ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Александр Куприн

Интервью

(1916)

______________

Двенадцать часов дня. Известный драматург Крапивин бегает взад и вперед по кабинету. Левой рукой он нервно крутит вихор над лбом, а правой делает жест, соответствующий тому месту в пьесе, которое ему никак не дается... Полы его старого татарского халата, зеленого, в белую продольную полоску, развеваются по сторонам. На ходу Крапивин сквозь стиснутые зубы напыщенно декламирует:

– "Нет! Не проклятие, не жажда мести останутся в моем сердце, а холодное, вечное презрение... Ты разрушила...";

Горничная Паша показывается в дверях.

– Барин...

– "Ты осквернила тот идеал... Нет. Тот пьедестал, который...";

– Барин, там какой-то человек пришодши. Крапивин останавливается и некоторое время смотрит на нее, точно спросонья, блуждающими глазами.

– Дура, – бросает он свирепо. – Если уж хочешь выражаться правильно, то надо говорить не пришодши, а пришодцы.

– Человек пришодцы.

– Никого не принимаю. Вон. Нет меня дома... Какой человек?

– Какой-то мужчина. Я ему докладывала...

– Вон. Я занят, заболел, умер...

– А они не слушают и лезут самосильно.

– Сорок раз тебе говорить, ворона псковская, что я принимаю только от... Что вам угодно, милостивый государь?

В комнату медленно вскользает очень молодой джентльмен. Смокинг, черный галстук, цветок ромашки в петлице, из бокового кармана торчит уголок фиолетового платка. Лицо бритое, с английским косым пробором. На губах очаровательная улыбка, в которой есть все: простосердечие, наивность, восхищение, застенчивость, – но также и одна искренняя тонкая черта – прирожденный лукавый комизм.

– Глубокочтимый... высокоталантливый... миллион извинений... Я сам знаю, как всем поклонникам вашего блестящего таланта дорога каждая минута вашего дивного, прелестного творчества...

– Да-с, – грубо прерывает его писатель. – И вы сами видите, что в настоящую минуту я занят, о чем вам только что сказала прислуга. И, наконец, кто вы такой, черт возьми?

Но гость не смущен. Голос его становится еще нежнее, произношение еще слаще, улыбка еще обаятельнее.

– Я сотрудник газеты "Сутки" – Бобкин... Вот моя карточка. Многочисленные читатели нашей газеты давно горят желанием узнать, над какой новой пьесой работает теперь ваше гениальное перо. Какие новые жгучие образы лежат в вашем неистощимом портфеле...

– Фу ты, черт, – тяжело вздыхает Крапивин. – Ничего я не пишу. Никакие не образы. Отвяжитесь вы от меня, Христа ради, господин Трепкин.

– Бобкин... Ну, хоть не содержание, а только заглавие, – молит медовым голосом репортер.

– И заглавия нет никакого. "Суматоха в коридоре, или Храбрый генерал Анисимов"... "Жучкина подозрительность"... "Две пары ботинок и ни одного шофера"... "Красавица со шпанской мушкой". Молодой человек, оставьте меня в покое. Я вам это серьезно советую в ваших же интересах. Уйдите, господин Дробкин.

– Ха-ха-ха, – смеется подобострастно репортер и быстро чиркает что-то в записной книжке.

– А позвольте спросить, дорогой учитель, хотя это, может быть, немного и нескромный вопрос: вы очень волнуетесь перед первым представлением ваших изумительных пьес?

– О-ох, – стонет Крапивин, бухаясь в кресло и обтирая лоб платком. – Ужасно волнуюсь. Чудовищно волнуюсь. Ничего не ем целый месяц. Пью бутылками самые сильные наркотины – хлоральгидратитрионал... Не выхожу из ледяной ванны...

Репортер кивает головой и поспешно строчит. Крапивиным овладевает испуг.

– Что вы там пишете? Слышите вы меня или нет? Это я шутя все сказал, со злости... Положите в карман вашу гнусную книжку. Положите, я вам говорю. Иначе... Видите вы эту бронзовую статуэтку?

– Ваш бюст, кажется? Работа Трубецкого?

– Не мой, а Шекспира... Но все равно, вы отлично понимаете, что я могу сделать с этой бронзой, молодой человек, – добавляет он упавшим голосом, – ах, покиньте, пожалуйста, покиньте мой дом. Уйдите, господин Тапкин.

– Сию минуту, маэстро. Сейчас, сейчас... Еще два-три последних вопроса, и я оставлю вас наедине с вашей музой. Ваше мнение о современном искусстве?

– Не знаю, ничего не знаю, – устало бормочет Крапивин. – У меня астма... Паша, квасу! Вы пьете квас, молодой человек? У меня домашний... На смородине.

– Где намереваетесь провести лето?

– Не знаю... в этом самом... в как его, на северном экваторе.

– Взгляд ваш на футуристов?

