Кречетников А. Г.

Жизнь за решёткой. - М.: Панорама, 1992. - 32 с. - (Популярная библиотечка "Коробейник", Серия "С собой в дорогу").

Сколько в СССР заключённых? Кто такие "воры в законе"? Чем различаются колония и тюрьма? Какие нравы царят за колючей проволокой? Обо всём этом расскажет очерк "Жизнь за решёткой".

Очерк рассчитан на массового читателя.


Накануне революции в тюрьмах и на каторгах Российской империи содержалось 35 тысяч человек. В сталинские времена население "архипелага ГУЛАГ" составляло от 2 до 3,5 миллионов человек. Сегодня в "местах не столь отдаленных" пребывает почти 800 тысяч наших сограждан. Плюс более 100 тысяч "клиентов" лечебно-трудовых профилакториев для алкоголиков и наркоманов, 220 тысяч подследственных и лица, отбывающие наказание в виде принудительных работ на стройках и предприятиях - так называемые "химики", всего более 1,5 миллиона человек. Достоверной информации о жизни "зоны" рядовому советскому гражданину недостает и сегодня. В книгах Солженицына, Шаламова, Евгении Гинзбург речь идёт об иной, ушедшей эпохе. Современные газетно-журнальные публикации имеют случайный и фрагментарный характер. Чтобы читать их со знанием дела, нужна определенная "первоначальная подготовка". Почему, скажем, слово "петух" для уголовников - самое страшное оскорбление? В чем разница между "паханом" и "бугром"? Или между условным и условно-досрочным освобождением?

Может, конечно, возникнуть вопрос: а для чего нормальному законопослушному человеку так уж вникать в отталкивающие подробности жизни социального "дна"? Сомневающихся снова отсылаю к цифрам. Число жертв "Большого террора" не поддается точному учету - репрессировались целые народы! - но, по приблизительным подсчетам историков, горькую участь лагерников, ссыльных, спецпереселенцев познали 50-60 миллионов человек. Свыше 30 миллионов человек в той или иной форме прошли через места лишения свободы с 1953 года до наших дней. В некоторых городах и рабочих поселках каждый второй-третий мужчина когда-нибудь "сидел". Огромное, часто нами самими не осознаваемое влияние лагерной субкультуры на психологию, взаимоотношения, речь людей стало нашей национальной особенностью. Евгений Евтушенко точно подметил в одном из стихотворений, что у нас "интеллигенция поёт блатные песни". Знать эту сторону собственной жизни нам необходимо, чтобы изменить общество к лучшему.

ЛАГЕРЯ, ТЮРЬМЫ, КОЛОНИИ...

...Вспоминаю давний спор. Один мой приятель употребил в разговоре слово "тюрьма". Я его поправил - это просторечие, у нас нет тюрем, есть колонии. Знакомый возразил: колонии сами по себе, а тюрьмы сами по себе. Теперь я знаю, что ошибался.

Зато "лагерей" с конца 50-х годов действительно больше нет. Кстати, вопреки распространенному мнению, лагерем в прошлом назывался не прямоугольник, обнесенный колючей проволокой, а целая система, состоявшая из десятков "зон", разбросанных на огромной территории; отдельное место заключения именовалось "лагпунктом", а те, что поменьше, - "командировками". Эта организационная структура почти неприкосновенной сохранилась в лесных ИТУ: территориальное управление лесных исправительно-трудовых учреждений - отделение, состоящее из двух-трёх компактно расположенных зон - колония. Примечательно, что УЛИТУ, в отличие от всех прочих мест лишения свободы, подчиняются не областным УВД, а напрямую Москве - как сталинские лагеря. Нет теперь и заключённых - официально они именуются осуждёнными. Хотя журналисты, пишущие об ИТУ, охотно пользуются словами "лагерь" и "зэки". С намеком: дескать, изменились названия, а не суть.

Вообще же, по числу разновидностей мест лишения свободы наша страна не имеет себе равных. Есть исправительно-трудовые колонии четырех видов режима: общего - для осуждённых впервые на срок до 5 лет, усиленного - для осуждённых впервые за тяжкие преступления, строгого - для неоднократно судимых и особого - для тех, кого суды признали особо опасными рецидивистами (OOP). Разница между ними невелика - главным образом в количестве позволенных осуждённому свиданий, посылок и отправленных писем. Кроме того, обитатели колоний особого режима носят не обычную, синюю или чёрную, а полосатую спецодежду и зовутся оттого нежно-фамильярно "полосатиками". Современное законодательство несовершенно, поэтому далеко не всегда "полосатики" - действительно самые опасные преступники. Человек может после восьми-десяти судимостей за мелкие кражи или бродяжничество получить клеймо "ООР", в то же время убийца, рэкетир, попавшийся впервые, будет отбывать наказание на усиленном режиме.

Несовершеннолетние сидят в воспитательно-трудовых колониях тоже двух видов режима. Подследственные, ожидающие суда и приговора, - в следственных изоляторах (именно такие каменные громады с зарешечёнными окнами, часто расположенные в самом центре больших городов, как московская "Бутырка", ленинградские "Кресты", киевская "Лукьяновка", чаще всего и называют в просторечии тюрьмами). Существуют, наконец, собственно тюрьмы. Преступники называют их "крытыми тюрьмами", или попросту "крытками", а содержащихся там - "крытниками". Тюремного режима страшатся даже самые отпетые. Тот, кто прошел "крытку", обретает право смотреть на остальных своих собратьев сверху вниз. "Крытники" бывают двух сортов: те, кому отбывание всего или части срока наказания в тюрьме было определено судом в качестве дополнительной кары (например, в тюрьме содержатся члены банды Якшиянца, угнавшие в Израиль самолет со школьниками), и переведённые из колоний за систематическое и злостное нарушение режима.

Есть ещё колонии-поселения для совершивших преступления по неосторожности и для осуждённых, переведённых туда из обычных колоний за примерное поведение. Поселенцу можно носить гражданскую одежду, иметь при себе деньги, жить на частной квартире с семьёй (конечно, если семья захочет к нему приехать). На Севере поселенцы занимаются главным образом заготовкой леса, а в более тёплых краях - сельским хозяйством.

