Джеймс Дуглас

Зачем убили Джона Кеннеди.
Правда, которую важно знать.


Переводчики Е. Калугин и М. Вторникова

Научный редактор Д. Евстафьев

Редактор В. Ионов

Главный редактор и руководитель проекта С. Турко

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Ю. Сычева, Е. Чудинова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрация на обложке Gettyimages/The Estate of Jacques Lowe

© James W. Douglass, 2008

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО "Альпина Паблишер", 2019


ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие к русскому изданию

От автора

Введение

Хронология 1961-1963 гг.

Глава первая. Покаяние "рыцаря" холодной войны

Глава вторая. Кеннеди, Кастро и ЦРУ

Глава третья. Джон Кеннеди и Вьетнам

Глава четвертая. Обреченный на смерть

Глава пятая. Сайгон и Чикаго

Глава шестая. Вашингтон и Даллас

Послесловие

Приложение

Речь президента США Джона Кеннеди на церемонии вручения дипломов в Американском университете

Благодарности

Об авторе

Послесловие научного редактора

Сноски

Комментарии

* * *

Посвящается Винсу Саландриа и Марти Шотцу, учителям и друзьям

Вы же верите в искупление грехов, не так ли?

Джон Кеннеди

1 мая 1962 г.

Предисловие к русскому изданию

С момента первого издания в США летом 2008 г. книга "Зачем убили Джона Кеннеди: Правда, которую важно знать" стала не только классикой жанра. Джеймс Дуглас написал книгу об убийстве Кеннеди, но не просто рассказал, как было совершено преступление, а постарался найти ответ на вопрос "почему?". Автор словно последовал совету мистера Икс из моего фильма "Джон Кеннеди: выстрелы в Далласе": "Все же главный вопрос заключается в том, почему, не правда ли? Как это было сделано – не более чем декорации".

С этой точки зрения данная книга просто уникальна. К 2008 г. в свет вышло более тысячи книг об убийстве Кеннеди, но ни одна из них не похожа по своей структуре на книгу Дугласа. Другими словами, это не обычная экспертно-криминалистическая детективная история: сколько выстрелов было сделано, какие раны получил Кеннеди, где был Освальд во время стрельбы и т. п. Этому посвящена лишь часть книги, а основное внимание уделено размышлениям о том, каким был президент Кеннеди и почему полицейское государство решило его устранить. Дуглас взял эту ноту с самого начала повествования, когда он рассказывает, как президенту Трумэну, возвращавшемуся с Потсдамской конференции на крейсере Augusta, сообщили об уничтожении Хиросимы, и тот пришел в неописуемый восторг от этой новости. Автор противопоставляет этому кропотливую тяжелую работу, которую Кеннеди и Никита Хрущев провели во время Карибского кризиса, стремясь любой ценой избежать применения ядерного оружия. Там же он отмечает, что спустя всего год Кеннеди был убит. Следует добавить также, что спустя год после гибели Кеннеди Никита Хрущев, который никогда не верил в причастность Освальда к убийству, лишился своих государственных постов.

Вот почему тема совместных действий Хрущева и Кеннеди является одной из ключевых в книге. Одна из множества "скрытых жемчужин" труда Дугласа – это использование автором почти забытой переписки между Кеннеди, Хрущевым и папой римским Иоанном XXIII, организованной с подачи Кеннеди редактором Saturday Review Норманом Казинсом. Эта частная переписка – первая попытка разрядки между сверхдержавами – стала началом пути, ведущего, по мнению Дугласа, к такой важной вехе в истории холодной войны, как выступление Кеннеди на церемонии вручения дипломов в Американском университете 10 июня 1963 г. Ни одному американскому президенту ни до, ни после не удавалось добиться подобного ярким призывом к общественности, опираясь на всеобщую заинтересованность народов мира в ослаблении международной напряженности. Но, как отмечает Дуглас, речь Кеннеди была лучше встречена в России, чем в Соединенных Штатах. Хрущев очень обрадовался тем настроениям, которые сквозили в этом выступлении. Похоже, это была одна из причин, по которым, как показывают недавно рассекреченные документы, он не верил в официальную версию смерти Кеннеди.

Но есть и другая причина для скептицизма Хрущева. И Джим Дуглас говорит о ней на заключительных страницах книги. Уильям Уолтон, друг Джона Кеннеди, собирался посетить Россию после возвращения президента США из Далласа в ноябре 1963 г. Несмотря на случившееся, эта поездка все же состоялась, но уже с посланием от Роберта Кеннеди и от Жаклин Кеннеди, вдовы убитого президента. Они оба чувствовали, что убийство было результатом заговора правых. Стоявший на страже интересов крупного бизнеса президент Джонсон был не в состоянии реализовать планы Кеннеди и Хрущева по разрядке международной напряженности. Это означало, что Роберт Кеннеди должен был оставить пост генерального прокурора, победить в гонке и стать на предстоящих выборах кандидатом в президенты и потом новым хозяином Белого дома. Тогда у планов Кеннеди и Хрущева было бы будущее.

Но не только рассказ о проектах Джона Кеннеди по решению "русского вопроса" в холодной войне делает эту книгу столь ценной. Джим Дуглас также анализирует действия президента Кеннеди во Вьетнаме, на Кубе, в Конго и Индонезии за время его трехлетнего правления. Вполне может оказаться, что Дуглас представил наилучший в литературе общий анализ политики, проводимой Кеннеди в отношении Вьетнама и Кубы. Используя рассекреченные документы, он показывает, что на момент гибели Кеннеди занимался планированием вывода войск из Вьетнама. Автор книги также пишет о попытке президента в 1963 г. восстановить отношения с Фиделем Кастро и Кубой. В противоположность ЦРУ Кеннеди был готов поддержать лидеров, придерживавшихся нейтралитета по отношению к политическим и военным блокам, таких как Сукарно в Индонезии и Патрис Лумумба в Конго.

Политика, проводимая Кеннеди по отношению ко всем этим странам, не нашла поддержки у последующих президентов США – Линдона Джонсона и Ричарда Никсона. Как итог, сегодня внешняя политика Кеннеди практически не ощущается в Америке. Это большая потеря не только для самой Америки, но и для всего мира. И это безусловный триумф книги "Зачем убили Джона Кеннеди: Правда, которую важно знать". Она показывает нам, чего смог достичь Кеннеди за время своего неполного срока пребывания на посту президента. Книга рассказывает о политических возможностях, открывающихся перед государственным деятелем, у которого есть видение того, каким мир может быть. Дуглас говорит, что, без сомнения, мир сегодня выглядел бы иначе, если бы президент Кеннеди остался жив. И это заставляет нас помнить его достижения как лучший пример того, чего можно достичь, когда у лидеров есть определенная цель.

С этой точки зрения книга "Зачем убили Джона Кеннеди: Правда, которую важно знать" для нас сродни "Завещанию надежды" Мартина Лютера Кинга.


От автора

У нас есть все шансы узнать правду об убийстве президента Джона Кеннеди. И эта правда может принести нам успокоение.

Это стало возможным благодаря материалам первых следователей, работавших по делу об убийстве Кеннеди, показаниям большого числа свидетелей, а также тому огромному объему рассекреченных документов, собранных и опубликованных национальными архивами США в соответствии с Законом о сборе документов об убийстве Дж. Кеннеди 1992 г. (JFK Assassination Records Collection Act of 1992). Речь идет не только о деталях заговора, в существовании которого уверено большинство американцев, или о том, что произошло в Далласе. Намного важнее новых подробностей преступления то, что мы можем узнать историческую подоплеку убийства – почему убили Кеннеди. Мы можем, наконец, узнать правду. Эта книга призвана объяснить, почему был застрелен 35-й американский президент.

Я постарался выстроить свой рассказ как хронологически, так и тематически, шаг за шагом прорываясь сквозь огромный массив разного рода свидетельств. Если коротко, то эта книга о том, как Джон Кеннеди в самый разгар холодной войны от имени американского народа вознамерился совершить величайшее преступление за всю историю – развязать ядерную войну.

Прежде чем это стало достоянием общественности, он решил заключить мир со своим (и нашим) врагом, который был в шаге от подобного же преступления.

А потом Кеннеди убили за этот мир с врагом. Мы сможем исследовать эту чудовищную реальность, выдвинуть определенные предположения, понять, насколько они реалистичны, и поразмышлять на эту тему. Это одна из целей настоящей книги. Другая заключается в том, чтобы описать переход Кеннеди от войны к миру.

Я надеюсь, что, узнав все то, с чем пришлось столкнуться президенту США, мы будем готовы это принять.

История Джона Кеннеди – наша история, которую все эти годы так старались скрыть от нас. Она, как и то противостояние, которое лежит в ее основе, не менее актуальна, чем была в 1963 г. Теологическая теория оправданного насилия до сих пор правит миром. На смену холодной войне пришла ее сестра-близнец – война с терроризмом. Нас втянули в другую апокалиптическую битву с врагом, представляющимся нам абсолютным злом. Место врага занял Терроризм, сменив Коммунизм. Нам говорят, что мы можем быть в безопасности лишь в условиях угрозы роста насилия. Вновь на борьбу со злом выходит некая сила. Вновь мы видим упреждающие удары, пытки, свергнутые правительства, убийства. И все это во имя достижения окончательной победы над врагом, представляемым миру как неисправимое зло. Однако средством искупительной борьбы, использованным Джоном Кеннеди в подобном противостоянии, стал диалог с врагом. Все меняется, когда в противнике видишь человека.

Диалог, как способ урегулирования конфликта, при котором взаимоуважение побеждает страх, и таким образом желание воевать, вновь перешел в разряд еретических идей в нашей современной доминирующей политической теологии. Как результат поиск истины, а не стремление к победе над противником, может привести, как это было в случае с Кеннеди, к изоляции и смерти как изменника идеи. И этот "мученический венец", как сказал Дитрих Бонхеффер[1], есть "плата за следование за Христом". И нет лучшего повода для этого, чем возлюбить врага своего без сантиментов, но с уважением. Уважительное отношение означает признание права врага на свою правду, независимо от того, усложнит это или нет нашу жизнь. Подобное признание сильно осложнило жизнь Кеннеди и в итоге привело к его гибели, а мы остались с чувством ответственности за признание более чем очевидной правды о смерти Кеннеди.

Как показывают последние опросы, трое из четверых американцев полагают, что Кеннеди был убит в результате заговора. Факты уже долгое время указывают на наше собственное правительство. Но благодаря регулярным успешным отражениям атак Комиссией Уоррена, гипотезам об организованных преступных заговорах и обсуждениям непростого характера Кеннеди, мы в нашем обществе, где властвуют медиа, все это время плавали в темных водах неопределенности. Мы верим в то, что не сможем узнать… правду, основные моменты которой были озвучены еще первыми критиками работы Комиссии Уоррена. Не могла ли здесь крыться какая-то более глубокая причина нашего нежелания узнать правду?

А не кажется ли вам, что наша осторожность в вопросе выяснения правды об убийстве Кеннеди основана на страхе перед последствиями этой правды для него и для нас? Для Джона Кеннеди столь сильное стремление к выстраиванию диалога с нашими врагами оказалось фатальным. Если мы, как граждане страны, не хотим разобраться в этом важном историческом событии, то какой президент в XXI в. сможет найти в себе мужество, чтобы выступить против сильных мира сего и выбрать диалог вместо войны с сегодняшними врагами?

У читателя может возникнуть вопрос, почему так много внимания в книге об убийстве Джона Кеннеди уделяется монаху-созерцателю Томасу Мертону. Почему монах-траппист Томас Мертон стал моим Вергилием в этом паломничестве?

Несмотря на то, что данная книга представляет собой историко-биографическую реконструкцию, ее главная цель – погрузиться в историю намного глубже, чем мы обычно это делаем. Если, например, война – неизменная составляющая исторической реальности, то у человечества почти нет будущего. Эйнштейн сказал: "Высвобождение атомной энергии изменило все, кроме нашего сознания, и поэтому нас ждут невиданные катастрофы". Если мы не перестанем руководствоваться в наших мыслях (и действиях) стремлением решать вопросы военным путем, то человечество обречено. Томас Мертон снова и снова повторял это в самый разгар холодной войны, как и Мартин Лютер Кинг, и Джон Кеннеди. Вкладом созерцателя Томаса Мертона в непреложную истину нашего атомного века стала онтология отказа от насилия, гандистское видение реальности, способное изменить привычный для нас мир. Реальность шире, чем мы думаем. Созерцатель знает эту преобразующую истину из опыта.

Томас Мертон стал моим проводником в истории глубинного диалога, убийства и ожидаемого возрождения. И если Кеннеди – главный участник этой истории, то Мертон – ее первый очевидец и рефрен со своей уникальной концепцией, родившейся в монастыре на холмах Кентукки. С точки зрения истоков и развития это история-размышление. Благодаря вопросам Мертона и сделанным им выводам, опирающимся на независимое мнение ряда других наблюдателей, у нас есть возможность вернуться к истории Джона Кеннеди, холодной войны и трагедии в Далласе и совершить потрясающее путешествие в поисках истины. Реальность может быть шире, чем мы думаем.

Что представляет собой реальность, предполагающая возможность ненасильственного изменения? Я уверен, что история Джона Кеннеди и неизъяснимого – история изменения – предлагает оптимистичный ответ на данный вопрос.

Джим Дуглас

29 июля 2007 г.


Введение

Когда Джон Кеннеди был президентом, я учился в аспирантуре и пытался разобраться с теологическими аспектами того же вопроса, который он решал более конкретно в Белом доме: как нам выжить с таким смертельным оружием в условиях настроений холодной войны? В то время я рассуждал в статьях о путях предотвращения развязывания апокалиптической войны, не понимая того, что Кеннеди, рискуя очень многим, как президент ищет реальный выход для всех нас.

В тот важный исторический момент Томас Мертон был величайшим духовным автором своего поколения. Его автобиографию "Семиярусная гора" (The Seven Storey Mountain) считали послевоенным аналогом "Исповеди Святого Августина" (The Confessions of Saint Augustine). Мертон написал также ряд классических работ о молитве. Однако, когда в начале 1960-х гг. он обратил свой взор к таким проблемам, как ядерная война и расизм, его читатели были шокированы, а в некоторых случаях восприняли это как призыв к действию.

Впервые я написал Томасу Мертону в 1961 г. в его монастырь, в Аббатство Богоматери Гефсиманской в Кентукки, после прочтения стихотворения, опубликованного в газете Catholic Worker. Стихотворение Мертона представляло собой настоящую антипоэзию. Речь в нем шла от лица коменданта нацистского лагеря смерти, а называлось оно "Речовка для марша вокруг печей". Мертоновская "Речовка" как бы между прочим рассказывала об ежедневных актах геноцида, совершаемых главным героем, и заканчивалась словами: "Не считайте себя лучше, ведь вы испепеляете друзей и врагов ракетами большой дальности и никогда не видите того, что творите"{1}.

Я прочел эти слова, когда на дворе был 1961 г. и над миром висела угроза ядерной катастрофы, а в душах людей царила пустота. Реальность, лежавшая в основе риторики холодной войны, не поддавалась описанию. "Речовка" Мертона взорвала тишину. Неизъяснимое было произнесено величайшим духовным автором нашего времени. Я тут же написал ему.

Его ответ не заставил себя долго ждать. В письмах мы обсуждали необходимость отказа от насилия и опасность ядерной угрозы. На следующий год Мертон прислал мне копию рукописи своей работы "Мир в постхристианскую эру" (Peace in the Post-Christian Era). Церковное начальство запретило издание книги о войне и мире, которая, по его мнению, "шло вразрез со взглядами, исповедуемыми монахами", и тогда Мертон напечатал текст и разослал его по почте своим друзьям. "Мир в постхристианскую эру" стал пророческой книгой, направленной против тогдашнего общественного мнения, подталкивавшего правительство Соединенных Штатов к ядерной войне. В книге неоднократно повторялись опасения Мертона, что Соединенные Штаты нанесут превентивный удар по Советскому Союзу. Он писал: "Нет никакого сомнения в том, что на момент написания этих строк самым серьезным и крайне важным шагом в политике Соединенных Штатов является это неопределенное, но растущее убеждение в необходимости превентивного удара"{2}.

Томас Мертон четко осознавал, что президент, который может решиться на такой роковой шаг, – его брат по католической вере, Джон Кеннеди. В число корреспондентов Мертона в то время входила невестка действующего президента Этель Кеннеди. Мертон поделился с Этель Кеннеди своей тревогой по поводу возможной войны и надеждой, что Джону Кеннеди хватит прозорливости и мужества, чтобы развернуть страну в мирном направлении. На протяжении нескольких месяцев, предшествовавших Карибскому кризису, Мертон страдал, молился, ощущал свое бессилие, но продолжал писать страстные антивоенные письма бесчисленным друзьям. За 13 страшных дней с 16 по 28 октября 1962 г. президент Джон Кеннеди, как и опасался Томас Мертон, действительно поставил мир на порог ядерной войны, конечно, не без помощи советского лидера Никиты Хрущева. Благодать Божия, однако, помогла Кеннеди воспротивиться давлению, толкавшему его к началу военных действий. Он договорился со своим коммунистическим врагом о разрешении ракетного кризиса путем взаимных уступок, некоторые из которых были сделаны без ведома президентских советников по вопросам национальной безопасности. Кеннеди, таким образом, отвернулся от Большого Зла и начал свое 13-месячное духовное путешествие к миру во всем мире. И это путешествие, полное противоречий, закончилось покушением на него со стороны того, что Томас Мертон назвал позже и в более широком контексте, неизъяснимым.

В 1962-1964 гг. я жил в Риме, изучал богословие и лоббировал на Втором Ватиканском соборе принятие заявления, осуждающего тотальную войну и поддерживающего отказ от воинской службы по убеждениям. Я почти ничего не знал о трудном духовном пути к миру, который пришлось пройти Джону Кеннеди. Но я действительно чувствовал, что между ним и папой римским Иоанном XXIII существовало согласие, как подтвердил позже журналист Норман Казинс. Познакомившись с Казинсом в Риме, я узнал о его челночной дипломатии в качестве тайного посредника между президентом, папой римским и советским лидером. Я не мог и предположить в те годы, что некие силы объединились и готовят убийство Кеннеди. А Томас Мертон мог, как показывает сделанное им странное пророчество.

В письме, написанном своему другу У. Ферри в январе 1962 г., Мертон дает отрицательную, но вместе с тем глубокую оценку личности Кеннеди: "Я почти не верю, что Кеннеди способен чего-то достичь. Я считаю, что он не может в полной мере оценить масштаб стоящих задач и ему не хватает творческого воображения и более глубокой восприимчивости. Слишком велика его привязанность к таким понятиям, как Время и Жизнь, в чем, я полагаю, он ушел не дальше, скажем, Линкольна. То, что необходимо на самом деле, это не проницательность или профессионализм, а глубина, гуманность и в определенной степени полное самоотречение и сострадание, не только к отдельным лицам, но и к людям в целом, что представляет собой более глубокий уровень самоотверженности. Возможно, Кеннеди однажды каким-то чудом достигнет этого. Но таких людей чаще всего убивают"{3}.

Однако в скептическом взгляде Мертона на Кеннеди был и луч надежды, и возможное пророчество. Пока Соединенные Штаты все ближе и ближе подходили к краю пропасти под названием ядерная война, монах, несомненно, молился о маловероятном, но так необходимом всем нам преображении президента в более глубокую и человечную личность, которая, если это произойдет, отметит его печатью насильственной смерти. И мир считал его молитвы безнадежными. Но с точки зрения веры такую последовательность и следствие можно рассматривать как повод для торжества.

Стал ли Кеннеди чудесным образом более человечным в последовавшие 22 месяца?

Обрек ли он себя тем самым на смерть?

Джон Кеннеди вовсе не был святым. Не был он и апостолом ненасилия. Однако, как надлежит всем нам, он возвращался. Teshuvah ("возвращение"), древнееврейское слово, означающее раскаяние, может служить описанием непродолжительного и противоречивого пути Кеннеди к миру. Он отвернулся от того, что могло стать самым большим злом в истории человечества, и обратился в сторону нового, более мирного варианта его и нашей жизни. По этой причине он оказался в смертельном противостоянии с неизъяснимым.

Понятие "неизъяснимое" Томас Мертон ввел в середине 1960-х гг. после покушения на Джона Кеннеди, в разгар вьетнамской войны, нарастающей гонки ядерных вооружений и череды убийств Малкольма Икса, Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди. За каждым из этих потрясающих душу событий Мертон видел зло, глубину и коварство которого, казалось, невозможно описать словами.

"Одним из ужасных фактов нашего века, – писал Мертон в 1965 г., – является то, что этот [мир] действительно страдает на всех уровнях бытия от присутствия неизъяснимого". Война во Вьетнаме, активная подготовка к мировой войне, взаимосвязанные убийства Джона Кеннеди, Малкольма Икса, Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди – все это было определенными знаками присутствия неизъяснимого. Оно и по сей день остается в глубинах нашего мира. Как предупреждал Мертон, "тот, кто сегодня жаждет согласия с миром, должен всеми силами избегать согласия с ним, как с центром неизъяснимого. Это то, что мало кто хочет замечать"{4}.

Когда мы делаемся более человечными в том смысле, как это понимал Мертон, сострадание заставляет нас выступать против неизъяснимого. Мертон указывал на своего рода системное зло, которое не поддается словесному описанию. Для Мертона неизъяснимое было, в основе своей, пустотой: "Это пустота, которая отрицает все, что произносится, еще до того, как слова будут сказаны; пустота, которая проникает в язык общественных и официальных деклараций в тот самый момент, когда они объявляются, придавая их звучанию мертвую пустоту бездны. Это пустота, в которой Эйхман[2] черпал истовую строгость своего смирения…"{5}. В нашей истории холодной войны неизъяснимое представляло собой пустоту в секретной доктрине "правдоподобного отрицания", утвержденной 18 июня 1948 г. директивой Совета национальной безопасности NSC 10/2{6}. ЦРУ под руководством Аллена Даллеса восприняло "правдоподобное отрицание" как зеленый свет для убийств руководителей государств, свержения правительств и лжи во избежание малейшей ответственности – все ради продвижения американских интересов и поддержания нашего ядерного доминирования над Советским Союзом и другими государствами{7}.

Я долго не мог разглядеть Неизъяснимое в убийстве Джона Кеннеди. На протяжении 30 лет со дня покушения я не видел связи между его убийством и теологией мира, которую я изучал. Хотя я с большим уважением относился к объяснению природы неизъяснимого, данному Мертоном, я не исследовал его последствий для полицейского государства, чьи принципы ядерной политики я отвергал. Я ничего не знал о "правдоподобном отрицании", неизъяснимом отсутствии ответственности в нашем полицейском государстве. Отсутствие ответственности у ЦРУ и прочих наших спецслужб, считавшееся необходимым условием для совершения тайных преступлений в целях защиты нашего ядерного лидерства, сделало возможным и убийство Джона Кеннеди, и его засекречивание. В то время как я писал и участвовал в мероприятиях, борясь с распространением ядерного оружия, которое могло уничтожить миллионы, от меня ускользал тот факт, что его существование, как основы безопасности нашего государства, является и причиной убийства президента, решившего встать на путь разоружения.

Проглядев глубокие изменения в жизни Кеннеди и силы, стоящие за его смертью, я тем самым содействовал созданию в стране атмосферы отрицания. Наше коллективное отрицание очевидного, а именно подготовки Освальда и его демонстративного устранения руками Руби, сделало возможным создание прикрытия для убийства в Далласе. Хорошее прикрытие стало необходимым условием и для последующих убийств Малкольма Икса, Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди теми же самыми силами, действовавшими в нашем правительстве – и в нас самих. Надежда на перемены в мире была взята на мушку и убита четырежды. Прикрытие всех четырех убийств, каждое из которых вело к следующему, было основано, в первую очередь, на отрицании и не правительством, а нами самими. Неизъяснимое рядом.

Убийство Мартина Лютера Кинга заставило меня очнуться. Когда убили Кинга, я уже был 30-летним профессором теологии в Гавайском университете. Я вел семинар под названием "Теология мира", в котором участвовали с десяток студентов. В тот день, когда убили доктора Кинга, несколько студентов опоздали на первое семинарское занятие. Войдя, они объявили, что в ответ на убийство Кинга, отдавшего свою жизнь за мир и справедливость, они провели в кампусе импровизированный митинг. При этом они сожгли свои повестки в армию, за что им могло грозить несколько лет тюрьмы. Они также заявили, что начинают формировать Гавайское сопротивление и спросили, не хочу ли я присоединиться к их группе. Это было дружественное приглашение, но со скрытым смыслом: "Займись делом или не говори ни слова, мистер профессор – сторонник ненасилия". Месяц спустя мы устроили сидячий пикет перед колонной грузовиков, везущих членов гавайской нацгвардии в Военный учебный центр в джунглях Оаху перед отправкой в джунгли Вьетнама. Я провел две недели в тюрьме, что положило конец моей академической карьере. Члены Гавайского сопротивления отсидели от шести месяцев до двух лет в тюрьме за уклонение от мобилизации, а часть из них оказалась в изгнании в Швеции или Канаде.

Через 31 год я узнал намного больше об убийстве Кинга. Я присутствовал на единственном судебном заседании, когда-либо проводившемся по этому делу. Заседание проходило в Мемфисе, в нескольких кварталах от мотеля Lorraine, где был убит Кинг. За шесть недель в рамках судебного процесса по факту насильственной смерти, инициированного семьей Кинга, было опрошено 70 свидетелей. Из их рассказов складывалось описание тщательно продуманного правительственного заговора, в котором участвовали ФБР, ЦРУ, мемфисская полиция, представители мафии, группа снайперов армейского спецназа. Двенадцать присяжных заседателей, шесть черных и шесть белых, вернулись после двух с половиной часов обсуждения с вердиктом, что Кинг был убит в результате заговора, в котором участвовали в том числе и правительственные спецслужбы{8}.

В ходе изучения обстоятельств мученической смерти Мартина Лютера Кинга мои глаза открылись, и я увидел параллели в убийствах Джона Кеннеди, Малкольма Икса и Роберта Кеннеди. Я посетил Даллас, Чикаго, Нью-Йорк и ряд других городов и поговорил со свидетелями. Я изучил правительственные документы по каждому из этих дел. В конечном счете стало ясно, что все четыре истории – это четыре версии одной и той же темы. Все четверо – Джон Кеннеди, Малкольм, Мартин и Роберт Кеннеди – были сторонниками перемен, и все четверо были убиты секретными спецслужбами, использующими посредников и подставных лиц в условиях общего "правдоподобного отрицания". В основе этих убийств лежало зловещее отсутствие какой-либо ответственности, чему Мертон дал определение неизъяснимого.

Неизъяснимое рядом. Оно не где-то там, похожее на правительство, ставшее нам чужим. Бессодержательность пустоты, полное отсутствие ответственности и сопереживания находится в нас самих. Наше гражданское отрицание служит основанием для правительственной доктрины "правдоподобного отрицания". Убийство Джона Кеннеди уходит корнями в отрицание преступлений нашего государства во Второй мировой войне, что положило начало холодной войне и гонке ядерных вооружений. Задолго до убийства Джона Кеннеди собственным полицейским государством мы, американские граждане, поддерживали наше правительство, когда оно уничтожало целые города (Гамбург, Дрезден, Токио, Хиросиму, Нагасаки), когда оно во имя нашей безопасности в период холодной войны демонстрировало оружие, способное уничтожить мир, а также когда оно инициировало ликвидацию руководителей иностранных государств, используя все то же "правдоподобное отрицание", что было очевидно для любого критически мыслящего наблюдателя. Отрицая ответственность за эскалацию преступлений государства, совершенных ради нашей безопасности, мы, не противостоявшие неизъяснимому, сделали возможным убийство Джона Кеннеди и создание соответствующего прикрытия. Неизъяснимое рядом.

Именно человеческое сострадание привело Томаса Мертона к столкновению с неизъяснимым. Я люблю строки Мертона о сострадании в "Знаке Ионы" (The Sign of Jonas): "Именно в пустыне сострадания измученная жаждой земля превращается в источники воды, а бедные имеют все"{9}.

Сострадание – наш источник ненасильственного преобразования общества. Глубокое человеческое сострадание было неистощимым источником для Мертона в его схватке с неизъяснимым в холокосте, войне во Вьетнаме и ядерном уничтожении. Понимание и поддержка Мертона помогли многим из нас выстоять, особенно в борьбе против войны во Вьетнаме. По мере того как усиливалось неприятие ужасов той войны у самого Мертона, крепло и его решение отправиться в паломничество на Восток для более серьезной борьбы. Он погиб от удара током при включении неисправного фена в конференц-центре в Бангкоке 10 декабря 1968 г. Так завершился его путь к более глубинному, более сострадательному гуманизму.

Иисус назвался "человеком", буквально "сын человеческий" (по-гречески ho huios tou anthrōpou){10}. Самоидентификация Иисуса означала новую, сострадательную человечность, готовую любить своих врагов и идти на крест. Иисус снова и снова говорил своим ученикам о "человеке", имея в виду личный и коллективный гуманизм, который он отождествлял с собой. Невзирая на протесты его последователей, он говорил им неоднократно, что человек должен страдать. Человеку положено быть отвергнутым правителями, быть убитым и вновь воскреснуть{11}. В этом и заключается торжество гуманизма. Как говорится в Евангелие от Иоанна: "пришел час прославиться Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода" (Ин. 12:24).

Что главное в Иисусе? Что главное в человеке, таящееся в глубинах его существа? Это способность отдать жизнь друг за друга. Являясь свидетелями жертвенности, которой Он учил, мы постигаем, что такое человечность во всей своей славе, на земле как на небе. Мученик, таким образом, это живой свидетель нашей новой гуманности.

Был ли Джон Кеннеди мучеником, тем, кто, несмотря на все противоречия, принес себя в жертву ради нового, более мирного гуманизма?

Такой вопрос не приходил мне в голову ни в момент гибели Кеннеди, ни три десятка лет спустя. Только сейчас, когда я знаю больше о духовном пути Джона Кеннеди, вопрос звучит так: действительно ли президент Соединенных Штатов, который мог начать тотальную ядерную войну, отказался от власти, чтобы отдать свою жизнь за мир?

Изучив историю Джона Кеннеди, сегодня я знаю намного больше, чем при его жизни, о той борьбе, которую он вел в поисках более перспективной политики, нежели холодная война, которая могла превратить в пепел Соединенные Штаты, Советский Союз и большую часть земного шара. Теперь я знаю, почему он стал столь опасен для тех, кто лоббировал и получал выгоду от проведения такой политики.

Но насколько сильно Кеннеди был готов рисковать?

Кеннеди не был наивным. Он понимал, какие силы ему противостоят. Можно ли вообще представить, что человек, облеченный такой властью, отказался от всего, чтобы положить конец холодной войне, зная, что в результате он, по выражению Мертона, будет отмечен печатью смерти?

Пусть читатель сам сделает вывод.

Я же расскажу историю настолько правдиво, насколько смогу. Я вижу в ней трансформирующее начало, с помощью которого наша коллективная история в XXI в. может сойти со спирали насилия и встать на путь мира. Моя методология заимствована у Ганди. Это эксперименты с истиной. Его истина – путь в царство тьмы. Если зайти туда как можно глубже, невзирая на возможные последствия, открывшаяся истина освободит нас от зависимости от насилия и выведет к свету мира.

Был ли Джон Кеннеди мучеником или не был, мы вряд ли узнали его историю, если бы не свидетели, рисковавшие ради правды. Даже если они и не поплатились жизнью, а о некоторых этого сказать нельзя, все они были мучениками в истинном смысле этого слова, свидетелями истины.

Главное убеждение, на котором построена эта книга, в том, что истина – самая могущественная сила на земле. Ганди назвал это "сатьяграха" (satyagraha), т. е. "сила истины" или "сила души". Своими экспериментами с истиной Ганди перевернул теологию с ног на голову, говоря, что "истина – Бог". Все мы видим лишь часть истины, но можем исследовать ее более глубоко. Другая грань – это сострадание, наш ответ на страдание.

История Джона Кеннеди и неизъяснимого сложилась из страдания и сострадания многих свидетелей, которые видели истину и свидетельствовали о ней. Вытаскивая на свет эту истину, мы освобождаемся от неизъяснимого.

Хронология 1961-1963 гг.

17 января 1961 г.: президент Дуайт Эйзенхауэр в своем прощальном послании американскому народу предупредил о всевозрастающем влиянии "военно-промышленного комплекса", представляющего собой "объединение многочисленных военных структур и мощной оборонной промышленности, [чего] в истории США еще не было… Мы не должны допустить, чтобы такой альянс стал угрозой для наших свобод и приверженности демократическим процессам".

Погиб глава Конго Патрис Лумумба. Убийство африканского лидера в сепаратистской провинции Конго Катанга было организовано бельгийским правительством при участии ЦРУ. Все произошло за три дня до инаугурации Джона Кеннеди, который, как известно, поддерживал стремление Африки к национальной независимости.

19 января 1961 г.: в последний день своего пребывания в Белом доме Эйзенхауэр провел с вновь избранным президентом Кеннеди брифинг по передаче власти. Когда Кеннеди отметил возможную поддержку Соединенными Штатами коалиционного правительства в Лаосе, в котором участвовали и коммунисты, Эйзенхауэр заявил, что было бы намного лучше ввести в страну американские войска.

