ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Александр Куприн

Нансеновские петухи

(1921)

______________

В своих замечательных записках о Северной экспедиции Фритьоф Нансен рассказывает, между прочим, про злосчастную судьбу петуха, находившегося со своим верноподданническим гаремом на борту "Фрама". Оказалось, что бесконечная полярная ночь совершенно перепутала в его петушином сознании все представления о времени и о явлениях природы. Он так привык к тому, чтобы вслед за его звонким криком послушно всходило великолепное солнце, что в первый раз, когда оно не выкатилось из-за горизонта, петух гневно ударил шпорой и уже приготовился сказать, подобно своему знаменитому тезке: – Мне кажется, что я ждал?

Но солнце не появилось даже с опозданием. Петуху пришлось повторить свой возглас еще раз, и еще, и еще. Солнце не повиновалось. Через несколько ужасных дней петух сошел с ума. Он стал кричать почти без перерыва, побуждаемый к этому светом зажигаемой лампы, чьим-нибудь резким движением, внезапным шумом; чаще же орал без всякого повода.

Дальнейшая его судьба нам неизвестна. Вероятно, никем не услышанный и не понятый, забывший свои прямые обязанности, презираемый даже собственным, прежде столь раболепным курятником, потерявший сон и аппетит, он дошел до полной степени изнурения, нашел свой жалкий конец в матросской похлебке или в животах лапландских ласк.

Признаться, этот конец мне, любителю чувствительного, не по душе. Я бы все-таки хотел увидеть, как вместе с предсмертным криком петуха из-за морского горизонта брызнули первые золотые лучи солнца... Он все-таки победил! Не в обиду будь сказано трагической тени нансеновского шантеклера – описание его последних дней очень напоминает мне времяпрепровождение иных русских деятелей за границей. С большой одной разницей. О чем думал в полярные ночи повелитель солнца – несчастный и нетерпеливый, – этого мы никогда не узнаем. Легче представить себе мысли Наполеона на Св. Елене. Но мысли эмигрантских, ненастоящих шантеклеров весьма доступны исследованию, ибо они почти ежедневно, черным по белу, печатаются в газетах.

Посудите сами. Они с непоколебимой ясностью, совершенно так же, как нансеновский петух, чувствуют и сознают тот густой мрак, который окутал не только Россию, но и весь мир, и так же, как и он, потеряли понятие о месте и времени выхода солнца. Живой петух, по крайней мере, всегда устремлял, по великому инстинкту, свой страстный взор на восток. Эти, скорее похожие на жестяного флюгерского петушка, вертятся во все стороны, скрипя на заржавленном стержне, и постоянно ориентируются:

"Большевизм эволюционирует. Подождем немного! Он сам себя съест". "Надо, надо, поскорее надо смелым и умным людям ехать в Советию принять участие в новом строительстве, чтобы потом взорвать большевистскую власть в самой ее сердцевине и предотвратить анархию!"

"Снимите немедленно союзную блокаду, заведите свободную, товарообменную торговлю, и – поглядите – большевики падут в одночасье!" (Почему?) И наконец:

"Ничего не нужно предпринимать! Могучий народ сам, повинуясь внутренним силам справедливости и негодования, восстанет и стряхнет с себя коммунистическое иго. Тогда нам останется только прийти и володеть. Смотрите! Смотрите! Он уже подымается. Он уже поднялся!" (Ах, как старо! "Но настанет пора, и проснется народ, разогнет он широкую спину" и т. д. Когда это было?) Так вращается жестяной нансеновский петух и каждую скрипучую песенку кончает неизменным припевом:

"Но мы не сомневаемся в мощи и демократичности великого русского народа. Мы верим, что близок час освобождения. И когда, воскреснув после годов мучительного опыта, он займет опять подобающее ему твердое место на земном шаре, – тогда, в этот торжественный час, мы не должны забывать, кто был нам братом и кто врагом".

О, певцы зимой погоды летней! Слушаешь их и не знаешь, где здесь кончается глупость, и где звучит старая, дырявая политическая шарманка, и где начинается оплачиваемое место.

______________

Аромат премьеры

(1922)

Первого марта мне довелось быть на одной из репетиций этой пьесы гр. А. Н. Толстого, которая идет в театре "Vieux Colombier" на французском языке. Присутствовала группа русских писателей и художников, а также покровителей и ценителей искусств. Репетиция шла в костюмах и с декорациями, но была не генеральная, а одна из черновых: г. Копо вносил из партера своим мощным басом поправки, некоторые сцены повторялись, декорации меняли при открытом занавесе...

Потому-то, должно быть, многие и вынесли тогда от пьесы смутные, неверные, разбивчатые впечатления. Они, пожалуй, не поверили бы, если бы им сказать, что они не видели и не слышали и сотой доли того, что совместный труд режиссера, декоратора и артистов может дать на первом же спектакле. Черновые репетиции – это кропотливая, малопонятная и трудная работа взволнованного, раздраженного улья. Лучше в него не совать ни пальцев, ни носа, оседланного очками. Увидишь очень мало, а разочаруешься горько.

