровавый туман примечает юного воина: он стоит на бреге отечественной реки один; преломленное и окровавленное оружие в его руках; одна, последняя стрела в его колчане. Победитель говорит ему: живи, живи! Разделяй со мною трофеи и венец, которым украшаюсь!- Юноша молчал и в молчании указывал на воды, обагренные кровию его единоземцев; вместо ответа пустил в сердце завоевателя последнюю стрелу. Хотя он хорошо метил, она пролетела мимо: тиран остался жив, а герой пал!" Пери поспешает к нему, "чтобы поднять, до отшествия его свободно рожденного духа, последнюю - одну последнюю, славную каплю крови, вытекшую из его сердца" и т. д. Сравнение обоих переводов - стихотворного и прозаического - приводит к заключению, что перевод К. П. Б. не только более архаичен; в нем опущены ответственные, опорные слова, придающие всему этому эпизоду общественно-политическое звучание; лексически и фразеологически Жуковский ближе воспроизвел подлинник (ср. у него смерть "за дело чести и свободу", тиран - "истребитель свободы"; пери говорит об "искуплении свободы").

Среди бумаг А. В. Дружинина хранится неопубликованная его черновая заметка о стихотворении "Проклятие", в которой дана подробная характеристика "Огнепоклонников" Мура. Приводим эту заметку по рукописи:

"Томас Мур, горячий ирландец, представил нам в одном из своих сочинений пример такой поэтической запальчивости, которая, соединяясь с общей прелестью и прозрачностью его поэзии, производит эффект громадный. В одной из своих поэм "Огнепоклонники" он изобразил любовь молодого предводителя гвебров <так! следует: гебров> к дочери мусульманского паши, истреблявшего огнем и мечом его одноплеменников. Трудно представить себе что-нибудь очаровательнее этих любовных сцен, при свете восточных звезд, посреди ярких цветов и говора фонтанов, в блестящем <нрзб.>, над морем, которое искрится и отражает серебряное сияние луны. Молодой гвебр избран предводителем огнепоклонников, его войско и народ защищены от нападений морем и утесами, одна тропинка ведет к и* убежищу, и ее не знает никто, его народу нечего бояться мусульманского оружия. Он предлагает свое убежище любимой им женщине, час свидания назначен, и через несколько дней красавица будет во власти молодого вождя. Они расстаются, и предводитель идет к своему племени. Наступает ночь, и посреди ее мрака молодой герой и его племя окружены мусульманами. Один из его друзей предал свой народ, тропинка занята неверными, гвебры погибают все после отчаянной битвы, - прекрасная дочь паши бросается в море. На этом месте поэт останавливается, бросает взгляд на погибель любимых им созданий, на разрушение счастья, описывая которое растратил он столько роскошных цветов своей поэзии, и, полный жгучей ненависти к им же созданному изменнику, произносит ожесточенное проклятие на изверга, который продал своих братьев, свое племя, свою веру, своего вождя и его грациозную любовницу! Мур не находит слов, чтоб высказать свое негодование, вся живописность восточного слога не может изобразить будущности, которую он сулит предателю. Он шаг за шагом пророчит ему все страдания жизни, все муки душевные и физические, изобретает для него <ряд казней - ? на этих словах идет линия обрыва> одна другой ужаснее, и даже в загробных наказаниях смешивает блаженство с казнью, желая ему мучиться в адском огне и не спускать глаз с картины блаженной жизни праведников" (ЦГАЛИ, ф. 167, оп. 3, No 95).

80 "Обожатели огня, восточная повесть (из Томаса Мура)". Пер. Н. Бестужев. - "Соревнователь просвещения и благотворения", 1821, ч. XVI, с. 113-156, 249-297; отд. изд. с особым титульным листом (СПб., 1821). Ср. М. Ю. Барановская. Декабрист Николай Бестужев. М., 1954, с. 289. Перевод этот был рассмотрен и утвержден к печати на заседании "Вольного общества" 19 сентября 1821 г. (В. Базанов. Указ. соч., с. 402).

81 "Вестник Европы", 1830, No 11, с. 227-228.

82 Воспоминания Бестужевых. Ред., статья и коммент. М. К. Азадовского. М.-Л., 1951, с. 687; заглавие перевода Н. Бестужева названо здесь неправильно: "Пожиратели <!> огня". Столь же бездоказательно и ошибочно сделанное здесь же указание комментатора: "Мура переводили также Жуковский и Козлов, в передаче которых Мур совершенно потерял свою политическую окраску".

83 В. Базанов. Указ. соч., с. 241.

