ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

Александр Куприн

Антон Чехов. Рассказы.

СПб., изд. А. Ф. Маркса (1900)

______________

В этот сборник вошло более семидесяти рассказов талантливого автора, относящихся к тому времени, когда г. Чехов писал почти исключительно в юмористических журналах, может быть даже и сам не сознавая размеров своего крупного художественного дарования. В восьмидесятых годах большинство этих мелких рассказов было издано А. С. Сувориным под общим заглавием "Пестрые рассказы". Они же вошли и в настоящий сборник.

Нельзя не признать, что некоторые из этих рассказов могли бы и вовсе не появиться в новом издании без особенного ущерба как для читателя, так и для большого имени г. Чехова. К числу таких рассказов можно отнести, например, "Страшную ночь". Здесь весь комизм положения основан на игре различными загробными словами. Герой рассказа Панихидин живет у Успенья на Могильцах в доме чиновника Трунова. У него есть друг Упокоев, квартирующий в меблированных комнатах купца Черепова, что в Мертвом переулке. Упокоев, в свою очередь, тоже имеет приятеля – Погостова, который живет в пятом этаже статского советника Кладбищенского... В конце концов все эти действующие лица, возвратясь по домам после спиритического сеанса, находят в своих комнатах по гробу. Следует целый ряд смертельных ужасов и недоразумений. Оказывается, что общий приятель этих господ, носящих также страшные фамилии, зять гробовщика – Челюстин, ввиду близкого банкротства и описи имущества своего тестя, разослал по квартирам всех своих знакомых, не предупредив их, самые лучшие гробы... Отсюда проистекают всевозможные qui pro que1, a также и тема для юмористического рассказа.

______

1 Недоразумения (лат.).

Почти все рассказы носят анекдотический характер. В "Житейских невзгодах" Лев Иванович Попов высчитывает, сколько ему придется заплатить за выигрышный билет, купленный им в рассрочку в банкирской конторе Кошкера. Жена Попова, простудившаяся в дороге, больна флюсом. Наверху за потолком какой-то энергический мужчина, вероятно, ученик консерватории, разучивает на рояле рапсодию Листа с таким усердием, что "казалось, по крыше дома ехал товарный поезд". Направо, в соседнем номере, студент-медик готовится к экзамену и зубрит вслух густым семинарским басом. Постоянно сбиваемый с толку, Попов никак не может справиться со счетом. У него получаются такие расходы, как, например: 7% годовых, 1/4% комиссионных, 1/5% куртажа, на каботаж 1 р. 22 коп., за транзит 74 коп., за элеватор 18 коп., за упаковку 32 коп., издержки по аберрации 18 коп. и т. д. В последнем итоге оказывается, что за все время погашения придется заплатить банкирской конторе Кошкера 1 347 821 руб. 22 коп. и что если вычесть отсюда выигрыш в 200000, то все же останется убытку больше миллиона. Рассказ кончается тем, что наутро Попова отвозят в больницу.

В рассказе "Хороший конец" обер-кондуктор Стычкин совершенно неожиданно делает предложение свахе Любови Григорьевне, которую он пригласил к себе для переговоров о приискании невесты.

Рассказ "В почтовом отделении" построен на том, что старый почтмейстер Сладкоперцев, для охранения верности своей молодой жены, распространял повсюду слух, что она находится в сожительстве с местным полицеймейстером Иваном Алексеевичем Залихватским. "Этих слов было достаточно, – говорит Сладкоперцев. – Ни один человек не осмеливался ухаживать за Аленой, ибо боялся полицеймейстерского гнева. Ведь с этим усатым дьяволом свяжись, так потом не рад будешь, пять протоколов составит, насчет санитарного состояния. К примеру, увидит твою кошку на улице и составит протокол, как будто это бродячий кот".

Таково же большинство из этих семидесяти двух рассказов. Но и тем не менее в них уже виден местами будущий громадный талант автора, его тонкая наблюдательность, своеобразность языка, уменье схватить в двух словах почти неуловимые настроения. И во всех этих ранних произведениях из-под живого, беспечного, молодого юмора то и дело слышатся те же нотки серой будничной жизни, мучительного сознания своей жизненной непригодности, мелочного разочарования в жизни, которыми проникнута психология героев последних произведений г. Чехова.

______________

Памяти Чехова

(1905)

Прошел ровно год с того дня, когда в маленьком немецком городке, вдали от истекающей кровью родины, умер Чехов, несравненный художник, гордость нашей литературы – угас светлый прекрасный человеческий дух. И последние его волнения, последние слова, последние тоскливые мысли были о России. Какие страшные грозы пронеслись над нами за этот ужасный и, может быть, величайший в нашей истории год! Потоки крови на войне, Ляоян, падение Порт-Артура, четырнадцать дней Мукденского боя, позорная паника, гибель флота у Цусимы. Этот год промчался, как один чудовищный, кровавый, бессонный и безумный день, и вот нам поневоле кажется, что только вчера похоронили мы Чехова.