Всего в стране около 6,5 тысячи колоний всех видев, тюрем, следственных изоляторов, ЛТП, спецкомендатур для "химиков". Многие считают, будто "зоны" находятся в основном где-то на "Колыме", но это не так: они распространены по Союзу более или менее равномерно,

* * *

Кто населяет мир за решёткой? В 1989 году 86,6 процента осуждённых отбывали наказание в колониях, 1,2 процента - в тюрьмах, 8,9 - на поселении, 3,7 процента составляли несовершеннолетние. Мужчин было 95,4 процента. Средний возраст осуждённого составлял тридцать два с половиной года. Около 70 процентов имели среднее образование. Четвёртая часть до ареста нигде не работали, 8 процентов не имели постоянного места жительства. 25,1 процента - хронические алкоголики и наркоманы. Ровно треть отбывали наказание за преступление против личности, в том числе 11,1 процента - за умышленное убийство, 8,9 процента - за изнасилование. 42,1 процента были осуждены за корыстные преступления (в том числе 16,6 - за кражи личного имущества), 11,5 процента - за хулиганство. В целом, тяжкие преступления совершили около 60 процентов осуждённых. 9,2 процента обитателей ИТК и 14,1 процента обитателей тюрем признаны рецидивистами. Ровно половина осуждённых, по данным МВД, на протяжении года и более не имели взысканий за нарушения режима, чуть больше - 58,6 процента - добросовестно относятся к труду. Злостные нарушители режима - так называемая "отрицаловка", или "шерсть", - составляют около 15 процентов. Доля лиц, осуждённых на сроки менее трёх лет, по сравнению с 1970 годом сократилась с 36,2 до 22,4 процента, что свидетельствует об известной гуманизации судебной практики, расширении применения наказаний, не связанных с лишением свободы, за незначительные преступления. Зато не радует другая цифра: почти у каждого третьего осуждённого, имевшего до ареста семью, она за годы заключения распадается.

* * *

При слове "тюрьма" в воображении предстает нечто вроде Петропавловской крепости или замка Иф. Но в советской ИТК нет ничего романтически-мрачного. Её территория разделена внутренним забором на две зоны: производственную и жилую. Первая по виду похожа на любое предприятие - пролёты цехов, станки, краны, искры электросварки, бегущие автокары. Жилая зона - ряды стандартных двухэтажных корпусов, отличающихся от рабочих общежитий на воле только непомерно большими - на 25-30 человек - спальнями. Многократно воспетые в блатных песнях нары ушли в прошлое. Осуждённые спят на обычных кроватях с панцирными сетками. Тут же, в жилой зоне, клуб, столовая, медсанчасть, вечерняя школа, которую обязаны посещать все, кому меньше сорока и кто не имеет среднего образования.

Осуждённые в колонии разбиты на отряды по 120-150 человек. Эта форма организации их жизни возникла в конце 50-х годов, когда руководители исправительной системы, подвергнув ревизии сталинское наследие, в поисках новых идей обратились к Макаренко. Дальше названия сходство с макаренковской коммуной, разумеется, не пошло, но для управления осуждёнными отрядная система оказалась удобной. Отряд обычно является рабочей сменой в одном из цехов и занимает этаж в общежитии.

Распространено мнение, что осуждённые работают чуть ли не задаром. Это и так, и не так. Труд их оплачивается по обычным расценкам, но половина заработка сразу перечисляется в доход государства - на содержание системы ИТУ; затем идут обычные налоги, алименты на детей, ежемесячные взносы в счёт возмещения ущерба, причинённого преступлениями. Остальное - а остаётся, увы, немного - поступает на лицевой счёт осуждённого. Из этих денег он может 25 рублей в месяц отоварить по безналичному расчёту в колонийском ларьке, что-то перевести семье или скопить на освобождение. Не всегда заработок зависит от его старании - в одних колониях налажено прибыльное производство, в других - здоровые мужики маются от безделья.

Обычному человеку слова "тюрьма", "колония" внушают страх, но многие преступники относятся к периодическим отсидкам спокойно, как к неизбежным спутникам своей профессии, приспосабливаются к зоне, находят в тамошней жизни маленькие радости. В одном из ИТУ на Харьковщине я однажды встретил 67-летнего осуждённого, который почти сорок лет провёл за решёткой и утверждал, что ни о чём не жалеет. "Я - вор, - философствовал он. - Вот вы, гражданин корреспондент, живёте по-человечески один месяц в году, а остальное время работаете. Разве не так? Я свои "отпуска" проводил, как вам и во сне не приснится, ну а потом садился расплачиваться за удовольствие". Порой такие старики до того свыкаются с зоной, что после освобождения никуда не хотят уезжать и слёзно упрашивают администрацию принять их на должности сторожа или дворника. А куда, собственно, уезжать, если нет ни семьи, ни кола и ни двора? Вообще, психологи утверждают, что, пробыв в заключении больше семи лет, человек во многом безвозвратно утрачивает навыки нормальной жизни.

* * *

И все-таки главная мечта осуждённого - свобода. Очень многое в колонийской жизни вертится вокруг желанных аббревиатур "УДО" и "УО". Условно-досрочное освобождение - уход домой "по чистой". Условное освобождение - перевод "на стройки и предприятия народного хозяйства" - это ещё не полная свобода. Надо жить и работать, где укажет милиция, не покидать населённого пункта без особого разрешения, каждый вечер являться в общежитие к 9 часам, но там уже нет забора и охраны, можно распоряжаться собственным заработком и ходить в "вольной" одежде. Соответствующее решение принимает суд по представлению администрации колонии. Уйти "на стройки" можно, отбыв одну треть срока, по УДО - половину. Впрочем, тут существуют ограничения, связанные с тяжестью преступления и количеством судимостей. Скажем, рецидивисты из колоний особого режима под УО и УДО вообще не подпадают: им нужно сначала заслужить перевод в ИТК строгого режима, а уж затем на них начинают распространяться общие правила.