– Отвяжись ты от меня, умоляю я тебя, несносный человек. Довольно того, что весь мой рабочий день испортил. Уйди!

– Что вы скажете о теперешней дороговизне предметов?

– Ничего... Брр. Паша! Да идите же, когда вас зовут, тихоход австралийский. Вот этот молодой барин, господин Типкин, очень торопится идти по весьма неотложному делу. Подайте ему пальто, шляпу, палку, калоши, зонтик, кашне и наймите ему автомобиль за мой счет.

– О, как вы добры, дорогой писатель. Сейчас узнаешь драматурга школы незабвенного Островского. Последние вопросы: какого вы мнения о пораженцах? Крапивин не выдерживает больше.

Быстро снимает он со стенного ковра старинный заржавленный пистолет с дулом в виде раструба, оружие времен Измаила и Чесмы, наводит его на репортера и орет, весь сотрясаясь:

– Я тебя, щучий сын, убью сейчас из этого поганого пистолета, если ты не исчезнешь!

Интервьюер исчезает. Последнее слово, которое, подобно львиному реву, достигает до его слуха, – слово "прохвост".

На другой день известный драматург Крапивин, все его друзья и знакомые, а также все подписчики газеты "Сутки" читают следующую статью:

"У Б. Крапивина

(Личная беседа)

Мы застали маститого драматурга в самый разгар его творчества. Талантливый автор "Развала семьи", извинившись за утренний туалет (роскошный, вышитый шелком атласный халат – дар, как мы догадываемся, одной из бесчисленных поклонниц русского Мольера), принял нас с своим обычным русским лукулловским радушием в роскошном кабинете, стиля Луи Каторз Пятнадцатый. На наш вопрос о том, какими новыми пьесами подарит нас плодовитый автор "Неуязвимой", знаменитый автор ответил:

"Я всегда из суеверия держу мои замыслы в секрете. Но для сотрудника "Суток", так и быть, поделюсь кое-чем. Я одновременно работаю над несколькими вещами – такова моя манера творить. Во-первых, большая историческая драма из военной жизни, где центральная фигура – известный русский боевой генерал. Затем современная пьеса "Подозрение ревности", в которой блеснет своими великолепными туалетами несравненная наша артистка Танина-Перестроева. Кроме того, намечается план легкой комедии, нечто вроде любовного тонкого фарса, который думаю озаглавить "Женщина с родинкой".

Во время своих премьер я волнуюсь, как мальчик перед экзаменом. Во время же работы опускаю ноги в ледяную воду, кладя на голову горячий компресс, и принимаю в большом количестве трихлороехинококк".

"Лето полагаю провести на Шпицбергене, – продолжал очаровательный собеседник, наливая нам бокал тонкого кларета из собственных крымских погребов, – а осень – в моей любимой Испании или на Принцевых островах". "Мне нравятся экзотические крайности".

О современной русской литературе автор "Злых семян"; отзывается с крайней осторожностью, но в голосе его слышится разочарование. Футуристы, однако, занимают внимание модного драматурга. Он со снисходительной улыбкой похвалил Вадима Тавричанина, Землянского и Колпаковского и, пользуясь своей блестящей памятью, процитировал наизусть несколько наиболее причудливых строф.

Теперешняя дороговизна предметов первой необходимости прямо кидает в дрожь симпатичного автора "Растраты".

"Это еще ничего, что все оно дорого, – говорит он с унынием, – но обидно, что многого и совсем достать нельзя. Свечей, например, и со свечой не отыщешь (простите за невольный каламбур, – улыбнулся нам обаятельный собеседник), а я всегда работаю при свете двух канделябров. Ничего не поделаешь – привычка". На наш последний, самый жгучий вопрос о пораженцах автор "Пустых сердец" ничего не ответил, а только безнадежно махнул рукой.

Полуторачасовая беседа промелькнула, как одна минута.

Прощаясь, мы попросили у знаменитого драматурга карточку с надписью на память.

"Ни одной не осталось, – ответил гостеприимный хозяин, добродушно смеясь. – Все поклонницы расхватали. Если угодно, вот вам мой бронзовый бюст. Это работа Родена..."

Прежде чем расстаться с нами, автор "Дачного пикника"; любезно показал нам свою небольшую, но богатую коллекцию старинного оружия, где особенное внимание обращают на себя прекрасные пистолеты работы известного Лепажа. Провожая нас до дверей, маститый художник пера, вполголоса, с лукавой, чисто русской улыбкой сказал:

"Сообщу вам одному на ушко, только, чур, никому не говорите: вчера отослал в театральную цензуру новую пьесу, под названием "Прохвост". Боюсь, что придерутся к заглавию, а будет жаль. Вещица написана в сочных и ярких бытовых тонах и, вероятно, будет гвоздем сезона".

В заключение очаровательный хозяин предложил нам воспользоваться его автомобилем. Но мы поспешили отказаться и ушли, унося в душе радостное впечатление милого русского широкого радушья.

Граф Бобини".