ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Александр Куприн

Люди-птицы

______________

Вот уже пошел третий день после того часа, в который французские летчики, перелетев Атлантический океан, приземлились на американской почве; но до сих пор их прекрасный подвиг вызывает в памяти чувство какой-то светлой и легкой благодарности, почти не описуемой человеческими словами, какого-то упоительного подъема, точно твоя обыкновенная земная душа вдруг окрыляется на несколько мгновений и ширится к небу.

И сколько милых подробностей, сколько трогательных деталей собралось вокруг этого победоносного перелета!

Приехав еще с вечера на аэродром, Кост тотчас же справляется с предсказаниями обсерватории и ложится спать. Спит тихо, кротко и глубоко, как здоровый ребенок, но на раннем рассвете просыпается: "Как туман?" Летчик-разведчик подымается ввысь, обнюхивает небо. Возвращается с докладом: – Густо. Ничего не видать.

И, успевши только кивнуть в знак благодарности головою, Кост валится на свое спартанское ложе и мгновенно засыпает опять.

Занялся день – Кост просыпается совсем свежим. Что за великая привычка у людей очень большого масштаба – владычествовать над своим сном. Ей обладали: Наполеон, Ю. Цезарь, Суворов, Петр Великий и чудесный король Франции Генрих IV, который умел в серьезные минуты своей многоцветной жизни спать не более часа в сутки, положив голову на седло или на барабан и притом ужасно храпя. Великий ученый Арело спал во второй период своей долгой жизни не более трех с половиной часов в сутки и находил этот краткий срок вполне достаточным - мозгом или волею. Туман не расходится и к десяти часам. Все равно: надо победить туман и прорваться сквозь него.

Отдаются приказания. К этому времени приезжает госпожа Кост. Ну что за прелестное и какое интимно нежное прощание. Она протягивает мужу листок клевера, но не о трех, как обыкновенно, а о четырех лепестках; наивная примета путевого счастья, скромный амулет, подобно нашей русской пятилепестковой сирени или орешку-двоешке. Кост с улыбкой, в которой сияют и любовь и уверенность, осторожно прячет цветок за борт своей летчицкой куртки.

Затем сигнал контакта, и мощный аппарат (какой удивительный, всегда волнующий момент!) сначала медленно, потом все круче отдирается от земли. Вскоре он кажется только неясным пятном, потом трудно уловимой точкой, потом его нельзя уже рассмотреть даже в цейсовский бинокль. Улетел... Все провожающие одновременно и глубоко вздыхают и еще долго смотрят в серое опустевшее небо. Не тревожьтесь, они покроют океан – правда, не шутя, – но все-таки лишь немного позднее назначенного времени и соприкоснутся с землею с безупречным спокойствием; в том порукой их давняя опытность, их доверие друг к другу, их осторожная подготовка и прочная мужественность, готовая хладнокровно и находчиво встретить любую непредвиденную случайность, а главное... лежащий у Коста на сердце, теперь весь теплый цветок "trèfle incarnat".

Да, я знаю, что теперь большинство людей склонно глумиться над приметами, суевериями, амулетами, образками, предчувствиями и вообще над вещами, лежащими немного поглубже трех привычных и давно наскучивших измерений. Здесь не место и не время писать об этом, но в свой час я когда-нибудь приведу достаточно много примеров тому, что в кажущихся бабьих предрассудках таится порою громадный опыт, инстинктивно признанный многими поколениями... И еще одно чудо на американском берегу. Это встреча с Линдбергом. Как радостно, как по-человечески радостно было читать его приветственные, такие краткие и такие многозначительные слова и в то же время как бы видеть на расстоянии тысяч верст эти горячие объятия, в которые заключил Линдберг французских летчиков, еще едва державшихся на ногах, замлевших от тридцатисемичасового неудобного сидения на одном месте.

Конечно, в этих словах не было вежливого лицемерия, или профессионального кокетства, или затушенной ревности. Да их и не могло быть. Летчики по призванию – это совсем, совсем необыкновенные люди; они ничего не имеют общего с громадной толпой человечества. Они окончательно лишены страха смерти. Они не умеют лгать и льстить, они не знают зависти, они твердо верны слову, и у них от рождения особенно тонко развиты те чувства, которые столь редко и в столь малой степени развиты у обыкновенного человека: чувство опознания местности, чувство равновесия; чувство находчивости и чувство темпа. Конечно, можно из снобизма, или выгоды, или по любви к приключениям взять и притвориться летчиком. Но эта игра со случаем очень неверна и опасна, и потому совершенно право французское авиационное начальство, которое подвергает всех молодых кандидатов в летчики самым тщательным, самым строгим испытаниям. Да, удивительно это сказано Пушкиным:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неисчислимы наслажденья,

Бессмертья, может быть, залог!

И в самом деле, это тяготение к победе над страхом и всегда близкой смертию – удел избранников божиих. Вот почему бессмертен так рано погибший талантливейший, блестящий авиатор Ненжиссер и почему его мать послала госпоже Кост такое самоотверженное, такое скромно героическое поздравление с успехом ее мужа.