Это что касается положительных стимулов. Отрицательные же сосредоточены главным образом в отдельно стоящих приземистых зданиях с небольшими окнами. Там находятся штрафные изоляторы (ШИЗО) и помещения камерного типа (ПКТ), куда "закрывают" осуждённых за разные проступки. Срок пребывания в ШИЗО - до 15 суток, с выводом или без вывода на работу. Наказанные лишены прогулок и любых развлечений, откидная койка на день поднимается к стене и закрепляется замком, чтоб не отлёживал бока. До недавнего времени им каждый второй день приносили только хлеб и воду, но теперь кормить в ШИЗО стали по общеколонийскому рациону. Международно-правовые нормы однозначно запрещают наказание голодом как разновидность пыток. К сожалению, этого никак не хочет понять немалая часть сотрудников, которая продолжает засыпать всевозможные инстанции жалобами на то, что осуждённые теперь "стали неуправляемыми" и их "ничем не проймёшь". На местах изощряются в выдумках, чтобы свести на нет послабление режима и хоть чем-нибудь ущемить "штрафников". Скажем, по правилам внутреннего распорядка они имеют право сидеть в течение дня, но форма и размер сидений, конечно, нигде специально не оговорены. Воспользовавшись этим, в одной из уральских колоний забетонировали в пол камер металлические трубы высотой около метра, заваренные сверху металлическими же пластинками. Уместиться на таком табурете мог разве что воробей, и, пока не вмешалась комиссия из МВД СССР, осуждённых в этой колонии в ШИЗО не столько "сажали", сколько "ставили". В Северной Осетии додумались заделать окна камер железными листами... Причем угодить в ШИЗО можно и за незастегнутую пуговицу, и за курение в неположенном месте... Конечно, далеко не везде администрация так обходится с осуждёнными, но случаев жестокости, увы, хватает.

В ПКТ ограничений меньше, но и срок изоляции дольше - до полугода. ПКТ считается более суровым наказанием, чем ШИЗО. Это - максимальное взыскание, которому администрация колонии может подвергнуть осуждённого. Дальше - только суд и перевод на тюремный режим.

* * *

Хуже всего советскому правонарушителю приходится сразу после ареста - в следственном изоляторе. На первый взгляд, это парадоксально: ведь в СИЗО, согласно духу и букве закона, содержатся невиновные люди. Следствие по их делам ещё не закончено, приговор не вынесен. Разгадка лежит не в области права, а в экономике. СИЗО, в отличие от колоний, не имеют ни собственного производства, а значит, и прибыли, ни строительной базы, ничего не могут предложить для бартера. Норма расходов на питание подследственного до недавнего времени составляла 43 копейки в сутки. При советской власти строить тюрьмы считалось политически неуместным, поэтому следственные изоляторы находятся в зданиях, построенных в прошлом веке, а некоторые - в острогах, монастырях и крепостях елизаветинских и екатерининских времён.

Вот какую картину увидели недавно народные депутаты РСФСР в СИЗО Казани и Перми: "Жуткая скученность, тусклое освещение, плохое питание, грязь. В СИЗО огромное количество туберкулёзных больных. Они собраны в отдельных камерах, набитых битком. В дверях таких камер прорезаны автогеном по два отверстия: наверху - поменьше, внизу - пошире. В нижнее подследственный-туберкулёзник просовывает для укола ягодицу, в верхнее - руку... В туберкулёзных камерах запрещено курение, что, в общем-то, естественно, но из-за недостатка места помещение для курения не выделено, и поэтому туберкулёзникам просто не отпускают в ларьке табак. Несчастные крутят в газету лавровый лист из супа, собранные на прогулке травинки, чай спитой..."

Чтобы создать демократическое правовое государство, надо строить тюрьмы. Это звучит как парадокс, и тем не менее это так!

НРАВЫ ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

Лишь на первый и неискушённый взгляд одинаково одетые осуждённые кажутся одноликой массой. На самом деле это целый мир со сложными взаимоотношениями, иерархией, традициями, борьбой интересов и честолюбий. Та часть колонийской жизни, которая контролируется администрацией и регламентирована правилами внутреннего распорядка, - только верхушка айсберга.

"Сливки" преступного мира - "воры в законе". Их ничтожно мало - по данным МВД, около 550 человек на всю страну, - но их влияние несоизмеримо с количеством. Звание "вора в законе" - это и корона, и судейская мантия; его власть и авторитет непререкаемы, за неподчинение его воле рядовой осуждённый скорее всего поплатится головой. В сложных ситуациях осуждённые проявляют чудеса изобретательности, чтобы узнать мнение "вора в законе", содержащегося в другой колонии, где-нибудь за сотни километров. Часто представителей воровской элиты называют "генералами преступного мира", но по способу комплектования эта каста напоминает скорее академию наук: присвоить воровское звание имеют право только другие "авторитеты", собравшись на "сходняк". Понятно, роль "вора в законе" требует железной воли и больших организаторских способностей, сопряжена с постоянными хлопотами и ответственностью. Известны случаи, когда преступники, вполне заслужившие своими "подвигами" воровскую корону, отказывались от неё, предпочитая жить сами по себе.

Ещё недавно "вор в законе" под угрозой лишения титула и вечного позора обязан был неукоснительно соблюдать традиции, берущие начало в прошлом веке: не работать ни на воле, ни в зоне (находились такие "герои", которые рубили себе пальцы, чтобы не брать в руки инструмент), не жениться, не служить в армии, не участвовать в какой бы то ни было общественной работе и художественной самодеятельности, не вставать при исполнении гимна. Зазорно для "вора" было обрастать движимым и недвижимым имуществом - всё добытое он должен был с шиком пропивать либо сдавать в "общак", откуда, оказавшись на мели, и сам мог черпать почти как с открытого банковского счета. Теперь воровские законы силу во многом потеряли. "Воры" новой формации, особенно уроженцы южных республик, ведут себя, как хотят: покупают особняки и "мерседесы", вместо "честного воровского промысла" идут на службу к миллионерам-теневикам, женятся на юных красотках. Недавно, по некоторым сведениям, произошел случай, возмутительный с точки зрения ревнителей традиций. Некий крупный делец купил у "сходняка" звание "вора в законе" за миллион рублей!

Ниже стоят обычные блатные, которых в колониях называют "отрицаловкой", или "шерстью". Как уже говорилось выше, их около 15 процентов от общего количества осуждённых. Жизненное кредо "отрицаловки" - противодействовать всем требованиям администрации, и наоборот, делать всё, что запрещает начальство: пользоваться чужим трудом, раздобывать и употреблять водку и наркотики, играть в карты, наносить татуировки, изготавливать недозволенные предметы - от безобидных брелоков до ножей и самогонных аппаратов.

Вот сценка с натуры. Вор-рецидивист, пепельный от злости, возмущается на приёме у начальника ИТК:

- Што вы мне посылаете своих палачей? Вот ваш этот майор Лысачек пришёл ко мне угрозы строить!

- Что он тебе сказал?

- Я же русским языком говорю: угрожал. Я, говорит, Пантюшин, из тебя человека сделаю!..