84 В переводе Н. Бестужева примечание на с. 122 передано так: "В одной из книг Шака Мамеха сказано..."; если это не опечатка, то переводчик, очевидно, не понял, что у Мура идет речь о знаменитой эпической поэме древнеперсидского поэта Фирдоуси (ум. 1020) "Шах-Намэ", т. е. "Книге царств". Об этом и других классиках персидской поэзии в русских литературных кругах заговорили несколько позже, в особенности под воздействием книги Гете "Западно-Восточный Диван" (1819). В переводе "Обожателей огня" Н. Бестужева транскрипции большинства слов восточных языков очень приблизительны, непривычны для современного нам читателя или заключают в себе опечатки; многочисленны случаи упрощения перевода, изъятия из него малопонятных восточных реалий. Отметим также, что в подлинном английском тексте поэмы нет разделения его на четыре "части", как это сделано в переводе Бестужева; зато переводчик устранил из своего текста находящиеся в оригинале небольшие прозаические связки, в которых даются пояснения к развитию действия.

85 "Соревнователь просвещения и благотворения", 1821, ч. XVI, с. 137-138.

86 Все цитаты из "The Fire-Worshippers" и здесь, и ниже, даются по изданию: "Poetical works of Thomas Moore". Paris, Galignani, 1829, p. 35.

87 W. F. P. Stосkley. Moore and Ireland. - В кн.: W. F. P. Stосkleу. Essays in Irish biography. Dublin and Cork, Cork. Univ. Press, 1933, p. 21.

88 Байрон. Дневники. - Письма. М., 1963, с. 151.

89 Г. Брандес. Главные течения литературы XIX в. Пер. В. Неведомского. М., 1893, с. 197-198. Вот эти подробности: "Незадолго перед тем, как Гафед стал призывать гебров к восстанию, он бродил изгнанником по чужим странам, а Гинда, со страхом за жизнь Гафеда, ежедневно слушает рассказы о кровавой расправе с бунтовщиками. Когда же Гинда сама себя лишает жизни с отчаянья, что ее возлюбленный погиб на костре, поэт обращается к ее трупу с плачевной песнью, в которой стоит только заменить слово Иран словом Эрик и целые из нее строфы можно будет присоединить к песне "She is far from the land" <из "Ирландских мелодий" Мура>, так что никто не заподозрит присутствия постороннего элемента" (с. 198).

90 "Вестник Европы", 1830, No И, с. 228.

91 Wallace Cable Brown. Thomas Moore and English Interest in the East. - "Studies in Philology", 1937, v. XXXIV, p. 581.

92 Там же. с. 581.

93 Д. О. Л. Б. Вольф. Чтонкя о новейшей изящной словесности. М., 1835, с. 169.

       К статье Шарля Нодье "Байрон и Томас Мур", напечатанной в переводе Л. Крестовцева в "Литературной газете" (1831, No 27, с. 219-220) "издатель", т. е. О. М. Сомов (ср.: Е. М. Блинова. "Литературная газета" А. А. Дельвига и А. С. Пушкина 1830-1831. Указатель содержания. М., 1966, с. 199, No 721) сделал следующее примечание: "Статья сия помещается здесь как образец остроумных парадоксов замечательного писателя Карла Нодье. Во всех его мнениях более блеску, нежели истины: так и в этом сравнении Байрона и Мура. Тепорь уж трудно кого-либо увлечь парадоксами. Все согласятся, что Томас Мур обладает прекрасным талантом; но едва ли кто убедится, что его радужные, отчасти жеманные картины можно ставить наряду с произведениями широкой и сильной кисти Байрона. Томас Мур - человек с поэтическим дарованием и музыкальным слухом, но Байрон гений необыкновенных!, представитель поэзии своего века".

94 К этой же поэме Мура, как мы видели выше (см. стр. 670), относится также стихотворение Жуковского "Мечта", но оно оставалось ненапечатанным до 1887 г.

95 "Путешествие в Луристан и в Аравистан". - "Библиотека для чтения", 1854, т. 126, июль, отд. III, с. 43-44. В одном из своих журнальных критических обзоров Чернышевский пытался догадаться, переводным или оригинальным является это "Путешествие" и, в частности, замечал: "Сначала нам показалось, что автор англичанин: он беспрестанно цитует строки Мура" (Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XVI, М., 1953, с. 55; этот обзор напечатан в "Отечественных записках", 1854, No 8; упрек, что путешественник "беспрестанно" цитирует Мура - несправедлив; в больших двух частях путевых записок анонимного автора мы нашли лишь одну цитату из Мура; при этом английский ее текст в русском журнале искажен до чрезвычайности).