20 января 1961 г.: президент Кеннеди выступает с речью на своей инаугурации, в которой перемежаются заявления в духе холодной войны и выражения надежды, "что стороны вновь начинают поиски путей сохранения мира, прежде чем темные силы разрушения, высвобожденные научным прогрессом, намеренно или случайно приведут человечество к самоуничтожению".

23 марта 1961 г.: несмотря на несогласие Объединенного комитета начальников штабов и ЦРУ президент Кеннеди изменил проводимую политику в отношении Лаоса, прекратив американскую поддержку антикоммунистического правительства генерала Фуми Носавана, пришедшего к власти при поддержке ЦРУ и Пентагона при Эйзенхауэре. На пресс-конференции Кеннеди заявил о том, что Соединенные Штаты "решительно и безоговорочно" поддерживают "создание нейтрального и независимого государства Лаос" и готовы участвовать в работе любых международных конференций по вопросам Лаоса.

15-19 апреля 1961 г.: бригада, состоявшая из кубинских эмигрантов, прошедших подготовку в тренировочных лагерях ЦРУ, высадилась на побережье Кубы в районе залива Свиней. После окружения ее частями кубинской армии во главе с премьер-министром Фиделем Кастро президент Кеннеди отказался от идеи вторжения на остров американских вооруженных сил. Бригада кубинских эмигрантов сдалась, и больше тысячи ее членов оказались в плену. Президент Кеннеди осознает, что попал в ловушку, организованную ЦРУ с целью вынудить его пойти на эскалацию конфликта, дав согласие на полномасштабное вторжение американских войск на Кубу. Кеннеди заявляет, что хотел бы "разорвать ЦРУ на тысячу кусочков и развеять их по ветру".

3-4 июня 1961 г.: на саммите в Вене Джон Кеннеди и Никита Хрущев договариваются о совместной поддержке независимого Лаоса. Это был единственный вопрос, по которому они смогли договориться. Внешнее безразличие Хрущева к нарастанию угрозы ядерной войны шокирует Кеннеди.

20 июля 1961 г.: на заседании Совета национальной безопасности Объединенный комитет начальников штабов и глава ЦРУ Аллен Даллес представляют план превентивного ядерного удара по Советскому Союзу "в конце 1963 г. после усиленного нагнетания напряженности в отношениях". Президент Кеннеди покидает заседание со словами, адресованными госсекретарю Дину Раску: "И мы считаем себя людьми?!"

30 августа 1961 г.: Советский Союз возобновляет испытания термоядерного оружия в атмосфере, взорвав в Сибири водородную бомбу мощностью 150 килотонн.

5 сентября 1961 г.: после испытания Советским Союзом еще двух водородных бомб Джон Кеннеди объявляет, что отдал приказ о возобновлении ядерных испытаний в США.

25 сентября 1961 г.: президент Кеннеди выступает в ООН с речью о проблеме разоружения. Он говорит: "Мы должны уничтожить средства ведения войны, пока они не уничтожили нас… Мы хотели бы соревноваться с Советским Союзом не в темпах наращивания вооружения, а в мирных инициативах, чтобы вместе шаг за шагом двигаться к одной цели – всеобщему и полному разоружению".

29 сентября 1961 г.: Никита Хрущев пишет первое конфиденциальное письмо Джону Кеннеди. Его тайно передает Кеннеди советский разведчик через пресс-секретаря Пьера Сэлинджера. В своем письме Хрущев сравнивает их общее беспокойство о мире в ядерный век "с Ноевым ковчегом, где нашли приют как “чистые”, так и “нечистые” животные. Но, независимо от того, кто причисляет себя к “чистым”, а кто к “нечистым”, они все в равной степени заинтересованы в одном – чтобы Ковчег успешно продолжал свой путь".

16 октября 1961 г.: Кеннеди тайно отвечает Хрущеву на его письмо. Он пишет: "Мне очень понравилась приведенная вами аналогия с Ноевым ковчегом, что и “чистые”, и “нечистые” заинтересованы в сохранении его на плаву. Какими бы разными мы ни были, наше тесное сотрудничество во имя сохранения мира не менее, если не более важно, чем это требовалось для достижения победы в последней мировой войне".

27-28 октября 1961 г.: после нарастания напряженности в американо-советских отношениях вокруг Берлина на протяжении всего лета и кульминации в августе, когда Хрущев отдал распоряжение о строительстве стены между Восточным и Западным Берлином, генерал Люсиус Клей, личный представитель президента Кеннеди в Западном Берлине, провоцирует 16-часовое танковое противостояние между США и Советским Союзом у Берлинской стены. Кеннеди посылает по неофициальным каналам срочное сообщение Хрущеву, после чего тот начинает отвод танков, создав прообраз разрешения Карибского кризиса год спустя.

22 ноября 1961 г.: проигнорировав рекомендации Объединенного комитета начальников штабов о развертывании американских войск для подавления партизанской войны в Южном Вьетнаме, Джон Кеннеди все же отдает приказ на отправку военных советников и подразделений поддержки, что стало началом постоянного наращивания военного присутствия во Вьетнаме на протяжении всего периода президентства.

30 ноября 1961 г.: президент Кеннеди одобряет проведение операции "Мангуст", секретной программы "помощи Кубе в свержении коммунистического режима". Он назначает начальником оперативного управления специалиста по борьбе с повстанческими движениями генерала Эдварда Лансдейла.

13 апреля 1962 г.: Джон Кеннеди, ощущая бесспорную поддержку общественности, вынуждает лидеров сталелитейной промышленности отменить свои планы по повышению цен на продукцию, которые могли негативно повлиять на объявленную президентом борьбу с инфляцией. Заявления Кеннеди, идущие вразрез с интересами бизнеса, а также начавшееся аннулирование военных контрактов с металлургическими компаниями сделали его непопулярным среди серых кардиналов военно-промышленного комплекса.

25 апреля 1962 г.: с разрешения президента Кеннеди Соединенные Штаты проводят первую серию из 24 ядерных испытаний в южной части тихоокеанского региона.

8 мая 1962 г.: следуя инструкциям Кеннеди, министр обороны Роберт Макнамара поручает генералу Полу Харкинсу на Сайгонской конференции "разработать план переноса всей ответственности [за войну во Вьетнаме] на Южный Вьетнам, а также сокращения численности нашего военного контингента и представить этот план на следующей конференции".

13 июня 1962 г.: в Соединенные Штаты возвращается Ли Харви Освальд со своей русской женой Мариной и маленькой дочерью Джун. Освальд возвращается в Соединенные Штаты на предоставленные Госдепом деньги после своего широко освещавшегося в СМИ бегства в Советский Союз в октябре 1959 г. и двух с половиной лет проживания в Минске в качестве экспатрианта. Как только Освальды поселяются в Форт-Уорте (штат Техас), Ли Освальда начинает "пасти" агент разведки Джордж де Мореншильдт, по наводке далласского агента ЦРУ Уолтона Мура.

23 июля 1962 г.: Соединенные Штаты в числе 13 других стран подписывают в Женеве "Декларацию о нейтралитете Лаоса". Противники Кеннеди в ЦРУ и Пентагоне расценивают его вклад в лаосское соглашение как капитуляцию перед коммунистами. Они саботируют выполнение данной декларации, всячески поддерживая нарушения перемирия генералом Фуми. На другой конференции, посвященной войне во Вьетнаме, в Кэмп-Смите (Гавайи) министр обороны США Макнамара узнает, что его приказ от 8 мая, отданный генералу Харкинсу, был проигнорирован. Он повторяет распоряжение президента Кеннеди о реализации программы постепенного сокращения участия США в военном конфликте во Вьетнаме.

16 октября 1962 г.: президенту Кеннеди сообщают, что на фотографиях Кубы с самолета-разведчика U-2 видны советские баллистические ракеты средней дальности. Кеннеди созывает на сверхсекретное совещание своих ключевых советников, входящих в состав Исполнительного комитета (ExComm) Совета национальной безопасности. На своем первом заседании они обсуждают способы уничтожения советских ракет путем превентивных ударов по Кубе, побуждая Роберта Кеннеди написать записку президенту со словами: "Я теперь знаю, что чувствовал Тодзио, когда планировал атаку на Перл-Харбор".

19 октября 1962 г.: когда президент Кеннеди решил просто блокировать дальнейшие поставки советских ракет вместо вторжения и бомбардировок Кубы, он встречается с Объединенным комитетом начальников штабов. Его члены настаивают на немедленном ударе по пусковым установкам. Генерал Кертис Лемей заявляет: "Подобная идея [блокада и политические выступления] почти настолько же плоха, как попытки умиротворения [Гитлера] в Мюнхене".

22 октября 1962 г.: президент Кеннеди обращается по телевидению к нации. Он заявляет об обнаружении США советских ракет на Кубе. Он вводит "жесткий карантин для поставок всей наступательной военной техники на Кубу" и призывает "к немедленному демонтажу и выводу всего наступательного оружия с Кубы".

27 октября 1962 г.: советская ракета класса "земля-воздух" сбивает над Кубой разведывательный самолет U-2, в результате чего погибает пилот ВВС США. Объединенный комитет начальников штабов и Исполнительный комитет (Совета национальной безопасности) призывают к незамедлительному нанесению ответного удара. Кеннеди направляет письмо Хрущеву, в котором соглашается с его предложением вывести советские ракеты с Кубы в обмен на обещание Кеннеди не нападать на остров, но вместе с тем игнорируя последнее требование советского лидера о выводе аналогичных американских ракет из Турции, размещенных близ границ с СССР. Джон Кеннеди делегирует Роберта Кеннеди на встречу с советским послом Анатолием Добрыниным, где тот обещает, что в рамках соглашения США выведут и ракеты из Турции. Он призывает Хрущева не затягивать с ответом, говоря о том, что многие генералы настаивают на войне и президент может потерять контроль над ситуацией. После получения такого сообщения от Добрынина Хрущев публично объявляет о выводе советских ракет с Кубы в обмен на обещание Кеннеди о ненападении на остров. Объединенный комитет начальников штабов возмущен отказом Кеннеди атаковать Кубу и его уступками Хрущеву.

18 декабря 1962 г.: после посещения Вьетнама по просьбе президента Кеннеди сенатор Майк Мэнсфилд готовит доклад, в котором предостерегает об опасности оказаться "в малоприглядном положении во Вьетнаме, который не так давно уже оккупировали французы".

19 марта 1963 г.: на пресс-конференции в Вашингтоне спонсируемая ЦРУ боевая организация кубинских политэмигрантов "Альфа-66" заявляет о совершении нападений на советские "базу" и корабль в кубинской акватории, в результате которых погибли или были ранены несколько человек. Нападение в кубинских водах, по словам тайного советника "Альфа-66" от ЦРУ Дэвида Атли Филлипса, преследовало цель "поставить Кеннеди в неловкое положение и вынудить его выступить против Кастро".

31 марта 1963 г.: президент Кеннеди приказывает принять меры против боевых кораблей кубинских эмигрантов, управляемых ЦРУ из Майами. Министерство юстиции под руководством Роберта Кеннеди ограничивает передвижение противников режима Кастро у побережья Майами, а береговая охрана захватывает их суда и берет под арест команды.

11 апреля 1963 г.: папа римский Иоанн XXIII выпускает свою энциклику "Мир на Земле" (Pacem in Terris). Норман Казинс представляет сигнальный экземпляр на русском языке Никите Хрущеву. Основные идеи папской энциклики о взаимном доверии и сотрудничестве с идеологическим соперником создают фундамент для диалога Кеннеди и Хрущева, а также ложатся в основу выступления Кеннеди в Американском университете в июне.

Президент Кеннеди сообщает в своем тайном послании Никите Хрущеву, что ему "известно о напряженности, возникшей в результате недавних нападений на ваши корабли в водах Кубы" и что "принимаются меры для прекращения подобных нападений, нарушающих наши законы".

Также в начале апреля американский посредник Джеймс Донован возвращается на Кубу для обсуждения с премьер-министром Фиделем Кастро дальнейшего освобождения заключенных, захваченных в заливе Свиней. ЦРУ пытается передать Кастро через ничего не подозревающего Донована зараженный гидрокостюм в качестве подарка от специального посланника Кеннеди. Это была неудавшаяся попытка одним ударом убить Кастро, сделать козлом отпущения Кеннеди и свести на нет зарождавшийся кубинско-американский диалог.

18 апреля 1963 г.: доктор Хосе Миро Кардона, глава Кубинского революционного совета в Майами, финансируемого ЦРУ, подает в отставку в знак протеста против перемен в проводимой Кеннеди политике в отношении Кубы. Исходя из действий американского президента, Кардона делает вывод о том, что "правительство [США] на пути сворачивания борьбы за Кубу".

6 мая 1963 г.: на другой конференции по вьетнамскому вопросу под председательством министра обороны Макнамары в Кэмп-Смите (Гавайи) Тихоокеанское командование вооруженных сил США наконец представляет президенту Кеннеди долгожданный план вывода войск из Вьетнама. Однако Макнамара вынужден отклонить слишком затянутый по времени график вывода военных. Он приказывает составить четкий план вывода американского контингента, насчитывающего тысячу человек, из Южного Вьетнама до конца 1963 г. Президент Кеннеди издает Меморандум по вопросам действий в области национальной безопасности за номером 239, предписывая своим главным советникам разработать соглашение о запрете ядерных испытаний и план всеобщего и полного разоружения.

8 мая 1963 г.: во время протестов буддистов, выступающих против религиозных гонений со стороны правительства Нго Динь Зьема в Хюэ (Южный Вьетнам), происходят два взрыва, приписываемых спецслужбам, в результате которых гибнет восемь человек и получают ранения еще 15. Правительство обвиняет в организации взрывов вьетконговцев. Более позднее независимое расследование показывает, что организатором взрыва был офицер американской армии, получивший бомбы от ЦРУ. Буддистский кризис, вызванный взрывами в Хюэ, грозит свержением правительства Нго Динь Зьема и тем самым ставит под угрозу возможное соглашение между Зьемом и Кеннеди по выводу американских войск из Вьетнама.

10 июня 1963 г.: президент Кеннеди произносит речь по случаю вручения дипломов в Американском университете в Вашингтоне, предлагая, по сути, положить конец холодной войне. Отказываясь от стремления к "гегемонии США в мире, навязываемой силой американского оружия", Кеннеди просит американцев пересмотреть свое отношение к войне, особенно к народу Советского Союза, понесшему несравнимые потери во Второй мировой войне. Ядерная война теперь будет гораздо страшнее: "Все, что мы построили, все, над чем мы работали, может быть разрушено в первые 24 часа". Он объявляет об одностороннем временном прекращении ядерных испытаний в атмосфере ради достижения "наших главных долгосрочных интересов", "общего и полного разоружения".

25 июня 1963 г.: Ли Харви Освальд получает в Новом Орлеане американский паспорт через 24 часа после подачи заявления и спустя год после своего возвращения из Советского Союза. В заявлении на паспорт он определяет местом своего пребывания Советский Союз.

25 июля 1963 г.: в Москве от имени президента Кеннеди американский спецпредставитель Аверелл Гарриман договаривается с советскими переговорщиками о заключении Договора о запрещении испытаний ядерного оружия, который объявляет вне закона ядерные испытания "в атмосфере и за ее пределами, включая космос, и под водой, включая территориальные и экстерриториальные воды".

26 июля 1963 г.: президент Кеннеди выступает с телевизионным обращением к нации с просьбой поддержать Договор о запрещении ядерных испытаний, приводя слова Никиты Хрущева о ядерной войне, которой они оба надеются избежать: "Оставшиеся в живых будут завидовать мертвым".

9-10 августа 1963 г.: Ли Харви Освальд арестован в Новом Орлеане за распространение листовок Комитета за справедливость для Кубы. Он и трое кубинских беженцев из антикастровской оппозиции, напавших на него и разорвавших листовки, обвиняются в нарушении общественного порядка. После того, как Освальд проводит ночь в тюрьме, он конфиденциально встречается с новоорлеанским агентом ФБР Джоном Куигли. Уличное представление Освальда дискредитирует Комитет за справедливость для Кубы и подготавливает почву для формирования образа прокастровского убийцы президента Кеннеди.

24 августа 1963 г.: советники президента Роджер Хилсмен, Аверелл Гарриман и Майкл Форрестол составляют телеграмму недавно назначенному послу в Сайгоне Генри Кэботу Лоджу, допускающую при определенных условиях американскую поддержку переворота во главе с оппозиционными южновьетнамскими генералами. Президент Кеннеди, отдыхающий в Хайянис-Порте, утверждает телеграмму. Уже вскоре он будет сожалеть об этом поспешном стратегическом решении, зафиксировавшем факт поддержки правительством США иностранного государственного переворота.

12 сентября 1963 г.: на заседании Совета национальной безопасности представители Объединенного комитета начальников штабов вновь представляют отчет с анализом возможного нанесения ядерного удара по Советскому Союзу в период с 1964 по 1968 г. Президент Кеннеди сворачивает обсуждение своим заключением: "Превентивный удар для нас невозможен". Он оставляет без комментария содержащийся в отчете намек на то, что остающиеся несколько месяцев до конца 1963 г. по-прежнему являются самым выгодным моментом для нанесения превентивного удара Соединенными Штатами.

20 сентября 1963 г.: в своем обращении к Организации Объединенных Наций президент Кеннеди выражает надежду на то, что Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой может служить механизмом для перехода к справедливому и прочному миру. На встрече с представителем США в ООН Эдлаем Стивенсоном он дает добро на контакт американского дипломата Уильяма Эттвуда с представителем Кубы в ООН доктором Карлосом Лечугой для вступления в секретные переговоры с премьер-министром Кастро.

В Эль-Пасо (Техас, США) агент контрразведки Ричард Кейс Нагелл после встречи с разработчиками плана убийства Кеннеди идет в банк и дважды стреляет из пистолета в стену чуть ниже потолка. Он дожидается на улице ареста и заявляет ФБР, что "лучше попасть под арест, чем совершить убийство и измену".

23 сентября 1963 г.: на вечеринке, устроенной в качестве прикрытия телеведущей Лизой Ховард, Уильям Эттвуд встречается с Карлосом Лечугой. Эттвуд сообщает Лечуге, что собирается в ближайшее время отправиться в Белый дом, чтобы просить разрешение президента на тайную встречу с премьер-министром Кастро. Цель встречи – обсуждение возможности восстановления отношений между Гаваной и Вашингтоном. Лечуга выражает большой интерес.

24 сентября 1963 г.: в Вашингтоне Уильям Эттвуд встречается с Робертом Кеннеди, который приказывает Эттвуду продолжать переговоры с Лечугой об организации секретной встречи с Кастро, но найти для встречи менее опасное место, чем Куба.

Сенат одобряет принятие Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой 80 голосами против 19.

27 сентября 1963 г.: Эттвуд встречается с Лечугой в Салоне для делегатов в ООН и сообщает ему, что уполномочен встретиться с Кастро, но ищет более спокойное место, чем Куба. Лечуга отвечает, что сообщит об этом в Гавану.

В Мехико человек, называющий себя Ли Харви Освальдом, посещает кубинское и советское консульства, предъявляет документы о принадлежности к левому движению и подает заявление на срочное оформление виз в обе коммунистические страны. Когда заподозрившие неладное сотрудники отказывают ему и выпроваживают из здания, он возмущается и привлекает к себе внимание.

28 сентября 1963 г.: человек, представляющийся Освальдом, возвращается в советское посольство в Мехико и снова просит оформить ему срочную визу в Советский Союз. Когда советские чиновники предлагают ему формы для заполнения, он ведет себя еще более сумасбродно, чем в предыдущий день. Он кладет на стол револьвер, говоря, что это необходимо для самозащиты. Его снова выставляют за дверь.

Это посещение советского посольства становится повторной уликой в инкриминированных позже телефонных звонках "Освальда", перехваченных и записанных ЦРУ, в которых говорящий представляется советским специалистом по организации политических убийств, работающим в посольстве. Когда указывают на то, что телефонный абонент говорит на ломаном русском, тогда как Освальд изъясняется свободно, ЦРУ заявляет, что аудиозапись больше недоступна для голосовой экспертизы, так как она по ошибке стерта.

30 сентября 1963 г.: президент Кеннеди вновь использует секретный канал для диалога с Никитой Хрущевым через пресс-секретаря Пьера Сэлинджера и вашингтонского резидента советских спецслужб. Таким образом, он обходит Государственный департамент, которому больше не доверяет, в своем общении с советским лидером.

11 октября 1963 г.: президент Кеннеди подписывает Меморандум по вопросам действий в области национальной безопасности 263, официально подтвердив вывод войск из Вьетнама – "1000 американских военнослужащих к концу 1963 г." и "к концу 1965 г. …большую часть американских военнослужащих".

16 октября 1963 г.: благодаря положительной рекомендации Рут Пэйн Ли Харви Освальд устраивается на работу в Техасское школьное книгохранилище в Далласе.

24 октября 1963 г.: французский журналист Жан Даниэль берет интервью у президента Кеннеди накануне своей поездки на Кубу для встречи с Фиделем Кастро. Кеннеди положительно отзывается о кубинской революции во главе с Кастро, но спрашивает Даниэля, осознает ли Кастро, что "из-за его ошибки мир был на грани ядерной войны в октябре 1962 г.". Кеннеди просит Даниэля рассказать ему, что на это ответит Кастро, после возвращения с Кубы в конце ноября.

31 октября 1963 г.: Рене Вальехо, помощник Фиделя Кастро, беседует по телефону с Лизой Ховард. Через Вальехо Кастро предлагает ускорить процесс встречи с Уильямом Эттвудом, отправив самолет, чтобы забрать его в Мексике. Предполагается, что Эттвуда привезут в частный аэропорт на Кубе, где он сможет в конфиденциальной обстановке побеседовать с Кастро и сразу же отправиться обратно. Ховард передает все это Эттвуду, который в свою очередь информирует Белый дом.

1 ноября 1963 г.: южновьетнамские повстанцы, финансируемые ЦРУ, окружают и атакуют президентский дворец Нго Динь Зьема в Сайгоне. Зьем и его брат Ню под покровом ночи бегут из дворца. Они скрываются в пригороде Сайгона Шолоне.

В Чикаго спецслужбы арестовывают двух членов из четверки снайперов, заподозренных в подготовке убийства президента Кеннеди во время его визита в Чикаго на следующий день. Два других снайпера успевают скрыться. Чикагская полиция следит за психически нездоровым ветераном морской пехоты Томасом Артуром Валли, который работает в здании, находящемся по маршруту движения кортежа Кеннеди.

2 ноября 1963 г.: Зьем звонит послу Лоджу и генералам – руководителям переворота из своего убежища в Шолоне. Он сдается, прося для Ню и себя только безопасный проезд в аэропорт и возможность покинуть Вьетнам. Генерал-мятежник Мин посылает группу из пяти человек, чтобы забрать этих двоих. Бронетранспортер, в который садятся Зьем и Ню, доставляет их уже бездыханные, изрешеченными пулями тела в штаб заговорщиков.

В Белом доме президенту Кеннеди вручают телеграмму Лоджа, в которой говорится, что Зьем и Ню мертвы, и что руководители переворота заявляют, что те покончили с собой. Кеннеди выскакивает из кабинета, вид у него встревоженный. Спустя 40 минут пресс-секретарь Белого дома Пьер Сэлинджер объявляет, что поездка президента Кеннеди в Чикаго отменяется. В Чикагской штаб-квартире спецслужб идет допрос двух подозреваемых снайперов, потенциальный козел отпущения Томас Артур Валли арестован. Два других предполагаемых снайпера остаются на свободе в Чикаго. Общественности становится известно только о Валли.

5 ноября 1963 г.: Уильям Эттвуд докладывает советнику Кеннеди по вопросам национальной безопасности Макджорджу Банди о предложении Фиделя Кастро ускорить встречу с Эттвудом как представителем Кеннеди. Банди в свою очередь информирует Кеннеди о предложении Кастро. Кеннеди заявляет, что Эттвуду лучше дистанцироваться от правительства и встретиться с Кастро под прикрытием своей прошлой работы в качестве журналиста.

18 ноября 1963 г.: Рене Вальехо говорит по телефону с Уильямом Эттвудом, а Фидель Кастро слушает их беседу. Эттвуд заявляет, что необходима предварительная встреча для определения повестки предстоящего обсуждения с Кастро. Вальехо отвечает, что кубинскому послу Карлосу Лечуге будут отправлены инструкции для определения повестки встречи Эттвуда с Кастро.

Во время выступления в Майами президент Кеннеди обещает Кастро, что если Куба перестанет быть "орудием в руках внешних сил для ниспровержения власти в других американских республиках", то "все возможно".

Советское посольство в Вашингтоне получает плохо отпечатанное, безграмотное письмо, датированное девятью днями ранее и подписанное "Ли Х. Освальдом" из Далласа. В письме делаются попытки вовлечь Советский Союз в заговор с Освальдом с целью убийства президента Кеннеди, которое произойдет через четыре дня. Советские дипломаты расценивают письмо как подделку или провокацию и принимают решение вернуть его американскому правительству, но агенты ФБР вскрыли и скопировали письмо еще до того, как оно попало в посольство.

19-20 ноября 1963 г.: Фидель Кастро проводит шестичасовую встречу с Жаном Даниэлем в гаванском отеле, чтобы во всех подробностях узнать о его разговоре с Кеннеди. Когда Даниэль рассказывает о том, что Кеннеди положительно отзывается о кубинской революции, но осуждает ее лидера за чуть было не развязанную ядерную войну, Кастро объясняет разрешение размещения советских ракет на Кубе желанием избежать неизбежного вторжения американских войск. Изменив после этого мнение о Кеннеди, Кастро выражает надежду, что того переизберут на новый срок и он станет величайшим президентом Соединенных Штатов, признав возможное сосуществование сторонников капитализма и социализма в обеих Америках.

20 ноября 1963 г.: на аэродроме Ред Берд в Далласе молодые мужчина и женщина пытаются зафрахтовать самолет у Уэйна Дженуэри, владельца частной авиакомпании, на пятницу, 22 ноября. Их вопросы вызывают у Дженуэри подозрение, что они могут угнать самолет на Кубу. Он отказывает им. Два дня спустя из телерепортажей он узнает в Ли Харви Освальде человека, ожидавшего пару в машине.

В городе Юнис (штат Луизиана) наркоманка Роуз Черэми сообщает лейтенанту полиции штата Фрэнсису Фруджу, что двое мужчин, с которыми она остановилась в клубе Silver Slipper Lounge той ночью, ехавшие из Майами в Даллас, планируют убийство президента Кеннеди во время его визита в Даллас.

21 ноября 1963 г.: прежде чем отправиться в поездку по Техасу, президент Кеннеди, узнав о последних потерях во Вьетнаме, говорит помощнику пресс-секретаря Малкольму Килдаффу: "Когда я вернусь из Техаса, я положу этому конец. Вьетнам не стоит даже одной американской жизни".

22 ноября 1963 г.: в 12:30, без агентов службы безопасности во внешней группе сопровождения и в президентском лимузине, автомобиль Кеннеди делает крутой поворот на Дили-плаза и останавливается в том месте, где группа снайперов расстреливает его.

В то время как Фидель Кастро и Жан Даниэль обедают на кубинском курорте Варадеро, им приходит известие о гибели Кеннеди в Далласе. Кастро произнес: "Все изменилось. Нас ждут перемены".

Когда тело президента доставили в Парклендскую больницу в Далласе, 21 свидетель видел огромную рану в правой части у основания черепа, что говорит о смертельном выстреле в голову спереди. На пресс-конференции доктор Малкольм Перри неоднократно описывает входную рану в горло, еще одно доказательство выстрела спереди.

Ли Харви Освальда арестовывают в кинотеатрете Texas в 13:50 после убийства далласского полицейского Дж. Типпита в 13:15 человеком, опознанным свидетелями как Освальд. В 13:53 в кинотеатре Texas также арестовывают человека, похожего на Освальда, и выводят его через другой выход. В 15:30 двойника Освальда вывозят из Далласа на транспортном самолете ЦРУ C-54.

Во время вскрытия тела президента, проводившегося в Национальном военно-морском медицинском центре в Бетесде (штат Мэриленд), адмирал Келвин Гэллоуэй, начальник центра, приказывает врачам не исследовать рану горла. Сделанный той ночью рентген показывает неповрежденной заднюю часть черепа, где был выбит большой затылочный фрагмент, который будет найден на следующий день на Дили-плаза, – доказательство того, что рентген был фальшивкой, созданной для сокрытия обширной выходной раны на затылке.

В 23:55 на третьем этаже полицейского управления Далласа связанный с ЦРУ владелец ночного клуба Джек Руби, который, по свидетельству очевидца, привел снайпера на холм – место дислокации второго стрелка, оказывается у открытой двери, через которую полицейские должны были провести заключенного Ли Харви Освальда на пресс-конференцию в полночь. Руби (с револьвером в кармане) не удается застрелить Освальда.

24 ноября 1963 г.: в 11:21 вооруженный Джек Руби вновь получает доступ к заключенному Ли Харви Освальду, на этот раз в то время, когда того ведут из подвала в гараж управления полиции Далласа, чтобы перевезти в окружную тюрьму. Руби стреляет в Освальда в упор, и это видят на экранах телевизоров в прямом эфире миллионы людей.

Во второй половине дня в Вашингтоне президент Линдон Джонсон встречается с послом Генри Кэботом Лоджем, вернувшимся из Вьетнама. Джонсон заявляет Лоджу: "Я не собираюсь терять Вьетнам. Я не собираюсь быть президентом, который позволит Юго-Восточной Азии идти путем, по которому пошел Китай".


Глава первая. Покаяние "рыцаря" холодной войны

Как сказал Альберт Эйнштейн, с высвобождением силы атома человечество вступило в новую эру. Атомная бомбардировка Хиросимы ознаменовала переломный момент: либо мы закончим войну, либо война доконает нас. В своих размышлениях о Хиросиме в сентябрьском выпуске 1945 г. Catholic Worker Дороти Дэй писала: "Г-н Трумэн ликовал. Президент Трумэн. Настоящий человек; какое необычное имя, если задуматься. Мы называем Иисуса Христа истинным Богом и истинным Человеком. Трумэн – настоящий человек своего времени, поэтому он не мог не ликовать"{12}.

Президент Трумэн находился на борту крейсера Augusta, возвращаясь с Потсдамской конференции, когда ему сообщили, что Соединенные Штаты превратили Хиросиму в пепел, сбросив на нее атомную бомбу. Трумэн был в восторге. Он заявил: "Это величайшее событие в истории!" Он ходил от одного человека к другому, неважно был ли это офицер, или член экипажа на корабле, и словно городской глашатай, рассказывал им об этой громкой новости.

Дороти Дэй отметила: "“Ликующий”, – говорили газеты. Ликуй, Господи, мы убили 318 000 японцев".

Спустя 17 лет, во время Карибского кризиса, другой президент, Джон Кеннеди, находясь под огромным давлением, почти подвел США к ядерному холокосту, который превзошел бы по мощности бомбу, сброшенную на Хиросиму, в тысячи раз. Но в отличие от Трумэна, Кеннеди признал, что ядерное оружие – зло. Кеннеди пошел против Объединенного комитета начальников штабов и большинства своих гражданских советников, которые считали необходимым упреждающий удар по советским ракетам на Кубе. По Божьей милости и благодаря сопротивлению Кеннеди, а также Никите Хрущеву, проявившему готовность пойти на уступки, человечество пережило этот кризис.

Однако Кеннеди смог порадоваться этому лишь чуть больше года. Как мы увидим, его продолжающаяся политика ухода от ядерной войны к миру через 13 месяцев стала причиной его убийства.

Встают два острых вопроса, связанных с убийством Кеннеди. Первый: зачем организаторы заговора подвергали себя риску разоблачения и позору, согласившись на убийство любимого народом президента? Второй: почему Джон Кеннеди готов был отдать свою жизнь за мир, когда он понимал, что смерть неминуема?

Второй вопрос может быть ответом на первый, потому что нет ничего более опасного для системного зла, чем те, кто готов противостоять ему, независимо от последствий. Поэтому мы попытаемся рассмотреть эту историю сквозь призму жизни Джона Кеннеди, чтобы понять, почему он стал настолько опасным для самой могущественной военно-экономической коалиции в истории, что субъекты этой власти были готовы поставить на кон все, что у них есть, лишь бы убить его.

Рассматривая вопрос формирования характера Джона Кеннеди, биографы сосредоточили внимание на его воспитании как богатого молодого человека в неблагополучной семье. Сквозь эту призму Кеннеди выглядел безрассудным плейбоем с юности и до самой смерти, находившимся под влиянием деспотичного отца-ловеласа и эмоционально сдержанной, строгой матери-католички. Эта полуправда не объясняет, как президент Кеннеди позже смог противостоять давлению на него со стороны военных и спецслужб, стремившихся развязать войну.

Жизнь Кеннеди шла, если можно так выразиться, под знаком смерти – парящий ангел смерти словно охотился за его жизнью. Он долго и тяжело болел. Он много раз находился на пороге смерти – чуть не умер от скарлатины, когда ему было два или три года, от целой череды детских и подростковых болезней, от хронического заболевания крови в школе-интернате, от того, что врачи ошибочно приняли за сочетание колита и язвы, от кишечных заболеваний во время учебы в Гарварде, от остеопороза и проблем с позвоночником, усугубившимися военными ранениями, последствия которых преследовали его всю оставшуюся жизнь, от недостаточности надпочечников и, как следствие, болезни Аддисона{13}. Для членов семьи и друзей Джек[3] Кеннеди всегда выглядел больным и умирающим.