"Человека сделаю!" То есть заставлю работать и подчиняться установленному порядку. И впрямь нет более страшной угрозы для блатного, привыкшего жить за чужой счёт и чувствовать себя "человеком среди быдла". "Стать человеком" - значит распроститься с вольготной жизнью и с авторитетом среди таких же, как он сам.

В каждой колонии "отрицаловку" возглавляет "пахан зоны". Сам он, разумеется, никого не избивает и не режет, для этого при нём состоят подручные - "торпеды". Случился конфликт между осуждёнными, заподозрили кого-то в стукачестве или краже у своих, кто-то кому-то не заплатил карточный долг - за "разбором" идут к "пахану" и его приближённым.

Один такой деятель как-то убежденно доказывал мне: "Мы устанавливаем справедливость. Где нас нет - там бардак. Человека побили ни за что - кто поможет? Если я, "вор", кого накажу несправедливо, - мне бог не простит".

Параллельно с "отрицаловкой" существует другая элита, другая власть - "активисты", поддерживаемые администрацией. Называют их "буграми", или "рóгами" (с ударением на первом слоге). Это председатели советов коллективов колоний и отрядов, бригадиры, завхозы, члены секций профилактики правонарушений, производственной, культурно-массовой и других. Без крепких кулаков и лужёной глотки в "активе", как и в "отрицаловке", делать нечего.

Сложные отношения царят в треугольнике "администрация - отрицаловка - актив". Начальство десятилетиями стремилось искоренить "воров", их влияние и традиции, но никогда не преуспевало в этом до конца. Нередко между ними устанавливается негласная договорённость: администрация оставляет "воров" в покое взамен на поддержание внешнего порядка в зоне и выполнение плана. Отношения "отрицаловки" и "актива" весьма напоминают "холодную войну", порой перерастающую в "горячую". Почти все беспорядки в колониях происходят на почве дележа власти между этими влиятельными группировками. Полное взаимопонимание должно, казалось бы, быть между администрацией и "активом", но и тут всё не просто: многие "активисты" - себе на уме и работают на две стороны.

В зависимости от того, чьё влияние и колонии преобладает, зоны делятся им "красные", или "сучьи", и "воровские". "Красными" чаще всего бывают колонии усиленного режима. Там преобладает "спокойная публика" - растратчики, взяточники, люди, совершившие преступление случайно (по пьянке либо в состоянии аффекта). Самое сильное их желание - скорее попасть домой и забыть прошлое как страшный сон. Сложнее всего обстановка в колониях строгого режима, и не случайно сотрудники там получают 15-процентную надбавку к зарплате. Много всякой "бузы" и на общем режиме, основной контингент которого - хулиганы и уличные грабители, почти все - молодежь.

А в основании колонийской пирамиды - основная масса осуждённых: "мужики", "работяги". Это те, кто искренне встал на путь исправления, кому совесть не позволяет участвовать в бесконечной жестокой борьбе за власть и лишний кусок, кто из-за слабости физической либо слабости характера не нашел себе места ни в "отрицаловке", ни в "активе". Жизнь зоны сурова: или других грызи, или лежи в грязи. И "бугор", и блатной могут походя ударить, оскорбить "мужика", что-нибудь отобрать, заставить выполнить бессмысленный, издевательский приказ. Администрация и "актив" требуют выполнять норму выработки - иначе ШИЗО либо лишение ларька, свидания с близкими. Фактически же её надо ежедневно перевыполнять, чтобы отдавать часть изготовленной продукции "вору", который не работает. Начальство закрывает на это глаза: начни прижимать блатных - они вовсе запретят "мужикам" трудиться под страхом расправы. Есть, конечно, колонии, где всё делается по закону, но описываемая картина достаточно типична.

Характерно, что власть "воров" над "работягами" неизменно укрепляется при ужесточении режима содержания и дефицита материальных благ. Масса осуждённых тогда начинает видеть в "паханах" благодетелей, способных за счёт связей с волей и подкупа сотрудников наладить снабжение продуктами и куревом. И наоборот, бунты против засилья блатных происходили в те редкие моменты, когда "мужикам" давали возможность хорошо зарабатывать, улучшать за свой счёт рацион, чаще получать посылки и передачи.

Есть, однако, люди, которым приходится гораздо хуже, чем "работягам". Это "петухи", "обиженные", "опущенные" - те, из кого товарищи по заключению сделали пассивных гомосексуалистов. С точки зрения нормального человека ненависть и гонения, которым подвергаются эти парии, совершенно необъяснимы: ведь мучители сами сделали их "петухами" и благодаря им получают какое-никакое удовольствие... Но для зоны, где уважают только силу, всё естественно: не сумел отстоять себя - значит, ничего, кроме презрения, не заслуживаешь! Впрочем, умение постоять за себя чаще всего тут вовсе ни при чём. Людей "опускают" по приговору "воров" за разные грехи: стукачество, неуплату карточного долга, неподчинение "авторитету", за то, что на следствии "сдал" подельников, что имеет родственников в правоохранительных органах... Чаще других подвергаются насилию те, кто сам совершил изнасилование, - в этом выражается своеобразное представление о справедливости. Намеченную жертву обычно жестоко избивают, затем накидывают на шею полотенце, скрученное жгутом, и в полузадушенном состоянии "опускают". Есть и другие способы "опетушения" - облить мочой, заставить поцеловать парашу (прошу прощения за мерзкие подробности!). В большинстве случаев это происходит ещё в следственном изоляторе. Народный суд ещё не определил степень вины, а суд преступного мира уже привёл свой приговор в исполнение... Клеймо "петуха" - на всю жизнь. Если он освободился, а через много лет вновь попал в места лишения свободы и скрыл своё прошлое, то разоблачение грозит ему смертью. Одного "обиженного" за такое "преступление" зверски пытали и били ночь напролет, а под утро заставили удавиться... Даже последнему из "мужиков" "западло" разговаривать с "петухом", разве что в случае особой нужды и непременно в грубом, приказном тоне, с оскорблениями и руганью. В столовой эти несчастные сидят отдельно и едят из специальных мисок, в краях которых пробиты дырки, - чтоб, не дай Бог, не спутать! - в общежитии спят в особом углу. Если "опущенный" воспользуется вещами другого осуждённого, тот считается "законтаченным" и должен либо смыть "позор" кровью "петуха", либо признать таковым и себя.