96 И. И. Козлов. Полн. собр. стихотв. Ред. И. Д. Гликмана. Л., 1960, с. 75. - Перевод Козлова, довольно далекий от подлинника, с подзаголовком "Из поэмы "Лалла Рук" был напечатан в журнале "Новости литературы", 1823, No 5, с. 79-80. Несколько лет спустя в другом журнале появился новый перевод этого стихотворения под заглавием "Романс (Из Мура)" за подписью: Ф. Алексеев. Тула, 1825 ("Московский вестник", 1827, ч. 3, No 9, с. 7-8). Этот перевод еще дальше отстоит от оригинала: приводим две начальные строфы из четырех:

Есть тихая роща в родной стороне -

Там сонные лавры цветут в тишине,

На ветках зеленых поют соловьи,

Играя, сверкают жемчужны струи;

Там розы душистей, там луг зеленей,

Там красное солнце горит веселей!..

Та роща над морем в горах вознеслась,

В приютном раздолье она разрослась;

Над ней, пролетая, гроза не шумит,

Стрела громовая ветвей не палит;

Все тихо, все дышет прохладой живой,

Все полно, все веет нетленной весной... и т. д.

      Даты рождения, сведения о жизни и смерти Федора Алексеева не установлены; известно, лишь, что он сотрудничал в русских журналах и альманахах 20-40-х годов, а в 1828 г. издал в Москве отдельной книжкой поэму "Чека. Уральская повесть".

97 "Венок граций. Альманах на 1829 год". М., <1829>, с. 17-88; на с. 85-88 помещены "Примечания к повести"; из "примечаний" Т. Мура (постраничных и после текста) они выбраны наудачу и, кроме того, сильно сокращены.

98 См., напр.: "Персидская область Хорасан. Из записок о Персии. Перев. с англ. полк. Друвилем. Перев. на русск. Т. М." - "Русский инвалид", 1827, No 275-277 и 280. См. также справочное пособие энциклопедического характера: "Подробное описание Персии и государств Кабула, Сеидстана, Синди, Бальха, Белудшистана, земли Хорассана, также Грузии и персидских провинций, присоединенных к России, с присовокуплением описания похода персиян против России в 1826, 1827 и 1829 гг." 3 части. М., 1829. О Хорасане здесь, между прочим, говорится: "Хорасан составлял некогда обширнейшую. Северную провинцию Персии; но ныне большая ее часть отторжена от власти Шаха, и персы называют ее святою землею <...> Хорасан, составлявший некогда славное Хорасанское царство, ныне подвластен многим владельцам; города Мечед, Нишапур, Туркит и Тарбед с своими округами принадлежат персидскому шаху; Герат и южная часть Хорассана - Кабульскому государю, а северная часть населена узбеками и туркоманами, кои не признают никакого владельца и кочуют по всей части" (ч. 1,с. 68-69). Из этой же книги можно, было получить кое-какие сведения о городе Мерве (Мары; ныне в Туркм. ССР), в котором начинается действие в поэме Мура, о гебрах-огнепоклонниках (ч. 1, с. 73, 83-88: "гвебры, остатки древних жителей Персии огнепоклонников"); глава 10 первой книги озаглавлена: "О персидском языке, литературе, науках, художествах, воспитании и забавах персиян" (ч. 1, с. 147-158).

99 Аполлон Григорьев. Материалы для биографии. Под ред. В. Н. Княжнина. Пг., 1917, с. 60.

100 П. С. <П. Свиньин>. Взгляд на периодические издания и альманахи. - "Отечественные записки", 1829, ч. 37, No 107, март, с. 501-502.

101 "Свет гарема. (Из Томаса Мура)". - "Сын Отечества", 1827, No 5, с. 27-60.

102 Прозаический перевод "Света гарема" О. М. Сомов закончил в 1823 г.; это засвидетельствовано в "Подробной ведомости сочинениям и переводам в прозе и стихах господ членов <...> Вольного об-ва любителей российской словесности". (В. Базанов. Указ. соч., с. 425); дальнейшая судьба этого перевода, однако, неизвестна. В своем известном критическом очерке: "О романтической поэзии. Опыт в трех статьях" (СПб., 1823, с. 25-33) Сомов, говоря о Муре и утверждая, что "читателям нашим знакомы некоторые эпизоды или вводные поэмы Лаллы Рук", ни словом не обмолвился о том, что в это время он и сам занят был переводом одной из этих поэм - "Свет гарема". Никаких сведений об этом переводе не находится также в большом библиографическом указателе печатных работ Сомова, приложенном к книге: З. В. Кирилюк. О. Сомов - критик та белетрист Пушкшскоi епохи. Киiв, 1965, с. 145-166.

103 Ту же поэму "The Light of the Haram" под заглавием "Светило гарема" перевел Д. П. Ознобишин (много переводивший и печатавший в 20-30-е годы стихотворных произведений Мура), но, по свидетельству его биографа, она "нигде не напечатана" (Н. А. Державин. Забытые поэты. II. Д. А. Ознобишин. - "Исторический вестник", 1910, No 9, с. 860).