И все же он весело и с иронией смотрел на жизнь. Как слабые, так и сильные стороны его характера формировались на основе глубокого убеждения, что смерть должна наступить очень скоро. "Главное, – сказал он своему другу во время долгой беседы о смерти, – каждый день жить так, как будто это твой последний день на земле. Я так и делаю"{14}. Если взглянуть на его жизнь под этим углом, то Джон, действительно, был безрассудным и славился сексуальными похождениями, которые станут предметом обсуждений в СМИ после его смерти. Он также мог быть мужественным и служить примером истинного героизма. Он не боялся смерти. Став президентом, он часто шутил о ее приближении. Ангел смерти был его компаньоном. Улыбаясь в лицо собственной смерти, Кеннеди считал, что имеет полное право уберечь от гибели других людей.

Вторая мировая война сделала из Джона Кеннеди человека, готового отдать свою жизнь за друзей. За два года до бомбардировки Хиросимы Кеннеди был командиром торпедного катера в южной части Тихого океана. В ночь с 1 на 2 августа 1943 г. он был за штурвалом своего торпедного катера PT-109, который патрулировал в проливе Блэкетта в районе Соломоновых островов, в водном коридоре, используемом японскими эсминцами. Это была безлунная ночь. Внезапно из темноты появился корабль и направился к РТ-109. Впередсмотрящий закричал: "Корабль по курсу на два часа!" Кеннеди был за штурвалом. Японский противолодочный корабль врезался в РТ-109, сделав гигантскую пробоину в правом борту. "Вот как выглядит смерть", – подумал Кеннеди, когда его отбросило от штурвала. Раздался ужасный грохот, когда взорвалось горючее на борту.

Часть катера, на которой находился Кеннеди, осталась на плаву. Четверо из 12 членов его экипажа находились там же. Еще двоих никто больше не видел и не слышал. Остальные шестеро оказались воде, но они были живы. Кеннеди, занимавшийся плаванием во время учебы в Гарварде, поплыл в темноте на крик, в поисках обгоревшего инженера Макмэхона. Он подбадривал и уговаривал других не сдаваться, а затем несколько сотен метров тащил на себе Макмэхона к оставшейся на плаву части корабля, которую можно было различить благодаря мигающему свету, подаваемому членами экипажа. Все оказавшиеся в воде добрались до покосившейся палубы и буквально рухнули на нее. Было непонятно, сколько времени для их спасения потребуется патрульным катерам с базы на острове Рендова в 65 км от них.

Когда помощь не пришла ни утром, ни днем, группа покинула тонущий обломок катера. Они поплыли на маленький пустынный остров в окружении больших островов, на которых находились японские солдаты. Девять членов экипажа держались за бревно и усиленно гребли руками и ногами в сторону острова. Кеннеди снова буксировал Макмэхона, держа в зубах ремень от его спасательного жилета.

Кеннеди плыл 10-минутными рывками, останавливаясь, чтобы передохнуть и проверить, как себя чувствует Макмэхон. Вот как описывает этот эпизод историк от лица Макмэхона:

"Как человеку чувствительному, Макмэхону такое плавание показалось бы абсолютно недопустимым, если бы он знал, что Кеннеди тянет его на себе более пяти километров с больной спиной. Ему и без этих знаний было очень нелегко. Лежа на спине с обгоревшими, раскинутыми в стороны руками, Макмэхон почти ничего не мог видеть, кроме неба и конуса [вулканического острова] Коломбангара. Он не видел других, и хотя все они плыли рядом, он слышал только пыхтение и всплески воды. Он не видел Кеннеди, но чувствовал, как напрягалось его плечо, когда тот тащил его вперед, и слышал его тяжелое дыхание.

Иногда Макмэхон пытался работать ногами, но сил у него не было. Плавание казалось бесконечным, и он сомневался, что это путь к спасению. Он был голоден и ему ужасно хотелось пить, кроме того, его не покидало чувство страха перед акулами. Осознание того, что он ничего не может сделать, чтобы спастись от волн, акул или врагов, угнетало его. Он прекрасно понимал, что его жизнь висела на ремне, который крепко держал в зубах Кеннеди"{15}.

Из-за того, что Кеннеди тянул на себе Макмэхона, 11 членам экипажа потребовалось целых четыре часа, чтобы добраться до небольшого острова. Они рассредоточились по пляжу и спрятались под деревья, чтобы их не заметила японская баржа, прошедшая вдоль береговой линии.

Когда помощь не пришла и к вечеру, Кеннеди сказал экипажу, что он поплывет в сторону пролива Фергюсон Паседж в двух километрах от острова, там, где торпедные катера обычно патрулировали после наступления темноты. Для подачи сигналов он взял фонарь с катера 109, который завернул в спасательный жилет. Через полчаса Кеннеди прошел риф, затем плыл еще час, пока не достиг пункта назначения. Он находился в воде, в полной темноте, ожидая катеров. Через некоторое время он заметил какое-то движение за пределами острова Гизо, в 16 км от него. Патрульные катера пошли по другому маршруту.

Кеннеди попытался вернуться к своим. Он очень устал. Быстрое течение понесло его мимо острова в открытый океан.

Корреспондент New Yorker Джон Херси взял интервью у членов экипажа PT-109 и написал историю их спасения. В ней он описал время, которое Кеннеди провел в воде, как борьбу на грани жизни и смерти: "Было ясно, что ситуация, по сути, безысходная, но попытки что-то сделать говорили о том, что подсознательно он не собирался сдаваться. Он сбросил ботинки, но оставил тяжелый фонарь, как символ связи с его товарищами. Он перестал сопротивляться. Казалось, ему было уже все равно. Он дрейфовал в воде и очень замерз. Его разум помутился. Еще несколько часов назад он отчаянно хотел добраться до базы в Рендова, теперь же просто хотелось вернуться на маленький остров, откуда он уплыл ночью, но сил добраться туда не было; это было просто желание. Казалось, разум оставил тело. Тьма и время заняли его место. Он то дремал, то терял рассудок, то просто плыл в почти бессознательном состоянии.

Течение в районе Соломоновых островов очень странное. Приливная волна поднимается и проходит через острова, создавая причудливые завихрения. И одно из таких завихрений стало для Кеннеди судьбоносным. Он почти ничего не понимал, но продолжал крепко сжимать в руке фонарь. Течение сделало большой круг – к западу мимо Гизо, затем на север и восток вдоль Коломбангара, затем на юг к Фергюсон Паседж. Рано утром небо поменяло оттенок с черного на серый, то же самое произошло с сознанием Кеннеди. Около шести утра свет озарил как небо, так и сознание Кеннеди. Оглядевшись, он понял, что находится на том же самом месте, где был позапрошлой ночью, когда видел вспышки над Гизо"{16}.

Кеннеди поплыл обратно на остров, выбрался на берег и рухнул в объятия экипажа. Позже он так рассказывал об этом эпизоде: "Я никогда в жизни так не молился"{17}.

Как хорошо известно из истории PT-109, в конце концов меланезийские туземцы спасли 11 американцев. Туземцы принесли кокос, на скорлупе которого Кеннеди вырезал SOS для берегового наблюдателя австралийских ВМС Реджа Эванса, который работал за линией фронта. Эванс послал радиограмму с просьбой к ВМС США оказать помощь.

Тем временем Кеннеди и его товарищ по несчастью Барни Росс, не зная о том, что спасение уже близко, чуть не погибли при очередной неудачной попытке подать сигнал торпедным катерам ночью в Фергюсон Паседж. Они нашли выдолбленное каноэ и отправились на нем в темноту. Каноэ захлестнуло волной. Волны выбросили двух мужчин на риф, но им опять повезло, и они снова спаслись.

Команда Кеннеди никогда не забывала о том, как он их спас. После войны они периодически встречались с ним. Главное, что вынес Кеннеди для себя после этой войны, – глубочайшее понимание ценности жизни друзей. Военное время ознаменовалось для Кеннеди тяжелыми утратами. Помимо гибели товарищей в результате взрыва торпедного катера, ему пришлось пережить смерть своего брата Джо Кеннеди – младшего и зятя Билли Хартингтона, а также многих других знакомых. Он постоянно думал о том, что уже несколько раз сам был в шаге от смерти. Как мы знаем, с раннего детства хронические заболевания не раз заставляли балансировать его на краю пропасти. Болезни, боль и близость смерти стали неотъемлемой частью его жизни.

После убийства Джона его брат Роберт Кеннеди написал: "По крайней мере, добрая половина дней, проведенных им на этой земле, были временем сильной физической боли. Совсем маленьким он тяжело перенес скарлатину, в юношестве страдал от серьезной проблемы со спиной. В промежутке он переболел всеми другими мыслимыми заболеваниями. Детьми мы часто шутили, что комар, укусивший Джека Кеннеди, сильно рискует – тот, кто выпьет его кровь, обречен на смерть. После войны он долго лежал в госпитале ВМС Chelsea, перенес серьезную и болезненную операцию на позвоночнике в 1955 г., провел на костылях всю предвыборную кампанию в 1958 г. В 1951 г., когда мы совершали мировое турне, он заболел. Мы полетели в военный госпиталь на Окинаве, у него поднялась температура до 41 ºС. Врачи считали, что он не выживет.

Но я никогда не слышал, чтобы он жаловался. Я никогда не слышал, чтобы он роптал на Бога, обвиняя его в несправедливости. Те, кто знал его хорошо, догадывались об испытываемых им страданиях только по бледному лицу, глубоким морщинам вокруг глаз и резким выражениям. Те, кто его плохо знал, ничего не замечали"{18}.

После спасения экипажа PT-109 Кеннеди задумался о цели жизни, шанс на которую он снова получил благодаря необычному течению и состраданию меланезийских туземцев{19}.

Предотвращение новой войны стало главной мотивацией Джона Кеннеди для ухода в политику после Второй мировой войны. Когда 22 апреля 1946 г. в Бостоне Кеннеди выдвинул свою кандидатуру на выборах в Конгресс, казалось, что он скорее баллотируется от некоей "партии миротворцев", а не как член Демократической партии из штата Массачусетс: "Теперь мы будем формировать историю цивилизации долгие годы. Сейчас мы живем в мире, уставшем от горя, пытающемся залечить раны жесткой борьбы. Это ужасно. Но еще хуже то, что мы живем в мире, который смог высвободить чудовищную силу атомной энергии. Мы живем в мире, способном уничтожить себя. Нас ждут тяжелые дни. Самое важное, что мы должны понять, – это то, что день и ночь все имеющиеся у нас творческие и промышленные ресурсы должны работать исключительно на укрепление мира. У нас не должно быть другой войны"{20}.

Откуда у этого 28-летнего кандидата в Палату представителей в ядерный век такое видение мира?

После того, как Кеннеди ушел из ВМС по причине больной спины и колита, он принял участие в конференции в Сан-Франциско, на которой в апреле-мае 1945 г. была создана ООН, в качестве журналиста империи желтой прессы Уильяма Херста[4]. Позднее он сказал друзьям, что участие в заседании ООН и в Потсдамской конференции в июле помогли понять, что политическая арена "нравится вам это или нет, является местом, где каждый человек имеет наибольшую возможность предотвратить начало новой войны"{21}.

Однако то, что он увидел в Сан-Франциско еще до окончания войны, – это серьезный конфликт между военными союзниками. 30 апреля он предупредил своих читателей, что "предстоящая неделя в Сан-Франциско" станет "настоящим испытанием советско-американских отношений"{22}.

Борьба за власть, которую он наблюдал в ООН, побудила Кеннеди написать своему другу, с которым он служил на торпедном катере PT: "Когда думаешь о том, чего нам стоила эта война, а именно о гибели Сая, Питера, Орва, Джила, Деми, Джо и Билли, и том, что наряду с ними погибли тысячи и даже миллионы других людей, – когда я вспоминаю мужественные поступки, свидетелями которых были многие из тех, кто прошел войну, – очень легко почувствовать себя разочарованным или преданным… Мы были свидетелями боев, когда жертвовать своей жизнью было обычным делом, и когда я сравниваю эту жертвенность с трусостью и эгоизмом представителей стран, собравшихся в Сан-Франциско, неизбежно наступает разочарование"{23}.

В своей записной книжке Кеннеди сформулировал решение проблемы войны и указал на трудность его реализации: "Общепризнанно, что решением может стать всемирная организация с четким соблюдением законов. Но все не так просто. Если нет чувства того, что война – это наивысшее зло, чувства достаточно сильного для того, чтобы объединить нации, тогда практически невозможно создать подобный международный план"{24}.

"Нельзя навязывать политику сверху", – писал будущий президент своему другу. После чего он выразил пророческое, дальновидное мнение: "Мировой отказ от суверенитета должен исходить от народа – он должен быть настолько сильным, что избранные делегаты будут отстраняться от должности, если они не смогут это обеспечить… Война будет существовать до тех пор, пока человек, отказывающийся исполнять воинскую повинность по политическим или религиозно-этическим соображениям, не начнет пользоваться такой же репутацией и престижем, каким пользуется сегодня человек воюющий"{25}.

У Кеннеди были причины еще раз вернуться к этой мысли, когда он путешествовал по послевоенной Европе летом 1945 г. 1 июля в Лондоне он встретился за ужином с Уильямом Дугласом-Хоумом, бывшим капитаном британской армии, который был приговорен к году тюремного заключения за отказ стрелять по гражданским лицам. Дуглас-Хоум стал его другом на всю жизнь. Кеннеди написал в своем дневнике: "Доблесть на войне по-прежнему вызывает глубокое уважение. Еще далек тот день, когда люди откажутся от военной службы по соображениям совести"{26}.

В том же дневнике он описал последствия появления оружия, способного уничтожить мир. В записях от 10 июля 1945 г., за шесть дней до первого атомного взрыва в Аламогордо (Нью-Мексико), Кеннеди размышлял об этом ужасном оружии и его значении в отношениях с Россией: "Столкновение [с Россией] может быть в итоге отложено навсегда или на неопределенное время в связи с изобретением этого ужасного оружия, которое, по правде говоря, означает уничтожение всех наций, использующих его"{27}.

В Палате представителей и в Сенате стремления Джона Кеннеди к миротворческой деятельности после Второй мировой войны исчезли в пучине холодной войны. Воинственность его взглядов в 1950-е гг. является продолжением его подхода, сформулированного в книге "Почему спала Англия" (Why England Slept)[5], которую он написал в 1940 г. на основе дипломной работы, подготовленной в Гарвардском университете.

В книге Кеннеди говорилось о том, что Великобритания слишком медленно перевооружается, чтобы противостоять нацистской Германии. Он безапелляционно отнес этот урок и к политике США и Советского Союза. Как начинающий сенатор в июне 1954 г. он направил усилия Демократической партии на то, чтобы увеличить военный бюджет на $350 млн для восстановления двух дивизий, которые сократил президент Эйзенхауэр и, таким образом, для обеспечения "явного преимущества над нашими врагами"{28}. Кеннеди бросает вызов госсекретарю Джону Фостеру Даллесу в его ставке на массированное применение ядерного оружия. Поправка Кеннеди потерпела неудачу, но его приверженность "гибкой" стратегии "холодной войны" с акцентом на обычные вооруженные силы и "в меньшей мере" на ядерное оружие будет четко прослеживаться в период его президентства. Это была иллюзорная политика, поддерживаемая демократами, которая могла бы легко привести к тому же глобальному разрушению, как и доктрина Даллеса.

В 1958 г. сенатор Джон Кеннеди произнес большую речь, в которой раскритиковал администрацию Эйзенхауэра за "ракетный разрыв" между СССР (якобы имеющим превосходство в военной мощи) и США. Кеннеди повторил обвинение в "ракетном разрыве" в своей успешной президентской кампании 1960 г., превратив его в аргумент в пользу увеличения военных расходов. Когда он стал президентом, его советник по науке Джером Визнер сообщил ему в феврале 1961 г., что "ракетный разрыв" был выдумкой, на что Кеннеди ответил одним словом, "допускаю", по мнению Визнера, "скорее гневаясь, чем с облегчением"{29}. На самом деле Соединенные Штаты имели подавляющее стратегическое превосходство над ракетными силами СССР{30}. Независимо от того, подозревал об этом Кеннеди или нет, он принял миф о холодной войне и построил на нем свою избирательную кампанию, и сейчас частично на этом основании занимался опасным наращиванием военных сил уже в качестве президента. Маркус Раскин, бывший аналитик администрации Кеннеди, ушедший с государственной службы, чтобы стать критиком власти, подытожил зловещее направление, в котором двигался новый президент: "В период правления Кеннеди Соединенные Штаты намеревались развивать свой военный потенциал на всех уровнях, начиная с термоядерной войны и заканчивая карательными операциями против повстанцев"{31}.

Однако, как мы увидим, Раскин также заметил значительные перемены во взглядах Кеннеди после Карибского кризиса, а именно развитие более позитивных инстинктов у президента, которые становились очевидными. Даже в те годы, когда он поддерживал принципы обороны в условиях холодной войны, сенатор Кеннеди иногда расходился во взглядах со странами Западной Европы относительно колониальных войн, особенно в Индокитае и Алжире. В своем выступлении в Сенате 6 апреля 1954 г. Кеннеди подверг критике расчеты на финансируемую США победу Франции во Вьетнаме над революционными силами Хо Ши Мина. "Никакая военная помощь со стороны Америки в Индокитае, – предупредил Кеннеди в своем выступлении, которое он будет вынужден вспомнить, став президентом, – не обеспечит победы над врагом, который есть везде, и в то же самое время нигде, “врагом из народа”, на стороне которого симпатия и скрытая поддержка населения"{32}. Беседуя с сенатором Эвереттом Дирксеном, Кеннеди отметил, что видит два мирных договора для Вьетнама, "один, дающий вьетнамскому народу полную независимость", другой – "обязательства, связывающие их с Французским союзом на основе абсолютного равенства"{33}.

В 1957 г. Кеннеди выступил в поддержку независимости Алжира. Весной того года он разговаривал с алжирцами, которые искали аудиенции в Организации Объединенных Наций, на тему национально-освободительного движения. В июле 1957 г. он выступил в Сенате в их поддержку, заявив: "Никакие взаимные любезности, самообман, ностальгия или сожаления не должны ослепить Францию или Соединенные Штаты настолько, чтобы не понимать: если Франция или Запад в целом захотят иметь постоянное влияние в Северной Африке… первым важным шагом является независимость Алжира"{34}. Речь вызвала фурор. Кеннеди стали обвинять в том, что он поставил под угрозу единство НАТО. Его биограф Артур Шлезингер – младший писал об этом эпизоде: "Даже демократы отвернулись от него. Дин Ачесон презирал его. Эдлай Стивенсон считал, что он зашел слишком далеко. В течение следующей пары лет влиятельные люди упоминали “алжирскую речь” Кеннеди как свидетельство его безответственности в сфере внешней политики"{35}. Однако в Европе речь вызвала позитивное отношение, а в Африке восхищение.

Когда Кеннеди стал председателем Африканского подкомитета, он заявил в 1959 г. в Сенате: "Назовите это национализмом, назовите это антиколониализмом, назовите это как хотите, Африка переживает революцию… Слово вырвалось и распространилось с быстротой молнии почти на тысячи языках и диалектах, – слово о том, что нет больше необходимости вечно жить в бедности или в рабстве". Поэтому он продвигал идею "солидарности движению за независимость, поддержки экономических и образовательных программ и “сильную Африку” как цель американской политики"{36}. Историки почти не заметили тот факт, что Джон Кеннеди продолжал поддерживать идею свободной Африки во время президентской кампании 1960 г. и на должности президента, о чем свидетельствует комплексное исследование Ричарда Махони "Джон Кеннеди: испытание в Африке" (JFK: Ordeal in Africa){37}.

Также незамеченным, и в конфликте с его предвыборным заявлением о ракетном разрыве, стало повторное обращение Кеннеди в момент прихода в политику, к его цели – достижению мира в атомный век. Поскольку предварительные выборы в 1960 г. увеличили его шансы на президентство, Кеннеди сказал журналисту, бравшему интервью в его офисе в Сенате, что самым ценным личным опытом, который он бы мог привнести на посту президента, является ужас войны. Кеннеди сказал, что он "прочел труды великих военных стратегов – Карла фон Клаузевица, Альфреда Тайера Мэхэна и Бэзила Генри Лидделла Харта – и задался вопросом, имеют ли какой-либо смысл их теории неограниченного насилия в атомный век. Он выразил презрение к устаревшему военному мышлению, исключив из этого списка великую американскую тройку – Джорджа Маршалла, Дугласа Макартура и Дуайта Эйзенхауэра… По словам Кеннеди, война со всем ее сегодняшним кошмаром была бы его самой главной проблемой, если бы он попал в Белый дом"{38}.

Хью Сайди, журналист, который слушал размышления сенатора Кеннеди 1960 г. о войне, написал 35 лет спустя в ретроспективном эссе: "Если бы мне нужно было выделить один элемент в жизни Кеннеди, который больше всего повлиял на его последующее руководство страной, это был бы кошмар войны, полное отвращение к ужасным потерям, которые современная война принесла людям, народам и обществу, и, как было отмечено выше, ядерная угроза. Это даже глубже его масштабной публичной риторики по этому вопросу"{39}.

В инаугурационном послании 20 января 1961 г. взгляды Джона Кеннеди на холодную войну тесно переплетались с надеждами людей во всем мире, которые не привыкли к тому, что президент США разделяет их опасения. Он одновременно вдохновлял и предупреждал их. Например, появляющиеся нейтральные лидеры, некоторые из которых получили поддержку Кеннеди в Сенате, услышали такое обещание:

"Тем новым государствам, которых мы приветствуем в рядах свободных, мы даем слово, что ни одна форма колониального контроля не должна исчезнуть только для того, чтобы ее заменила другая, более деспотичная. Мы не всегда можем ожидать, что они поддержат нашу точку зрения. Но мы всегда будем надеяться на то, что у них будет достаточно сил поддержать их собственную свободу и помнить, что в прошлом те, кто безрассудно добивались власти верхом на спине тигра, оказались у него в пасти"{40}.

Притча нового президента о тигре могла иметь и прямо противоположный смысл. То, что для американцев было олицетворением коварного коммунистического тигра, для нейтральных наблюдателей, по крайней мере, этот тигр мог иметь как капиталистические, так и коммунистические оттенки. Именно так и произошло в период президентства Кеннеди благодаря его поддержке повстанцев в Южном Вьетнаме, где правительство государства-клиента оказалось в пасти американского тигра, которого оно оседлало.

Одним из худших решений Кеннеди на должности президента будет разработка методов борьбы с повстанцами путем расширения специальных сил армии США, которые он потом окрестил "зелеными беретами". Кеннеди объяснял создание "зеленых беретов" ответным шагом на коммунистические партизанские движения, не будучи способным признаться в том, что борьба с повстанческим движением может перерасти в терроризм. Идея о том, что Соединенные Штаты могут размещать "зеленые береты" в государствах-клиентах, чтобы "завоевать сердца и умы людей", было противоречием, которое стало негативным наследием Кеннеди.

В своем инаугурационном обращении новый президент не признал этого противоречия. Он объединил свое обещание перед неимущим населением мира с мотивами отказа от холодной войны: "Всем тем, кто ютится в хижинах и деревнях на доброй половине земного шара, пытаясь разорвать узы массовых страданий, мы обещаем приложить все усилия, чтобы помочь им, независимо от того, сколько на это потребуется времени, и не потому, что это смогут сделать коммунисты, не потому, что нам нужны их голоса, а потому, что это правильно".

В основе инаугурационной речи Кеннеди лежало его обращение к врагу и к идее всей своей жизни – построению мира: "И наконец, тем народам, которые хотят стать нашими противниками, мы выдвигаем не просьбу, а требование: обе стороны должны вернуться к теме мира, прежде чем темные силы разрушения, высвобожденные научным прогрессом, намеренно или случайно приведут человечество к самоуничтожению".

Снова звучало предупреждение: "Мы не имеем права ничего обещать, находясь в слабой позиции. Только тогда, когда у нас будет достаточно оружия, мы сможем со всей уверенностью утверждать, что это оружие не будет использовано".

И надежда: "Давайте предоставим обеим сторонам возможность узнать, какие проблемы нас объединяют, а не разделяют…"

"Пусть обе стороны объединятся, чтобы в любом уголке земли можно было услышать пророчество Исайи – “снимите тяжелое бремя… (и) пусть угнетенные станут свободными”".

Что примечательно в инаугурационной речи Джона Кеннеди – это то, что она точно отражает глубокие противоречия его политической философии. Как можно было в атомный век совместить его чувство страха перед войной и приверженность к миротворчеству со страстным сопротивлением тоталитарному врагу? Будучи свидетелем того, как Вторая мировая война унесла миллионы жизней, в 1945 г. Кеннеди представлял себе тот день, когда "человек откажется исполнять воинскую повинность по идейным соображениям", наряду с международным отказом от суверенитета и искоренением войны по просьбе общественности. Однако, когда он принял присягу, до такого дня было еще далеко. Более того, Джон Кеннеди оставался рыцарем холодной войны в своих представлениях о том, какие средства необходимо применить, чтобы противостоять диктатуре, – оружие, которое на тот момент превысило все разумные пределы по силе разрушения. Поэтому ради достижения мира и свободы у него не было другого выхода, кроме как договориться с врагом о справедливом мире в рамках наиболее опасного в мировой истории политического конфликта. Он узнает потом, насколько опасно было с его стороны добиваться этой договоренности.

Как уже известно из введения к этой книге, мой взгляд на убийство президента Кеннеди исходит из трудов монаха, члена ордена траппистов Томаса Мертона, возможно, малопонятного источника. Биографии этих двух людей совершенно не похожи. В то время как Джона Кеннеди в 1943 г. закручивало волной тихоокеанского течения, Томас Мертон был монахом-послушником в Гефсиманском аббатстве на холмах Кентукки. Тем не менее в обоих случаях можно разглядеть божественную руку помощи, спасающую их жизнь для какой-то будущей миссии. Как уже знают читатели автобиографии Мертона "Семиярусная гора", выпускника Кембриджского и Колумбийского университетов занесло в Гефсиманское аббатство таким же непредсказуемо-милосердным течением, какое вынесло Джона Кеннеди на рассвете к месту спасения в проливе Блэкетта и спасло его от череды смертельных болезней. В ту ночь в Тихом океане Кеннеди в полусознательном состоянии мечтал доплыть до маленького острова, где находились другие члены экипажа торпедного катера, так же как Мертон мечтал о духовном путешествии в Гефсиманское аббатство. Он не пытался туда добраться. Он просто хотел и страстно молился об этом без привязки к цели. Мертон, прибывший в Аббатство Богоматери Гефсиманской, был похож на Кеннеди, выбравшегося на берег и упавшего в объятия своей команды.

В начале 1960-х гг. Томас Мертон не мог не отреагировать на неминуемую угрозу, которую несла в себе ядерная война. Его работы по ядерному кризису, при подготовке которых он пришел к тому, что назвал неизъяснимым, характеризуют общую обстановку, проливающую свет на президентскую борьбу и убийство Джона Кеннеди. Благодаря своим эмоциональным статьям, направленным против наращивания ядерного вооружения, Мертон стал одиозной фигурой. Встревоженное монастырское руководство приказало ему прекратить публикацию материалов, посвященных проблемам мира. Мертон принял это во внимание, но продолжал оставаться глубоко убежденным в необходимости нести истину в массы, но, возможно, в другом, не запрещенном формате. Еще до того, как началось неизбежное преследование его опубликованных статей, он нашел другой способ действовать по велению своей совести – написание серии писем о мире.

В течение года в самый разгар президентства Кеннеди, с октября 1961 г. (вскоре после Берлинского кризиса) до октября 1962 г. (сразу после Карибского кризиса), Мертон рассылал письма о войне и мире широкому кругу получателей. Среди них были психологи Эрих Фромм и Карл Штерн, поэт Лоуренс Ферлингетти, архиепископ Томас Робертс, Этель Кеннеди, Дороти Дэй, Клэр Бут Люс, физик-ядерщик Лео Сциллард, романист Генри Миллер, Синдзо Хамаи, мэр Хиросимы, и Эвора Арка де Сардиния, жена находившегося в эмиграции кубинского политика, захваченного в плен в ходе финансируемого ЦРУ вторжения в заливе Свиней. Мертон собрал более 100 писем, размножил на мимеографе, переплел и отправил друзьям в январе 1963 г. Он назвал этот неофициальный сборник размышлений "Письма о холодной войне".

В предисловии к письмам Мертон указал на те силы в Соединенных Штатах, которые угрожают ядерным холокостом: "В действительности кажется, что во время холодной войны, а может, уже и во время Второй мировой войны, эта страна стала, откровенно говоря, воинствующим государством, построенным на финансовом благополучии, структуре власти, при которой интересы большого бизнеса, одержимость военных сил и фобии политических экстремистов доминируют и диктуют нашу национальную политику. Кроме того, похоже, что людей в этой стране, в общем и целом, низвели до пассивности, замешательства, обид, разочарования, бездумности и невежества, потому как они слепо следуют за любыми идеями, которые им предлагают средства массовой информации"{41}.

Мертон писал, что протест в его письмах был направлен не только против опасности или ужасов войны. Это был протест "не просто против физического уничтожения, и тем более не против физической угрозы, а против губительного нравственного зла и полного отсутствия этики и здравого смысла, как правило, присутствующих в международной политике". "Да, – добавлял он, – президент Кеннеди – проницательный, а иногда и авантюрный лидер. У него благие намерения и наилучшие побуждения, и он, без сомнения, порой оказывается в столь сложной ситуации, что его действия не могут не выглядеть абсурдными"{42}.

Пока мы следим за тем, как "проницательный, а иногда и авантюрный лидер" погружался в глубокую бездну, с которой он никогда раньше не сталкивался в Тихом океане, письма созерцателя из монастыря в Кентукки будут отражением того времени, когда Джон Кеннеди оказывался в "столь сложной ситуации, что его действия не могли не выглядеть абсурдными".

Мертон не всегда испытывал такую симпатию к президенту Кеннеди. Годом ранее в осуждающем, пророческом письме своему другу У. Ферри он писал: "Я почти не верю, что Кеннеди способен чего-то достичь. Я считаю, что он не может в полной мере оценить масштаб стоящих задач, и ему не хватает творческого воображения и более глубокой восприимчивости. Слишком велика его привязанность к таким понятиям, как “время” и “жизнь”, в чем, я полагаю, он ушел не дальше, скажем, Линкольна. То, что необходимо на самом деле, это не проницательность или профессионализм, а то, чего не хватает политикам, – глубина, гуманность и в определенной степени полное самоотречение и сострадание не только к отдельным лицам, но и к людям в целом, что представляет собой более глубокий уровень самоотверженности. Возможно, Кеннеди однажды каким-то чудом достигнет этого. Но таких людей чаще всего убивают"{43}.

По мнению Томаса Мертона, чтобы Кеннеди смог сделать этот прорыв с вероятными последствиями, ему нужно было вспомнить сцену в начале своего президентства, когда он только что встретился с советским руководителем Никитой Хрущевым в Вене. Поздно вечером 5 июня 1961 г., на обратном пути в Вашингтон, усталый президент попросил своего секретаря Ивлин Линкольн привести в порядок документы, над которыми он только что закончил работать. Когда Линкольн начала убирать со стола, она заметила маленький клочок бумаги, упавший на пол. На нем почерком Кеннеди в двух строчках было написано любимое высказывание Авраама Линкольна:

"Я знаю, что Бог есть, и я вижу, что надвигается буря;

Если у него есть место для меня, я считаю, что я готов"{44}.

Встреча на высшем уровне с Хрущевым очень расстроила Кеннеди. Ощущение надвигающейся бури пришло к нему в конце встречи, когда они сели друг напротив друга за стол. Подарок Кеннеди Хрущеву, экземпляр Конституции США, лежал между ними. Кеннеди заметил, что корабельные пушки были способны стрелять на расстояние в 800 м и убивать несколько человек. Но если он и Хрущев не смогут договориться о мире, вдвоем они могут убить 70 млн человек, развязав ядерную войну. Кеннеди посмотрел на Хрущева. Хрущев ответил ему пустым взглядом, как бы говоря: "Ну и что?" Кеннеди был возмущен таким, по его мнению, отсутствием ответа со стороны его коллеги. "Нам не удалось найти взаимопонимания", – сказал он позже{45}. Хрущев, возможно, почувствовал то же самое в отношении Кеннеди. Результатом их неудачной встречи будет еще более угрожающий конфликт. Когда Ивлин Линкольн прочла то, что написал президент, она подумала: "“Я вижу надвигающуюся бурю” – это не просто фраза"{46}.

Предвидя в ту ночь надвигающуюся бурю, Джон Кеннеди, подобно Линкольну, сначала написал как бы для себя: "Я знаю, что Бог есть". Первое впечатление Томаса Мертона о Кеннеди вызывало у него сомнения в том, что он, не имея характера Линкольна, был способен выдержать бурю. Кеннеди, продолжая высказывание Линкольна, молился и надеялся, говоря его словами: "Если [у Бога] есть для меня место, то я считаю, что я готов".

Мертон понимал, что если Кеннеди станет тем, кем он должен быть, он "обречен на смерть". Насколько тонко мог Кеннеди чувствовать опасность для себя в надвигающемся шторме?