Численность этих отверженцев в ИТУ составляет около 35 тысяч человек. От такой жизни они, если не кончают в конце концов с собой, превращаются в совершенно забитые существа, полностью лишённые чувства собственного достоинства. В одной колонии мне довелось видеть "петуха", который за несколько сигарет на потеху толпе осуждённых кукарекал и хлопал себя руками по бокам, словно крыльями!.. И в то же время - такова человеческая природа - в любом сообществе, даже состоящем из униженных и слабых, непременно выделяется самый сильный. У "опущенных" тоже есть свой "пахан", слово которого - закон для остальных.

Кроме основных "мастей" есть ещё "шестёрки" - холуи при "ворах" либо "буграх", "придурки" - осуждённые, устроившиеся на "непыльные" работы дневальными, хлеборезами, библиотекарями, "черти" - те, кто пользуется устойчивой репутацией шута горохового. "Масти" устойчивы, как индусские касты: перейти из одной в другую практически невозможно.

* * *

Среди варварских традиций мира за решёткой важное место занимает "прописка". Это своего рода экзамен для новичка на самообладание и находчивость, во многом предопределяющий его будущую "масть". В сущности, ему предлагается пройти по лезвию бритвы: продемонстрировать покорность авторитетам и обычаям зоны, не уронив одновременно своего достоинства. Красочно изображена эта процедура в повести Леонида Габышева "Одлян, или Воздух свободы". А вот как описал свой первый день в следственном изоляторе осуждённый Г., ныне отбывающий наказание в ИТК:

"Приняли в камере нормально. Только немного освоился, приободрился, как наступило время отбоя и меня начали "прописывать". "Экзамен" состоял из каверзных и глупых вопросов, ответить на которые правильно было невозможно. Например: "Можешь замочить "пахана"?". Я отвечаю: "Конечно, нет!", испуганно косясь на камерного авторитета. Оказывается, надо было ответить: "Могу!" и брызнуть на него водой из-под крана. И тому подобное... За неправильный ответ или отказ отвечать следовало наказание. Меня положили на стол и, оголив живот, стали с оттяжкой бить по нему ложкой. Количество ударов определял "пахан". Поначалу вроде бы не больно, но после 10-15 ударов терпеть становится невмоготу.

Тут кто-то сказал мне на ухо, что если я соглашусь в течение недели отдавать в обед второе блюдо "пахану", то от меня отстанут. Я взмолился о пощаде, и меня действительно оставили в покое, но больше никто из обитателей камеры меня всерьёз не воспринимал..."

* * *

Ещё один колоритный обычай, без которого невозможно представить себе жизнь зоны, - наколки. Одним из первых обратил внимание на любовь уголовников к татуировкам Чезаре Ломбрюзо. В одном из своих трактатов он привел такую фразу итальянского заключённого: "Татуировка для нас - это фрак с орденами. Чем больше мы исколоты, тем большим уважением пользуемся у своих". Из Западной Европы обычай делать наколки в прошлом веке пришёл в Россию.

Мастера нательной живописи почитаются среди уголовников и пользуются особым покровительством боссов преступного мира. К одному была запись аж на пять лет вперед.

Татуировка - визитная карточка преступника, рассказывающая о его специальности, прошлом и жизненных установках. Собор означает верность воровской профессии, а количество куполов - число "ходок" в зону, веретень на пальце с заштрихованным квадратом говорит о том, что его обладатель отсидел "от звонка до звонка", крест в перстне - карманный вор, череп - отличительный знак разбойника. Если у человека имеется на теле татуировка, изображающая джинна, вылетающего из бутылки, паука в паутине или цветок мака, - перед вами наркоман. Сердце, пронзенное кинжалом, означает: "судим за хулиганство". Кот в сапогах - воровство. Звезды на коленях - "клянусь не встану на колени перед ментами". Череп с костями - "смертная казнь заменена лишением свободы". Орел - символ власти и воровского авторитета. Чёрный парусник - знак грабителя-гастролера. А сложная композиция - обнажённая женщина перед плахой и рядом палач с топором - означает, что её обладатель убил жену за неверность и дал клятву в вечном женоненавистничестве. Кинжал, воткнутый в горло, - клятва отомстить на воле знакомой женщине за измену. Если выясняется, что та или иная наколка сделана не по праву, "ради понта", то нарушителя ждёт жестокое наказание - от "опетушения" до отрубания пальца с самовольно присвоенным перстнем.

До сих пор речь шла о нравах мужских колоний. В женских, разумеется, с определенными поправками на пол, творится то же самое: наколки, "прописки", вражда "мастей" и группировок. Место гомосексуализма занимает лесбиянство. Разница лишь в том, что у мужчин половые извращения - результат грубого насилия, стремления унизить или за что-то наказать жертву, а у женщин-осуждённых всё происходит, как правило, по обоюдному доброму согласию. В женских зонах складываются прочные, существующие по нескольку лет "семьи"- с нежностью, драматическими страстями, "разводами", ревностью, на почве которой доходит, случается, до убийства. Известно множество случаев, когда женщина, пробыв год-два в колонии, отказывалась выходить на свидание к мужу, чтобы не оскорбить чувства нового "супруга". Партнерши, играющие в лесбийских парах мужскую роль, - так называемые "коблухи" - начинают называть себя мужскими именами, говорить нарочито грубым и низким голосом, подражать мужской походке. Человеку со стороны всё это напоминает сумасшедший дом. Женщины-осуждённые, однако, с "любовью" не шутят.

* * *

МВД СССР обнародовало данные: за прошлый год в исправительных учреждениях страны было совершено около шести тысяч преступлений. Вообще-то говоря, тюрьма всегда была и, наверное, будет местом беспокойным. И всё же сегодня явно налицо, как выражаются профессионалы, "осложнение оперативной обстановки". В чём дело?

Вскоре после начала перестройки начал проводиться курс на гуманизацию пенитенциарной политики. Идея сама по себе абсолютно правильная. Но гуманизация должна бы заключаться прежде всего в более широком применении наказаний, не связанных с лишением свободы, в раздельном содержании осуждённых за насильственные и ненасильственные преступления, во введении ощутимых льгот для тех, кто добросовестно трудится и соблюдает режим. Но вместо радикальной реформы уголовного законодательства и исправительной системы встали на более легкий путь: поменьше и помягче наказывать за нарушения. Понятно, выиграла от этого прежде всего "отрицаловка". Вот как описал обстановку в зонах осуждённый из Архангельской области:

"Хотите верьте, хотите нет, но за последний год колонии изменились в худшую сторону. Раньше за удар по лицу давали два-три года сверху, а сейчас даже поножовщина не пресекается. За пьянки практически не наказывают. Нет режима. Произвол. Разгул. "Отрицаловка" крутит администрацией, как хочет. Солдаты торгуют водкой прямо с вышек. "Рабочий мужик" замкнулся в себе, молчит. А "шерсть" беспредельничает..."