104 К. Н. Григорьян. Литературные опыты М. А. Гамазова. - В сб.: "Из истории русских литературных отношений XVIII-XX вв.". М.-Л., 1959, с. 361.

105 ИРЛИ, ф. 68, он. 1, ед. хр. 8, л. 5-18; в эту же рукописную тетрадь вошли переводы ("Весна" А. Попа и др.) и оригинальные произведения М. А. Гамазова. Заглавие перевода из Мура "Свет гарема (Нурмагаль)" объясняется тем, что имя героини Nourmahal и значит в переводе "Свет гарема".

106 "Лалла Рук. Восточная повесть Т. Мура". Пер. с англ. М., 1830. В тип. А. Семена (120, 74 с., ценз. разреш. 11 февраля 1830). Вероятно, именно это издание имел в руках Белинский (см. его письмо к брату от 29 сентября 1831 г.: В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. XI. М., Изд-во АН СССР, 1956, с. 60); возможно, что за присылку ему того же издания В. К. Кюхельбекер благодарил родных в письме 26 июня 1830 г. (ЛН, т. 59, кн. 1, 1954, с. 407).

107 "Московский телеграф", 1830, No 22, с. 365.

108 в Отделе рукописей ГБЛ имеется следующая рукопись: "Лалла Рук или Принцесса Могольская. Восточная повесть Томаса Мура. Перевел с английского на французский, а с французского на русский А...Ж...З..." Ч. 1 (л. 1-146); ч. 2 (л. 149-151). 105 л. На форзаце указано: "Весь перевод исправлен и просмотрен 1836 года, января 5 дня" (шифр: М., 10763). В списке "Новых приобретений" библиотеки (за май - август 1939 г.) значится под No 70 (с опечаткой в имени Мура: Томаш вм. Томас): "Записки отдела рукописей", в. 7, М., 1941, с. 95.

109 В. Бартольд. История изучения Востока в Европе и в России. Изд. 2-е. Л., 1925; И. Ю. Крачковский. Очерки из истории русской арабистики. М.-Л., 1950, с. 84. Открытие восточных кафедр в Главном педагогическом институте состоялось в 1818 г. С. С. Уваров в своей речи подчеркнул "важность новых предметов, вводимых в программу преподавания <...> Полный одушевления и любви к предмету, он говорил о Востоке, о литературах арабской, персидской и особенно санскритской" (П. А. Плетнев. Сочинения и переписка, т. III. СПб., 1885, с. 161). Укреплению интереса к восточным культурам в немалой степени содействовали преподавательская деятельность А. Болдырева в Москве, О. Сенковского в Петербурге; в русской периодической печати появлялись переводы произведений восточных литератур; в 1825-1827 гг. выходил специальный журнал "Азиатский вестник", который был "загроможден арабскими пословицами и нравоучительными изречениями восточных писателей" (А. Эберман. Арабы и персы в русской литературе. - "Восток", кн. III. M., 1923, с. 113).

110 С. Шевырев. История поэзии. М., 1835, с. 62-63. Об ориентализме в английской литературе конца XVIII - начала XIX в. см.: F. Delattre. L'orientalisme dans la litterature anglaise. - В его кн.: "De Byrona Fr. Thompson" (Paris, 1913); E. Оsborne. Oriental diction and theme in English verse. Kanzas, 1916; Marie E. de Meeater. Oriental influences in the English literature of the nineteenth century. Heidelberg, 1915. В сатирической брошюре ("Пиитическая игрушка, отысканная в сундуках покойного дедушки классицизма. Изданная Н. М." М., 1829), говорилось, что "ученейшие общества" просвещенных народов ныне "за множеством потребителей и за недостатком производителей <...> обязаны посылать за литературным товаром в Персию, в Индию и в Китай. Нечего греха таить! Одни переводы с восточных языков кое-как питают европейскую словесность" (цит. по изд.: "Русская стихотворная пародия". Л., 1960, с. 175).

111 "Московский вестник", 1827, ч. IV, No 15, с. 277-278 (подпись: -въ, т. е. Шевырев).

112 "Благонамеренный", 1822, No 28, с. 42.

113 О. Сомов. О романтической поэзии. Опыт в трех статьях. СПб., 1823 (ст. II), с. 33 (25); к цитированным словам сделано примечание со ссылкой на Сисмонди: "Восточные поэты, первый персидский <...>, второй арабский, которого кассида (идиллия) была первою из семи поэм, висевших на стенах храма Меккского".

114 О. Сомов. Указ. соч., с. 33.

115 "Вестник Европы", 1830, No 11, с. 223, 225-226. Под названием "Ширина", вероятно, имеется в виду знаменитый роман Низами - "Хосров и Ширин" (1180), в котором рассказана история прекрасной Ширин и ее мужа, Хосрова II, царствовавшего на сасанидском троне (с. 590 по 628 г.) и бывшего последним царем, после убийства которого Иран был покорен арабами. Роман о верной Ширин, своею смертью доказавшей преданность своему избраннику, был очень популярен на Востоке и вызвал много подражаний, среди которых выделяется "Фархад и Ширин" узбекского поэта Алишера Навои (XV в.).