Друг президента Пол Фэй – младший[6] рассказал об инциденте, который показал, что Джон Кеннеди отчетливо осознавал опасность военного переворота. В один из выходных летом 1962 г., когда Кеннеди с друзьями плыл на яхте, его спросили, что он думает о книге "Семь дней в мае" (Seven Days in May) – самом продаваемом романе, в котором описывался вооруженный переворот в Соединенных Штатах. Кеннеди сказал, что прочитает эту книгу. Он прочитал ее за ночь. На следующий день он обсудил с друзьями возможность очередного такого переворота в США. Заметьте, что он сказал это после неудачной операции в заливе Свиней и перед Карибским кризисом:

"Возможно, это может произойти в нашей стране, но для этого необходимы определенные условия. Если, например, в стране молодой президент и у него случился провал в заливе Свиней, может возникнуть определенная обеспокоенность. Возможно, военные немного раскритикуют его за спиной, но это будет списано на обычное недовольство военных гражданским контролем над вооруженными силами. Но если ситуация, подобная той, что случилась в заливе Свиней, повторится, то граждане страны поставят вопрос следующим образом: “Может быть, он слишком молод и неопытен?” Военные решат, что обязаны сохранить целостность нации – это их патриотический долг, и только Бог знает, какой сегмент демократии они будут защищать, если свергнут избранное руководство страны".

Сделав паузу, он продолжил: "Затем, если залив Свиней повторится в третий раз, а это вполне может случиться…" Он выдержал еще паузу, чтобы дать слушателям возможность понять глубину мысли, и завершил ее старой морской поговоркой: "Но не в мое дежурство"{47}.

В другой раз Кеннеди рассказал сюжет романа, в котором несколько генералов захватили страну: "Я знаю пару людей, которые, возможно, мечтают об этом"{48}. Биограф Теодор Соренсен цитирует эту фразу Кеннеди как шутку. Тем не менее, Джон Кеннеди использовал юмор по-разному, и следующее высказывание Соренсена уже не шутка: "Взаимодействие между начальниками штабов и их главнокомандующим оставалось неудовлетворительным на протяжении почти всего президентского срока Кеннеди"{49}.

Президент Кеннеди вдохновил режиссера Джона Франкенхаймера снять фильм "Семь дней в мае" как "предупреждение республике"{50}. Франкенхаймер говорил, что "Пентагон не хотел, чтобы мы снимали этот фильм. Кеннеди сказал, когда мы соберемся снимать сцены обстрела Белого дома, он отправится в Хайянис-Порт[7] отдохнуть"{51}.

Как нам уже известно, у президента Джона Кеннеди уже был один залив Свиней. Это был секретный проект, инициированный еще его предшественником президентом Дуайтом Эйзенхауэром{52}. В конце лета 1960 г., когда Кеннеди стал кандидатом в президенты от Демократической партии, ЦРУ уже начало подготовку полутора тысяч кубинских политэмигрантов на секретной базе в Гватемале к вторжению на Кубу{53}. На правах нового президента в марте 1961 г. Кеннеди отклонил существующий план "Тринидад", разработанный ЦРУ и предполагавший "воздушно-десантную операцию" на Кубе, в пользу тихой высадки ночью, чтобы не было бы "никаких оснований говорить об американской военной интервенции"{54}. Когда скептически настроенный Кеннеди окончательно утвердил пересмотренный план ЦРУ по высадке десанта в заливе Свиней в апреле, он вновь подчеркнул, что не станет задействовать американские вооруженные силы, даже если армия наемников потерпит поражение. Руководитель секретной операции ЦРУ Ричард Бисселл заверил его в том, что потребность в воздушных ударах будет минимальна, и что жители острова присоединятся к кубинским наемникам в восстании против Кастро{55}.

На рассвете 15 апреля 1961 г. восемь бомбардировщиков Б-26 кубинских экспедиционных войск нанесли воздушные удары, чтобы уничтожить кубинские ВВС на земле, но смогли сделать это лишь отчасти. Кастро приказал своим пилотам "ночевать под крыльями самолетов", чтобы они могли взлететь в любую минуту{56}. На следующую ночь, когда бригада приготовилась к ночной высадке в заливе Свиней, Макджордж Банди, советник по национальной безопасности Кеннеди, позвонил заместителю генерального директора ЦРУ Чарльзу Кэбеллу и предупредил, что "авиаудары следующим утром не следует начинать до тех пор, пока самолеты не смогут это сделать, используя взлетно-посадочную полосу уже в пределах занятого плацдарма"{57}. Поскольку такой возможности не было, этот приказ фактически отменял удары с воздуха. В последующие дни армия Кастро взяла десантную группу в кольцо. Армия наемников сдалась 19 апреля 1961 г. Более тысячи человек было взято в плен{58}.

Новый президент сильно разочаровал ЦРУ и военных, приняв решение примириться с поражением в заливе Свиней, а не развязать войну. Позже Кеннеди понял, что оказался вовлеченным в план ЦРУ, ставший для него ловушкой. Инициаторы этого плана надеялись на то, что обстоятельства вынудят Кеннеди отказаться от наложенных им ограничений на использование вооруженных сил США.

Как еще, спрашивал Кеннеди своих друзей Дэйва Пауэрса и Кена О’Доннелла, Объединенный комитет начальников штабов согласился бы утвердить этот план? "Они были уверены, что я их поддержу и отдам приказ на использование в операции авианосца Essex, – сказал он. – Им трудно было поверить, что новый президент, наподобие меня, не будет паниковать и пытаться сохранить лицо. Ну что ж, они очень сильно ошиблись во мне"{59}.

Главными игроками в обмане Кеннеди были его советники из ЦРУ, в частности, директор Аллен Даллес. Как заметил Артур Шлезингер – младший: "Объединенный комитет начальников штабов только одобрил план "Залив Свиней". А его разработкой занимались в ЦРУ"{60}.

После смерти Аллена Даллеса остались неопубликованные черновики статей, которые Люсьен Ванденбрук назвал "“Признаниями” Аллена Даллеса". В этих рукописных заметках со следами пролитого кофе Даллес рассказывал, как советники ЦРУ, которые отлично владели ситуацией, вовлекли Джона Кеннеди в план, успешная реализация которого противоречила собственным правилам президента, не допускавшим привлечения к боевым действиям армии США. Хотя Даллес и его сообщники знали, что такое условие противоречит плану, который они навязывали Кеннеди, они намеренно замалчивали этот факт, полагая, как писал Даллес, что "реалии ситуации" заставят президента пойти на их условия:

"[Мы] не хотели поднимать эти вопросы – во время [не поддающееся расшифровке слово] обсуждения – так как это могло только ухудшить наше положение и воспрепятствовать получению того, что мы хотели. Мы думали, что все рассчитали, – и когда действительно возникнет кризисная ситуация, никакого другого выбора, кроме как не провалить операцию, а следовательно, одобрить любое действие, направленное на успешный исход, не будет"{61}. И снова, как сказал Кеннеди, "они очень сильно ошиблись во мне".

Спустя 40 лет после событий в заливе Свиней мы узнали, что план ЦРУ заманить Кеннеди в ловушку был более конкретным, нежели утверждал Даллес в своих рукописях. 23-25 марта 2001 г. на Кубе состоялась конференция, посвященная событиям в заливе Свиней, в которой участвовали "бывшие сотрудники ЦРУ, отставные армейские офицеры и генералы, ученые и журналисты"{62}. Политический обозреватель Дэниел Шорр сообщил в своем репортаже на Национальном общественном радио, что "после долгих разговоров и просмотра множества рассекреченных документов" у него сложилось новое представление о событиях в заливе Свиней:

"Все указывало на то, что ЦРУ руководило вторжением. Директор Аллен Даллес и его заместитель Ричард Бисселл разработали собственный план вовлечения США в конфликт. Похоже, в действительности они не ожидали восстания против Кастро после высадки десанта, как утверждали в своих меморандумах для Белого дома. Они полагали, что кубинские политэмигранты высадятся и захватят плацдарм, объявят о создании контрреволюционного правительства и обратятся за помощью к Соединенным Штатам и Организации американских государств (ОАГ). Предполагалось, что президент Кеннеди, который был категорически против прямого вмешательства Америки, будет вынужден под давлением общественного мнения прийти на помощь повстанцам. Американские войска, вероятнее всего, морские пехотинцы, будут отправлены на поддержку контрреволюционного правительства.

Фактически президент Кеннеди был объектом секретной операции ЦРУ, которая провалилась, как только провалился план вторжения"{63}.

Даже если бы президент Кеннеди сказал всей операции в заливе Свиней "нет" в самый последний момент (а он думал об этом), у ЦРУ, как оказалось, уже был план обойти решение президента. Когда четыре руководителя кубинской антикастровской бригады рассказывали об этих событиях писателю Хейнсу Джонсону, они ясно показали, как Управление готовилось к обходу президентского вето. Главный советник ЦРУ по Кубе, которого они знали только как "Фрэнк", сказал им, что делать в случае, если он тайно сообщит им о блокировке всего проекта администрацией: "Если это случится, вы приходите сюда и разыгрываете спектакль – сажаете нас, советников, в тюрьму, а сами следуете плану, детали которого будут вам предоставлены"{64}.

Руководители бригады отметили, что "Фрэнк" был предельно конкретен в своих инструкциях по "захвату" советников из ЦРУ, если администрация попытается запретить их план: "они собирались поставить вооруженного повстанца у дверей комнаты каждого американца, отрезать их от связи с внешним миром и продолжать боевую подготовку до тех пор, пока он не сообщит им, когда и как добраться до базы Трамполин [их точка сбора в Никарагуа]"{65}. Когда Роберт Кеннеди узнал об этом запасном плане, он назвал его "фактической изменой"{66}.

Реакция Джона Кеннеди на заговор ЦРУ была очень резкой, и о ней не говорили при его жизни и очень редко упоминали после смерти. В статье New York Times 1966 г. о ЦРУ высказывание Кеннеди появилось без каких-либо комментариев: "Когда президенту Кеннеди стал понятен весь масштаб катастрофы в заливе Свиней, он сказал одному из высших должностных лиц в своей администрации, что ему хотелось “разорвать ЦРУ на тысячу кусочков и развеять их по ветру”"{67}.

Советник президента Артур Шлезингер – младший рассказывал, когда битва в заливе Свиней еще продолжалась, Кеннеди признался ему: "Это малоприятный способ чему-либо научиться, но из этого я сделал один вывод – нам будет необходимо разобраться с ЦРУ… до этого никто не имел дел с ЦРУ"{68}.

В свое короткое президентство Кеннеди начал борьбу за ограничение власти ЦРУ. Он предпринял попытку пересмотреть мандат ЦРУ и сократить их полномочия в меморандумах по вопросам действий в области национальной безопасности (NSAM) 55 и 57, в результате чего ЦРУ лишили контроля над военными операциями. В NSAM 55 Кеннеди проинформировал Объединенный комитет начальников штабов, что именно он (а не ЦРУ) является его главным военным советником и в мирное, и в военное время. Полковник ВВС США Флетчер Прути, который в то время отвечал за военную поддержку секретных операций ЦРУ, рассказал о влиянии NSAM 55 в своем обращении к генералу Лайману Лемницеру, главе Объединенного комитета начальников штабов:

"Я не могу передать тот шок – просто нет слов, – который это решение вызвало в Вашингтоне: у госсекретаря, министра обороны и особенно у директора ЦРУ. Аллен Даллес, который все еще был директором и который только что пережил хаос, связанный с событиями в заливе Свиней, узнает, что результатом всего этого становится решение Кеннеди сделать генерала Лемницера своим советником. Другими словами, он заявляет, что больше не зависит от Аллена Даллеса и ЦРУ. Историки либо умолчали об этом факте, либо о нем не знали"{69}.

Затем президент Кеннеди отправил в отставку трех главных разработчиков плана операции в заливе Свиней из ЦРУ: директора Аллена Даллеса, заместителя директора Ричарда Бисселла – младшего и заместителя генерального директора Чарльза Кэбелла. По словам Шлезингера, Кеннеди "потихоньку двигался" к тому, чтобы "сократить бюджет ЦРУ в 1962 г., а затем в 1963 г., с намерением добиться 20 %-ного сокращения к 1966 г."{70} Он так и не смог разорвать ЦРУ на тысячу кусочков и развеять их по ветру. Но то, что Кеннеди отправил в отставку Даллеса, Бисселла и Кэбелла, сократил бюджет ЦРУ и проявил решимость "взяться" за ЦРУ, стало причиной прямого конфликта Кеннеди с идеологами холодной войны, которые ни за что и ни перед кем не отвечали.

После убийства Джона Кеннеди Аллен Даллес каким-то непостижимым образом вернул утерянные позиции. Иностранные наблюдатели, многие из которых лучше знакомы, чем американцы, с историей Даллеса в заговорах с целью убийства и свержения правительств, задавались вопросом о возможном участии бывшего директора ЦРУ в убийстве человека, который уволил его и попытался обуздать ЦРУ. Однако, оставаясь вне подозрений, уже через неделю после убийства Кеннеди Даллес указом нового президента Линдона Джонсона получил место в Комиссии Уоррена. Таким образом, он начал вести расследование, которое указывало на него самого{71}.

Тщательно скрываемые чувства Аллена Даллеса в отношении Джона Кеннеди раскрылись намного позже в ремарке "литературному негру". Молодой помощник редактора журнала Harper’s Уилли Моррис отправился в особняк Даллеса в Джорджтауне (пригороде Вашингтона), чтобы вместе с ним работать над проектом в защиту роли ЦРУ в "заливе Свиней" – статьи, которой "не было суждено увидеть свет", рукописные заметки к которой в один прекрасный день легли в основу "“Признаний” Аллена Даллеса". Однажды, рассуждая о президенте Кеннеди, Даллес ошеломил Морриса резким комментарием. "Этот никчемный Кеннеди, – сказал Даллес, – …думал, что он был Богом". "Даже сейчас, – писал Моррис более четверти века спустя, – эти слова всплывают в памяти как самый резкий отзыв, который я услышал из уст моего несостоявшегося компаньона"{72}.

Залив Свиней открыл президенту Кеннеди глаза на силовые структуры, которые, как он боялся, всегда будут неподконтрольными ему. Судья Верховного суда Уильям Дуглас вспоминает, как Кеннеди сказал, что залив Свиней представил ему ЦРУ и Пентагон в новом свете: "Этот эпизод сильно его ожесточил. Он почувствовал, какой мощью обладают обе силы, какое влияние ЦРУ и Пентагон оказывают и на гражданскую политику. И я думаю, что он задался вопросом, сможет ли Джек Кеннеди, президент Соединенных Штатов, найти в себе силы и когда-нибудь взять под контроль эти две могущественные организации"{73}.

Вто время, как ЦРУ и Пентагон пытались вовлечь Джона Кеннеди в военную операцию в заливе Свиней, монастырское руководство Томаса Мертона запретило ему публиковать соображения по поводу ядерной войны. Тогда Мертон, как и Кеннеди, решил найти другой путь. Слова, "льющиеся" из его пишущей машинки, превращались из неопубликованных рукописей в его "Письма о холодной войне". Как он писал в одном из таких писем архиепископу Томасу Робертсу, который выступал против развязывания ядерной войны, "в настоящее время я чувствую, что наиболее безотлагательным является высказывание того, что назрело и что нужно сделать любым путем. Если высказывание невозможно напечатать, то его нужно размножить на копире. Если нельзя размножить, то пусть оно будет написано на обороте конвертов, главное, о нем нужно говорить"{74}.

Томас Мертон видел произошедшее в заливе Свиней в большей степени глазами одного из своих корреспондентов, с которыми он обсуждал проблемы холодной войны, – Эворы Арки де Сардиния, жившей в Майами. Она написала Мертону, что ее муж, возглавлявший антикастровское движение, был взят в плен во время вторжения на Кубу. Мертон ответил ей в тот же день, как получил письмо, 15 мая 1961 г. В своем письме он выразил "глубокое сострадание и обеспокоенность в этот тяжелый для нее момент"{75}.

В последующей переписке Томас Мертон выступал для Эворы Арки де Сардиния в качестве духовного наставника, так как ее очень волновали расхождения во взглядах и жажда мести среди кубинских политэмигрантов. В январе 1962 г. он написал ей: "Большой ошибкой агрессивных католиков, которые хотят сохранить свою власть и социальный статус любой ценой, является то, что они считают возможным сделать это с помощью силы, и таким образом они идут к тому, чтобы потерять все, что хотят спасти"{76}.

Если президент Кеннеди и его брат, генеральный прокурор Роберт Кеннеди, работали над тем, чтобы привлечь необходимые для выкупа пленников средства, то Мертон предупреждал Эвору Арку де Сардиния о чрезмерной воинственности окружавшей ее атмосферы, которая ставила под сомнение процесс выкупа. В кубинской колонии в Майами, как она написала Мертону, заплатить выкуп злейшему врагу (коммунисту Фиделю Кастро) даже за освобождение своих близких считалось нарушением этики и лояльности.

Мертон отвечал: "Я всегда чувствовал, что усиление беспокойства и печали, заставляющее вас так мучиться, вызвано тем, что вам приходится жить и работать среди кубинских эмигрантов в Майами в атмосфере ненависти и пропаганды, а значит в постоянном стрессе и, в некотором смысле, “вынужденно” занимать агрессивную и воинственную позицию, в то время как ваша совесть говорит вам, что это неправильно"{77}.

Как понимал Мертон, его обеспокоенность по поводу стрессовой ситуации относилась не только к его другу, живущему в среде кубинских эмигрантов в Майами, но и ко всем другим, живущим в Америке времен "холодной войны", к нации, чей антикоммунистический настрой и приверженность ядерному превосходству поставили вновь избранного президента "в положение, когда его действия не могли не выглядеть абсурдными".

31 декабря 1961 г. Мертон написал письмо, в котором он предчувствовал разразившийся 10 месяцев спустя Карибский кризис. Письмо было адресовано Клэр Бут Люс, жене владельца Time-Life-Fortune Генри Люса, медиамагната времен холодной войны[8], редакционная политика которого демонизировала коммунистического врага. Клэр Бут Люс была известна как оратор, писатель и дипломат и разделяла теологию холодной войны, исповедуемую Генри Люсом. В 1975 г. Клэр Бут Люс возглавила следствие по убийству Джона Кеннеди в Специальном комитете Палаты представителей США по расследованию убийств (HSCA), увязнув в долгой охоте за призраками, построенной на дезинформации. Аналитик HSCA Гаэтон Фонзи обнаружил, что в то время Люс входила в совет директоров спонсируемой ЦРУ Ассоциации бывших сотрудников спецслужб{78}. Даже в начале 1960-х гг. Мертон, обладая исключительной проницательностью, возможно, подозревал связь Люс со спецслужбами. Так или иначе, он знал ее как одну из самых богатых, самых влиятельных женщин в мире, с явно антикоммунистическим мировоззрением. Он радушно принял ее, как и всех остальных, в круг своих корреспондентов.

В новогоднем письме к Клэр Бут Люс Мертон поделился мыслями о том, что следующий год будет знаменательным. "Хотя все будет хорошо, – писал он, – мы не можем не осознавать в преддверии 1962 г., что у нас есть такие обязанности и задачи, с которыми мы, возможно, уже не способны справляться". "Наш неожиданный и мощный технологический прорыв, – заметил Мертон, – сделал нас слугами нашего собственного оружия. Наше оружие теперь диктует нам, что мы должны делать. Оно загоняет нас в угол. Оно обеспечивает нашу жизнь, оно поддерживает нашу экономику, оно придает уверенность нашим политикам, оно продает наши средства массовой информации. Одним словом, оно руководит нами. Но если оно будет и дальше править нами, мы, бесспорно, и умрем под его руководством"{79}.

Мертон был монахом, живущим в уединении, и не смотрел телевизор и лишь изредка читал газеты. Тем не менее у него был широкий круг корреспондентов и сверхъестественное чутье, на которое он всегда опирался. Именно поэтому в письме Клэр Бут Люс он не мог не упомянуть стратегическую ядерную проблему, которая подведет человечество к краю пропасти в октябре 1962 г.: "И сейчас [наше оружие] четко дало нам понять, что оно и “упреждающий удар” находятся, по сути, в одной упряжке. Оно дает преимущество тем, кто первый им воспользуется. Следовательно, никто не хочет быть вторым, а значит, опоздать. Таким образом, оружие удерживает нас в состоянии ярости и отчаяния, когда приходится держать палец на кнопке и не отрывать глаз от экрана радара. Знаете, что происходит, когда вы очень долго на что-то смотрите? Вы начинаете видеть то, чего там нет. Вполне возможно, что в 1962 г. наше оружие “скажет” кому-нибудь из наблюдающих, что ожидание было слишком долгим, и он послушает его, и тогда мы все погибнем"{80}.

"Мы должны четко выражать свои мысли и быть разумны в своих суждениях, – заключил Мертон, – и мудрыми в выражении наших мыслей и идей, где, когда и кому бы мы их не высказывали". "Вот почему я говорю именно с тобой, – с надеждой сказал он Люс. – Мы должны всеми силами пытаться сохранить здравомыслие у этой нации и удержать ее от безумства, которое приведет к нашей и ее гибели, а может быть, и к уничтожению всего христианского мира"{81}.

В то время, когда Мертон бросил вызов догмам холодной войны Клэр Бут Люс, он обратился с подобными вопросы морали к другой влиятельной женщине, Этель Кеннеди[9]. Это был период, когда Мертон все еще мало доверял Джону Кеннеди. Тем не менее он все же приглядывался к человеку, который, как и он сам, был глубоко обеспокоен сложившейся атмосферой холодной войны. Свое письмо к Этель Кеннеди, написанное в декабре 1961 г., он начал с того, что провел параллель между взглядами Джона Кеннеди и своими собственными: "Мне очень понравилась речь президента в Сиэтле. Она меня просто воодушевила, поскольку я как раз закончил писать работу на эту же тему"{82}. Мертон имел в виду речь, которую президент произнес в Вашингтонском университете в ноябре 1961 г., когда он обозначил свой отказ, который перекликался с его собственным, от ложной альтернативы "лучше быть мертвым, чем красным". Кеннеди выразил свое отношение к этой ложной дилемме и к тем, кто выбрал любую из этих сторон: "Любопытно, но каждая из этих крайностей напоминает другую. Каждый считает, что у нас есть только два варианта: умиротворение или война; самоубийство или капитуляция; унижение или холокост; умереть или остаться красным"{83}.

Мертон провел расширенный анализ того же клише холодной войны "лучше быть мертвым, чем красным" в книге "Мир в постхристианскую эру" (Peace in the Post-Christian Era), которую его монастырское руководство запретило публиковать. В ней он отмечал: "Мы стремимся успокоить наше безумие путем использования все более и более бессодержательных клише. И в такие небезобидные в своей абсурдности времена пустые лозунги приобретают страшную силу"{84}.

Лозунг, который он и Кеннеди привели в пример как иллюстрацию бессодержательности, зародился в Германии и звучал как "Лучше оставаться красным, чем быть мертвым". "Американцы ловко применили это выражение, – отмечает Мертон, – но использовали его в другом порядке, демонстрируя вызов и непокорность. Лозунг “Лучше быть мертвым, чем красным” был ответом на неспособный к действию и декадентский цинизм. Это было осуждение “политики умиротворения”. (Все, что рассматривалось как ядерное ненападение на СССР, приравнивалось к политике “умиротворения”)".

Что игнорировала героическая бессодержательность выражения "лучше быть мертвым, чем красным" – это "настоящее мужество терпеливого, смиренного, упорного труда, шаг за шагом, через честные переговоры, растущее взаимопонимание, в конечном итоге снимающее напряжение и приводящее к определенному соглашению, результатом которого может стать принятие серьезных мер по разоружению"{85} – именно то, чем, как он надеялся, будет заниматься деверь Этель Кеннеди в Белом доме. В своем письме к ней Мертон продолжал хвалить Джона Кеннеди, но делая это, он одновременно призывал его прорваться сквозь пропаганду "холодной войны" и говорить правду: "Я думаю, то обстоятельство, что президент работает с утра до ночи, заставляет людей обратить внимание на сложившуюся ситуацию, и, возможно, это будет его самым важным делом. Безусловно, наша основная потребность в истине, а не в “образах” и лозунгах, которые “получают техническое одобрение”. Мы живем в мире иллюзий. Мы ничего не знаем ни о себе, ни о наших противниках. Мы сами мифы, а они – мифы для нас. И нам по секрету говорят, что мы можем справиться с ними, как шерифы по телевизору. Это нельзя назвать реальностью. Президент, как никто другой, может заставить людей посмотреть фактам в лицо"{86}.

Стараясь не обидеть президента, поэтому не обращаясь конкретно к Джону Кеннеди, но тем не менее подчеркивая значимость сказанного для него, Мертон продолжил: "Мы не можем бесконечно полагаться на временное равновесие сил устрашения. Как христиане мы должны помнить о своем долге, возможно, мы окажемся в очень непростом положении с точки зрения политики, но мы можем также заслужить Божью милость, что для нас очень важно"{87}.

Мертон молился, чтобы именно христиане – и еще больше конкретный христианин, Джон Кеннеди – уверились в своем долге выступить против ядерного террора, что поставило бы президента в "очень непростое положение как политика". Помимо молитвы Мертон делал больше, чем писал слова протеста на оборотной стороне конвертов. Он обращался к президенту через Этель Кеннеди с призывом мужественно следовать зову совести. Независимо от того, читал ли Джон Кеннеди любезные послания Мертона к его невестке, вскоре, а именно в октябре 1962 г., ему пришлось благодарить Бога за то, что человечеству удалось выжить.

С точки зрения его собственных размышлений о военном перевороте у Джона Кеннеди случился второй "залив Свиней". Президент испортил отношения с ЦРУ и военными своими решениями во второй раз во время Карибского кризиса.

Возможно, Карибский кризис был одним из наиболее опасных моментов в истории человечества. В течение 13 дней с 16 по 28 октября 1962 г., когда Советский Союз установил ядерные ракеты на Кубе, президент Кеннеди открыто требовал, чтобы Никита Хрущев немедленно демонтировал и вывел их с Кубы. Кеннеди также установил морскую блокаду, преградив тем самым путь советским кораблям, следовавшим к острову. Игнорируя тот факт, что ракеты США уже были размещены в Турции на границе с Советским Союзом, Кеннеди назвал развертывание советских ракет на Кубе "преднамеренно провокационным и необоснованным изменением статус-кво, что неприемлемо для данной страны"{88}. Несмотря на воинственную позицию Кеннеди, возможное разрешение кризиса путем взаимных уступок с его стороны и со стороны Хрущева не было положительно оценено поборниками жесткого курса в холодной войне.

Ракетный кризис возник, потому что, как писал в своих мемуарах Никита Хрущев: "Мы были совершенно уверены, что вторжение [в залив Свиней] было только началом, и что американцы не оставят Кубу в покое"{89}. Чтобы защитить Кубу от угрозы повторного вторжения со стороны США, Хрущев сказал, что "он решил установить ракеты с ядерными боеголовками на Кубе, не ставя в известность об этом Соединенные Штаты до тех пор, пока не будет слишком поздно что-либо предпринимать"{90}. Его стратегия преследовала две цели: "Главное, как я считаю, размещение наших ракет на Кубе будет сдерживать Соединенные Штаты от опрометчивых военных действий против правительства Кастро. Кроме того, что наши ракеты будут защищать Кубу, они также смогут выровнять то, что Запад любит называть “балансом сил”. Американцы окружили нашу страну военными базами и угрожали нам ядерным оружием, а теперь они на себе испытают, каково это знать, что вражеские ракеты направлены на них"{91}.

Хрущев упустил из виду ожесточение, царившее в Америке во время холодной войны. Как выразился Мертон в письме, датированном мартом 1962 г., "первая и самая значимая из всех заповедей гласит, что Америка не будет и не должна быть побеждена в холодной войне, а вторая выглядит так, что если для предотвращения поражения необходима кровопролитная война, то нужно вести кровопролитную войну, даже если это приведет к гибели цивилизации"{92}. И в этой ситуации на Кубе вдруг обнаруживаются советские ракеты, что ставит президента Кеннеди в такое положение, которое, как сказал Мертон, "невозможно до абсурда". В борьбе между добром и злом с применением оружия, способного уничтожить весь мир, размещение советских ракет в 150 км от Флориды сразу же вызвало в Вашингтоне соблазн нанести упреждающий удар. Предупреждение Мертона в письме Клэр Бут Люс о нанесении упреждающего удара в том году начинало сбываться. По мере оборудования стартовых позиций для советских ракет на Кубе росло давление на президента Кеннеди в необходимости превентивных действий со стороны США. Однако Кеннеди сопротивлялся стремлению его советников к развязыванию ядерной войны, которая, как сказал он им, очевидно, станет "окончательным провалом"{93}.

Во время кризиса он тайно записывал на магнитофон встречи в Белом доме. Записи были рассекречены, расшифрованы и опубликованы в конце 1990-х гг.{94} Они показывают, насколько одинок был президент в своем решении блокировать дальнейшую поставку советских ракет, а не применять ядерное оружие и нападать на Кубу. Никогда больше он не находился в такой изоляции и не испытывал такого давления по поводу нанесения массированного авиаудара, как во время встречи с Объединенным комитетом начальников штабов 19 октября 1962 г. В этом столкновении презрение военных к их молодому главнокомандующему отразилось в речи начальника штаба ВВС, генерала Кертиса Лемея[10], бросившего вызов президенту:

Лемей: Подобная идея [блокада и политические выступления] почти настолько же плоха, как попытки умиротворения [Гитлера] в Мюнхене [конференция 1938 г. в Мюнхене, где Великобритания, пытаясь избежать войны с нацистской Германией, вынудила Чехословакию уступить свои территории Гитлеру] …Я просто не вижу другого решения, кроме незамедлительного прямого военного вмешательства.

Историк, изучавший магнитофонные записи по ракетному кризису более 20 лет, Шелдон Стерн, отметил на этом месте паузу в разговоре, во время которой члены Объединенного комитета начальников штабов "должны были затаить дыхание, ожидая реакции президента. Генерал зашел слишком далеко, и это уже не было похоже на совет, не говоря уже о прозвучавшем в его словах несогласии с решением главнокомандующего. Он использовал сильную метафору того поколения, сравнивая текущую ситуацию с близорукостью и трусостью решения, принятого в 1938 г. в Мюнхене для примирения с Гитлером, и бросил ее в лицо президенту".

"Джон Кеннеди, – говорит Стерн, – продемонстрировал удивительную выдержку и не поддался на провокацию. Он просто промолчал"{95}.

Неловкую тишину нарушил спор начальников штабов ВМС, сухопутных войск и морской пехоты по поводу незамедлительных военных действий по бомбардировке и вторжению на Кубу. Генерал Лемей вмешался в спор, напомнив Кеннеди о своих резких заявлениях по поводу реагирования на установку наступательного оружия на Кубе. Он почти насмехался над президентом:

Лемей: Я думаю, что блокада и политические разговоры будут восприняты многими нашими союзниками и нейтральными государствами, как довольно слабый ответ на сложившуюся ситуацию. И я уверен, что многие граждане нашей страны будут такого же мнения.

Другими словами, в настоящий момент вы находитесь в довольно незавидном положении.

Кеннеди: Что вы сказали?

Лемей: Я говорю, что вы сейчас находитесь в довольно незавидном положении.

Кеннеди: [смеется] Вы лично со мной в одной лодке{96}.

Дискуссия продолжалась еще какое-то время; пока Кеннеди пытался получить от военных дополнительную информацию, Лемей старался подтолкнуть президента к санкционированию массированной атаки на советские ракеты, кубинскую ПВО и все системы связи. Ближе к концу встречи Кеннеди отклонил все аргументы в пользу немедленного массированного удара и поблагодарил собравшихся.

Кеннеди: Я ценю ваши взгляды. Как я уже сказал, я уверен, что мы все понимаем, что у нас нет иного выбора{97}.

Через несколько минут президент вышел из комнаты, но запись продолжается. Остались генерал Лемей, начальник штаба армии генерал Эрл Уилер и начальник корпуса морской пехоты генерал Дэвид Шуп. Из всех представителей Объединенного штаба Шуп обычно был наиболее лояльным по отношению Кеннеди, но в этот раз он хвалил Лемея за его нападение на президента:

Шуп: Ты… выдернул ковер прямо из-под его ног.

Лемей: Черт возьми! Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Шуп: …Он наконец удосужился произнести слово "эскалация"… Когда он говорит "эскалация", он имеет в виду именно ее. Если бы кто-то заставил его отказаться от этой чертовой поэтапности… В этом и есть наша проблема.

Лемей: Именно так.

Шуп: Тебя давят, давят, давят… А могли бы сказать, – сделай это, сукин сын, и сделай все как надо или проваливай.

Лемей: И я о том же{98}.

Записи из Белого дома показывают, что Кеннеди противостоит натиску как Объединенного комитета начальников штабов, так и Исполнительного комитета Совета национальной безопасности[11]. Единственное заявление Роберта Кеннеди в поддержку решения президента против упреждающего удара не слышно в записи. В своих мемуарах о ракетном кризисе "Тринадцать дней" (Thirteen Days), Роберт писал, что во время разговора он передал записку президенту: "Теперь я знаю, что чувствовал Тодзио, когда планировал атаку на Перл-Харбор"{99}.

О том, какие были отношения между Джоном и Робертом Кеннеди, можно понять из рассказа Роберта о своем брате в один из самых страшных моментов кризиса. В среду, 24 октября, поступило сообщение о том, что советскую подводную лодку чуть было не атаковали американские вертолеты, оснащенные глубинными бомбами. Чудо, что два советских корабля, которые она сопровождала, повернули обратно от границы блокируемой территории. Президент опасался, что он полностью потерял контроль над ситуацией и что ядерная война была неизбежна. Роберт посмотрел на брата:

"Он поднял руку к лицу и прикрыл рот. Он сжимал и разжимал кулак. Казалось, его лицо вытянулось, глаза стали почти серыми и в них читались боль и страдания. Мы неотрывно смотрели друг на друга, находясь по разные стороны стола. В течение нескольких секунд казалось, что там никого не было и он больше уже не был президентом.