В 1989 - первой половине 1990 года по ИТУ прокатилась волна захватов заложников. Брали в основном женщин - учительниц, медсестёр, экономистов. Требования преступников в подавляющем большинстве случаев разнились мало: предоставить машину для беспрепятственного выезда из зоны, оружие, деньги, наркотики. Почти двести человек подверглись смертельной опасности. Многих из жертв пытались изнасиловать, били, кололи заточками, чтобы кричали громче и жалостнее...

Если раньше преступный мир знал пусть варварские, но незыблемые правила, пусть извращённые, но все-таки понятия о чести и справедливости, то сейчас наступило время разнузданности. Уголовники новейшей формации легко перешагивают и через традиции своих предшественников, и через "воровскую солидарность". Прежде во время "заварух" в зонах осуждённые всегда обходили стороной колонийскую больничку - в память о заботе и отдыхе. Теперь не щадят ничего и никого. В одной из ИТК Ленинградской области два рецидивиста захватили заложниками... своих товарищей с жёнами и детьми, находившихся в помещении для длительных свиданий. Осуждённые кричали прибывшим руководителям ГУВД и омоновцам: "Пустите нас, мы сами наших освободим, а этих на части разберем!". Раньше приговорить человека к смерти или "опетушению" мог лишь "сходняк" в составе 20-30 "авторитетов" - ныне судьбу человека могут решить четверо-пятеро "воров". Всё чаще верховодить в зонах берутся самозванцы, никогда не проходившие "короновку", и именно они, не зная "закона", творят самый чёрный беспредел. В старину категорически запрещалось "опускать" несовершеннолетних - в последние годы это стало массовым явлением. Дошло до того, что генералы преступного мира спохватились и разослали по всем следственным изоляторам и колониям "малевку" - своего рода инструктивное письмо: "Прекратите производить педерастов - из них потом получаются "пресс-хаты".

Тут, кстати, уместно рассказать об этом, пожалуй, самом неприглядном явлении тюремной жизни. Во многих следственных изоляторах имеются особые камеры, где сидят гомосексуалисты и провалившиеся "стукачи", выпускать которых в зону опасно для их жизни. К этим вконец озлобившимся людям бросают подследственных, отказывающихся давать нужные показания, и колонийских "авторитетов", от которых хочет избавиться администрация. Кончается это, как правило, трагически - жертву калечат или "опускают".

НИЧТО НЕ ОБХОДИТСЯ ТАК ДОРОГО, КАК ДЕШЕВАЯ ЮСТИЦИЯ

Убийства, гомосексуализм, "пресс-хаты"... Наверняка у вас уже возник вопрос: а куда смотрят сотрудники ИТУ? Их немало: в среднем на каждые 5-6 осуждённых приходится один работник в погонах и в штатском. В последние годы пресса и общественное мнение выпустили по их адресу множество критических стрел. Лейтмотив огромного количества публикаций таков: во всех безобразиях, творящихся за колючей проволокой, виноваты сотрудники и руководители системы - "наследники ГУЛАГа", "давильщики", люди реакционных взглядов, сомнительных моральных качеств и недалекого ума. Они либо не способны, либо не желают навести порядок, вольготно чувствуя себя в атмосфере произвола. На самом деле глупцов и негодяев среди "тюремщиков" не больше, чем среди представителей любой другой профессии. Они сами - жертвы несовершенных порядков и всеобщей бедности, заслуживающие, скорей, сочувствия.

Недавно автор этой брошюры брал интервью у народного депутата РСФСР Сергея Адамовича Ковалева, который в своё время за правозащитную деятельность провёл десять лет в колониях, тюрьмах и ссылке. Казалось бы, кому-кому, а ему любить "краснопогонников" не за что. Но вот, оказывается, что сегодня заботит его как депутата:

"Сотрудники ИТУ, по сути, тоже отбывают срок, только гораздо больший, чем осуждённые. В лесных подразделениях те и другие живут в одинаковых условиях, да и не только там. Сколько разбросано по стране крошечных поселков - придатков колоний! Убогость во всем, бездорожье, ужасное снабжение, никаких развлечений, разве что напиться... Всё, что годами видят сотрудник и его семья, - это зона. Да вот хотя бы в Пермской колонии, где я сидел, - место низменное и заболоченное, отвратительная вода, причём в поселке хуже, чем в зоне. Смотришь - идёт офицер, сменившийся со службы, с ведром или с чайником...

Система калечит и морально. Может сотрудник уважать сам себя, если видит, что один осуждённый выносит со свидания полно продуктов и имеет их целый чемодан в каптерке, а другой ничего не имеет, и первого он должен из неких высших соображений покрывать, а другого тщательно обыскивать, да ещё читать при этом лекцию о честности? Несчастные люди!"

Эту картину дополняет рассказ народного судьи В. Куликова из Пермской области.

"Немалая часть жителей нашего таежного поселка обитает в обветшавших бараках и щитовых домах постройки тридцатилетней и большей давности. Крыши и потолки их протекают во время дождя, зимой в углах нарастает наледь. Проехать в посёлок на машине практически невозможно... Нет очистных сооружений, отсутствует канализация".

Контролёр Одесского СИЗО, старшина В. Костецкий, прислал в МВД СССР многостраничный трактат о путях совершенствования пенитенциарной системы. Там, в частности, говорится следующее:

"Петр I писал в одном из своих наставлений: "Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего зело истребны люди твёрдые, добрые, весёлые". (Не удивляйтесь последним словам: "добрый" в XVIII веке означало "порядочный", "честный", а под "весёлостью" император разумел оптимизм и бодрость, необходимые человеку, постоянно сталкивающемуся с мрачной действительностью.)

В конце прошлого (19) века одесский тюремный надзиратель при зачислении на службу получал совершенно бесплатно и в тот же день казенную квартиру плюс добротную форму, дрова, керосин, сухой паёк. Жалованье новичка составляло 24 рубля 40 копеек в месяц, что с учётом изменения покупательной способности равняется примерно 700 рублям (в ценах 1990 года). При полной выслуге старший надзиратель получал 39 рублей 60 копеек в месяц. Не удивительно, что в городском архиве сохранилось множество прошений о зачислении на службу - конкурс доходил до ста человек на место. Нынешний контролер СИЗО получает в четыре раза меньше дореволюционного коллеги и ждёт жилья по 15-20 лет. Штаты постоянно неукомплектованы.