116 И. В. Мешкова. Творчество В. Гюго, кн. 1 (1815-1824). Саратов, 1971, с. 166. Статья Гюго о "Лалле Рук" помещена в журнале "Conservateur Litteraire", 1820, t. II, Juin, p. 253-261; ср. выше, прим. 75; о недостатках "местного колорита" в произведениях французской литературы см. также: N. D. Samsami. L'Iran dans la litterature francaise. Paris 1936.

117 Ср.: Б. Томашевский. Пушкин, кн. 1. М.-Л., 1956, с. 506-507.

118 О переводе А. Пишо (1820) см. выше, прим. 7.

119 О Саади как источнике Пушкина см.: В. В. Виноградов. Стиль Пушкина. М., 1941, с. 383-384; Б. Томашевский. Пушкин, кн. 1, с. 506; М. Нольман. Пушкин и Саади. - "Русская литература", 1965, No 1, с. 133-134.

120 Н. О. Лернер. Пушкинологические этюды. - "Звенья", V. М., 1935, с. 110- 111.

121 А. А. Марлинский. Русские повести и рассказы, ч. 7. Изд. 3-е. СПб., 1838, с. 117.

122 Т. Мур. Лалла Рук. Восточная повесть. Перевод с английского. М., 1830, с. 28. Напомним здесь также восходящее к этому же источнику место в "Письме из Турции" (В. Г. Теплякова: "Я останавливался перед каждым из сих фонтанов и с любопытством рассматривал испещряющие их восточные надписи, жалея и досадуя, что не мог постигать тайного, вероятно поэтического их смысла. Как знать: может быть какой-нибудь новый Саади завещал сему безответному мрамору задумчивые звуки своего упоительного вдохновения? может быть... Стихи ширазского трубадура отозвались в этот миг подобно голосу давно минувшей печали во глубине моего взволнованного сердца: Так! воскликнул я: "Многие, подобно мне, видели сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече" ("Северные цветы на 1831 год", с. 193-194).

123 Некоторые современники Пушкина, а за ними и ранние его биографы, сопоставляли его стихотворения с произведениями Мура-лирика. Ксенофонту Полевому, например, в 1834 г. Пушкин представлялся как "род нашего Байрона с примесью Мура" (ЛН, т. 16-18, 1934, с. 750). В. П. Гаевский в рецензии на "Материалы" П. В. Анненкова высказывал догадку, что стихотворение Пушкина "Эхо" (1831) будто бы "навеяно чтением Т. Мура": "Главная мысль в нем принадлежит самому Пушкину, но некоторые подробности и даже размер стихотворения обличают влияние автора "Ирландских мелодий" ("Отечественные записки", 1855, т. 100, No 6, отд. III, с. 61); на основании этого наблюдения "Эхо" печаталось некоторое время с сопровождающим его указанием: "Из Томаса Мура". Против этой догадки Гаевского энергично возразил Н. В. Яковлев, пытавшийся заменить ее новым предположением - о близости этого стихотворения Пушкина к стихотворению другого английского поэта, Барри Корнуола, "Прибрежное эхо" (Н. В. Яковлев. Последний литературный собеседник Пушкина. - "Пушкин и его современники", в. XXVIII. СПб., 1917, с. 20-25). В другой работе Н. В. Яковлев пытался обосновать возможность близкого знакомства Пушкина с "New Thoughts on Old subjects" (1828) Колриджа, где идет речь об одной из "Ирландских мелодий" Мура ("Believe me if all those endearing young charms"), а некий импровизатор пытается изложить сущность этого стихотворения Мура в нескольких строках (Н. В. Яковлев. Из разысканий о литературных источниках в творчестве Пушкина. - В сб.: "Пушкин в мировой литературе". Л., 1926, с. 140-144), но эта внешняя параллель к структуре "Египетских ночей" также не кажется убедительной.

124 "Сын Отечества", 1827, No 5, с. 35; А. И. Подолинский. Соч., ч. 1, СПб., 1860; "Див и пери", с. 1-33; отсюда взяты и последующие цитаты.

125 А. И. Подолинский. Соч., ч. 1, с. 4, 6.

126 Там же, с. 1.

127 "Московский телеграф", 1827, No 21, отд. III, с. 82-89; о принадлежности этой статьи Н. А. Полевому см.: В. Г. Березина. Н. А. Полевой в "Московском телеграфе". - "Уч. зап. ЛГУ", серия филологических наук, в. 20, 1954, с. 133 (No 30).