Не знаю почему, но в этот момент я подумал, что он выглядел именно так, как когда он болел и чуть не умер; когда он потерял ребенка; когда мы узнали, что наш старший брат погиб; когда у него были личные проблемы и тяжелые ситуации. Голоса продолжали звучать…"{100}

Чудо произошло благодаря врагу – Никите Хрущеву. Он отдал приказ советским кораблям остановиться и не пытаться прорвать блокаду, установленную США. В этот момент он спас Джона Кеннеди и всех остальных.

Что подтолкнуло Хрущева к такому решению? Этот случай не упоминается в его мемуарах, как и другая, тайная глава, которая могла бы помочь объяснить этот факт, – секретная переписка Никиты Хрущева с Джоном Кеннеди.

В июле 1993 г. Государственный департамент США, отвечая на запрос канадской газеты в соответствии с Законом о свободе информации, рассекретил тайную переписку между Джоном Кеннеди и Никитой Хрущевым – 21 письмо{101}. Эту личную конфиденциальную переписку двух лидеров – участников холодной войны, начавшуюся в сентябре 1961 г. и продолжавшуюся на протяжении двух лет, мы внимательно изучим, чтобы пролить свет на отношения, имеющие решающее значение для сохранения мира.

Хрущев отправил свое первое личное письмо Кеннеди 29 сентября 1961 г. во время Берлинского кризиса. Завернутое в газету, оно было доставлено пресс-секретарю Кеннеди Пьеру Сэлинджеру в номер гостиницы в Нью-Йорке советским "редактором журнала" и агентом КГБ Георгием Большаковым, которому доверял Хрущев. Повышенная секретность позволяла не привлекать внимания как советской, так и американской стороны. Как сказал 30 лет спустя помощник президента Теодор Соренсен, Хрущев "рисковал, держа эти письма в секрете как от (советских) военных, так и от Министерства иностранных дел и высокопоставленных чиновников в Кремле. Если бы эти письма обнаружили, им были бы очень недовольны"{102}.

Первое письмо Хрущева было написано на даче на берегу Черного моря. Хотя Берлинский кризис еще не закончился, советский лидер начал переписку со своим врагом с размышлений о красоте моря и опасности войны. "Уважаемый господин президент, – писал он, – сейчас я на берегу Черного моря… Это действительно прекрасное место. Как бывший военный моряк, вы, несомненно, оценили бы по достоинству эти пейзажи, красоту моря и величие Кавказских гор. Под этим ярким южным солнцем даже трудно поверить, что в этом мире все еще существуют проблемы, которые из-за отсутствия решений бросают зловещую тень на мирную жизнь и на будущее миллионов людей"{103}.

В Вене Кеннеди был потрясен тем, насколько жестким и бескомпромиссным выглядел Хрущев. Теперь, когда угроза войны из-за Берлина все еще была актуальна, Хрущев выражал сожаление по поводу встречи в Вене. Он сказал, что "в последнее время много думал о развитии международных событий со времени нашей встречи в Вене и решил написать вам это письмо. Весь мир надеется, что наша встреча и откровенный обмен мнениями возымеют успокаивающий эффект, направят отношения между нашими странами в нужное русло и будут способствовать принятию решений, которые дадут людям уверенность в том, что наконец на земле установится мир. К моему сожалению – и, я полагаю, к Вашему – этого не произошло"{104}.

Тем не менее надежды Кеннеди на мир даже в условиях воинственных заявлений, которыми он и Хрущев обменялись публично, все же были услышаны его коллегой. Хрущев продолжал с глубоким уважением:

"Я с большим интересом слушал отчет, подготовленный нашими журналистами Аджубеем и Харламовым по итогам встречи с вами в Вашингтоне. Они рассказали мне много интересного. Вы впечатлили их своей простотой, скромностью и открытостью, которые, как правило, не свойственны людям, занимающим такое высокое положение".

Хрущев снова упомянул встречу в Вене, на этот раз как причину, по которой он решил написать это письмо:

"В мыслях я не раз возвращался к нашей встрече в Вене. Я помню, что вы подчеркивали, что не хотите войны и предпочитаете жить в мире с нашей страной, конкурируя в мирных сферах. И хотя последующие события развивались не в желаемом направлении, я подумал, что возможно, было бы полезно обратиться к вам в неформальной форме и поделиться некоторыми из моих идей. Если вы не согласны со мной, можете считать, что этого письма не существовало, и, естественно, я, со своей стороны, не буду использовать эту корреспонденцию в своих публичных заявлениях. Ведь только в конфиденциальной переписке можно сказать все, о чем думаешь, не обращая внимания на прессу, на журналистов".

"Как видите, – добавлял он извиняющимся тоном, – начал я с описания прелестей черноморского побережья, но затем все же перешел к политике. Но по-другому и быть не могло. Говорят, когда пытаешься выпроводить политику через дверь, она все равно возвращается обратно через окно, особенно когда окна открыты"{105}.

Первое личное письмо Хрущева к Кеннеди было написано на 26 страницах. Оно было непосредственно о политической ситуации, в частности о событиях в Берлине (где оба лидера отказались от развязывания войны, но так и не достигли соглашения) и о гражданской войне в Лаосе (где они согласились признать нейтральное правительство). Хотя в процессе написания Хрущев забыл об умиротворенном настроении на побережье Черного моря и изо всех сил отстаивал свою точку зрения, он так же настаивал на необходимости мира, как Кеннеди в Вене. Коммунист подчеркнул общность их позиций библейской аналогией. Хрущеву нравилось сравнивать их положение "с Ноевым ковчегом, где нашли приют как “чистые”, так и “нечистые” животные. Но независимо от того, кто причисляет себя к “чистым”, а кто к “нечистым”, они все в равной степени заинтересованы в одном – чтобы Ковчег успешно продолжал свой путь. И у нас нет другой альтернативы: либо мы должны жить в мире и сотрудничать, чтобы удерживать Ковчег на плаву, либо он пойдет ко дну"{106}.

Кеннеди написал ответное письмо Хрущеву 16 октября 1961 г. из своей резиденции в Хайянис-Порте на берегу океана. Он начал в аналогичном ключе:

"У моей семьи уже много лет здесь находится дом с видом на Атлантический океан. Дома моего отца и братьев расположены неподалеку, и у моих детей всегда есть компания кузенов и кузин. Это идеальное место для отдыха по выходным летом и осенью, где можно расслабиться, подумать, посвятить свое время главным задачам вместо постоянных встреч, телефонных звонков и других отвлекающих моментов. Поэтому я прекрасно понимаю, как вы себя чувствуете на побережье Черного моря, откуда вы написали мне, поскольку я сам ценю эту возможность побыть вдали от постоянного шума Вашингтона".

Он поблагодарил Хрущева за инициирование переписки и согласился держать ее в секрете: "Конечно, вы правы, подчеркивая, что эта переписка должны оставаться полностью тайной, на нее не должно быть ссылок в публичных заявлениях, и уж тем более о ней не должна знать пресса". Их личная переписка должна дополнять публичные заявления "и предоставить каждому из нас шанс обращаться друг к другу открыто, честно и по существу. Никто из нас не собирается менять социальные, экономические или политические взгляды другого. Ни один из нас не будет использовать эти письма с тем, чтобы подтвердить или ниспровергнуть какие-то свои вопросы. Таким образом, эти письма могут быть лишены полемики холодной войны".

Кеннеди всецело согласился с библейской метафорой Хрущева: "Мне очень понравилась приведенная вами аналогия с Ноевым ковчегом, что и “чистые”, и “нечистые” заинтересованы в сохранении его на плаву. Какими бы разными мы ни были, наше тесное сотрудничество во имя сохранения мира не менее, если не более важно, чем это требовалось для достижения победы в последней мировой войне"{107}.

После года частной переписки, которая включала в себя не только дебаты о холодной войне, к октябрю 1962 г. Кеннеди и Хрущев так и не смогли разрешить имеющиеся разногласия. Доказательством этого был ракетный кризис. Их взаимное уважение уступило место недоверию, противостоянию и движению в сторону войны, которую они оба ненавидели. В недели, предшествовавшие кризису, Хрущев чувствовал себя обманутым планами Кеннеди повторно вторгнуться на Кубу, тогда как Кеннеди считал, что Хрущев предал его, тайно разместив ядерные ракеты на Кубе. И они снова вернулись к тем убеждениям относительно холодной войны, которые угрожали миру на земле. Тем не менее когда они встречались друг с другом и отдавали потенциально деструктивные для всего мира приказы, благодаря венской встрече и их секретной переписке каждый знал другого еще и как человека, которого есть за что уважать. Они также знали, что когда-то согласились считать мир Ноевым ковчегом, который и "чистые", и "нечистые" должны держать на плаву. Именно в этом мире, где "чистые" и "нечистые" одинаково находились под угрозой ядерной войны, Хрущев остановил свои корабли, и Ковчег остался на плаву.

Однако кризис еще не закончился. Строительство пусковых площадок набирало обороты. Советники Пентагона и Исполкома Совета национальной безопасности усилили давление на президента, настаивая на нанесении превентивного удара.

В пятницу вечером 26 октября Кеннеди получил обнадеживающее письмо от Хрущева, в котором глава СССР согласился вывести свои ракеты. В обмен на это Кеннеди обещал не вторгаться на Кубу. Однако в субботу утром Кеннеди получил второе, более неоднозначное письмо от Хрущева, в котором он добавил к вышеперечисленным условиям требование убрать аналогичные ракеты США из Турции. Взамен Хрущев обещал не нападать на Турцию. Услуга за услугу.

Кеннеди был озадачен. Второе предложение Хрущева было разумным для установления паритета. Однако Кеннеди понимал, что не может так сразу предать союзника по НАТО, не признавая на тот момент, что он требовал от Хрущева сделать то же самое в отношении его союзника Кастро.

В то время как Объединенный комитет начальников штабов требовал от президента нанести авиаудары в понедельник, поступило срочное сообщение, которое еще больше усилило это давление. Рано утром в субботу советская ракета класса "земля-воздух" сбила самолет-разведчик U-2 над Кубой. В результате погиб пилот ВВС США майор Рудольф Андерсон – младший[12]. Объединенный комитет и Исполком Совета национальной безопасности уже рекомендовали нанести ответный удар в таком случае. Теперь они настоятельно призывали сделать это уже следующим утром, чтобы уничтожить пусковые установки. "Казалось, – говорил Роберт Кеннеди, – что петля затягивается на всех нас, на американцах, на человечестве, и что мосты для отступления рушились на глазах"{108}. "Но опять, – добавляет он, – президент поставил всех на место"{109}. Джон Кеннеди запретил ВВС отвечать на инцидент с U-2. Он продолжал искать варианты мирного разрешения ситуации. В Объединенном комитете начальников штабов встревожились. Роберт Кеннеди и Теодор Соренсен подготовили письмо, в котором они соглашаются принять первое предложение Хрущева, игнорируя при этом его последнее требование о выводе США своих ракет из Турции.

Когда военные ветры задули вокруг Белого дома, Джон и Роберт Кеннеди встретились в Овальном кабинете. Роберт позже описал те мысли, которыми с ним поделился брат.

Сначала он говорил о майоре Андерсоне и о том, как он мужественно принял смерть, в то время как политики, сидя дома, с важным видом разглагольствовали о великих проблемах. Он говорил о просчетах, ведущих к войне: к войне, которую русские не хотят не меньше, чем сами американцы. Он хотел убедиться, что сделал все возможное, чтобы предотвратить страшную развязку, особенно то, что русским были предоставлены все варианты для возможного мирного урегулирования, которые не ударят по их безопасности и не поставят их в унизительное положение. Но "мысль, которая больше всего его беспокоила, – сказал Роберт, – и которая рисовала гораздо более страшные перспективы войны, чем можно было представить, была мысль о смерти детей в этой стране и во всем мире – молодых людей, которые были совершенно ни при чем, которые даже ничего не сказали, которые ничего не знали о конфронтации, но чья жизнь закончится так же, как и жизнь всех остальных. У них никогда не будет шанса принимать решения, голосовать на выборах, баллотироваться на какой-либо пост, возглавлять революции, определять свои собственные судьбы".

"Именно это, – написал Роберт в статье, опубликованной после его собственного убийства, – беспокоило его больше всего, причиняло ему такую боль. И тогда он и госсекретарь Раск решили, что я должен встретиться с послом Добрыниным и лично передать озабоченность президента"{110}.

Встреча Роберта Кеннеди с советским послом Анатолием Добрыниным дала толчок историческому заявлению Хрущева о выводе ракет. Хрущев написал в своих мемуарах о том, что, по его мнению, Роберт Кеннеди сказал Добрынину и что тот передал Хрущеву:

"Президент находится в сложном положении, – сказал Роберт Кеннеди, – и не знает, как из него выйти. Мы находимся под сильным давлением. На нас давят военные с призывом применить силу против Кубы… Мы хотим попросить вас, г-н Добрынин, передать слова президента Кеннеди председателю Хрущеву по неофициальным каналам… Хотя сам президент очень не хочет начинать войну против Кубы, необратимая цепочка событий может привести к этому помимо его воли. Именно поэтому президент обращается напрямую к главе Советского Союза за помощью в урегулировании этого конфликта. Если ситуация слишком затянется, то президент не уверен, что военные не свергнут его и не захватят власть"{111}.

После распада Советского Союза МИД России рассекретил телеграмму посла Добрынина от 27 октября 1962 г., где говорится о его переломной встрече один на один с Робертом Кеннеди. Отчет Добрынина содержит менее драматическую версию, чем воспоминания Хрущева о словах Роберта Кеннеди относительно давления военного командования на президента Кеннеди: "тянуть время в поисках выхода из ситуации очень рискованно. (Здесь Р. Кеннеди упомянул, как будто невзначай, что среди генералов и не только генералов много горячих голов, у которых “руки чешутся”.) Ситуация может выйти из-под контроля с необратимыми последствиями"{112}.

Роберт Кеннеди в собственном изложении обстоятельств этой встречи в книге "Тринадцать дней" не упоминает о том, что говорил Добрынину о давлении военных на президента. Однако его друг и биограф Артур Шлезингер говорит, что независимо от сказанных Добрынину слов, Роберт Кеннеди сам считал тогда, что многие стремятся развязать войну. Роберт полагал, что ситуация может полностью выйти из-под контроля{113}.

В любом случае, Хрущев почувствовал серьезность давления на президента. Он ответил выводом с острова своих ракет.

Существуют ли какие-либо доказательства того, что военное руководство США, воспользовавшись ракетным кризисом, пыталось не свергнуть Кеннеди, а обмануть его? Пыталось ли оно развязать войну в предчувствии возможности победить?

Как пишет политолог Скотт Саган в своей книге "Пределы безопасности" (The Limits of Safety), ВВС США запустили межконтинентальную баллистическую ракету с военно-воздушной базы Ванденберг 26 октября 1962 г., за день до того, как был сбит самолет-разведчик U-2. Испытательная ракета без боеголовки после запуска упала на атолле Кваджалейн (Маршалловы острова). Советский Союз легко мог предположить другое. За три дня до этого испытательная ракета на базе Ванденберг получила ядерную боеголовку и была приведена в полную боевую готовность. К 13 октября девять "испытательных" ракет на базе Ванденберг были оснащены для использования против Советов{114}. В разгар ракетного кризиса пуск ракеты ВВС США 26 октября мог быть расценен Советами как начало нападения. Это была опасная провокация. Если бы Советы отреагировали на эту ситуацию, продемонстрировав какие-либо признаки запуска собственных ракет, вся громада ракет и бомбардировщиков США могла быть направлена для нанесения превентивного удара. Они уже были приведены в максимальную боевую готовность для начала ядерной войны (уровень боеготовности DefCon-2)[13] и были способны в любой момент нанести массированный удар.

Кроме того, в разгар кризиса, как узнал писатель Ричард Роудс из беседы с командующим ВВС в отставке, "стратегические бомбардировщики во время боевого дежурства сознательно пролетали мимо своих обычных разворотных пунктов в направлении Советского Союза, что представляло собой недвусмысленную угрозу, которую советские ПВО, безусловно, распознали и о которой доложили"{115}. Обладая значительным превосходством по количеству ракет и бомбардировщиков, ВВС США были готовы нанести упреждающий удар при обнаружении малейшего признака реакции Советского Союза на их провокацию. К счастью, Советы не стали огрызаться.

У президента Кеннеди были все основания считать, что военные его провели, чтобы выиграть в вопросе приостановки ядерных испытаний. Кеннеди, возможно, также вспомнил, что Хрущев в своем втором тайном письме президенту от 9 ноября 1961 г., где говорилось о Берлине, дал понять, что давление на него сторонников военного решения вопросов в Москве делает затруднительным компромисс с его стороны. "Вы должны понимать, – взывает он к Кеннеди, – мне некуда отступать, за мной уже пропасть"{116}. Кеннеди не дал ему упасть. Теперь Кеннеди стоял на краю пропасти, и Хрущев понял это.

Хрущев вспомнил слова Роберта Кеннеди в конце доклада Добрынина: "Я не знаю, сколько еще мы сможем продержаться против наших генералов"{117}. Поскольку Хрущев также получил срочное сообщение от Кастро о том, что нападение США на Кубу "почти неизбежно"{118}, он поспешил ответить: "Мы поняли, что нам нужно незамедлительно скорректировать нашу позицию… Мы послали американцам сообщение о том, что согласны вывести наши ракеты и бомбардировщики при условии, что президент гарантирует нам, что Куба не подвергнется вторжению со стороны Соединенных Штатов или кого-либо еще"{119}.

Кеннеди согласился, и Хрущев начал выводить советские ракеты. Карибский кризис был разрешен{120}. Ни одна из сторон не упомянула, что в качестве части соглашения Роберт Кеннеди фактически пообещал Анатолию Добрынину относительно аналогичного вывода американских ракет из Турции, что они также будут выведены, но не сразу{121}. Это невозможно было сделать в одностороннем порядке одномоментно. Обещание было выполнено. Через полгода Соединенные Штаты вывели свои ракеты из Турции.

Спустя четверть века после Карибского ракетного кризиса государственный секретарь Дин Раск рассказал, что президент Кеннеди был готов пойти на дальнейшие уступки Хрущеву, чтобы избежать войны. Раск открыл, что 27 октября, после ухода Роберта Кеннеди на встречу с Добрыниным президент "поручил мне позвонить ныне покойному Эндрю Кордье, тогда [президенту] Колумбийского университета, и продиктовать ему заявление, которое должен был сделать У Тан, генеральный секретарь Организации Объединенных Наций [и друг Кордье], предложив вывести ракеты средней дальности Jupiter [из Турции] и советские ракеты с Кубы. Г-н Кордье должен был передать это заявление в руки У Тана только после нашего дополнительного сигнала"{122}. Раск позвонил Кордье. Однако, когда Хрущев принял обещание Роберта Кеннеди Добрынину, что ракеты Jupiter будут выведены, дальнейшая готовность Кеннеди к публичным переговорам при посредничестве У Тана потеряла необходимость. Готовность президента пойти дальше в переговорах с Хрущевым ценой тяжелых политических потерь для себя лично повергла в шок бывших членов Исполнительного комитета Совета национальной безопасности, которым Раск впервые рассказал об этом на конференции в Хоукс-Кей (Флорида) 7 марта 1987 г.

Уровень несоответствия готовности Кеннеди к переговорам с Хрущевым по ракетно-ядерному вопросу и правил политической игры того времени можно проиллюстрировать на моем собственном опыте. В мае 1963 г. я написал статью о папе Иоанне XXIII и его энциклике "Мир на Земле" (Pacem in Terris). Она был опубликована Дороти Дэй в ее радикальной пацифистской газете Catholic Worker. В статье говорилось, что в соответствии с развиваемой папой Иоанном XXIII темой укрепления взаимного доверия, как основы для мира, Соединенным Штатам следует разрешить Карибский ракетный кризис с Советским Союзом путем переговоров о взаимной ликвидации ракетных баз. Ни Дороти Дэй, ни я не знали, что наша политически неприемлемая точка зрения совпала с тем обязательством, которое взял на себя президент Кеннеди в разгар этого кризиса, невзирая на высокую политическую цену, и фактически выполнил его в условиях строгой секретности совместными усилиями с Никитой Хрущевым{123}.

Как близко Соединенные Штаты и Советский Союз подошли к ядерному холокосту?

С точки зрения Объединенного комитета начальников штабов, недостаточно близко. Единственная реальная опасность, по их мнению, была связана с отказом президента от нанесения удара по русским на Кубе.

На встрече президента с начальниками штабов 19 октября, когда генерал Лемей отстаивал необходимость неожиданного удара по русским ракетам, президент Кеннеди скептически спросил: "Как вы думаете, каким будет их ответ?"

Лемей сказал, что никакого ответа не будет, если Кеннеди предупредит Хрущева, что готов воевать и в Берлине.

После того, как адмирал Джордж Андерсон высказал ту же точку зрения, Кеннеди резко ответил: "Они не могут позволить нам просто взять и уничтожить, после всех их заявлений, уничтожить их ракеты, перебить кучу русских, и ничего… ничего не сделать в ответ"{124}.

После встречи президент пересказал этот разговор своему помощнику Дейву Пауэрсу: "Можете ли вы представить себе, что Лемей сказал такое? У всей этой военной верхушки есть один большой плюс. Если мы послушаемся и сделаем то, что они от нас хотят, никого из нас не останется в живых, чтобы сказать им о том, что они были неправы"{125}.

Разговаривая со своим другом Джоном Кеннетом Гэлбрейтом осенью того же года, Кеннеди снова гневно высказался о безрассудном давлении на него советников, как военных, так и гражданских, в вопросе бомбардировки кубинских пусковых установок. "У меня никогда не было ни малейшего намерения так поступить", – заявил президент{126}.

Спустя 30 лет после кризиса министр обороны правительства Кеннеди Роберт Макнамара удивился, узнав из статьи, вышедшей в одном российском издании в ноябре 1992 г., что в разгар кризиса советские войска на Кубе обладали в общей сложности 162 ядерными боезарядами. В ней сообщалось и о еще более стратегически важном факте, о котором тогда не знали Соединенные Штаты, что ракеты находились в состоянии полной боевой готовности. За день до того, как был сбит U-2, 26 октября 1962 г., ядерные ракеты на Кубе были готовы к запуску. В свете такого открытия Макнамара написал в своих мемуарах:

"Со всей очевидностью существовал большой риск того, что перед лицом атаки со стороны Соединенных Штатов, которую, как я говорил, многие в правительстве США, как военные, так и гражданские, были готовы рекомендовать президенту Кеннеди, советские войска на Кубе решат использовать свое ядерное оружие, а не просто лишиться его.

Нам даже не надо пытаться представить, что произошло бы в этом случае. Можно дать абсолютно точный прогноз результатов таких действий… Чем бы это закончилось? Полной катастрофой"{127}.

В кульминационные моменты холодной войны сопротивление Джона Кеннеди давлению сторонников нанесения первого удара в сочетании с сообразительностью и готовностью к уступкам Никиты Хрущева спасло жизни миллионов людей, а возможно и существование самой планеты.

Однако в те дни, когда компромисс считался изменой, американские военачальники не были удовлетворены тем, как урегулировали кризис Кеннеди и Хрущев. Объединенный комитет начальников штабов был возмущен отказом Кеннеди от нападения на Кубу и его известными уступками Хрущеву. Макнамара вспоминал, как откровенно выражали свои чувства генералы: "После того, как Хрущев согласился вывести ракеты, президент Кеннеди пригласил начальников штабов в Белый дом, чтобы поблагодарить их за поддержку во время кризиса, и там произошла одна ужасная сцена. Лемей вышел, сказав: “Мы проиграли! Мы просто обязаны сегодня же войти туда и выбить их!”"{128}

Роберт Кеннеди тоже был поражен гневными нападками начальников штабов на президента. "Реакция адмирала [Джорджа] Андерсона на новости, – отмечает он, – была такой: “Нас поимели”"{129}.

"Военные безумны, – сказал президент Кеннеди Артуру Шлезингеру. – Они хотели это сделать"{130}. Однако, как бы не злились военачальники на Кеннеди за урегулирование ядерного кризиса, через год их гнев будет еще сильнее. Они станут свидетелями того, как "президент холодной войны" не только откажется от первого удара, но и решительно возьмет курс на примирение с врагом.

Утром в воскресенье 28 октября после того, как Кеннеди и Хрущев согласились взаимно отозвать свои самые грозные ракеты, Джон Кеннеди отправился на мессу по случаю Дня благодарения в Вашингтон. Когда они с Дейвом Пауэрсом садились в служебный автомобиль, Кеннеди посмотрел на Пауэрса и сказал: "Дейв, сегодня у нас есть еще один повод помолиться"{131}.

В Гефсиманском аббатстве ответ Томаса Мертона на разрешение Карибского кризиса также выразился в благодарственной молитве. Он написал Даниэлю Берригану: "Что касается Кубы, слава Богу, на этот раз мы избежали последствий нашей собственной глупости. Мы успешно попадаем в позиции, где нужно “нажимать кнопку” и т. п. Я все больше осознаю, что весь этот военный вопрос – девять десятых нашей собственной сфабрикованной иллюзии… Я думаю, что Кеннеди хватает здравого смысла, чтобы избежать наихудших неправедных деяний, он действует так, будто знает, что надо делать. Но, похоже, мало кто еще это понимает"{132}.

Что касается урегулирования президентом кризиса, Мертон написал Этте Гуллик в Англию: "Конечно, обстоятельства были такими, какими были, у Кеннеди практически отсутствовали альтернативы. Я же возражаю против того, чтобы обстоятельства были такими, как результат глупости и близорукости политиков, у которых нет как таковых политических взглядов"{133}.

В письме Этель Кеннеди он продолжил эту мысль: "Кубинское дело было крайне опасным, но в таких обстоятельствах, я думаю, Джон Кеннеди справился с этим очень хорошо. Я говорю об обстоятельствах, потому что только мимолетный взгляд на эту ситуацию доставляет радость. Это был кризис, нужно было что-то делать, и выбор был лишь из нескольких зол. Он выбрал наименьшее из зол, и это сработало. В целом все это продолжает оставаться гадким"{134}.

Днем в воскресенье 28 октября, после разрешения кризиса, Роберт Кеннеди вернулся в Белый дом и долго беседовал с президентом. Когда Роберт собрался уходить, Джон сказал, намекая на смерть Авраама Линкольна: "Этим вечером мне нужно пойти в театр". Его брат ответил: "Если пойдешь ты, пойду с тобой и я"{135}. Прошло не так много времени, прежде чем это случилось с обоими.

Третьим заливом Свиней для Джона Кеннеди было его обращение к студентам Американского университета в Вашингтоне. Редактор Saturday Review Норман Казинс так обобщил смысл этой замечательной речи: "10 июня 1963 г. в Американском университете президент Кеннеди предложил положить конец холодной войне"{136}.

"Рыцарь" холодной войны Джон Кеннеди возвращался в прямом библейском смысле этого слова (teshuvah – "возвращение к Богу" в Еврейских писаниях, metanoia – "переосмысление" по-гречески, "покаяние" (repentance) – по-английски). В Карибском кризисе Джон Кеннеди как президент Соединенных Штатов начал раскаиваться и отворачиваться от соучастия в худшем проявлении американского империализма – готовности уничтожить мир, чтобы "спасти его" от коммунизма. Тем не менее, отойдя от края пропасти, Кеннеди, казалось, был не способен начать движение в новом направлении.

После разрешения ракетного кризиса он был одновременно полон надежд и разочарований. Неизбежность всеобщего уничтожения заставила его и Хрущева искать пути к новым переговорам. Однако на протяжении нескольких месяцев после кризиса противникам, казалось, никак не удавалось использовать эту возможность.

Они сходились во мнении, что запрещение ядерных испытаний должно стать очередным важным шагом от края пропасти. Тем не менее у того и у другого была уже история проведения ядерных испытаний, загрязнявших атмосферу и усиливавших напряженность. В ответ на ядерные испытания Советского Союза летом 1961 г. Кеннеди возобновил 25 апреля 1962 г. в США испытания в атмосфере. Затем с апреля по ноябрь 1962 г. Соединенные Штаты осуществили серию из 24 ядерных взрывов в южной части Тихого океана{137}.

В контексте их хрупкого перемирия в ракетном кризисе и ядерных испытаний в манере "око за око" Кеннеди и Хрущеву было чрезвычайно трудно договариваться о запрещении испытаний. Хрущев заявил, что Соединенные Штаты используют свое условие об инспектировании ядерных полигонов как стратегию шпионажа за СССР. Во имя мира он уже согласился на условие США о трех ежегодных инспекциях, но это привело лишь к тому, что американцы вдруг потребовали больше. Кеннеди на это ответил, что Хрущев неправильно понял исходную позицию США. На что Хрущев просил посредника передать:

"Можете сказать президенту, что я принимаю его объяснение о честном недопонимании и предлагаю двигаться дальше. Но следующий шаг за ним"{138}.

Кеннеди принял вызов Хрущева. Его речь в Американском университете преодолела мертвую точку, изменив контекст. Выразив понимание позиции русских, Кеннеди достучался до Хрущева. Теперь у них было пять с половиной месяцев, оставшиеся до убийства Кеннеди, для выстраивания мирных отношений. В то время как речь Кеннеди вызвала доверие Хрущева, между президентом и его собственными военными советниками и советниками по разведке разверзлась еще бóльшая пропасть. Для Пентагона и ЦРУ высказывания президента о мире в Американском университете, казалось, сделали его сообщником врага.

Их противодействие Кеннеди можно понять с точки зрения независимости, которую они приобрели за время холодной войны. Мы уже видели, как президент Трумэн ликовал при бомбардировке Хиросимы. Из-за своей неспособности понять страдания людей, попавших в зону ядерного гриба в Хиросиме и Нагасаки, администрация Трумэна открыла эру атомной дипломатии, в основе которой была гордыня. Чрезвычайно самоуверенный из-за пока "эксклюзивного" обладания атомной бомбой Трумэн пытался диктовать Советскому Союзу послевоенные условия в Восточной Европе. Через месяц после Хиросимы на лондонской встрече министров иностранных дел Советы отклонили требования США, подкрепленные атомным оружием. Джон Фостер Даллес, присутствовавший на лондонской встрече, расценил это как начало холодной войны{139}. В сентябре 1945 г. Трумэн заявил, что он не заинтересован в международном контроле над ядерным оружием. Если другие страны желают "догнать" Штаты, сказал он, "им [придется] делать это самим, как это делали мы". Трумэн согласился с комментарием друга о последствиях этой политики: "Тогда, господин президент, вот что последует за этим. Начало гонки вооружений"{140}.

Трумэн продолжал использовать бомбу в качестве угрозы для того, чтобы заставить Советы идти на уступки. Он считал, что успешно применил эту стратегию в Иране всего через семь месяцев после Хиросимы и Нагасаки. Советская армия продолжала оккупировать территории на севере Ирана, стремясь получить доступ к нефтяным месторождениям, подобным тем, что были у англичан на юге. Позже Трумэн рассказывал сенатору Генри Джексону, как вызвал в Белый дом советского посла Андрея Громыко. Президент потребовал, чтобы советские войска эвакуировались из Ирана в течение 48 часов, иначе Соединенные Штаты используют свое атомное оружие. "Мы сбросим бомбу на вас", – сказал он Громыко. Войска были выведены в 24 часа{141}.

Для сдерживания Советского Союза на более широком фронте Соединенные Штаты применяли стратегию "холодной войны". Политика сдерживания была сформулирована сотрудником Госдепартамента, дипломатом Джорджем Кеннаном, и опубликована в журнале Foreign Affairs под псевдонимом "Х" в июле 1947 г. Хотя Кеннан заявлял, что цель сдерживания была более дипломатической и политической, нежели военной, Пентагон окружил СССР американскими военными базами и силами патрулирования.

Чтобы соответствовать эффективности тоталитарного врага, военачальники США настаивали на введении закона, который позволит привести нацию в состояние постоянной готовности к войне. Таким образом, Закон о национальной безопасности 1947 г. заложил основы полицейского государства с его составляющими: Советом национальной безопасности, Советом по ресурсам для нужд национальной безопасности, Советом по вопросам снабжения, Советом по исследованиям и разработкам, Министерством обороны, Объединенным комитетом начальников штабов и Центральным разведывательным управлением (ЦРУ){142}. Прежде чем был принят этот закон, госсекретарь Джордж Маршалл предупреждал президента Трумэна о том, что тот предоставляет новому разведывательному агентству "почти неограниченные" полномочия{143}, об этой критике ЦРУ Трумэн вспомнит слишком поздно – после убийства Джона Кеннеди.

Совет национальной безопасности при Трумэне сделал 18 июня 1948 г. следующий шаг в "зыбучие пески" ЦРУ и утвердил сверхсекретную директиву NSC 10/2, которая давала санкции американской разведке на проведение широкого спектра тайных операций: "пропаганда, экономическая война, превентивные спецоперации, включая саботаж, антисаботаж, подрывные и эвакуационные работы; подрывная деятельность против враждебных государств, включая помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и силам освобождения из числа политэмигрантов"{144}. ЦРУ теперь обладало полномочиями военизированной организации. Джордж Кеннан, который способствовал принятию NSC 10/2, сказал позже в свете истории, что это была "самая большая ошибка, когда-либо совершенная им"{145}.