Краем уха я тогда слышал суждения. (Ведь каждый русский интеллигент – ходячая и неопровержимая энциклопедия наук, искусств и специальных знаний.) Говорили, что неточен русский помещичий быт. Что страдает историческая верность. Что непонятны характеры и психология... И еще многое. Кто-то сказал, что пьеса сплошь безнравственна. Кто-то предсказал, что она выдержит всего лишь одно представление, так как будет скучна и чужда французам. Но Толстой совсем и не думал писать ни бытовой комедии, ни исторических картин, ни психологической пьесы. Он, этот лукавый богатырь Алеша Попович, умно обошел со свойственным ему верным инстинктом такта все неимоверные трудности, которые ему предстояли бы, если бы он решил всерьез зачерпнуть нравы, язык и чувства тогдашней эпохи. Он написал самую легкую, самую беззаботную пьеску, одинаково приятную, занимательную и веселую как в чтении, так и на сцене. Я не сомневаюсь, что он сумел бы, если бы захотел, развернуть екатерининские дни вширь и вглубь. Он предпочел сделать прелестную безделушку...

Г-н Копо с проникновенной находчивостью оценил и поставил пьесу. Он сумел удержать ее в трудном равновесии между скучным и шутовским, между идиллией и гротеском, между развесистой клюквой и герцогиней Герольштейнской. Пройти по такой тонкой проволоке мог только большой мастер сцены... ...Первый (парадный) спектакль 8 марта произвел прекрасное впечатление дружной сыгранностью и почти музыкальной верностью общего тона...

______________

<Фольклор и литература>

(1927)

Предание, легенда, сказка. Их первоначальные авторы неведомы, источники их происхождения неисследимы. Они гораздо древнее в своей основе, нежели оттиски Гутенбергова станка, но часто приходит в голову: и не прочнее ли они? Мы можем с уверенностью сказать, что вся современная литература, черпающая свой материал и свое вдохновение из быта нынешнего дня, есть достояние лишь двух-трех поколений. Ее фабулы, ее мудрость, ее мораль (хотя бы и вывернутая наизнанку) не перейдут из уст в уста, от седого прошлого в глубокое будущее, тщательно хранимыми и любовно украшаемыми. В ней нет простого, нетленного внутреннего состава, нет крепкого станового хребта, ее темы не годятся для медленного, складного устного пересказа долгой зимней ночью у огня. Давно уже исчезла у людей вера в чудо, в доблесть, в силу духа над силой тела, в промысл божий, в роковое предрешение судьбы, в любовь, верную до смерти. Современная жизнь, вся насквозь, меняется через десятилетия, в зависимости от гигантских успехов механической культуры, меняется вместе с модами, вкусами, обычаями, нравами и искусствами, подобно тому как часто меняется политическая карта земного шара, не оставляя места для героической легенды или для душевного поучения, уложенного в предания старины. Трудно творить вечное, сидя в поезде, мчащемся со скоростью ста двадцати километров в час.

Несомненно, эта мысль являлась уже гениальному Шекспиру, который в его эпоху, столь богатую красками, характерами и движением, извлекал темы для своих изумительных пьес из забытых архивных хроник. Гете взял основу своего величайшего произведения из народного эпоса. Пушкин с усердием и любовью разрабатывал крестьянские сказки и народный лубок. Скептический Анатоль Франс и суровый, доныне мало оцененный Лесков терпеливо вникали в "Житие святых", где так много мотивов, звучащих строем полуязыческих веков. В наши дни многие взыскательные и тонкие художники слова отворачиваются от наскучивших трафаретов, к которым неизбежно пришла бесчисленная современная литература, и устремляют свое вдохновение к нетленным образам прошлого: к Жанне д'Арк, в святому Франциску, к великим мастерам эпохи Возрождения, и вот чудесною властью искусства знакомые всем с детства биографии вновь расцветают в прелестные, чистые и ясные легенды. "Хорошо и кстати сказанное слово подобно золотому яблоку в чаше из сардоникса", – говорил Соломон.

Станок Гутенберга не помешал и не повредил устному сказанию. Легенды, предания и сказки, сами по себе, ходили и ходят по всей земле, медленно просачиваясь через века, пространства и народы. Темы древнейших индийских волшебных историй – Вакрамадитья – повторяются в старых легендах о царе Соломоне, и в сказках 1001-й ночи, и в преданиях о волшебнике Мерлине. Но каким образом самые отдаленнейшие сюжеты могли проникнуть на юг России, отозвавшись в богатырских былинах, или на ее Крайний Север, в Олонецкую и Архангельскую губернии, в виде рыбачьих поморских сказок? Эти загадочные вековые путешествия устного рассказа могли бы казаться неизъяснимым чудом, если бы, следуя внимательно и проникновенно по его путям, ученые-извлекатели не открывали бы вновь те забытые пути, по которым древнее человечество переселялось, ходило войною, торговало, искало дальних морей и земель или бежало от космических катастроф.

Великая честь и благодарность тем настойчивым и трудолюбивым собирателям, которые разыскивали и записывали устные сказания, сокровища народного творчества.