128 ЛН, т. 16-18, с. 703; ЛН, т. 58,1952, с. 68. Это дает основания считать собственные утверждения Подолинского, что при первом знакомстве с ним, вскоре после появления "Дива и пери", Пушкин будто бы "имел любезность насказать мне много лестного" ("Из воспоминания А. И. Подолинского". - "Русский архив", 1872, стб. 863), не отвечающими действительности и, во всяком случае, сильно преувеличенными. Впрочем, по свидетельству А. П. Керн, Пушкин "восхищался" "многими его <Подолинского> стихами" (А. П. Керн. Воспоминания. М., 1974, с. 47).

129 Пушкин, т. XI, с. 74.

130 "О поэзии А. И. Подолинского". - "Русская старина", 1885, No 1, с. 82. - Очень характерен отрицательный отзыв об этой поэме Подолинского, данный В. А. Жуковским в дневнике (запись от 1 октября 1837 г.): "У меня был ввечеру Подолинский, который читал мне скучную поэму "Смерть Пери", скучную от чрезвычайной роскоши описаний, кои все главное поглотили" ("Дневники В. А. Жуковского". С прим. И. А. Бычкова. СПб., 1903, с. 352 и 363).

131 А. С. Грибоедов. Полн. собр. соч., т. III. Ред. Н.. К. Пиксанова. Пб., 1917, с. 57, 291; конспективный обзор данных о знакомстве Грибоедова с английской литературой см. в ст.: Ю. Веселовский. Грибоедов и западноевропейские литературы. - "Литературный вестник", 1904, т. VII, кн. 4, с. 75-76.

132 В. К. Кюхельбекер. Лирика и поэмы. Л., 1939, с. XXVII.

133 Там же, с. 120, 461.

134 Отрывок "Кальявчи" напечатан впервые в "Сыне Отечества", 1838, т. 1, No 1, с. 19-22; о недошедшем до нас автографическом списке этой поэмы см.: "Русское слово", 1859, No 5, с. 74, а также: А. С. Грибоедов. Соч. Ред. В. Орлова. Л., 1945, с. 341. Существует и другой стихотворный отрывок Грибоедова: "Там, где вьется Алазань"; возможно, что он также является одним из черновых вариантов той же поэмы "Странник" (см.: Вано Шадури. Декабристская литература и грузинская общественность. Тбилиси, 1958, с. 127-128).

135 Грибоедов. Соч., с. 335, 408, 605.

136 "Сын Отечества", 1825, ч. 99, No1, с. 106.

137 См. выше прим. 4 и 7. Любопытно, что объяснение слова "пери" в полном соответствии с тем его истолкованием, которое привел Жуковский в примечании к переводу "Пери и ангел", дожило в русской печати, притом с искажениями, до наших дней. В "Толковом словаре русского языка" под ред. Д. Н. Ушакова (т. III. M., 1939, с. 227) о нем говорится следующее: "Пери (перс, pari - буквально крылатый). В иранской мифологии - падший ангел, временно изгнанный из рая и охраняющий людей от демонов (представлявшийся крылатым существом в образе женщины).

138 И. И. Козлов. Полн. собр. стихотв., с. 103.

139 Там же, с. 205, 468. О речи на английском языке Моисея Иваненко "Характер слога и сочинений Томаса Мура" на публичном выпускном акте Московского благородного пансиона упомянул также "Дамский журнал", 1830, ч. 30, No 17 (апрель), с. 60.

140 А. С. Xомяков. Стихотв. и драмы. Ред. В. Ф. Егорова. Л., 1969, с. 69-70; под заглавием "Изола Белла" впервые напечатано в "Телескопе", 1831, ч. 1, No3, с. 326-327.

141 А. И. Одоевский. Полн. собр. стихотв. и писем. М.-Л., "Academia", 1934, с. 233; см. здесь же (с. 404) наблюдение комментатора И. А. Кубасова, что встречающееся в стихотворении Одоевского "Река Усьма" сравнение реки с невестой имеется также в "Рае и пери" Мура, сохраненное и в переводе Жуковского.

142 Пушкин, т. III, с. 259, 870, 1224.

143 М. Ю. Лермонтов. Полн. собр. соч., т. III. Л., "Academia", 1935, с. 208. В. С. Межевич в своих воспоминаниях о Лермонтове говорит: "Не могу вспомнить теперь первых опытов Лермонтова, но кажется, что ему принадлежат читанные мною отрывки из поэмы Томаса Мура: Лалла Рук" (сб. "М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников". Пенза, 1960, с. 63); эти отрывки неизвестны.

144 А. Полежаев. Соч. М., 1955, с. 162.

145 "Зимцерла. Альманах на 1829 год". М., 1829, отд. II, с. 83.

146 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIII. М., с. 408.