Поскольку NSC 10/2 санкционировала нарушения международного права, она также сделала нормой ложь официальных органов власти, как незаменимое прикрытие. Все подобные мероприятия надлежало "планировать и реализовывать так, чтобы ответственность правительства США не была очевидной для непричастных к делу лиц, а в случае выявления участия правительства США у него должна быть возможность правдоподобно отрицать ответственность за них"{146}. Доктрина национальной безопасности на основе "правдоподобного отрицания" соединила ложь с лицемерием. Это породило Франкенштейна.

Правдоподобное отрицание поощряло автономию ЦРУ и других тайных (разведывательных) агентств от правительства. Чтобы защитить видимую власть правительства от протестов и осуждения, ЦРУ было уполномочено не только нарушать международное право, но и делать это с минимумом согласований. Автономность ЦРУ шла рука об руку с правдоподобным отрицанием. Чем более расплывчатым был приказ президента, тем он лучше подходил для последующего "правдоподобного отрицания". И чем меньше было согласований, тем более творчески подходило ЦРУ к толкованию того, о чем думал президент, особенно тот президент, который был с ним так не согласен, что хотел разорвать ЦРУ на тысячу кусочков и развеять по ветру.

На слушаниях по операциям разведки США в Сенате в 1975 г. под председательством сенатора Фрэнка Черча официальные представители ЦРУ неохотно рассказывали о своих попытках ликвидировать Фиделя Кастро. В конце 1960 г., без ведома президента Дуайта Эйзенхауэра, ЦРУ связалось с представителями преступного мира Джоном Росселли, Сэмом Джанканой и Сантосом Траффиканте и предложило им $150 000 за убийство Кастро{147}. Гангстеры были счастливы получить заказ от правительства США на убийство человека, который позакрывал их казино на Кубе. Они надеялись, что в случае успеха поставленный США преемник Кастро снова позволит им открыть казино.

Весной 1961 г. без ведома нового президента Джона Кеннеди Отдел технического обслуживания ЦРУ подготовил партию ядовитых таблеток для Кастро. Таблетки были отправлены на Кубу через Джона Росселли. Замысел не удался, потому что кубинские агенты ЦРУ не смогли подобраться к Кастро достаточно близко, чтобы отравить его{148}. Цель ЦРУ состояла в том, чтобы убить Кастро незадолго до вторжения в залив Свиней. Как сказал разработчик плана операции в заливе Свиней Ричард Бисселл, "убийство должно было подкрепить план [вторжения]. Предполагалось, что к моменту высадки десанта Кастро будет мертв. Однако очень немногие знали об этом пункте плана"{149}.

После того как президент Кеннеди уволил Бисселла из ЦРУ за его роль в заливе Свиней, Ричард Хелмс[14], его преемник в качестве заместителя директора по планированию продолжил начатую Бисселлом разработку сценария по устранению Кастро. Хелмс признался комитету Черча, что он ни разу не проинформировал ни президента, ни вновь назначенного директора ЦРУ Джона Маккона о планах убийства. Он также не посвящал в эти планы никого из администрации Кеннеди. Хелмс сказал, что он не собирался утверждать план убийства, потому что не считал убийство предметом, который возможно было обсуждать с высшим руководством{150}. Когда его спросили, был ли проинформирован президент Кеннеди, Хелмс ответил, что "никто не хочет компрометировать президента Соединенных Штатов, обсуждая в его присутствии убийство лидеров иностранных государств"{151}. Он также не запрашивал разрешения специальной группы, курировавшей антикастровскую программу, потому как, по его словам, "он не мог представить себе, что такая вещь, как планирование убийства, может обсуждаться большой группой людей, заседающих в правительстве Соединенных Штатов"{152}.

Джон Маккон и другие члены администрации Кеннеди утверждали, что "убийство выходило за рамки антикастровского плана"{153}. Однако Ричард Хелмс и другие сотрудники ЦРУ продолжали разрабатывать сценарии убийств вопреки воле президента.

В ноябре 1961 г., через семь месяцев после вторжения в залив Свиней, Джон Кеннеди спросил журналиста Тэда Шульца во время личной беседы в Овальном кабинете: "Что бы вы подумали, если бы я приказал убить Кастро?" Ошарашенный Шульц сказал, что он против политических убийств в принципе и, в любом случае, сомневается в том, что это решило бы кубинскую проблему. Президент откинулся на спинку кресла, улыбнулся и сказал, что проверял Шульца и согласен с его точкой зрения. По словам Кеннеди, "он находился под большим давлением со стороны советников из спецслужб (которые не были названы), настаивающих на устранении Кастро, но сам он выступал категорически против на том основании, что, по моральным соображениям, Соединенные Штаты никогда не должны участвовать в политических убийствах".

"Я рад, что вы считаете так же", – сказал Кеннеди Шульцу{154}.

Ричард Хелмс, однако, так не считал. Хелмс был известен как "человек, умеющий хранить секреты", и это стало названием его биографии{155}. Он был мастером использования возможностей правдоподобного отрицания, примером чего стало его руководство и контроль планов ЦРУ по организации убийства Кастро. Как рассказал Хелмс в своих показаниях Комитету Черча, он и другие ветераны холодной войны из числа сотрудников ЦРУ считали, что знают намерения президента лучше, чем сам президент. Такой подход создал проблему для ЦРУ и его союзника Пентагона, когда президент Кеннеди стал действовать по собственному разумению и решил положить конец холодной войне.

На протяжении нескольких недель, предшествовавших выступлению в Американском университете, Кеннеди тщательно готовился одним прыжком перейти к миру. Сначала он присоединился к премьер-министру Великобритании Гарольду Макмиллану, предложив Хрущеву новые переговоры на высшем уровне по договору о запрещении ядерных испытаний. Они предложили провести эти переговоры в Москве, что само по себе было жестом доверия. Хрущев согласился.

Чтобы показать серьезность своих намерений в переговорах, Кеннеди решил приостановить американские испытания в атмосфере в одностороннем порядке. Окруженный советниками, которые были сторонниками продолжения холодной войны, он принял решение самостоятельно – без их рекомендаций и консультаций. Ступая на этот путь, он знал, что немногие поддержат его, а кто-то может и помешать ему, прежде чем он доберется до цели. Он объявил о своей односторонней инициативе в Американском университете как о быстром способе начать переговоры о запрещении испытаний.

Как в своей речи, так и в своих действиях Кеннеди пытался ликвидировать плоды 18-летнего американо-советского раскола на два лагеря. Он видел агрессивность США по отношению к русским, достигшую пика в настойчивом стремлении Пентагона нанести превентивные удары по кубинским пусковым установкам для ракет. Принимая весной 1963 г. решение уйти от демонической диалектики холодной войны, Кеннеди знал, что у него мало союзников в его собственном правительстве.

Кеннеди изложил свои мысли о том, что он назвал "речью о мире", советнику и спичрайтеру Соренсену, и отправил его работать. Лишь некоторые из советников что-то знали о проекте. Один из них, Артур Шлезингер, рассказывал: "Нам было предложено выслать свои лучшие идеи Теду Соренсену и никому об этом не говорить"{156}. Накануне выступления советские чиновники и корреспонденты Белого дома были в общих чертах предупреждены. Им сказали, что речь будет иметь важное значение{157}.

Президент Кеннеди представил свой доклад выпускникам Американского университета 10 июня 1963 г. как "самую важную тему на земле: мир во всем мире".

"Какой мир я имею в виду? – спрашивает он – Какого мира мы стремимся добиться? Не “американского мира”, навязанного американским оружием. Не мира могилы или рабской покорности. Я говорю об истинном мире, который делает жизнь на земле достойной того, чтобы ее прожить, о том мире, который позволяет людям и нациям развиваться, надеяться и строить лучшую жизнь для своих детей, не о мире исключительно для американцев, а о мире для всех людей, не о мире только в наше время, а о мире на все времена"{158}.

Отказ Кеннеди от "мира по-американски, навязываемого всем с помощью нашего оружия" был актом сопротивления тому, что президент Эйзенхауэр назвал в своем "Прощальном обращении" военно-промышленным комплексом. "Это соединение огромного военного истеблишмента и гигантской военной промышленности, – предупреждал Эйзенхауэр за три дня до инаугурации Кеннеди, – абсолютно новое явление для Америки. Его сильное влияние – экономическое, политическое и даже духовное – ощущается в каждом городе, в каждом государственном учреждении, в каждом подразделении федерального правительства…"

"В правительственных кругах мы должны остерегаться необоснованного обретения влияния военно-промышленным комплексом, независимо от того, было ли оно востребованным или непреднамеренным. Предпосылки губительного роста неоправданного влияния существуют и будут сохраняться в будущем"{159}.

То, что Эйзенхауэр в последние часы своего президентства назвал величайшей угрозой нашей демократии, Кеннеди в разгар своего президентства выбрал целью противостояния. Военно-промышленный комплекс всецело зависел от "мира по-американски, навязываемого всем с помощью нашего оружия". Этот "мир", контролируемый Пентагоном, считался незаменимой системой, чрезвычайно выгодным средством сдерживания и победы над коммунизмом. Идя на большой риск, Кеннеди отвергал основы системы холодной войны.

В своей речи в Американском университете президент Кеннеди отметил, что обычное возражение против точки зрения, которую он предлагал, было таким: а как насчет русских?

"Некоторые утверждают, что бессмысленно говорить о мире, мировом праве и всеобщем разоружении до тех пор, пока лидеры Советского Союза не займут более разумную позицию по этому вопросу. Я надеюсь, что это произойдет. И я считаю, что мы можем им в этом помочь".

Затем он противопоставил наши собственные предубеждения тому, что Шлезингер назвал "приговором, способным произвести революцию в отношении Америки к холодной войне":

"Но я также считаю, что мы – и каждый из нас в отдельности, и все мы как нация – должны пересмотреть наше собственное отношение к этой проблеме, поскольку наша позиция не менее важна".

Мысль Кеннеди здесь перекликается с Евангелием: "Что ты смотришь на щепку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не чувствуешь?" (Лк. 6:41).

Главная идея речи о мире в Американском университете заключалась в том, что самоанализ является началом установления мира. Кеннеди предлагал выпускникам Американского университета (и всей нации вместе с ними), объединить это внутреннее движение к миру с внешним, которое может существенно изменить ландшафт холодной войны.

"И каждый выпускник этого университета, каждый мыслящий гражданин, обеспокоенный опасностью войны и стремящийся к миру, должен начать с себя, пересмотреть свое собственное отношение к возможностям достижения мира, к Советскому Союзу, к холодной войне, к свободе и миру в нашей собственной стране".

Так закончилась разрушающая все каноны преамбула Кеннеди, его призыв к личному и национальному самоанализу как духовному освобождению для преодоления преград холодной войны и достижения "не только мира в наше время, но и мира во все времена". В своем обращении к выпускникам Американского университета Джон Кеннеди провозгласил выход из холодной войны и поиск новых перспектив для человечества.

Но была одна "пешка" в холодной войне, которая должна была сделать ход, пока не станет слишком поздно: молодой экс-морпех Ли Харви Освальд.

Прослеживая путь Кеннеди через ряд серьезных конфликтов, мы все ближе подходим к вопросу: почему был убит Джон Кеннеди? Теперь же, когда мы начинаем отслеживать путь Освальда, который в итоге должен сойтись в одной точке с путем Кеннеди, у нас возникает странный дополнительный вопрос: почему правительство проявило такое терпение и оказало поддержку предавшему его Ли Харви Освальду?

31 октября 1959 г. Ли Харви Освальд, двумя месяцами ранее уволенный из Корпуса морской пехоты США в Калифорнии, обратился к консулу Ричарду Снайдеру в посольстве США в Москве. Освальд заявил, что целью его визита является отказ от гражданства США. Он вручил Снайдеру написанную собственноручно записку, в которой просил, чтобы его гражданство было аннулировано, и подтверждал свою преданность Союзу Советских Социалистических Республик{160}. Согласно докладу Уоррена, "Освальд заявил Снайдеру, что он добровольно обещал советским чиновникам, что сообщит им всю информацию о Корпусе морской пехоты и его службе в качестве оператора радиолокационной установки"{161}. Советским чиновникам, получившим его предложение, Освальд сказал, что "может знать что-то особенно интересное"{162}.

У Советов была причина полагать, что Освальд знал "что-то особенное". С сентября 1957 г. по ноябрь 1958 г. Освальд служил оператором радиолокационной установки на авиабазе Ацуги в Японии. Расположенная в 60 км к юго-западу от Токио Ацуги служила основной оперативной базой ЦРУ на Дальнем Востоке. Это была одна из двух баз, с которых секретные шпионские самолеты ЦРУ U-2 поднимались в воздух для полетов над Советским Союзом и Китаем. U-2 был детищем сотрудника ЦРУ Ричарда Бисселла, также являвшегося главным режиссером операции в заливе Свиней. В плане организации полетов U-2 над советской и китайской территориями Бисселл тесно сотрудничал с директором ЦРУ Алленом Даллесом. Оператор радиолокационной установки Освальд был маленьким винтиком в машине, но он знал, как она работает. Из его радиолокационной диспетчерской в Ацуги, где у него был допуск к шифровальной работе (что выше, чем допуск к совершенно секретной работе), Освальд регулярно слушал разговоры по радиосвязи U-2{163}.

После Ацуги Освальд был назначен оператором радиолокационной установки 9-й эскадрильи морской пехоты в Санта-Ане (Калифорния), подчинявшейся более крупной авиабазе в Эль-Торо. Освальд и здесь имел доступ к секретной информации, которая могла представлять интерес для противника в холодной войне. Бывший лейтенант морской пехоты Джон Донован, являвшийся непосредственным начальником Освальда на радиолокационной станции Санта-Ана, сообщил Комиссии Уоррена, что Освальд "имел доступ к данным о расположении всех баз в районе западного побережья, о радиочастотах для всех эскадрилий, обо всех тактических позывных и относительной мощи всех эскадрилий, количестве и типе летательных аппаратов в эскадрилье, командирах, коде аутентификации входа и выхода из ADIZ (зона идентификации ПВО). Он знал диапазон действия нашего радара. Он знал диапазон действия нашего радиопередатчика. И он знал диапазон действия радио и радиолокатора окружавших нас частей"{164}.

Однако то, что было известно Доновану о причастности Освальда к сверхсекретным U-2, явно не интересовало тех, кто допрашивал его в Комиссии Уоррена. Их игнорирование вопроса об U-2 озадачило Донована. Разве не было крайне важным расследовать доступ Освальда к сверхсекретной информации об U-2 в связи с его дезертирством? Спустя годы Донован рассказал писателю Джону Ньюману, что в конце дачи показаний он спросил адвоката Комиссии Уоррена: "Разве вы не хотите узнать об U-2?" Адвокат ответил: "Мы спросили у вас именно то, что хотели узнать, спросили все, что требовалось на данный момент, и на этом все. Если будет что-то еще, о чем нам понадобится спросить вас, мы это сделаем". Донован спросил другого свидетеля, также знавшего о допуске Освальда к информации об U-2: "Они спрашивали вас об U-2?" Он ответил: "Нет, совсем ничего"{165}.

Через шесть месяцев после того, как Освальд сбежал в Советский Союз, 1 мая 1960 г., Советы впервые сбили U-2. Потеря самолета-разведчика, пилотируемого Фрэнсисом Гэри Пауэрсом, расстроила встречу президента Эйзенхауэра и главы СССР Хрущева на Парижском саммите. Гэри Пауэрс позже поднял вопрос, мог ли его самолет избежать крушения, если бы Освальд не передал информацию Советам{166}. Вопрос Пауэрса был, по крайней мере, разумным. И он подчеркивает истинность того факта, что добровольная передача Освальдом Советам всей информации, которую он узнал во время службы оператором радиолокационной установки, вне всякого сомнения являлась преступлением.

Однако, когда Освальд появился в посольстве США в Москве после года работы на советском предприятии в Минске, американские чиновники приняли его с распростертыми объятиями. Соединенные Штаты не только не собирались преследовать его, но посольство даже предоставило ему кредит для возвращения в страну, которую он предал{167}. Лояльное отношение к очевидной измене Освальда выразилось и позже в моментальной выдаче ему нового паспорта, что случилось буквально мгновенно. 25 июня 1963 г. в Новом Орлеане Освальду чудесным образом выдали паспорт всего через 24 часа после подачи заявления{168}. Адресом получения он указал Советский Союз{169}.

Проанализировав эту странную историю в своем классическом исследовании деятельности Комиссии Уоррена "Пособники" (Accessories after the Fact), Сильвия Мигер пришла к заключению: "Шаг за шагом [Государственный] департамент устранил все препятствия перед Освальдом – перебежчиком и потенциальным экспатриантом, самопровозглашенным врагом родной страны, нагло раскрывшим военные секреты, а после ставшим защитником Фиделя Кастро – на пути из Минска в Даллас"{170}.

Разумеется, процесс кардинально поменяет курс в Далласе. Там Освальд будет арестован и тут же убит, прежде чем успеет рассказать, что ему было известно об убийстве президента. В Далласе любой свет, который Освальд мог пролить на убийство, немедленно превращался в тьму.

Комиссия Уоррена рассматривала странную терпимость правительства США к очевидному предательству Освальда в первую очередь сквозь призму избирательного прочтения его истории. Когда авторы доклада Комиссии Уоррена упомянули о службе Освальда оператором радиолокационной станции, они забыли указать, что у него был допуск Crypto к шифровальной работе (что выше, чем допуск к совершенно секретной работе), и что его служба имела отношение к сверхсекретной программе полетов U-2, контролируемой ЦРУ{171}. Опустив такие факты, правительственная история смогла обойти стороной вопросы, возникавшие из предложения Освальдом информации о U-2 Советскому Союзу, его дезертирства в стан врага в разгар холодной войны и его удивительного возвращения в объятия правительства США.

Согласно докладу Комиссии Уоррена, Ли Харви Освальд был убийцей-одиночкой, готовившим свой план на протяжении нескольких лет, "движимый переполнявшей его неприязнью к окружающему миру"{172}. По версии правительства Освальд сбежал в Россию, был участником демонстрации Комитета за справедливость для Кубы в Новом Орлеане и убийцей президента в силу психологических причин: "Он был неспособен устанавливать тесные отношения с другими людьми, практически не контактировал с окружающим его миром. Задолго до убийства Освальд выражал ненависть к американскому обществу и противопоставлял ему себя"{173}. Доклад Комиссии Уоррена описывает Освальда как молодого человека, враждебного к обществу, который впоследствии стал ярым марксистом, бросил свою страну и убил ее президента. В выводе Доклада о мотивации Освальда комиссия приписывает убийце склонность к мании величия, усугубленную марксизмом: "Он стремился застолбить место в истории, сыграть роль “великого человека”, опередившего свое время. Приверженность марксизму и коммунизму, судя по всему, также являлись важным фактором в его мотивации"{174}.

Если мы отвлечемся от психологической части доклада Комиссии Уоррена и вернемся к истории холодной войны, возникает вопрос, почему бывшего морпеха не арестовали и не осудили еще полтора года назад, когда он вернулся в США из СССР, где заявлял в американском посольстве в Москве о том, что передаст Советам военные секреты (о полетах U-2). В то время как в Далласе его арестуют и убьют в мгновение ока, на протяжение всей своей предшествующей одиссеи в роли предателя, дезертировавшего в Россию и вернувшегося в Соединенные Штаты, Освальд почти со сверхъестественной легкостью избегает осложнений с правительством. В чем заключался секрет иммунитета Освальда к преследованию за предательство Соединенных Штатов в разгар холодной войны? Каким образом этот непримиримый враг своего государства стал своего рода заблудшим сыном, принятым в объятия правительством, которое помогало ему финансово и организационно (выдача паспорта по облегченной процедуре), и в то же время не прекратил демонстрировать верность СССР и Кубе?

Ответ к этой загадке предложил бывший агент ЦРУ Виктор Маркетти, уволившийся с поста специального помощника заместителя директора Управления, разочаровавшись в своей работе. ЦРУ затеяло судебное разбирательство, чтобы не допустить издание книги Маркетти "ЦРУ и культ разведки" (The CIA and the Cult of Intelligence). Что касается Освальда, то Маркетти рассказывал писателю Энтони Саммерсу о программе, запущенной разведкой ВМС в связке с ЦРУ в 1959 г., в том же году, когда Освальд перебрался в СССР: "В то время, в 1959 г., США было очень трудно добывать информацию из Советского Союза; технические средства не были развиты так, как сейчас, и мы прибегали к разного рода ухищрениям. Например, была такая программа разведывательного управления ВМС, по которой подготовили от 30 до 40 молодых людей, которые притворялись недовольными бедными американцами, разочаровавшимися в своей стране и желавшими узнать, что представляет собой коммунизм. Некоторые из них продержались всего несколько недель. Их засылали в Советский Союз или Восточную Европу с тем, чтобы Советы, заподозрив в них американских шпионов, сделали из них двойных агентов либо просто завербовали. Их готовили на различных базах ВМС в США и за рубежом, но руководство программой велось с базы в Нэгс-Хед, Северная Каролина"{175}.

Рассказ Маркетти о программе контрразведки вполне вписывается в историю Освальда. Он проливает свет на благосклонность правительства США в отношении Освальда. В том, что тот действительно являлся участником такой программы, был убежден и его бывший сосед по комнате в Санта-Ане Джеймс Ботело. Он, впоследствии ставший судьей в Калифорнии, в интервью Марку Лейну заявил, что интерес Освальда к коммунизму был не более чем притворством. Ботело сказал: "Я и сейчас большой консерватор (в 1978 г.), а в те времена придерживался не менее консервативных взглядов. Освальд не был ни коммунистом, ни марксистом. Если бы он был таким, я бы показал ему, почем фунт лиха, как и многие ребята в нашей части"{176}.

Судья Ботело считал, что "измена" Освальда была не чем иным, как легендой, придуманной для него разведслужбами США: "Я знал, что Освальд не был коммунистом и в действительности являлся противником СССР". Ну а то, что на базе не проводилось настоящее расследование (после того, как сообщили о дезертирстве Освальда в СССР), прямо говорило, что Освальд находится в России по заданию американской разведки. Двое гражданских появились в Санта-Ане, задали несколько вопросов, не взяли никаких письменных показаний и не записали показания свидетелей. Это было самое небрежное расследование, псевдорасследование, проведенное исключительно для галочки… Освальд, как говорили, был единственным в истории морским пехотинцем, когда-либо сбежавшим в мирное время в другую страну, да еще и к коммунистам. Когда руководство Корпуса морской пехоты и разведка решили не углубляться в причины этой "измены", я уже тогда знал то, в чем уверен сейчас, – Освальд был в России по заданию американской разведки"{177}.

Продолжая размышлять о поисках Джоном Кеннеди путей к достижению мира, отразившихся в его речи в Американском университете, мы можем предвидеть звездопад жизней, которым было суждено прерваться с гибелью этой мечты. Среди них был и Ли Харви Освальд, молодой человек, выполнявший в России задание американских спецслужб. Траектория движения Освальда, закончившаяся встречей с Кеннеди в Далласе, не была определена ни небом, ни судьбой, даже ни пошатнувшейся психикой, как указывалось в докладе Комиссии Уоррена. Освальда направляли спецслужбы. Ли Харви Освальд был пешкой в игре. Он был мелкой сошкой в смертельной игре, конец которой хотел положить Кеннеди. Клетка за клеткой Освальда передвигали по гигантской шахматной доске, раскинувшейся от Ацуги до Москвы, Минска и Далласа. Ради победы в холодной войне руки, передвигавшие Освальда, готовы были пожертвовать им и любой фигурой на этой доске. Однако появился игрок, Джон Кеннеди, который больше не верил в эту игру и грозил перевернуть доску.

Самоанализ, как сказал Кеннеди в Американском университете, является основой мира. В своем обращении он попросил американцев исследовать четыре основных отношения в самих себе, являвшихся важнейшими препятствиями к достижению мира.

"Первое: давайте проанализируем наше отношение к самому понятию мира. Очень многие из нас считают его недостижимым, невозможным в действительности. Однако это опасное, пораженческое убеждение. Из него следует, что война неизбежна, человечество обречено и что мы находимся во власти сил, которыми не в состоянии управлять".

Я хорошо помню воинственный настрой Соединенных Штатов того времени, когда президент Кеннеди произнес эти слова. Помню наше глубоко укоренившееся предубеждение, культивируемое годами пропаганды, в том, что мир с коммунистами невозможен. Догмы нашего катехизиса холодной войны исключали возможность мира с врагом: русским нельзя доверять. Коммунизм мог подорвать саму природу свободы. Надо было вышибать клин клином. В ядерный век это означало быть готовыми уничтожить мир ради спасения его от коммунизма. Заумные аналитики называли это "ядерной дилеммой".

С принятием такого отношения невозможность мира была данностью. Томас Мертон так писал об этом мышлении сторонников холодной войны: "Большая опасность заключается в том, что под гнетом тревоги и страха, чередованием кризиса, разрядки и нового кризиса, народы мира постепенно принимают идею войны, идею подчинения тоталитарной власти и отречения от разума, духа и личного сознания. Великой угрозой холодной войны является постепенное затухание сознания"{178}. Как заметил Кеннеди, в такой атмосфере мир казался невозможным, что так и было бы, если не изменить базовые отношения. Но как их изменить?

Кеннеди предложил пошаговый выход из нашего отчаяния. В мире дипломатии это соответствовало тому, что Ганди назвал "экспериментами с истиной". Кеннеди сказал, что мы можем преодолеть отчаяние, сосредоточившись "на конкретных действиях и эффективных соглашениях, отвечающих интересам всех заинтересованных сторон". Несмотря на наши противоборствующие идеологии, мир может снова стать реальным, если мы будем действовать, решая конкретные проблемы, которые стоят на его пути.

Пока Джон Кеннеди учился сам в ходе интенсивного диалога с Хрущевым, практика поиска мира с помощью определимых целей делала его неоспоримо крепче. Воинствующие идеологии отпадали в процессе реализации мира.

"Мир не должен быть недостижимым, а война не должна быть неизбежной, – заявил он, опираясь на собственный опыт. – Более ясно определяя нашу цель, делая ее более управляемой и менее отдаленной, мы можем помочь всем народам увидеть ее, почерпнуть из нее надежду и неуклонно двигаться к ней".

Вторая мысль в речи Кеннеди заключалась в том, что в нашем самоанализе должно присутствовать уважение к нашему оппоненту: "Давайте рассмотрим наше отношение к Советскому Союзу". Нам нужно было изучить первопричину нашего отчаяния, а именно отношение к нашему врагу.

Кеннеди привел пример антиамериканской пропаганды из советского военного текста и заметил: "Грустно читать эти советские заявления и осознавать масштабы пропасти между нами". Дождавшись, пока его слушатели перестанут защищаться, он снова вернулся к теме самоанализа: "Но это также предупреждение – предупреждение американскому народу – не попасть в ту же западню, что и Советы, не видеть лишь искаженный и безнадежный образ другой стороны, не видеть конфликт как неизбежный, примирение как невозможное, а общение всего лишь как обмен угрозами".

Это было резюме наших собственных взглядов в духе холодной войны. Ключевым вопросом было не "а как насчет русских", а скорее, как насчет нашего собственного отношения, которое не может выйти за рамки "а как насчет русских". Дело опять не в соринке в глазу нашего соседа, а в бревне в нашем собственном.

Следующее предложение Кеннеди было ненасильственным разделением системы и ее людей: "Ни одно правительство или социальная система не может быть настолько порочной, чтобы ее люди считались совершенно лишенными добродетели". Этими словами президент Джон Кеннеди вторил мыслям папы римского Иоанна XXIII, изложенным в папской энциклике "Мир на Земле", опубликованной двумя месяцами ранее 11 апреля 1963 г.

В ответ на угрозу ядерной войны папа Иоанн адресовал миру свое полное надежды послание перед тем, как простился с ним. Он умер от рака за неделю до речи Кеннеди. В "Мире на Земле" папа Иоанн XXIII провел четкую грань между "ложными философскими учениями о природе, происхождении и судьбе вселенной и человечества" и "историческими движениями, имеющими экономические, социальные, культурные или политические цели… даже когда такие движения возникают из этих учений, почерпнув и все еще черпая оттуда вдохновение". Папа Иоанн сказал, что, хотя учения остаются прежними, произошедшие от них движения претерпевали "глубокие" изменения{179}.

Папа тогда ударил по, казалось, непреодолимым в то время барьерам для диалога и сотрудничества с воинственно-атеистическим противником: "Кто может отрицать, что эти движения, если они подчиняются требованиям здравого смысла и передают законные устремления человеческой личности, содержат элементы, которые являются положительными и заслуживают одобрения?

Тогда может случиться так, что встречи для достижения практических решений, которые ранее считались невозможными или непродуктивными, теперь или в будущем могут оказаться целесообразными и полезными"{180}.

Действия папы Иоанна XXIII опережали его слова. Он уже был в дружеских отношениях с Никитой Хрущевым и слал ему призывы к миру и свободе религий. Его неофициальный посланник к советскому лидеру, Норман Казинс, лично доставил Хрущеву русский перевод "Мира на Земле" еще до того, как энциклика стала доступна всем{181}. Хрущев с гордостью похвастался перед соратниками по партии папским медальоном, который прислал ему папа римский{182}.

Джон Кеннеди был воодушевлен уверенностью папы Иоанна XXIII, что достижение мира возможно путем поиска доверия и общения с противником. Кеннеди знал от Казинса подробности его встреч с Хрущевым от имени главы католической церкви. Кеннеди отправлял через Казинса свои собственные неофициальные сообщения советскому лидеру, как описывает это Казинс в книге "Невероятный триумвират: Джон Кеннеди, папа Иоанн XXIII, Никита Хрущев" (The Improbable Triumvirate: John F. Kennedy, Pope John, Nikita Khrushchev). Что-то происходило здесь за кулисами христианско-коммунистического конфликта, что-то захватывающее в царившей тогда атмосфере идей о приближающемся Армагеддоне.

Таким образом, для Джона Кеннеди было естественным во время выступления в Американском университете проявить сочувствие к лишениям, которые пришлось пережить Советскому Союзу. "Ни одно государство за всю историю войн не несло таких потерь, какие понес Советский Союз в ходе Второй мировой войны, – сказал он. – Погибло по меньшей мере 20 миллионов человек, сожжено или разграблено бессчетное множество домов в городах и деревнях. В пустыню была превращена треть национальной территории, включая почти две трети промышленной базы, – ущерб, соизмеримый с разрушением территории нашей страны к востоку от Чикаго".

Страдания, которые испытал русский народ, было основным контекстом Кеннеди в его обозначении зла ядерного оружия, способного одновременно поразить США, СССР и остальной мир: "Все, что мы построили, все, ради чего мы работали, будет уничтожено в первые же 24 часа".

"Одним словом, – сказал он, – и Соединенные Штаты, и наши союзники, и Советский Союз, и его союзники глубоко заинтересованы в справедливом и истинном мире и прекращении гонки вооружений". Он добавил в стиле ироничного каламбура на призыв Вудро Вильсона о вступлении в Первую мировую войну: "Если мы не можем пока прекратить наши разногласия, мы можем хотя бы для разнообразия сделать мир безопасным".

Джон Кеннеди, изображаемый авторами, которым он был несимпатичен, как бесчувственный человек, достучался до сердца нашего врага в холодной войне, не только его лидера Никиты Хрущева, но и всего народа, пострадавшего во Второй мировой войне. Как насчет русских? Ответ Кеннеди состоял в том, что, если мы чувствуем боль противника, мир становится не только возможным, он становится необходимым. Это было так же важно, как жизнь собственной семьи. Видение, дарованное Джону Кеннеди, было предельно простым: мы и они на одной стороне.

"Ведь нас в конечном счете, – сказал Кеннеди, подводя итог своему видению взаимозависимости, – объединяет как минимум то, что мы все живем на этой маленькой планете. Все мы дышим одним воздухом, растим наших детей с надеждой на лучшее будущее. И все мы смертны".

Если бы мы были способны принять такое сострадание к врагу, третий, самый важный призыв к самоанализу мог бы быть более приемлем для его американской аудитории. "Третье. Давайте пересмотрим наше отношение к холодной войне, помня, что мы не стремимся к тому, чтобы набрать очки в споре".

Когда ракетный кризис был разрешен, президент тщательно избегал и приказал своей администрации не допускать никаких упоминаний о победе или поражении Хрущева. Единственной победой было предотвращение войны. Тем не менее, по мнению критиков Хрущева в коммунистическом мире, не допускавших и мысли об отступлении, когда речь шла о враге из капиталистического мира, советский лидер потерпел унизительное поражение. По этой причине Кеннеди считал, что больше нельзя допускать ракетного кризиса, поскольку это станет повторением череды тяжелых решений, чуть было не приведших к тотальной войне.

"Прежде всего, защищая собственные жизненно важные интересы, ядерные державы должны предотвращать подобные конфронтации, которые ставят противника перед выбором между унизительным отступлением и ядерной войной. Выбор подобного пути в ядерный век свидетельствует лишь о банкротстве нашей политики или же о проявлении коллективного желания уничтожить весь мир".