Но тихой и покойной грустью смягчены воспоминания о нем. Так, вероятно, после землетрясения, разрушившего громадный город, грустили его жители о погибшем прекрасном храме.

Наше воображение пресытилось кровавыми картинами смерти, тысячами трупов, неутолимыми материнскими слезами, грозным заревом пылающих деревень, и нежная поэзия Чехова с его усталыми, спящими полями, облитыми кротким светом вечерней зари, с его росистыми утрами на берегах медленных, заросших камышами рек, с ночными дорогами среди искрящихся снегов, с пахучими летними полднями и шумными веселыми дождями, с прекрасными женскими лицами, так очаровательно улыбающимися сквозь светлые слезы, – вся эта драгоценная прелесть чеховской поэзии представляется нам далекой, бесконечно милой сказкой. И теперь, когда наступает время великих, грубых, твердых, дерзновенных слов, жгущих, как искры, высеченные из кремня, – благоуханный, тонкий, солнечный язык чеховской речи кажется нам волшебной музыкой, слышанной во сне. Но события проходят, и всему наступает конец. Во всех нас живет неумирающая вера в то, что Россия выйдет из кровавой бани обновленной и светлой. Мы вздохнем радостно могучим воздухом свободы и увидим над собой небо в алмазах. Настанет прекрасная новая жизнь, полная веселого труда, уважения к человеку, взаимного доверия, красоты и добра. И тогда-то имя Чехова засияет во мраке непреходящего бессмертия. Ибо он был истинным глубоко русским художником, каким до него был разве только один Пушкин. Никто так тонко и проникновенно не чувствовал грусти и шири русской природы. Русская жизнь зачерпнута им повсеместно до самого дна и отражена с мельчайшей правдивостью. Не его вина, если эта жизнь в художественном изображении выходила серой, тоскливой, низменной, неустроенной и дикой. Арестантского халата не напишешь кармином и берлинской лазурью. Он никогда не морализовал, не "обливал ядом презренья", не "жег смехом гражданской сатиры", не "клеймил" гневным словом. Он, как врач, вооруженный громадным знанием, чуткостью, хладнокровным опытом и необычайной наблюдательностью, вдумчиво прислушивался к течению русской жизни и рассказывал нам о наших болезнях, о равнодушии, лености, невежестве, грязи, халатности, мелком зверином эгоизме, трусости, дряблости. И как тонкий грустный скептик, изверившийся в паллиативе, он не досказывал, что одряхлевшему и обленившемуся больному, не встающему с кресла, всего нужнее недоступный для него свободный воздух и быстрые сильные движения. Но диагноз его был безошибочен. Если под Садова, по выражению Мольтке, победил школьный учитель, то с мукденских полей и сопок бежали, топча друг друга в безумной панике: чеховский мужик, оголодавший, одичавший, ослепленный тьмою и рабством, чеховский мещанин, развращенный жизнью городских окраин, чеховское милое, доброе, нелепое, вымирающее слабосильное дворянство, чеховский чиновник, офицер, интеллигент, разъеденные ничегонеделанием, выпивкой, винтом, сплетней, самохвальством, пустой и бесстыдной ленью.

И это Вершинины пускали себе пули в лоб на батареях, и его Астровы сходили с ума, подавленные ужасами кровавого побоища.

Но пусть даже исчезнут, переведутся эти люди – детища мрачного тупого безвременья, – Чехов всегда будет дорог для нас, как великий, недосягаемый мастер слова, как удивительный художник прекрасного русского языка. Вместе с замечательной простотой и скромностью фразы он сумел соединить ее изысканное разнообразие, непостижимую гибкость оборотов, изящную и благородную смелость формы, точность и новизну эпитетов – всю эту неувядаемую прелесть чеховской речи, которой долго еще будут удивляться и учиться писатели будущих времен.

Слова Чехова – это лучшие цветы, растущие на его могиле. Да будут же они благословенны вместе с его незабвенной памятью!

______________

О Чехове

Из записной книжки

(1910)

С уверенностью можно сказать, что Чехов, более чем кто-либо, показал всю гибкость, красоту, изящество и разнообразие русского языка. Однако он никогда не прибегал к выковыванию новых, искусственных слов. Заслуга его в том и заключается, что он, не переставая, учился языку, где только мог. И нельзя утверждать, что эта незримая работа давалась ему очень легко. Юношеские его рассказы далеко не свободны от южнорусских оборотов и речений, между тем как последние произведения изумительны по чистоте языка. Чеховские корректуры свидетельствуют наглядно о громадной, терпеливой обработке стиля. Впрочем, поглядите также и на рукописи Пушкина. У Чехова еще долго будут учиться языку русские писатели.

Язык Толстого напоминает постройку, возводимую великанами: чтобы о ней судить, нужно глядеть на нее издали. Язык Чехова – нежное и тонкое плетение, которое можно рассматривать и в лупу.