     Приведем еще несколько встретившихся нам упоминаний "пери" в русской поэзии 20-30-х годов для доказательства популярности этого образа в указанное время, когда он превратился в традиционный, устойчивый поэтический штамп. В стихотворении А. Шишкова 2-го "К А ***" находим следующие строки:

...Всегда приветный, вечно юный

Небесных пери звучный хор...

        ("Новости литературы", 1823, No 42, с. 46).

       Д. П. Ознобишин в стихотворении "Ясновидящая" пишет:

...На все ты смотришь равнодушно...

Как пери горней высоты,

Пленяясь музыкой воздушной,

Позабывает про цветы

И, в тихой думе утопая,

Льет слезы об утрате рая...

        ("Московский вестник", 1827, ч. III, No 9, с. 9-10).

       В стихотворении П. А. Вяземского "Вера и София", напечатанном в альманахе "Альциона" (СПб., 1832, с. 96):

Психея, пери, иль сильфида,

С младым раздумьем на челе,

Без цели, видимого вида,

Вы тайно вьетесь...

       Нередко о пери вспоминал В. Г. Тепляков. Так, в седьмой "Фракийской элегии" (Стихотворения Виктора Теплякова, т. 2. СПб., 1836, с. 71-72) он пишет:

О, где Востока сон и лень?

Прогулки тайные над озером садовым,

Когда влюбленной пери тень

Скользит над розами, под месяцем перловым...

      Стихотворение Теплякова "Кавказ" (1828) удостоверяет, что он внимательно читал "Лаллу Рук", особенно вставную поэму "Огнепоклонники" (см.: "Поэты 1820-х - 1830-х гг.", т. 1. Л., 1972, с. 606, 608, 641; "Стихотворения Виктора Теплякова". М., 1832, с. 73-77, 171-172. Стихотворение "Пери" в "Библиотеке для чтения" (1836, т. 19, отд. I, с. 98, 99) напечатал С *** (С. Стромилов), его же "Пери" (отрывок) см. в "Московском наблюдателе", 1837, ч. XIII, с. 41. К середине XIX в. популярность пери начинает ослабевать в русской поэзии. Тем не менее А. Майкову принадлежит стихотворение "Пери и Азраил" (1842); "Пери" (1857). - А. Н. Майков. Полн. собр. соч., т. 1. СПб., <1914), с. 120-121, 124. В "Стихотворениях" Д. Сутакова (СПб., 1838, с. 188) находим стихотворение "Див и пери". Прямое отношение к Муру и Жуковскому имеет сатирическое стихотворение Л. И. Пальмина "Падшая пери" ("Искра", 1867, No 6, с. 73), несколько раз перепечатывавшееся (см. его сборники: "Сны на яву". М., 1878, с. 353-360; Собр. стихотв. М., 1881, с. 353, и др. Ср. также в повестях Е. А. Ган "Медальон" (1839): "Там вы не увидите розовых гирлянд на волшебной головке пери, которая, тоскуя по недостижимом ей блаженстве, смотрит с презрением на землю и рвется мыслью к небесам", или в повести "Теофания Аббиаджио" (1841): "Ее детская простота, задумчивость, ресницы, еще влажные от слез, и глаза, тоскливо опущенные к земле, как бы от усталости стремиться к недоступным небесам, уподобляли ее отверженной пери, которая не ослепляет взоров, но трогает и навек пленяет душу, каждого, кому хоть раз явится наяву" (Соч. Зенеиды Р-вой, т. II. СПб., 1843, с. 144-145; т. III. СПб., 1843, с. 133-134). В повести М. Жуковой героиня, созерцающая скульптуру Джованни Бернини, описана так: "Погруженная в тихую задумчивость, она смотрела на святую, но было что-то грустное в выражении лица ее. Так написал бы я пери, в минуту тихой грусти, устремившую взоры в небеса" (М. Жукова. Повести, ч. II. СПб., 1840, с. 58).

147 "Словарь современного русского языка" (т. 9. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1959. с. 1024), кроме цитаты из "Ледяного дома", приводит случаи употребления слова "пери" из более поздних произведений русской литературы.

148 А. А. Марлинский. Русские повести и рассказы, ч. 7, 1838, с. 117.

149 ЛН, т. 4-6, 1932, с. 663-666.

150 "Мнемозина", 1824, ч. II, с. 42. См. также: В. К. Кюхельбекер. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979, с. 76 (запись дневника от 1 января 1832 г. свидетельствует о знакомстве Кюхельбекера с "Шах-Намэ" Фирдоуси); М. П. Алексеев. Поэма В. К. Кюхельбекера "Семь спящих отроков" и ее источники. - От "Слова о полку Игореве" до "Тихого Дона". Сб. статей к 90-летию Н. К. Пиксанова. Л., 1969, с. 108-110.