Кеннеди перешел затем к конкретным шагам в направлении реализации его видения мира во всем мире. Сначала он объявил о решении, принятом Макмилланом, Хрущевым и им самим о проведении переговоров в Москве по договору о запрещении ядерных испытаний. Затем он объявил о своей односторонней инициативе по приостановке испытаний в атмосфере с явной надеждой, что это будет способствовать укреплению доверия со стороны неприятеля:

"Для демонстрации нашей искренней и твердой убежденности в необходимости запрета испытаний настоящим я провозглашаю, что Соединенные Штаты не будут проводить ядерные испытания в атмосфере, пока другие государства также не будут этого делать. Мы не возобновим их первыми".

Те, кто знал силу намерения, подкрепляющую видение Кеннеди, усматривали что-то либо вдохновляющее, либо угрожающее в следующем его заявлении о том, что "наша основная долгосрочная цель" – "всеобщее и полное разоружение, которое может быть достигнуто поэтапно, что позволит параллельно создавать новые институты мира, заменяющие оружие". Как мы увидим, Кеннеди не бросал слов на ветер, и спецслужбы США знали это. Знали это и воротилы бизнеса, схлестнувшиеся с ним годом ранее во время стального кризиса – недооцененная глава президентства Кеннеди, к которой мы еще вернемся. Его призыв перековать мечи на орала не стал хорошей новостью для представителей военно-промышленного комплекса.

В четвертом и заключительном разделе своего призыва к самоанализу Кеннеди просит американскую аудиторию изучить качество жизни в границах собственной страны: "Давайте разберемся с нашим отношением к миру и свободе у себя дома… Сегодня в слишком большом числе наших городов мир ненадежен потому, что свобода несовершенна".

Он разовьет эту тему на следующий вечер в своей революционной речи о гражданских правах. На следующий день после того, как президент Кеннеди выступил в Американском университете, губернатор штата Алабама Джордж Уоллес уступил воле президента и открыл двери Алабамского университета чернокожим студентам. В тот вечер в телевизионном обращении к нации Кеннеди описал расовые страдания чернокожих американцев с той же силой, с которой накануне он призывал к состраданию к русским, пережившим большие лишения во Второй мировой войне:

"Чернокожий ребенок, родившийся сегодня в Америке, независимо от того, где именно он родился, имеет примерно половину шансов закончить среднюю школу от тех, что имеет белый ребенок, родившийся в том же месте в тот же день, одну треть тех же шансов на окончание колледжа, треть шансов стать профессионалом, вдвое больше шансов стать безработным, одну седьмую шанса зарабатывать $10 000 в год, продолжительность жизни на семь лет короче, заработок вдвое меньше.

И это прежде всего проблема морального плана. Она стара, как Священное Писание, и ясна, как американская Конституция"{183}.

В своем обращении к студентам Американского университета, дав определение "миру и свободе в своей стране" как важнейшего аспекта мира во всем мире, Кеннеди определил право на мир как фундаментальное право человека: "Разве не мир в конечном счете составляет основу прав человека – права жить, не боясь быть уничтоженным, права дышать воздухом, которым одарила нас природа, права будущих поколений на здоровую жизнь?"

Кеннеди завершил свою "речь о мире" обещанием, начало исполнения которого в следующие пять месяцев подтвердит его смертный приговор: "Убежденные и бесстрашные, мы будем продолжать работать не ради осуществления стратегии уничтожения, а ради стратегии мира".

Выступление в Американском университете стало величайшим признанием Джона Кеннеди в его приверженности миру. По иронии судьбы Советский Союз стал местом основных событий. Эмпатия Кеннеди к лишениям русского народа пробила защиту их правителей намного эффективнее, чем это могла сделать любая ракета. Соренсен так описывает произведенный речью эффект по ту сторону рубежа в холодной войне:

"Советская пресса опубликовала полный текст выступления Кеннеди. Еще более поразительным был тот факт, что оно было услышано, а речь прочитана во всех уголках СССР. После 15 лет почти непрерывного глушения западных радиопередач сетью из 3000 передатчиков, на содержание которой ежегодно тратилось несколько сотен миллионов долларов, Советы заглушили лишь один абзац в речи, передававшейся "Голосом Америки" на русском языке (часть, где говорится о "беспочвенных" обвинениях целей США), однако при повторной трансляции оставили весь текст, а затем и вовсе перестали глушить западные радиостанции, даже русскоязычные информационные выпуски о международной обстановке. Так же неожиданно на переговорах в Вене они согласились с принципами инспекции Международного агентства по атомной энергии, позволявшей удостовериться в том, что реакторы используются в мирных целях. И в равной степени неожиданно возможность заключения Соглашения о запрещении испытаний превратилась из безнадежной во вполне осязаемую идею"{184}.

Никита Хрущев был глубоко тронут. Он сказал руководителю переговоров по запрещению испытаний Авереллу Гарриману[15], что Кеннеди произнес "величайшую речь со времен Рузвельта"{185}. Хрущев в ответ предложил Кеннеди рассмотреть ограниченный запрет, распространяющийся на испытания в атмосфере, космосе и воде, так чтобы спорный вопрос об инспекциях больше не возникал. Он также предложил заключить пакт о ненападении между НАТО и странами Варшавского договора, чтобы "освежить международный климат"{186}.

В собственной стране Кеннеди его речь была воспринята куда менее восторженно. New York Times писала о скептическом отношении правительства: "В целом официальный Вашингтон не слишком оптимистично смотрит на то, что президентская речь о мире в Американском университете приведет к заключению соглашения о запрещении испытаний или чему-то еще"{187}. В отличие от советских СМИ, которые были воодушевлены этой речью, американские СМИ ее игнорировали либо преуменьшали ее значение. Впервые у американцев возможностей читать и слышать слова своего президента было меньше, чем у русских. Разворот в сторону мира происходил по всей планете на разных уровнях. Если ядерное разоружение внезапно стало осуществимым, то позиция Кеннеди в его собственном правительстве стала шаткой. Кеннеди разворачивался быстрее, чем было необходимо для обеспечения безопасности лидера в холодной войне.

После речи в Американском университете Джон Кеннеди и Никита Хрущев начали соревноваться в демонстрации приверженности идеям мира. Они оба перевели свою политику на мирные рельсы. Однако отказ Кеннеди от идей холодной войны определенные силы в его собственном правительстве сочли изменой. В этом контексте речь Кеннеди в Американском университете была смелым поступком, но с гибельными последствиями. Призыв президента Кеннеди от 10 июня 1963 г. положить конец холодной войне за пять с половиной месяцев до его убийства предваряет отважный поступок доктора Кинга, призвавшего 4 апреля 1967 г. в Риверсайдской церкви к прекращению войны во Вьетнаме, ровно за год до своей гибели. Каждая из этих речей, перевернувших мир, была пророчеством и несла пророкам традиционную награду. Речь Джона Кеннеди в Американском университете привела к его смерти в Далласе, а Риверсайдская речь Мартина Лютера Кинга – к его гибели в Мемфисе.

Ли Харви Освальд вернулся в Соединенные Штаты 13 июня 1962 г. после своего бегства в Советский Союз. Его не ждал ни арест, ни преследования. Он совершенно не ощутил давления со стороны государства, которое он предал. Вместо этого Освальда встречали по приказу правительства США, когда он и его русская жена Марина с дочерью Джун сошли на берег с океанского лайнера Maasdam в Хобокене (штат Нью-Джерси). В докладе Комиссии Уоррена говорится, что по рекомендации Государственного департамента Освальды были встречены на причале Спасом Райкином, представителем Общества помощи путешественникам{188}. Однако в докладе Уоррена не упоминается, что Райкин был также и генеральным секретарем "Американских друзей антибольшевистского блока наций", антикоммунистической организации с обширной разведывательной агентурой{189} – как и американское правительство, не самый понятный источник поддержки для предателя. В докладе Комиссии Уоррена действительно говорится, что с помощью Спаса Райкина семья Освальда благополучно прошла службу иммиграционного и таможенного контроля.

Летом 1962 г. Освальды поселились в Форт-Уорте (штат Техас). Они были приняты местной белоэмигрантской общиной, известной своими радикально антикоммунистическими настроениями. Ли подружился с Джорджем де Мореншильдтом[16], сыном царского чиновника. Барон, как он любил, чтобы его называли, путешествовал по всему миру, как геолог, консультант нефтяных компаний Техаса и агент разведки. В 1957 г. Ричард Хелмс из ЦРУ написал служебную записку о том, что де Мореншильдт, совершив поездку в качестве консультанта в Югославию, предоставил ЦРУ "разведданные, которые были незамедлительно направлены и в другие федеральные агентства в 10 отдельных докладах"{190}. В интервью 1977 г. де Мореншильдт признался, что ему дал добро на встречу с Освальдом Уолтон Мур, начальник службы внутренних связей отделения ЦРУ в Далласе{191}.

В этом интервью от 29 марта 1977 г., последнем из тех, что он когда-либо давал, Джордж де Мореншильдт открыл журналисту Эдварду Джею Эпштейну, что с начала 1950-х гг. он "периодически оказывал услуги" правительственным чиновникам, связанным с ЦРУ. Это были взаимовыгодные отношения. Контакты ЦРУ впоследствии помогали де Мореншильдту завязывать выгодные деловые связи за рубежом.

Де Мореншильдт рассказал, что в конце 1961 г. он встретился в Далласе с представителем ЦРУ Уолтоном Муром, рассказавшим ему о "ветеране морской пехоты США", который весь прошлый год работал на заводе электроники в Минске и к которому был "интерес"{192}. Барон вырос в Минске, о чем, похоже, было известно Муру до того, как тот ему сказал. Бывший морпех, сказал Мур, вернется в Даллас. Де Мореншильдт почувствовал, что его обрабатывают.

Летом 1962 г., как сказал де Мореншильдт, ему передали адрес Ли Харви Освальда в Форт-Уорте через "одного из партнеров Мура", который предложил де Мореншильдту встретиться с Освальдом. Де Мореншильдт позвонил Муру, чтобы подтвердить задание и договориться об очередном взаимовыгодном знакомстве. Он сказал Муру, что будет признателен за помощь посольства США в Гаити в получении разрешения у гаитянского диктатора "Папы Дока" Дювалье на разведку нефтяных месторождений. Мур тогда дал Мореншильдту добро на то, чтобы подружиться с семьей Освальда, что Мореншильдт быстро исполнил, хотя и с твердым пониманием того, что выполняет задание ЦРУ. "Я бы никогда не стал связываться с Освальдом, если бы Мур не санкционировал это, – признался де Мореншильдт в своем последнем интервью, – на карту было поставлено слишком много"{193}.

За девять дней до начала Карибского кризиса, 7 октября 1962 г., Мореншильдт предложил своему новому другу Ли Харви Освальду переехать в Даллас, где проживало больше русских эмигрантов. Освальд воспринял это настолько серьезно, что на следующий день уволился с работы в компании в Форт-Уорте и переехал{194}. Де Мореншильдт стал наставником Освальда в Далласе. По словам жены и дочери "Барона", именно он нашел Освальду новую работу уже через четыре дня после переезда в далласской рекламной фирме Jaggars-Chiles-Stovall{195}. Официально же Освальд получил направление в эту фирму из рук Луиз Латем из Комиссии по трудоустройству Техаса. Писатель Генри Херт позже спросил об этом г-жу Латем, которая, однако, отрицала какое-либо участие де Мореншильдта{196}.

Кто бы там не отвечал за столь быстрое трудоустройство Освальда, он справился с этим блестяще. Jaggars-Chiles-Stovall, описанная Комиссией Уоррена как обыкновенная "коммерческая фирма рекламной фотографии"{197}, имела контракты с Военно-картографической службой США. Их секретная работа вполне подходила явному предателю Освальду. Из бесед с сотрудниками Jaggars-Chiles-Stovall Херт заключил, что "какая-то часть его работы, похоже, была связана со сверхсекретными полетами U-2, некоторые из которых касались Кубы"{198}. За четыре дня до того, как президенту Кеннеди показали сделанные U-2 фотографии, которые подтвердили наличие советских ракет на Кубе, Ли Харви Освальд устроился на работу в фирму, по всей видимости, участвовавшую в материально-техническом обеспечении полетов U-2. По словам коллег Освальда, некоторые из них работали над кубинскими географическими названиями, использовавшимися на картах{199}, – возможно, для тех же шпионских самолетов, чьи секреты бывший морской пехотинец уже сдал Советскому Союзу. Благодаря вмешательству тайных ангелов, Освальд снова бросал вызов законам обеспечения государственных барьеров безопасности.

Как выяснилось, в середине марта 1963 г. Джордж де Мореншильдт действительно получил гаитянский правительственный контракт на сумму $285 000{200}. В апреле он покинул Даллас, а в мае в Вашингтоне (округ Колумбия) состоялась его встреча с разведчиками из ЦРУ и ВС США для обсуждения дальнейших гаитянских связей{201}. Позже де Мореншильдт уехал на Гаити и больше не встречался с Освальдом.

Ни один из многочисленных контактов Джорджа де Мореншильдта с разведслужбами США не упоминается в докладе Уоррена, который описывает его смутно как "одиночку с широким кругом интересов", находившегося в дружеских отношениях с Освальдом{202}. На основании информации, предоставленной спецслужбами США в виде ответов на вопросы, в отчете делается следующий вывод в отношении Джорджа и его жены Жанны де Мореншильдт: "Ни ФБР, ни ЦРУ, ни один свидетель, с которым связалась Комиссия, не предоставил какую-либо информацию, которая подтверждала бы связь де Мореншильдта с подрывными или экстремистскими организациями"{203}.

Окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон в своем расследовании убийства Кеннеди иначе подошел к анализу роли Джорджа де Мореншильдта. Гаррисон называл того одним из цэрэушных "нянек" ("агентов наружного наблюдения") Освальда, назначаемых для охраны или иного обеспечения общего благополучия определенного человека{204}. Гаррисон заключил из своих бесед с Джорджем и Жанной де Мореншильдт, что барон был в некотором смысле невольной "нянькой", не ведавшей о том, что за судьба уготована подопечному "ребенку". Оба де Мореншильдта, по свидетельству Гаррисона, энергично настаивали на том, что Освальд стал козлом отпущения в этом убийстве{205}.

29 марта 1977 г., через три часа после признания о том, что санкции на контакт с Освальдом были получены от ЦРУ, Джордж де Мореншильдт был найден застреленным в доме, где он проживал в Маналапане (штат Флорида). Кроме того, его смерть пришлась на тот день, когда Гаэтон Фонзи, следователь Особого комитета Палаты представителей по расследованию убийств, оставил свою визитку дочери Мореншильдта, сказав, что позвонит ее отцу вечером, чтобы назначить время допроса. Вскоре после того, как Мореншильдт взял визитку и положил ее в карман, он поднялся наверх, затем, очевидно, вставил в рот дуло ружья 20-го калибра и спустил курок{206}.

Хотя он и пас Освальда в Далласе по указанию ЦРУ, Джорджу де Мореншильдту не было "необходимости знать" и, следовательно, понимать, что его юному другу уготована роль козла отпущения. Спустя годы после того, как Джон Кеннеди и Ли Освальд были застрелены, де Мореншильдты, похоже, раскаялись в том зле, в которое их впутали. Джим Гаррисон признался: "Меня особенно поразила глубина их сожаления о том, что случилось не только с Джоном Кеннеди, но и с Ли Освальдом"{207}. Джордж де Мореншильдт стал еще одной жертвой убийства в Далласе. Как и Освальд, он тоже был пешкой в игре.

Четвертым заливом Свиней для президента Кеннеди на пути к государственному перевороту, который он считал возможным, был Договор о частичном запрещении ядерных испытаний, подписанный им и Никитой Хрущевым.

За несколько месяцев до своей речи в Американском университете Кеннеди все пессимистичнее высказывается по поводу достижимости договоренностей о запрещении испытаний. Внутренняя оппозиция растет. Либеральный республиканский губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер осуждает идею запрещения испытаний. Лидер республиканцев в Сенате Эверетт Дирксен говорит об усилиях Кеннеди в подписании договора: "Это стало упражнением не в переговорах, а в поддавках". Члены Объединенного комитета начальников штабов объявили себя "противниками общего запрета независимо от условий"{208}.

В Женеве переговоры между США и СССР зашли в тупик в вопросе о проведении инспекций на местах. Между тем Комиссия по атомной энергии подталкивает Кеннеди к проведению очередной серии испытаний в атмосфере. В Конгрессе США преобладают аналогичные взгляды. Сторонник Кеннеди, сенатор Джон Пастор из Род-Айленда, председатель Объединенного комитета по атомной энергии, написал президенту, что даже если нынешнее предложение о запрещении испытаний в США было бы принято Советами, "основываясь на неофициальных обсуждениях с другими лидерами Сената, я боюсь, что ратификация такого договора столкнется с очень большими трудностями". Более того, добавляет Пастор: "У меня лично есть сомнения относительно того, будет ли такой договор отвечать интересам Соединенных Штатов в настоящее время"{209}.

На пресс-конференции 21 марта 1963 г. президента спросили, надеется ли он по-прежнему на достижение соглашения о запрещении испытаний. Он упрямо ответил: "Ну, мои надежды потускнели, но тем не менее я все еще надеюсь"{210}. За три недели до своей речи в Американском университете он ответил на другой вопрос о запрещении с еще меньшим оптимизмом: "Нет, я не надеюсь, я не надеюсь… Мы пытались достичь соглашения [с Советами] по всем остальным пунктам и подошли к вопросу о количестве инспекций, но не смогли о нем договориться. Так что я скажу, что я вообще не надеюсь"{211}.

Тем не менее он чувствовал, что это было правильное время для заключения договора: "Я говорил с самого начала, на мой взгляд, темп событий в мире таков, что, если мы не сможем заключить договор сейчас, я полагаю, далее вероятность его заключения станет сравнительно небольшой. Поэтому мы будем продолжать настойчиво продвигать это и в мае, и в июне, на каждом форуме, чтобы постараться достичь соглашения"{212}.

Поэтому, хоть он и не надеялся, Кеннеди был настроен решительнее, чем когда-либо, на преодоление препятствий к заключению договора о запрещении испытаний. И тогда 10 июня в своем обращении к выпускникам Американского университета он предложил мирную инициативу, прорвавшую советскую оборону. В ответ Хрущев приготовился принимать американских участников переговоров по испытаниям в Москве. Кеннеди увидел, что настал момент для соглашения, по крайней мере, о частичном запрещении испытаний, в обход буксирующих переговоров по вопросу инспекций. В этот момент Гленн Сиборг, председатель Комиссии по атомной энергии, отметил в своем журнале, что если Кеннеди стремился к запрещению испытаний с самого начала его президентства, то "теперь он решил действительно сделать это!"{213}

Он сделал это ценой своей жизни. Как мы видели, речь Кеннеди в Американском университете приняли в Советском Союзе гораздо теплее, чем в Америке. Объединенный комитет начальников штабов и ЦРУ были категорически против курса Кеннеди на мир. В Конгрессе США настолько преобладало влияние сторонников холодной войны, что президент чувствовал, что ратификация Сенатом соглашения о запрещении испытаний станет "чем-то из разряда чудес". Именно так он и сказал, описывая эту задачу своим советникам{214}. Чудесным или нет образом, но процесс был запущен человеком, президентом, решившим во что бы то ни стало добиться этого.

Кеннеди назначил Аверелла Гарримана, бывшего посла США в СССР, главой делегации по переговорам в Москве. Русские любили и уважали Гарримана за его способность к жестким переговорам. Они увидели в его назначении серьезность намерений президента в желании заключить договор о запрещении испытаний[17]. Кеннеди лично занимался подготовкой переговорщиков. Он подчеркнул важность их миссии – возможно, это был последний шанс остановить распространение испытаний и радиоактивных осадков. Если переговоры увенчаются успехом, это станет конкретным шагом к достижению взаимного доверия с русскими. Как в буквальном, так и в символическом смысле они действовали в целях создания более мирной атмосферы на планете{215}. Их главным переговорщиком, по сути, был не Гарриман, а сам президент. Он должен был регулярно связываться с ними из Вашингтона. Он подчеркнул необходимость соблюдения конфиденциальности. Никто, кроме узкого круга чиновников, лично одобренных Кеннеди, не должен был знать ни одной подробности{216}.

В ходе переговоров Кеннеди провел много часов в тесном Зале оперативных совещаний Белого дома, корректируя позицию США, как если бы он сам находился за столом переговоров. Советский посол Анатолий Добрынин был поражен президентским участием в каждом этапе процесса. "Гарриман просто связывался по телефону с Кеннеди, – сказал он, – и вопросы решались. Это было потрясающе"{217}.

25 июля 1963 г., когда окончательный текст договора был готов, Гарриман позвонил Кеннеди и дважды зачитал его. Президент сказал: "Отлично!" Гарриман вернулся в конференц-зал и парафировал Договор о запрещении испытаний, объявив вне закона ядерные испытания "в атмосфере; за ее пределами, включая космическое пространство; под водой, включая территориальные воды и открытое море"{218}.

Следующим вечером президент Кеннеди в своем телеобращении к нации попросил поддержать договор о запрещении испытаний. По рекомендации государственного секретаря Дина Раска Кеннеди решил немедленно посвятить своих граждан в вопрос о ратификации. Он хотел сделать все возможное, чтобы как можно быстрее привлечь на свою сторону общественное мнение. "Мы должны заполучить страну, пока страна “горячая”, – сказал он Раску. – Только это может произвести хоть какое-то впечатление на этих проклятых сенаторов… Они пошевелятся, только если их заставит страна"{219}.

В своей речи Кеннеди сказал: "Этот договор не панацея… Но это важный первый шаг – шаг к миру, шаг к разуму, шаг от войны"{220}.

Как и в своей речи в Американском университете, он вышел за рамки холодной войны и заглянул в эпоху взаимного поддержания мира. "Переговоры о запрещении ядерных испытаний долгое время символизируют разногласия между Востоком и Западом". Возможно, "этот договор также может стать символом – если он может символизировать конец одной эпохи и начало другой, – если с этим договором обе стороны обретут уверенность и опыт сотрудничества на благо мира".

Он подчеркнул возможные последствия ядерной войны: "Полномасштабный обмен ядерными ударами, продолжающийся менее 60 минут, с уже существующим оружием, может уничтожить более 300 млн американцев, европейцев и русских, а также неизвестное количество людей в других местах". Он процитировал Хрущева: "Оставшиеся в живых будут завидовать мертвым".

Кроме предотвращения войны, по его словам, договор о запрещении испытаний "мог приблизить день освобождения мира от страха и опасностей выпадения радиоактивных осадков". Он вспомнил о "большом числе детей и внуков, страдающих от рака костей, лейкемии, легочных болезней… это не естественная опасность для здоровья и не вопрос статистики. Потеря даже одной человеческой жизни или неправильное развитие даже одного ребенка, который может родиться намного позднее того, как мы покинем мир, должно волновать всех нас. Наши дети и внуки – не просто статистика, к которой мы можем быть равнодушны".

Способность Кеннеди показать уязвимость детей стала силой, поддержавшей некоторые из его самых глубоких слов: "[Этот договор] особенно необходим для наших детей и наших внуков, и у них нет лобби здесь, в Вашингтоне".

Напомнив своим слушателям об "известных точках напряженности и войн" – Кубе, Юго-Восточной Азии, Берлине и других частях мира, – он завершил свою речь выражением глубокой надежды менее чем за четыре месяца до своей гибели:

"Но теперь, впервые за много лет, путь к миру может быть открыт. Никто не может быть уверен в будущем. Никто не может сказать, что пришло время для ослабления борьбы. Но история и наша совесть строго осудят нас, если мы не приложим сейчас всех усилий, чтобы попытаться осуществить наши надежды, и начинать нужно здесь и сейчас. Древняя китайская пословица гласит: “Путь в тысячу ли начинается с первого шага”.

Мои соотечественники-американцы, давайте сделаем этот первый шаг. Давайте, если можем, выйдем из мрака войны и встанем на путь мира. И если это путь в тысячу ли или даже больше, пусть будет записано в истории, что мы, на этой Земле, в это время сделали первый шаг".

Кеннеди был настроен решительно, но не питал оптимизма по поводу того, что договор о запрещении испытаний будет ратифицирован милитаристски настроенным Сенатом. Он поделился 7 августа 1963 г. своим мнением с советниками, сказав, что для этого потребуется почти чудо. По его словам, если бы голосование в Сенате проходило прямо сейчас, оно бы набрало намного меньше необходимых двух третей голосов{221}. Помощник Кеннеди по связям с Конгрессом Ларри О’Брайен подтвердил точность прогноза президента. Предварительное голосование показало результат в 15 к 1 против запрещения испытаний{222}.

Кеннеди начал кампанию по просвещению общественности под руководством Нормана Казинса. Собрав 7 августа ключевых организаторов кампании, президент объявил, что они берутся за очень тяжелую работу и что он готов оказать им любую поддержку. Под руководством Казинса Гражданский комитет, как назвала себя эта группа, провел национальную кампанию по обеспечению поддержки ратификации договора Сенатом. Национальный комитет за разумную ядерную политику, сформированный в 1958 г. для разъяснения опасности ядерных испытаний, сыграл ключевую роль в кампании. Кеннеди и Казинс также заручились поддержкой Национального совета церквей, Союза американских еврейских конгрегаций, католического епископа Джона Райта из Питтсбурга и кардинала Ричарда Кушинга из Бостона, профсоюзных лидеров, сочувствующих бизнесменов, ведущих ученых и профессоров, лауреатов Нобелевской премии и редакторов ведущих женских журналов страны, которые были приглашены на специальную встречу с президентом и с энтузиазмом поддержали его идеи. По мере расширения кампании общественное мнение начало меняться. К концу августа расстановка сил в конгрессе изменилась от 15:1 против договора на 3:2 против него. Президент и его команда активистов надеялись, что спустя месяц общественное мнение будет на их стороне.

В то же время они раздражали представителей военно-промышленного комплекса, встревоженных внезапным разворотом президента к миру и его альянсом с защитниками мира в поддержку договора о запрещении испытаний. В журнале U. S. News and World Report 5 августа 1963 г. была опубликована большая статья, озаглавленная "США выходят из гонки вооружений?" В статье приводились цитаты "многих официальных лиц в военном ведомстве, которые сейчас предпочитают молчать", считая, что предлагаемая администрацией Кеннеди "новая стратегия сводится к преднамеренному одностороннему разоружению"{223}.

Эта тревога прозвучала еще громче в статье U. S. News от 12 августа, вышедшей под заголовком: "Если наступит мир, что будет с бизнесом?" Статья начиналась так:

"Снова возникает тот же вопрос: если наступит мир, что станет с бизнесом? Разорятся ли компании, если расходы на оборону будут сокращены?

В холодной войне затишье. Перед тем, как Сенат США ратифицирует договор, требующий прекращения испытаний ядерного оружия в воздухе и под водой, лидер русских Хрущев предлагает подписать пакт о ненападении.

Разговор о мире становится популярным. Но, прежде чем кричать, надо иметь в виду и кое-что еще".

U. S. News продолжал убеждать своих читателей в том, что расходы на оборону будут сохраняться благодаря таким факторам холодной войны, как Куба, остающаяся "российской базой, занятой русскими войсками" и "партизанская война в Южном Вьетнаме", где "красные китайцы при случае готовы в любое время развязать большую войну в Азии"{224}.

Вместе с тем понимающий человек мог задаться вопросом, что будет означать для оборонных подрядчиков распространение мирной инициативы Кеннеди на Кубу и Вьетнам?

Миротворчество президента уже не поддавалось никакому контролю и даже мониторингу военных. Они были не в курсе переговоров о запрещении испытаний. Кеннеди быстро обошел их, чтобы договориться о заключении соглашения. Как замечает биограф Джона Кеннеди Ричард Ривз: "Быстро действуя в московских переговорах, Кеннеди политически обыграл своих военных в важнейшем военном вопросе того времени"{225}.

Кеннеди признался Казинсу, что у него с Хрущевым больше взаимопонимания, чем у каждого из них с их собственной военной верхушкой: "Ирония всей этой ситуации заключается в том, что г-н Хрущев и я занимаем примерно одинаковые политические позиции в наших правительствах. Он хотел бы предотвратить ядерную войну, но находится под серьезным давлением своего бескомпромиссного окружения, расценивающего каждый шаг в этом направлении как соглашательство. И у меня похожие проблемы"{226}.

Почти четыре десятилетия спустя Сергей, сын Никиты Хрущева, добавил грустный комментарий относительно политической эмпатии Джона Кеннеди к его отцу. 4 февраля 2001 г. Сергей Хрущев, к тому времени старший научный сотрудник кафедры международных исследований Университета Брауна, комментируя фильм "Тринадцать дней" (описывающий события Карибского кризиса), написал в New York Times:

"Многое изменилось после этого [ракетного] кризиса: была установлена прямая линия связи между Москвой и Вашингтоном, были запрещены ядерные испытания (за исключением подземных), закончилась конфронтация по вопросу Берлина.

И все же многое президенту Кеннеди и моему отцу не удалось завершить. Я убежден, что, если бы история дала им еще лет шесть, к концу 1960-х гг. они свернули бы холодную войну. Я говорю это не голословно, так как в 1963 г. отец сделал официальное заявление на заседании Совета обороны СССР о том, что собирается провести резкое сокращение советских вооруженных сил с 2,5 миллиона человек до полумиллиона и прекратить производство танков и других наступательных вооружений.

Он считал, что при наличии 200-300 межконтинентальных ядерных ракет нападение на Советский Союз невозможно, а высвободившиеся в результате сокращения армии средства будет лучше использовать в сельском хозяйстве и жилищном строительстве.

Но судьба распорядилась иначе, и окно возможностей, едва начавшее открываться, захлопнулось. В 1963 г. президент Кеннеди был убит, а через год, в октябре 1964 г., мой отец был лишен полномочий. Холодная война растянулась еще на четверть века…"{227}

Кеннеди, наконец, получил поддержку договора о запрещении испытаний от Объединенного комитета начальников штабов, хотя глава ВВС Лемей сказал, что он выступил бы против, если бы договор не был уже подписан{228}. Командующий стратегическими ВВС Томас Пауэр осудил договор{229}. Были и другие военачальники, выступавшие против запрещения испытаний. Адмирал Льюис Страусс сказал: "Я не уверен, что снижение напряженности непременно хорошее явление". Адмирал Артур Рэдфорд, бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов, заявил: "Я присоединяюсь ко многим моим бывшим коллегам в выражении глубокой тревоги по поводу нашей будущей безопасности… Решение Сената Соединенных Штатов в связи с этим договором изменит ход мировой истории"{230}.

Гражданский комитет продолжил свою кампанию в поддержку запрещения испытаний. В сентябре опросы общественного мнения показали большие перемены – 80 % высказывались за принятие договора. Сенатское голосование по ратификации было проведено 24 сентября 1963 г. Сенат одобрил договор о запрещении испытаний при 80 "за" и 19 "против", что на 14 голосов больше, чем необходимые для ратификации две трети. Соренсен отметил, что никакое иное достижение в Белом доме не доставило президенту большего удовлетворения{231}.

Перед тем как начать масштабную кампанию по ратификации договора о запрещении испытаний, Кеннеди сказал своим сотрудникам, что этот договор является самым серьезным вопросом в Конгрессе, с каким он когда-либо сталкивался. И он, сказал президент, был намерен победить, даже если бы это стоило ему победы в выборах 1964 г.{232} Он победил. Но не это ли убило его?


Глава вторая. Кеннеди, Кастро и ЦРУ

В своем последнем письме о холодной войне, написанном в октябре 1962 г. раввину Эверетту Гендлеру, Томас Мертон искал возможные пути ухода от политики ведения холодной войны, которая в конечном итоге неизбежно должна была привести к ядерному конфликту. В тот месяц, когда разразился Карибский кризис, Мертон был настроен крайне пессимистично, но при этом, однако, выражал надежду на то, что политика войны не может подавить иные начинания. Несмотря на искреннюю поддержку стремления сторонников мира распространить идеи, противоречащие официальной пропаганде, он говорил: "Меня в то же время впечатляет, что все происходящее в некотором смысле символично. Слава Богу, эти события можно назвать хотя бы символами, к тому же весьма значимыми. Однако как же найти те самые эффективные средства для реальной политики? Как только становишься частью политического механизма, ты немедленно вовлекаешься в череду этих бессмысленных движений, и мощный поток уносит тебя, как и все остальное, в неизвестном направлении".

Тем не менее с неугасающей верой в силу правды, подобное вере, которая была у Махатмы Ганди, Мертон продолжал надеяться: "Каждая наша попытка раскрыть новые горизонты, каждое усилие, направленное на принятие нового понимания истины, или даже малой ее части, бесценны, поскольку прокладывают для нас дорогу к свету, который мы пока не видим"{233}.

Когда Мертон писал эти строки, ничто так не противоречило мощному напору американской политики холодной войны, готовой смести любого на своем пути, как начало диалога с Фиделем Кастро. Идеология антикоммунизма стала своего рода догмой, поэтому даже мысли о таком диалоге были недопустимы. С точки зрения американцев недопустимой была не вероятность развязывания ядерной войны, а сам факт диалога с коммунистическим дьяволом, который управлял островным государством в полутора сотнях километров от Флориды, и который, по сути, был ключевым фактом предотвращения ядерной катастрофы. Здесь можно упомянуть о нежелании Эворы Арки де Сардиния, адресата писем Мертона из Майами, а также ее эмигрантского окружения, выплачивать выкуп Кастро даже для того, чтобы освободить своих родственников, попавших в плен в заливе Свиней. Для эмигрантского сообщества в Майами, выступавшего против Кастро, подобные действия означали бы компромисс с сатанинским воплощением зла, коим они считали коммунизм, что шло вразрез с их убеждениями, моралью и верой. На уровне национальной политики изоляция усиливала эффект американской идеологии холодной войны. Недопустимо было вести диалог с дьяволом из Гаваны, не утрачивая при этом принадлежности к пантеону вашингтонских "небожителей".