Часто Чехов любил говорить: "Знаете что? В России через десять лет будет конституция".

Теперь Чехову было бы пятьдесят лет – возраст мудрости. Если бы его пощадила судьба, он пережил бы с нами и ужасный конец войны, так волновавший его предсмертное сознание, и дни свобод, и дни крови, и теперешние дни – дни усталости, недоверия, предательства и общественного отупения. Бог знает как отразились бы грозные, смешные, жестокие, нелепые и печальные явления последнего поколения в его большой и чуткой душе. Но пророчество его исполнилось самым странным образом.

Широкая публика недоросла до Чехова. Часто слышишь, как в библиотеке спрашивают: "Дайте что-нибудь посмешнее, например, Чехова". Так Чехов у публики и слывет смешным писателем. А между тем в большинстве его юмористических рассказов (за исключением самых ранних) всегда скрыта глубокая и печальная мысль. Разве в конце концов не трагичен образ чиновника, который нечаянно чихнул на лысину чужого генерала и умер от перепуга, или мужика, бессознательно отвинтившего рельсовые гайки на грузила и не понимающего, за что его судят? Или, может быть, это уж такое свойство русского юмора – таить в себе горечь и слезы?

Пути русской литературы всегда были отмечены, точно придорожными маяками, внутренним сиянием отдельных личностей, душевным теплом тех праведников, без которых "несть граду стояния". В этом смысле Чехов непосредственно примыкает К скорбным и кротким обликам Гаршина и Успенского.

В смерти Чехова заключался какой-то глубокий символ настоящего литературного разброда. Точно вот ушел он, и вместе с ним исчезла последняя препона стыда, и люди разнуздались и заголились.

Конечно, здесь нет связи, а скорее совпадение. Однако я знаю многих писателей, которые раньше задумывались над тем, что бы сказал об этом Чехов. Как поглядел бы на это Чехов?

Чехов говорил о театре так: "Лет через сто – или совсем не будет театра, или он примет такие формы, каких мы даже себе не можем представить. В таком же виде, как он есть теперь, он доживает последние дни".

Странно однажды ответил Чехов знакомому, который вышучивал при нем спиритизм:

"Я не порицаю, не утверждаю, но и не смеюсь. Разве мы понимаем, например, настоящую суть телеграфа? Однако посылаем депеши".

______________

О Чехове

(1929)

В смерти Чехова заключался какой-то глубокий символ теперешнего литературного разброда. Точно вот ушел он, и вместе с ним исчезла последняя препона стыда, и люди разнуздались и заголились.

Может быть, в том, о чем я говорю, нет внутренней логической связи, а есть только совпадение или приказ духа времени, но я знаю многих писателей, которые раньше, прежде чем писать, задумывались над тем, что бы сказал или подумал Чехов о написанном ими.

Широкая публика и до сих пор еще не доросла до Чехова. Часто слышим, как в библиотеках спрашивают:

– Дайте что-нибудь посмешнее, например, Чехова. Так Чехов у публики и слывет смешным писателем, а между тем в большинстве его юмористических рассказов (за исключением самых ранних) всегда скрыта глубокая и печальная мысль. Разве в самом деле не трагичен образ человека, который нечаянно в театре чихнул на плешь чужого генерала и потом, тщетно извиняясь перед ним и надоев ему до отвращения, умер от перепуга. А тот мужик, который бессознательно отвинтил рельсовые гайки на грузила и не понимает, за что его судят, и в то же время следователь не понимает мужика. Разве это не грозное пророчество? Или в самом деле свойство русского юмора – таить в себе горечь, слезы и пророчество? Толстой, великий капризник, любил и ценил Чехова больше, чем все его современники, и, конечно, гораздо больше, чем все его профессиональные критики, но ведь, согласитесь с тем, что у обоих – в том, что создали, – яснее всего звучат честность и правда. Оттого-то их обоих и перечитывают по многу раз, учась у них самой легкой вещи – любви к жизни.

У меня осталась в моем гатчинском доме фотография, снятая с Толстого и Чехова. Место снимка "Гаспра" (имение графини Паниной). Толстой, седой, бородатый, в белом халате, пьет утренний кофей. Чехов сидит рядом, положив ногу на ногу. Толстой так увлекся разговором, что совсем забыл о своем утреннем завтраке. Он сжал в правой руке чайную ложку (конец над большим пальцем), как будто он грозит ею. У Чехова милая-милая и только чуть-чуть лукавая улыбка (кстати, я никогда не видел улыбки прелестнее чеховской). И Толстой как будто бы говорит Чехову: "Во-первых, Антон Павлович, надо писать по возможности просто". А потупленный, улыбающийся взгляд Чехова как будто отвечает:

– Лев Николаевич, это же труднее всего на свете!

Читать Чехова было всегда радостно для Льва, величайшего из всех львов. Больше мне сказать нечего, да и стоит ли?

Ведь соседство с Толстым было бы Чехову совсем не неприятно.