Кстати, личность самого Костецкого опровергает расхожие представления о сотруднике ИТУ. Человек без высшего образования, он уже семь лет по собственной доброй воле проводит свободное время в библиотеках и архивах, в своем пространном письме свободно цитирует Ломброзо, Гернета, Евреинова. Вот вам и ограниченный, примитивный "тюремщик"!

К материальной скудости прибавляется давление командно-административной системы, которое люди в погонах ощущают сильнее, чем кто-либо. Лишь недавно отменены пресловутые "Перечни", лишавшие работников ИТУ права на судебную защиту в случае конфликта с начальством, но пока не было ни одного случая, чтобы кто-то из них подал в суд на своего руководителя и выиграл дело. Излишне самостоятельных ждут многолетняя неравная борьба и поездки "в Москву за правдой".

Предоставим ещё раз слово человеку, знающему нашу тюремную систему изнутри. Вот что написал в МВД СССР начальник отряда из Донецкой области старший лейтенант В. Гуржий:

"Сегодня практически никто не заботится о здоровье и душевном равновесии рядового сотрудника, не считается с его человеческим достоинством, о том, что у него есть семья, вспоминают, только когда запахнет разводом. Разговор о своих правах и интересах считается чуть ли не забвением служебного долга, в пример ставят тех, кто "работает, не считаясь со временем" и никогда не перечит руководству. В цене начальники колоний авторитарного типа, которые выжимают из коллектива все соки, подавляют малейшее проявление недовольства и уходят на повышение, оставляя позади десятки физически и морально изношенных, разочаровавшихся в службе людей, которые вымещают свои обиды на осуждённых и друг на друге. Когда у сотрудника притупляется чувствительность к крику и выговорам, изобретаются новые, особо изощренные способы давления на личность. В нашей области завели такой обычай: если, допустим, начальник отряда не дает установленной кем-то сверху "нормы" явок с повинной, его вызывают к начальству и заставляют писать рапорт: "Я, такой-то, сознаю, что своим бездействием наношу вред МВД и заслуживаю наказания".

Под таким давлением сотруднику нередко приходится идти на сделки с совестью. "Нет плана" в конце квартала - значит, ублажай осуждённых незаконными поблажками, расплачивайся водкой, чтобы поработали сверхурочно.

А засилье бывших партийных и комсомольских функционеров на руководящих должностях, лишающее профессионалов перспективы роста? А ненормированный рабочий день? А постоянная опасность подвергнуться нападению какого-нибудь "благодарного" подопечного?

Так легко ли сотруднику от всего этого не ожесточиться, не деградировать.

* * *

Советская исправительная система нуждается в коренной реформе - с этим согласны все. Вопрос этот встал в практическую плоскость примерно четыре года назад. Разработанный тогда проект новых "Основ уголовно-исполнительного законодательства" был признан недостаточно радикальным и тихо скончался, не успев родиться. Сейчас рассматривается другой проект, отличающийся, в частности, тем, что оставляет гораздо больше вопросов на усмотрение республик.

До сих пор перестройка в ИТУ заключалась главным образом в смягчении условий содержания осуждённых. Но одной внешней гуманизации, не затрагивающей основ системы, недостаточно. Что же надо делать? Хотя дискуссии среди учёных и практиков продолжаются, некоторые основные направления реформ уже наметились.

Во-первых, предстоит избавиться от так называемого "производственного уклона". Нигде в мире перед тюремной системой не ставят экономических задач, хотя в большинстве стран заключённые так или иначе трудятся. ГУЛАГ задумывался и создавался прежде всего как рабовладельческая империя, гигантская трудовая армия. Дух этот не выветрился и поныне. Между тем в рынок производство ИТУ вписывается плохо. Офицеры МВД - не коммерсанты, а главное - принудительный труд по производительности и качеству никогда не сравнится с трудом свободных людей. В 1987-1988 годах наша исправительная система пережила кратковременное, но бурное увлечение идеей хозрасчёта. Теперь, кажется, все осознали, что тюрьма на самофинансировании - нонсенс. Видимо, в ближайшее время характер финансовых взаимоотношений исправительных учреждений и государства коренным образом изменится. Это, разумеется, не значит, что преступников посадят на шею нам с вами. Речь о другом - отчисления от прибыли ИТУ в Госбюджет будут приведены в соответствие с нормативами, действующими для предприятий народного хозяйства, результаты экономической деятельности не будут больше рассматриваться как главный показатель, по которому оценивается работа сотрудников.

"Ничто не обходится обществу так дорого, как дешёвая юстиция", - гласит старое изречение. От себя добавлю: ещё дороже обходится юстиция, которую пытаются превратить в источник казённых доходов. Во всём мире общество тратится на то, чтобы поддерживать пенитенциарную систему в цивилизованном состоянии. Этого требует не жалость к преступникам, а безопасность граждан. Пройдя через душные, переполненные камеры наших СИЗО, через колонии, где вместе содержатся преступники "по жизни" и люди, угодившие за решётку случайно, каждый третий осуждённый впоследствии вновь совершает правонарушения. А в Японии, Скандинавии, некоторых развивающихся странах уровень рецидива не превышает 5 процентов. На реконструкцию наших следственных изоляторов необходимо минимум три миллиарда рублей, всей исправительной системы - порядка десяти миллиардов. Общество должно знать эти цифры, прежде чем строго судить сотрудников ИТУ за то, что они в нынешних условиях не справляются со своими задачами.

Во-вторых, пора согласиться, что лежащая в основе нашей пенитенциарной практики идея "перевоспитания" взрослых, сформировавшихся людей иллюзорна. Её истоки - в теории "перековки человеческого материала", отцом которой был Генрих Ягода. В угоду ей к сотрудникам ИТУ по сей день предъявляются нереалистичные требования, масса сил и времени расходуется на "политико-воспитательные мероприятия", не вызывающие у осуждённых ничего, кроме раздражения. Большинство практических работников давно считают, что они, как и их зарубежные коллеги, никого не перевоспитывают, а занимаются исполнением уголовных наказаний. В системе ИТУ уже упразднены политорганы, новое законодательство будет именоваться "уголовно-исполнительным", а не "исправительно-трудовым", как прежде.