151 ЛН, т. 59, 1954, с. 407, 459, 726.

152 В "Сыне Отечества", 1827, No 5, с. 54, это место русского перевода "Света гарема", как и вообще весь текст, напечатано с ошибками. Вместо "Kublai-Khan" стоит "Гублай", вместо "Marco Polo" значится "Мариасола" и т. д.

153 В. К. Кюхельбекер. Избр. произв. в двух томах, т. I. Ред. Н. В. Королевой. М.-Л., 1967, с. 495, 496, 502, 504.

154 В оригинале Мура (цит. по изд.: "Poetical works of Th. Moore". Ed. Galignani. Paris, 1829, p. 55): "The Persians have two mornings, the Soobhi Kazim, and the Soobhi Sadig, the false and the real day-break. - Waring". В "Сыне Отечества" (с. 48-49): "У восточных жителей две зари: Субхи-казым и Субхи-садиг, т. е. ложный и настоящий рассвет". Эти слова служат примечанием к следующим стихам поэмы: "Заря является <... > или по крайней мере та заря преждевременная которой свет вдруг исчезает, как будто бы день проснувшийся снова закрыл блестящие свои вежды".

155 А. А. Бестужев-Марлинский пишет: "Дайте Кавказу мир и не ищите земного рая на Евфрате; it is this, it is this - он здесь, он здесь" ("Русские повести и рассказы", ч. 3. СПб., 1838, с. 196). Автор сам указывает на источник цитаты: "Томас Мур. Light of the Haram".

156 H. В. Гоголь. Полн. собр. соч., т. I. Изд-во АН СССР, Л., 1940, с. 70, 71. Подробнее об интересе Гоголя к Муру см.: М. П. Алексеев. К источникам идиллии Гоголя "Ганц Кюхельгартен". - В сб.: "Проблемы поэтики и истории литературы". Саранск, 1973, с. 172-183.

157 "Edinburgh Review", 1817, v. XXVIII, p. 302-335. Автор статьи приводит цитату из "Лаллы Рук" в разборе книги "Lettres sur le Caucase et la Georgie, suivies d'une relation d'un voyage en Perse en 1812" (Hambourg, 1816), где упоминаются тифлисские бани. Приведя интересующую нас питату из "Лаллы Рук" (о грузинских девушках рассказывает Фераморс), рецензент "Эдинбургского обозрения" замечает: "Мы не сомневаемся в точности слов Фераморса, поскольку он говорит о красавицах; однако, сопоставляя ясное прозаическое описание "Тифлисского ручья" со стихотворным, мы полагаем, что он (Фераморс) помогал самому себе в своей смелой и почти непростительной поэтической вольности, приписывая бодрящие свойства потоку, заставляющему изнемогать от жары"; здесь же упомянут в связи с этими источниками древний арабский географ Ион Хаукаль (названный, правда, с опечаткой: Ebn Hankil). Известен долговременный интерес Пушкина к "Эдинбургскому обозрению"; но в сохранившихся в его библиотеке шести томиках "Извлечений" из этого журнала ("Selections from the Edinburgh Review". Paris, 1835-1836; см. Б. Л. Модзалевский. Библиотека Пушкина. СПб., 1910, с. 154) указанного выше обзора по кавказоведению не имеется.

158 Б. Л. Модзалевский. Поездка в село Тригорское в 1902 г. Приложение I: Каталог библиотеки села Тригорского. - В кн.: "Пушкин и его современники", в. 1. СПб.: 1903, с. 19-20; Т. Мальцева. Пушкин - читатель Тригорской библиотеки. - В кн.: Пушкинский сборник. Псков, 1962, с. 41-42. В альбоме Анны Николаевны Вульф (хранится в рукописном отделении ИРЛИ: ф. 244, оп. 1, ед. хр. 211) находятся выписки из "Ирландских мелодий" в английском подлиннике ("From Irish Melodies", л. 4-4 об.; "Elegy (Moore). How sweetly could I lay my head", л. 5). Далее идут: "Ирландская песня. Из Мура ("Луч ясный играет на светлых водах)", л. 5 об.; на л. 6 и 6 об. помещены две "ирландские мелодии" в переводах М. В.<ронченко>: 1. "Мне дорог час, когда бледнеет пламень дня"; 2. "Может в зеркале вод отразиться луна". Нал. 7-7 об. находим: "Не пируй с молодежью средь пышных садов"; на л. 8: "Из Мура. Лети мой корабль пернатой стрелой... М. В.<ронченко>"; л. 8 об. - 9. "Из Мура (Когда мне светятся глаза, зерцало счастья). К. Вяз<емский>"; л. 9: "Умолчим его имя. М. В.<ронченко>". Все эти стихотворения встречались не раз и в других альбомах 20-30-х годов.