Место собраний и политучёбы должна занять профессиональная психологическая помощь осуждённым. Надо, видимо, поискать рациональное зерно и в теории Чезаре Ломброзо. В своих трудах он подметил ряд сходных черт в психологии уголовников и профессиональных революционеров. Этого оказалось достаточно, чтобы при советской власти его учение было объявлено с начала до конца антинаучным. Между тем практика показывает, что существуют люди с врожденными преступными наклонностями и, конечно же, требуют к себе повышенного внимания со стороны общества.

Третье направление - децентрализация исправительной системы. Представьте себе: имеется какая-то локальная общность - город, сельская местность. В ней есть своя преступность. Люди, которые выросли и жили рядом с вами, а потом по какой-то причине, как принято говорить, "оступились". Сейчас некая внешняя сила, государственная структура их ловит, отправляет неизвестно куда, бог весть, что там с ними проделывает, и у локальной общности нет никакой заботы о своем бывшем соседе, кроме одной: не пустить его обратно к себе после отбытия наказания. Только 60 процентов осуждённых жили до ареста в регионе, где расположена колония. Ежегодно из конца в конец страны перевозится около ста тысяч человек. Рушатся семьи, ломаются все, как говорят профессионалы, социально полезные связи. Для окружающего населения "зэки" в колонии - абсолютно чужие, ненужные люди, потому-то шефство трудовых коллективов над ИТУ всегда оставалось формальностью. А вообразите, скажем, теплолюбивых узбеков в роли вальщиков диковинных для них сосен?

Отбывать наказание правонарушители должны в своей республике, крае, области, а руководить исправительными учреждениями - местные власти. МВД СССР будет лишь оказывать им методическую помощь. А особо опасных преступников и злостных нарушителей режима предполагается содержать в федеральных тюрьмах.

В-четвертых, большие изменения должны произойти в самих исправительных заведениях. При этом преследуются две цели: по возможности отсечь людей, случайно попавших за решётку, от тюремного населения, живущего по своим законам, и дать возможность тем, кто, как говорится, стал на путь исправления, ощутимые преимущества перед "отрицаловкой". Не лишать "плохого" осуждённого положенных ему посылок и передач, а предоставить дополнительные "хорошему". Вместо нынешнего множества видов режима, мало чем отличающихся друг от друга, намечено создать три типа учреждений. Открытый тип - фактически ИТК - поселение для осуждённых впервые за незначительные преступления. Закрытый - для профессиональных, убеждённых преступников. И самый массовый - полузакрытый, который заменит собой нынешние колонии усиленного и частично строгого режима. Там, в свою очередь, будут предусмотрены разные условия содержания - в зависимости от поведения осуждённого, вплоть до права свободного выхода за ворота и отпусков с выездом домой.

В-пятых, предстоит определиться по поводу дальнейшей судьбы лечебно-трудовых профилакториев для хронических алкоголиков. Комитет конституционного надзора СССР признал их существование противоречащим общепринятым представлениям о правах личности. Если человек пьёт, это, в конце концов, его дело. Нельзя запирать его на замок и обращаться с ним, как с уголовником. А если он не просто "злоупотребляет", а при этом ворует или хулиганит, то его надо не "оформлять в ЛТП", а судить, помещать в исправительную колонию и уж там подвергать принудительному лечению от алкоголизма. В Казахстане ЛТП уже ликвидированы, близка к такому же решению Украина. За ними, видимо, последуют другие республики.

В-шестых, чтобы снизить рецидив, надо уделить гораздо больше внимания устройству бывших осуждённых на свободе, которое нынче называют звучным словом "ресоциализация". Слишком часто намерения человека, в колонии твёрдо решившего "завязать", рассыпаются в прах после первой же встречи с участковым или инспектором отдела кадров. Ограничения на прописку недавно отменены. Сложнее с работой. Бывших осуждённых и раньше на предприятиях не очень-то привечали, а с переходом к рынку проблема обещает усугубиться. Идя путем принуждения, мы ничего не добьёмся, пробовали уже. Надо создать экономический режим наибольшего благоприятствования для государственных и частных предприятий и кооперативов, которые возьмут на работу освободившихся. Например, освободить их от взносов в местный бюджет за трудовые ресурсы или даже рассматривать зарплату, выплачиваемую бывшим осуждённым, как расходы на благотворительность и соответственно засчитывать в сумму налога. Общественные организации, занимающиеся ресоциализацией освободившихся, должны получать помощь, или, как говорят на Западе, гранты от государства. В некоторых странах на эти цели направляется вся прибыль от производственной деятельности мест лишения свободы. Заключённый знает, что, работая в тюрьме, он фактически работает на своё будущее.

И, наконец, в-седьмых, исправительная система должна стать восприимчивой к усилиям общественности. Решающую роль в этом сыграют децентрализация и муниципализация. Тогда население каждого региона и местные власти будут заинтересованы и в том, чтобы людей в колониях не ломали, и в том, чтобы там работал высококвалифицированный, хорошо оплачиваемый персонал. Не сразу, но придут на смену нынешним шефам и наблюдательным комиссиям при исполкомах, большинство членов которых никогда не видели живого осуждённого, неформальные общественные организации. В канадской тюрьме, которую недавно посетила группа народных депутатов России, содержится 400 заключённых и работает - абсолютно добровольно и бесплатно - две тысячи, как там говорят, волонтёров. Это, конечно, не значит, что они проводят в тюрьме большую часть свободного времени - каждый помогает сколько может и чем может.

Любая живая, развивающаяся система должна постоянно совершенствоваться. Исправительные учреждения не могут быть исключением. Когда разительно меняется жизнь всего общества, в нем не должно оставаться неприкосновенных островков вне времени и обстоятельств,


Кречетников Артем Григорьевич

ЖИЗНЬ ЗА РЕШЕТКОЙ

Художник Байраков Н. П.

Редактор Кузьмина М. С.

Художественный редактор Горняк М. В.

Технический редактор Оносовская Т. А.

Корректор Нагибина И. П.

Сдано в набор 05.09.91. Подписано в печать 27.11.91. Формат 84Х108'/з2. Бумага типографская № 1. Гарнитура литературная. Печать высокая. Изд. № 062600419. Усл. п. л. 1,68. Усл. кр.-отт. 2,1. Уч.-изд. л. 1,3. Тираж 125 000 экз. Заказ 2245 С-242. Издательство "Панорама". 123557, Москва, Б. Тишинский пер., 38.

Российский государственный информационно-издательский центр "Республика". Полиграфическая фирма "Красный пролетарий", 103473, Москва, Краснопролетарская, 16.