Едва ли кто-нибудь в США осознавал важность этой реалии политической жизни страны лучше, чем президент Джон Кеннеди. Он прекрасно понимал, что столь свободные суждения о Кастро были в США в то время равны смертному приговору, в первую очередь для президента. Однако это была та самая "бесценная крупица истины на пути к свету, который мы пока не видим", о которой грезил Мертон в своем последнем письме о холодной войне и которую Кеннеди пестовал практически до последних дней своей жизни.

Для Джона Кеннеди пятым заливом Свиней стало, по сути, возвращение в залив Свиней. В пятый раз разрыв между Кеннеди и ЦРУ и его военными советниками произошел из-за рискованного обращения к диалогу с более непримиримым врагом, чем даже Никита Хрущев, – с Фиделем Кастро.

Ссылаясь на недавно рассекреченные документы администрации Кеннеди, историк и архивист Питер Корнблу[18] в мало кому известной статье пришел к выводу, что "в 1963 г. Джон Кеннеди начал реализовывать альтернативный сценарий в отношении Кубы: ведение тайного диалога, направленного на сближение с Кастро"{234}. Документы, обнаруженные Корнблу, подтвердили и дополнили то, о чем кубинские и американские дипломаты рассказывали всем многие годы.

Осенью 1962 г. нью-йоркский адвокат Джеймс Донован[19] стал тайным представителем Джона и Роберта Кеннеди на переговорах с Фиделем Кастро об освобождении попавших в плен в заливе Свиней и возвращении их к семьям в Майами и других местах. Успех данного мероприятия в очередной раз доказал, что человеческий фактор оказался важнее политики. Донован и Кастро стали друзьями. Во время следующей поездки Донована на Кубу в январе 1963 г. помощник и врач Кастро Рене Вальехо заговорил о новых перспективах, о чем Донован сообщил сотрудникам американской разведки. Перед самой посадкой Донована на самолет для возвращения в США Вальехо "поднял вопрос о восстановлении дипломатических отношений с США" и пригласил Донована вновь посетить остров для разговора "о будущем Кубы и международных отношениях в целом"{235}. В марте 1963 г. Джон Кеннеди внимательно следил за развитием событий и постарался сделать все для устранения возможных преград для выстраивания дальнейшего диалога с Фиделем Кастро. Накануне очередной поездки Донована в Гавану президент отклонил рекомендации Госдепартамента, касающиеся переговоров с Кастро, которые могли бы стать в дальнейшем серьезной помехой для развития кубино-американских отношений. В сверхсекретном докладе с грифом "лично в руки" от 4 марта 1963 г. Гордон Чейз, заместитель советника президента по вопросам национальной безопасности, заявил, что Кеннеди открыт для прямого диалога с Кастро: "Президент не согласен с тем, что вопрос разрыва отношений с Китаем и Советским Союзом не подлежит обсуждению. Мы не хотим предлагать Кастро такие условия, которые он так или иначе не сможет выполнить. Нам стоит проявлять большую гибкость при принятии решений".

Этот доклад лишь еще раз подчеркнул высокую степень секретности происходящего и особый интерес Кеннеди к тем перспективам, которые открывались в отношениях с Кубой: "Все вышесказанное следует держать в секрете. В этом заинтересован и сам президент"{236}.

В плане кубинского вопроса Джон Кеннеди придерживался более прогрессивных взглядов, чем его брат. В докладной записке от 14 марта Роберт Кеннеди безуспешно призывал президента выступить против Кастро: "Мне бы не хотелось, чтобы год спустя пошли разговоры о том, что мы могли развалить Кубу изнутри, но ничего не сделали для этого"{237}. Судя по всему, Роберт не получил ответа от брата и 26 марта разочарованно написал ему: "Как ты думаешь, был ли смысл в моем последнем сообщении? …И все же, что ты собираешься делать дальше?"{238}

Игнорируя предложения брата по кубинскому вопросу, Джон Кеннеди тем временем формировал новую стратегию взаимоотношений с Фиделем. Хотя Кеннеди и не пресекал предпринимаемые США действия по дестабилизации Кубы, в тот месяц он принял политическое решение, которое, по сути, указывало на его открытость для диалога с Кастро. В результате этого президент вновь перешел дорогу ЦРУ, и к этому его подтолкнуло само Управление.

На пресс-конференции в Вашингтоне 19 марта организация кубинских политэмигрантов "Альфа-66", финансируемая ЦРУ, заявила о том, что совершила налет на советские "базу" и корабль на Кубе, в результате которого погибли и были ранены несколько человек, а судно получило серьезные повреждения{239}. "Альфа-66" была одной из боевых групп, которая совершала налеты на Кубу при поддержке базы ЦРУ JM/WAVE в Майами. Спустя много лет лидер "Альфы-66" Антонио Весиана признался государственному следователю специального комитета Палаты представителей по расследованию убийств политических деятелей Гаетону Фонзи в том, что целью атаки на советское судно в кубинских водах, инициированной ЦРУ, была попытка "поставить Кеннеди в неловкое положение и вынудить его выступить против Кастро"{240}. Связным со стороны ЦРУ при контактах с Весианой был человек, работавший под псевдонимом "Морис Бишоп". По словам Весианы, "Бишоп твердил о том, что Кеннеди необходимо заставить принять нужное решение, и что убийство – единственный способ сделать это"{241}. Так, Бишоп стал инициатором нападения на советские корабли, призванного спровоцировать новый советско-американский кризис. Согласно данным, полученным Фонзи в ходе расследования специального комитета Палаты представителей, стало известно, что Морис Бишоп, а в действительности Дэвид Атли Филлипс, был одним из основных действующих лиц в организации убийства Джона Кеннеди, а вскоре после этого получил повышение до позиции главы подразделения ЦРУ по Западному полушарию{242}.

Морис Бишоп / Дэвид Филлипс предусмотрительно держался в стороне от пресс-конференции в Вашингтоне, которую он же и организовал, чтобы предать огласке диверсию, совершенную группой "Альфа-66". При этом он привлек к участию в пресс-конференции высокопоставленных чиновников из Департамента здравоохранения и сельского хозяйства, чтобы придать событию статусность и способствовать подробному освещению события на следующий день в New York Times{243}.

Диверсия группы "Альфа-66" была лишь началом серьезных событий. Восемь дней спустя в результате нового нападения, организованного боевой группой кубинских политэмигрантов, были нанесены повреждения советскому грузовому судну, стоявшему в кубинском порту{244}. Начальником оперативного управления базы JM/WAVE, координирующим действия по принуждению Кеннеди к смене внешнеполитических ориентиров и отказу от диалога с Кастро, был Дэвид Санчес Моралес, долгое время работавший вместе с Дэвидом Атли Филлипсом. Моралес также принял участие в убийстве Джона Кеннеди, в чем он признался друзьям в 1970-х гг.{245}

Советский Союз выразил протест Вашингтону в связи с нападениями кубинских эмигрантских боевых групп. Хрущев заявил о личной ответственности Кеннеди за то, что ЦРУ передало эмигрантам канонерки, которые базировались в Майами. Советский посол Анатолий Добрынин встретился с Робертом Кеннеди, и на обвинения Добрынина в адрес президента Роберт ответил: "Он не верит в то, что мы не могли бы прекратить эти рейды, если бы действительно хотели этого"{246}. Тактика ЦРУ состояла в том, чтобы заставить президента сделать выбор между агрессивной политикой холодной войны, которую проводило под руководством ЦРУ эмигрантское сообщество в Майами, и весьма неопределенным политическим курсом, который пытались выработать Джон Кеннеди и Никита Хрущев. Кеннеди выбрал второе.

Как и в случае с операцией ЦРУ в заливе Свиней, с помощью которой они надеялись заманить Кеннеди в ловушку, уловка с привлечением группы "Альфа-66" также привела к обратному результату. Вместо того, чтобы оказать поддержку группе "Альфа-66", президент Кеннеди заставил правительство принять самые жесткие меры в отношении эмигрантов из Майами, участвовавших в нападениях на Кубу. Принимая такое решение, он заручился поддержкой своего брата.

Министерство юстиции под руководством Роберта Кеннеди сделало 31 марта первый шаг по предотвращению использования кубинскими эмигрантами территории США для организации или осуществления нападений на Кубу. Министерство юстиции издало постановление об ограничении права передвижения по территории США под угрозой ареста или депортации 18 кубинцам, проживающим в Майами и ранее замеченным среди участников нападений; разрешенная для передвижения территория определялась границей округа Дейд (в некоторых случаях государственной границей США). Одним из этих кубинцев был лидер "Альфы-66" Антонио Весиана{247}. В течение недели береговая пограничная служба Флориды совместно с британскими официальными лицами на Багамах конфисковали несколько судов кубинских повстанцев и арестовали их экипажи, прежде чем те смогли атаковать советские корабли в кубинских водах.

Первые аресты и случаи конфискации судов вызвали шумиху в прессе и подтвердили наличие внутриправительственного конфликта между Кеннеди и ЦРУ. Владелец одного из конфискованных кораблей Александр Рорк – младший рассказал репортерам New York Times, что "правительство США по каналам ЦРУ получало данные о маршрутах передвижения" его судна Violin III в кубинских водах{248}. Рорк также сообщил, что "ЦРУ финансировало использование Violin III в таких мероприятиях". Он добавил, что если бы его корабль вернули, то он "и дальше использовался бы в подобных кубинских операциях"{249}.

В ответ на намерение эмигрантских группировок продолжить нападения американский президент усилил меры по их предотвращению. В статье от 6 апреля под заголовком "США ужесточает контроль за рейдерами" Times писала:

"США направляют дополнительные самолеты, корабли и военнослужащих для усиления защиты проливов Флориды от кораблей антикастровских боевых групп, действующих на территории США.

Главное управление береговой охраны сообщило сегодня, что по его приказу в Седьмой район для усиления патрулирования на территории Флориды – Пуэрто-Рико направлены шесть дополнительных самолетов и 12 судов.

…За заявлением правительства о его готовности “сделать все необходимое” для прекращения атак боевых групп с территории США на Кубу и советские корабли, направляющиеся к Кубе, оглашенным в прошедшие выходные, последовали конкретные действия"{250}.

Реализуя политический курс, предложенный Кеннеди, Министерство юстиции и береговая охрана не позволяли ЦРУ невидимой рукой втянуть Соединенные Штаты в войну с Кубой. Премьер-министр Фидель Кастро, разумеется, выразил удивление в связи с принятыми мерами, отметив, что инициатива Кеннеди о прекращение рейдов боевых групп стала "важным шагом на пути минимизации риска возникновения конфликта или вооруженного столкновения"{251}. Однако согласно сообщению в Times от 10 апреля эмигрантские сообщества во Флориде, финансируемые ЦРУ, выразили резкое недовольство, обвинив правительство Кеннеди в навязывании "мирного сосуществования" с режимом Кастро{252}.

Пока американские и британские вооруженные силы продолжали арестовывать членов боевых антикастровских групп, а также их суда, глава кубинского Революционного совета в Майами доктор Жозе Миро Кардона ушел в отставку в знак протеста в связи с изменившимся политическим курсом США. Кубинский Революционный совет был создан американским правительством до событий в заливе Свиней в качестве временного руководящего органа, который должен был взять власть после свержения Кастро. Совет также служил прикрытием для разного рода эмигрантских объединений. Планированием бюджета и финансированием кубинского Революционного совета занималось ЦРУ. После отставки Кардоны представитель кубинского Революционного совета заявил о том, что организация стала получать "лишь $972 000 в год (а не $2 млн, как сообщалось ранее)", и сумма эта распределялась не самим Советом, а ЦРУ при участии частной бухгалтерской фирмы"{253}.

В своем заявлении об отставке от 18 апреля, опубликованном в New York Times под заголовком "Атака на Кеннеди"{254}, Миро Кардона сказал: "Политический курс, проводимый американским правительством, вдруг резко и неожиданно для нас изменился, и произошло это без предупреждения, как и в случае с печально известными событиями в заливе Свиней, и этому нет ни единого разумного объяснения, кроме ноты протеста со стороны Советского Союза с заявлением о нарушении соглашения [Кеннеди с Хрущевым, согласно которому в обмен на вывод советских ракетных комплексов с Кубы американская сторона должна была прекратить вторжения на территорию этого государства]". В связи с арестами боевиков и конфискацией кораблей Кардона заявил, что "сопротивление кубинцев было подавлено правительством". Правоту такого заключения, по его ощущениям, "подтверждает, и весьма убедительно, объявление о том, что каждому эмигранту в текущем месяце будет предоставлен участок земли, в связи с чем они вынуждены будут переехать на новое место жительства"{255}.

В арестах боевиков и прекращении финансирования правительством повстанческой армии, в результате чего движение развалилось, Кардона увидел признаки надвигающейся катастрофы, автором которой был Кеннеди. Эмигрантское сообщество Флориды объединилось вокруг Кардоны и выступало против Кеннеди, которого оно считало союзником Кастро. Оно сетовало на смену президентом политического курса, видя в этом непреодолимое препятствие на пути реализации своих стратегических политических целей. Корреспондент Associated Press сообщал 18 апреля из Майами: "Символом противостояния между лидерами кубинских эмигрантских организаций и администрацией Кеннеди стали сегодня черные траурные ленты, появившиеся на дверях домов эмигрантов"{256}.

Кеннеди отправил Хрущеву 11 апреля 1963 г. секретное послание, в котором разъяснял противнику в холодной войне свой политический курс, выбранный отчасти и в интересах Хрущева, курс, который, как уже становилось ясно, начинает дорого обходиться Кеннеди. Американский президент сообщил, что ему "известно о напряженности, возникшей в связи с недавними нападениями на советские суда в Карибском море; мы предпринимаем меры для прекращения этих нападений, нарушающими наше законодательство, а также стремимся заручиться поддержкой британского правительства для предотвращения попыток использования их островов в Карибском море для этой цели. Попытки британского правительства снизить напряженность, как известно, вызвали много критики со стороны определенных кругов общества в стране. Однако ни критика, ни недовольство некоторой части общества не смогут оказать значимого влияния на политический курс правительства. Так, у меня нет ни намерения, ни желания вторгаться на территорию Кубы…"{257}

В начале апреля Джеймс Донован вернулся на Кубу для проведения переговоров об освобождении еще части военнопленных. Тем временем сотрудники ЦРУ занимались разработкой плана убийства Кастро руками его друга-переговорщика Донована. В секретном отчете 1967 г. главного инспектора о планах убийства Фиделя Кастро была описана следующая схема: "Во время переговоров Донована и Кастро об освобождении боевиков, попавших в плен в заливе Свиней, согласно плану Донован должен был вручить Кастро в качестве подарка зараженный гидрокостюм… По словам Сидни Готлиба, руководителя отдела технических служб ЦРУ, в ходе реализации данной схемы гидрокостюм уже был приобретен и подготовлен к отправке. Технология предполагала нанесение на внутреннюю поверхность костюма грибка, контакт с которым делал человека инвалидом, вызывая хроническое кожное заболевание (мадуромикоз), а также заражая дыхательную систему туберкулезной бациллой"{258}.

Позже заместитель начальника Кубинского отдела Сэм Хэлперн, также задействованный в данной схеме, вспоминал: "От плана отказались в связи с открывшимися обстоятельствами: Донован уже подарил Кастро гидрокостюм по собственной инициативе"{259}. Стремясь сделать Донована невольным орудием убийства Кастро, в ЦРУ четко понимали, что это бросит тень и на человека, которого Донован представляет, – на президента Кеннеди, и тогда последнего обвинят в убийстве кубинского премьер-министра, так как его причастность будет весьма очевидна. Таким образом, планировалось одним махом поразить три цели: убить Кастро, погубить репутацию Кеннеди и похоронить надежду на установление американо-кубинского диалога. Отмена этого сценария операции стала странным предвестником начала процесса поиска виновного в убийстве Кеннеди, когда оставленный ЦРУ след явно вел от жертвы к Освальду, а от него непосредственно к Кастро, связывая его с событиями в Далласе и уничтожая тем самым возможность установления дружественных отношений между Кубой и США. Также и план с участием Донована и Кастро был бы пустышкой, если бы в него не были втянуты высокопоставленные руководители. В отчете главного инспектора ясно указывалось, что в числе "тех, кто участвовал в разработке плана или кто, по мнению участников, знал о плане", был Ричард Хелмс, руководивший тогда тайными операциями{260}. К 1967 г., когда готовился отчет о планах ЦРУ по убийству Кастро, Хелмс был назначен директором Центральной разведки.

Благодаря безвредному гидрокостюму, столь удачно подаренному Кастро Донованом, его партнер по переговорам остался жив, и апрельские переговоры оказались весьма многообещающими. В беседе с Донованом Кастро затронул вопрос о политическом курсе США в ближайшем будущем. Донован отметил шаги Кеннеди по ограничению активности повстанческих групп. Кастро, в свою очередь, особо подчеркнул, что "в идеале его правительство не должно быть просоветским", и поинтересовался, каким образом могут быть восстановлены дипломатические связи между Кубой и США. Донован спросил Кастро: "Вы знаете, как дикобразы занимаются любовью?". Кастро: "Нет". "Очень осторожно", – ответил Донован{261}.

По совету Донована в конце апреля Кастро дал интервью репортеру канала ABC Лизе Ховард{262}. По возвращении с Кубы она подробно рассказала сотрудникам ЦРУ о том, какую поразительную открытость для диалога с Кеннеди продемонстрировал Кастро. Она сообщила о том, что на ее вопрос о том, каким образом могут быть восстановлены дружественные отношения между США и Кубой, Кастро ответил, что "шаги в этом направлении уже сделаны". Под давлением последовавших вопросов он сказал, выказывая одобрение действиям Кеннеди, что, по его мнению, "прекращение американской стороной рейдов боевых групп – это верный шаг к примирению". В ходе 10-часового интервью Ховард[20] пришла к выводу, что Кастро "ищет пути к сближению с правительством США". Она также отметила, что Кастро, тем не менее дал понять, "что если президент Джон Кеннеди хочет такого сближения, то ему придется сделать первый шаг"{263}.

Каждое из откровений Кастро о новых американо-кубинских отношениях были слово в слово прописаны в секретном докладе от 1 мая 1963 г., написанном заместителем директора по планированию (руководителем тайных операций ЦРУ) Ричардом Хелмсом и рассекреченном лишь в 1996 г. Доклад был адресован директору ЦРУ Джону Маккону. Небрежная пометка "П видел" в правом верхнем углу документа означает, что с ним также ознакомился и президент США{264}. Таким образом, мы становимся свидетелями того, что Кеннеди следил за ЦРУ, которое следило за Кастро, стремившимся сблизиться с Кеннеди в ответ на жесткие меры в отношении боевых антикастровских групп, действующих в рамках секретного плана ЦРУ. Все более заинтересованные дикобразы очень осторожно пробирались друг к другу, тогда как руководитель тайной операции – и президенту было известно об этом – очень внимательно отслеживал их резковатые ухаживания.

В ЦРУ пытались запереть дверь, которую приоткрыло интервью Ховард. Директор ЦРУ Джон Маккон утверждал, что подход Ховард к кубинскому вопросу "может привести к утечке информации о многочисленных операциях ЦРУ, направленных против Кастро"{265}. В докладе советнику по национальной безопасности Макджорджу Банди от 2 мая 1963 г. Маккон настаивал на том, что "отчет Лизы Ховард следует рассматривать весьма критично и деликатно" и "что никаких заметных шагов к сближению к настоящему моменту сделано не было"{266}.

Много лет спустя на основании выводов расследования биографии Ли Харви Освальда стало известно о том, что ЦРУ в тот период также готовила секретную операцию в Новом Орлеане с тем, чтобы полностью обезопасить себя от вероятного сближения Кеннеди и Кастро.

В апреле 1963 г., когда Джон Кеннеди в ответ на двурушничество ЦРУ предпринял шаги к сближению со своим врагом Фиделем Кастро, Ли Харви Освальд был в процессе своего переезда из Далласа в Новый Орлеан. В отличие от Кеннеди, выбравшего путь независимости, Освальд ехал в Новый Орлеан, чтобы получать и выполнять распоряжения других людей.

В Новом Орлеане он быстро нашел работу в Reily Coffee Company. Владельцем компании был состоятельный сторонник финансируемого ЦРУ кубинского Революционного совета Уильям Рейли{267}. Исследователь Уильям Деви выяснил в ходе анализа недавно рассекреченного правительственного документа, что кофейная компания Рейли, очевидно, долгое время была частью сети ЦРУ в Новом Орлеане. Согласно доклада ЦРУ от 31 января 1964 г., "этой фирмой [Reily Coffee Company] заинтересовались еще в апреле 1949 г."{268} В беседе с окружным прокурором Нового Орлеана в 1968 г. внештатный сотрудник ЦРУ Джерри Патрик Хэмминг "подтвердил, что Уильям Рейли работал на ЦРУ на протяжении многих лет"{269}. Приехав в Новый Орлеан работать, Ли Харви Освальд оказался в компании, подконтрольной ЦРУ.

Reily Coffee Company находилась в месте сосредоточения спецслужб Нового Орлеана – в непосредственной близости располагались офисы ЦРУ, ФБР, Секретной службы США и Управления военно-морской разведки{270}. На противоположной стороне улицы, где размещались представительства Управления военно-морской разведки и Секретной службы, находился офис другого места работы Освальда. Это было детективное агентство, основанное бывшим агентом ФБР Гаем Банистером{271}.

Агентство Guy Banister Associates служило скорее базой для разработки секретных операций различных спецслужб США, нежели выполняло функции частной детективной фирмы. Компания Банистера помогала с поставками снаряжения и боеприпасов для проведения операций ЦРУ, цель которых состояла в том, чтобы заманить Кеннеди в ловушку от боевых действий в заливе Свиней до нападений кубинских боевых групп. Офис был завален оружием и боеприпасами{272}. Боевые группы, сформированные ЦРУ, выходили на связь с Банистером на пути в ближайшие учебные лагеря для сторонников антикастровского движения и при возвращении оттуда. Дэниел Кэмпбелл, в прошлом морской пехотинец, был нанят Банистером для проведения курса стрелковой подготовки для кубинских боевых групп, кроме того, его задачей было отслеживание и информирование о радикально настроенных студентах учебных заведений Нового Орлеана. Позже Кэмпбелл рассказывал исследователю Джиму Диюдженио, что "Банистер выполнял роль коммивояжера для ЦРУ и поставлял оружие группе “Альфа-66” в Майами"{273}.

Дельфин Робертс, секретарь и доверенное лицо Банистера, рассказывала, что Ли Харви Освальд пришел однажды в офис Банистера в 1963 г. якобы для того, чтобы заполнить заявление о приеме на работу на должность агента. Робертс сообщила автору Энтони Саммерсу: "В ходе разговора у меня сложилось впечатление, что он и Гай Банистер знакомы"{274}. Освальд и Банистер позже встретились и долго разговаривали с глазу на глаз за закрытыми дверями. "Тогда я предположила, а теперь уверена, – сказала Робертс, – что он приходил к нам потому, что работал под прикрытием"{275}. Освальду предоставили в пользование помещение на втором этаже, "над основным офисом, где мы работали, – пояснила Робертс. – Меня нисколько не удивило, когда я узнала, что он постоянно приходил и уходил, ходил туда-сюда"{276}. Робертс заметила в кабинете Освальда на втором этаже листовки с призывами в поддержку Кастро, а позже видела, как он раздает их на улице. Она сообщила Банистеру о том, что Освальд выступает в поддержку Кастро, а тот попросил ее не беспокоиться: "Он с нами, он связан с Управлением"{277}.

Офис компании Банистера стал базой для политического представления, которое Освальд разыгрывал на улицах Нового Орлеана летом 1963 г. и окончательная цель которого стала ясна лишь 22 ноября. В мае Освальд написал в штаб-квартиру Комитета за справедливость для Кубы в Нью-Йорке о том, что собирается открыть в Новом Орлеане местную ячейку этой организации. В ответном письме глава Комитета за справедливость для Кубы В. Ли предупредил его о том, что "не стоит без острой необходимости совершать какие-либо противоправные действия, рискуя отпугнуть потенциальных сторонников" в столь враждебной к подобным попыткам политической атмосфере, какая была в Новом Орлеане{278}. Освальд не отступился от своих планов и 16 июля планировал вновь испытать судьбу, раздавая листовки в поддержку Кастро среди неблагодарной аудитории – моряков авианосца Wasp, сошедших на берег в порту Нового Орлеана. Вероятно, Освальда забавляла сама возможность встряхнуть "осиное гнездо"[21]. Однако, прежде чем он смог спровоцировать хотя бы незначительный конфликт, патрульный в порту приказал ему покинуть территорию, и Освальду пришлось подчиниться{279}.

В августе Освальд активизировал свои акции с целью вызвать необходимый эффект и благодаря сторонней помощи достиг цели. Освальд сумел рассказать о своей поддержке курса Фиделя Кастро всему Новому Орлеану, сделав упор на собственной биографии, сообщив о том, что он морской пехотинец, бывший в эмиграции в Советском Союзе и недавно оттуда вернувшийся.

Первым делом 5 августа он направился к лидеру эмигрантского сообщества противников Кастро Карлосу Бронье. Тот был представителем Революционного студенческого директората в Новом Орлеане, в докладе ЦРУ 1967 г. эта группа была описана как "задуманная, созданная и финансируемая ЦРУ"{280}. В отчете Специального комитета Палаты представителей по расследованию убийств сообщалось, "что из всех объединений противников Кастро Революционный студенческий директорат был одним из наиболее враждебно настроенных в отношении президента Кеннеди из-за его “сделки” с русскими (имеется в виду Карибский кризис)"{281}. Бывший агент ЦРУ Ховард Хант свидетельствовал перед Специальным комитетом Палаты представителей о том, что деятельность Революционного студенческого директората со стороны ЦРУ контролировал Дэвид Филлипс{282}, тот самый сотрудник ЦРУ, который под псевдонимом "Морис Бишоп" руководил рейдами группы "Альфа-66", направленными на втягивание президента Кеннеди в войну с Кубой. В обязанности Карлоса Бронье в подконтрольном ЦРУ Революционном студенческом директорате входили "пропаганда и сбор информации"{283}, о чем он рассказывал как Ли Харви Освальду, так и представителям Комиссии Уоррена. Летом 1963 г. Освальд оказался шпионом в стане противника, выполняя задание Бронье по проведению пропагандистской работы.

История, которую Карлос Бронье рассказал Комиссии Уоррена о контактах с Освальдом, никоим образом не указывала на связь их обоих с ЦРУ, что в результате станет ключом к разъяснению причин тех драматических событий, о которых поведал Бронье. В начале своего рассказа он описал Освальда как подозрительного нежданного посетителя, который 5 августа пришел в новоорлеанский магазин одежды, где Бронье был управляющим. По его словам, Освальд говорил, что он противник коммунизма, что прежде служил в морской пехоте и "намерен готовить эмигрантов для борьбы с Кастро"{284}. Как сказал Бронье, разговора он не поддержал, поскольку опасался, что Освальд – шпион. Это не остановило Освальда и на следующий день в отсутствие Бронье он пришел в магазин и оставил руководство по обучению морских пехотинцев в качестве личного вклада в борьбу с Кастро.

"Театральное представление" с участием Освальда и Бронье случилось три дня спустя. Бронье рассказал, что был в магазине, когда ему сообщили о демонстранте на Кэнал-стрит с транспарантом "Да здравствует Фидель". Он и двое его друзей-кубинцев бросились туда и окружили активиста, которым, к немалому раздражению Бронье, оказался Ли Харви Освальд, тот самый человек, который предлагал ему помощь в борьбе с Кастро. "Затем, – описывал Бронье, атмосферу тех событий помощнику адвоката Уэсли Либелеру, – вокруг нас собралась толпа, чтобы посмотреть, что происходит. Я начал объяснять, что сделал Освальд, поскольку хотел настроить американцев против него, не брать удар на себя как на кубинца, а сделать так, чтобы они ополчились против него, и я сказал им, что Освальд – агент Кастро, коммунист и что он хочет сделать с ними то же самое, что Кастро на Кубе: убить их, а затем поставить к стенке и их детей…

Люди на улице пришли в ярость и стали кричать: “Изменник! Коммунист! Убирайся на Кубу! Убейте его!” и другие вещи, которые, наверное, не имеют отношения к сути дела".

Один из друзей Бронье выхватил листовки Освальда, порвал их и бросил в воздух.

"Я разозлился еще больше, – продолжал Бронье, – снял очки и подошел к нему ближе, чтобы ударить, он понял мои намерения, опустил руки и скрестил их".

Бронье сделал паузу в рассказе, чтобы показать Либелеру, как именно Освальд скрестил руки перед собой. После этого Бронье продолжил: "[Освальд] приблизил свое лицо [к моему] и сказал: “Хорошо, Карлос, если хочешь ударить меня, то ударь”".

Не упоминая в своем рассказе о почти дружелюбной интонации, с какой Освальд провоцировал его, Бронье сказал Либелеру, что понял в тот момент: Освальд "окажется жертвой, если я ударю его, а потому не стал делать этого"{285}.

Через несколько секунд подъехали две полицейские машины. Уличная потасовка с участием невозмутимого прокастровского агитатора и троих его "оппонентов", игравших по сценарию, не ими написанному, внезапно прекратилась. Офицер полиции арестовал Освальда, Бронье и двоих его друзей-кубинцев и отвез всех четверых в полицейский участок, где им предъявили обвинение в нарушении общественного порядка. Бронье и его друзей отпустили под залог, а Освальд провел ночь в тюремной камере. Впоследствии обвинения с троих кубинцев были сняты. Освальд же признал свою вину и был оштрафован на $10{286}.

Находясь в тюрьме, Освальд через сотрудников полиции просил пригласить для разговора агента ФБР. Это была странная просьба для антиправительственного агитатора. Позже ему разрешили полуторачасовую встречу с новоорлеанским специальным агентом Джоном Куигли. Почему? Следующей весной Куигли туманно объяснял Комиссии Уоррена, что Освальд, "по всей видимости, сделал это заявление в попытке объяснить мне, почему он распространял подобную литературу, и ни по какой-либо другой причине"{287}.

К моменту допроса Куигли члены Комиссии Уоррена уже были прекрасно осведомлены о другой возможной причине, по которой Освальд мог просить встречи с агентом ФБР, и заключалась она в том, что деньги он получал там же, "работал на ФБР, получая $200 в месяц, с сентября 1962 г. до дня своей смерти"{288}, как сформулировал генеральный юрисконсульт комиссии Ли Ранкин на закрытом заседании 27 января 1964 г. Стенограмма этого знаменательного заседания хранилась под грифом "совершенно секретно" в течение десятилетия, пока исследователь Гарольд Вайсберг в 1974 г. в результате судебной тяжбы не получил доступ к этим данным и не использовал их в своей работе "Заметание следов IV" (Whitewash IV). Основная задача членов Комиссии Уоррена на заседании 27 января состояла в том, чтобы обсудить тревожные сведения, поступившие Ранкину от главного прокурора штата Техас Вагонера Карра о том, что "Освальд – секретный агент ФБР"{289}. Ранкин назвал доклад Карра, в котором были приведены конкретные данные о расчете заработной платы, "грязными слухами, вредными для Комиссии", и сказал, что "Комиссия должна всеми силами их разрушить"{290}. Члены Комиссии сделали это, просто опросив официальных представителей ФБР, а также ЦРУ (где Освальд также работал, согласно полученной информации), чтобы выяснить, работал ли Освальд на них в действительности. Обе организации ответили отрицательно{291}. Бывший директор ЦРУ Аллен Даллес на совещании 27 января объяснил их отрицательные ответы концепцией национальной безопасности, откровенно признавшись, что руководство агента в ЦРУ "давало присягу о неразглашении подобной информации"{292}. Даллес добавил, что такой же принцип отрицания (или лжесвидетельство, это слово он не произносил) характерен и для ФБР{293}. Стенограмма заседания 27 января показывает, как Аллен Даллес, один из главных адептов холодной войны и, соответственно, первый подозреваемый в убийстве Джона Кеннеди, сохранял поразительное самообладание, посвящая почтенных старейшин в тайны работы под прикрытием.

Освальд, похоже, работал как на ЦРУ, так и на ФБР. Для ЦРУ он исполнял роль провокатора, разрушающего авторитет Комитета за справедливость для Кубы среди общественности. Как мы увидим позже, Освальд также участвовал в подготовке плана убийства президента, в котором его деятельность как активиста в поддержку Кастро готовила почву для того, чтобы в случае убийства президента он был признан виновным. В то же время Освальд, очевидно, был информатором ФБР. Если же более серьезно проанализировать жизнь Ли Харви Освальда, то можно предположить, что информация, которую он предоставлял ФБР, была направлена на предотвращение убийства президента.

Через шесть дней после освобождения из тюрьмы Освальд вновь раздавал на улице листовки в поддержку Кастро. На сей раз ему удалось привлечь большее внимание СМИ к вреду, причиняемому его действиями Комитету за справедливость для Кубы. В телевизионных новостях показали, как Освальд раздает листовки, и комментатор местной радиостанции Уильям Стаки взял у него интервью, пытаясь выяснить подробности биографии. Освальд рассказал о службе в морской пехоте, где он "служил честно", опустив при этом факт измены родине и побег в Советский Союз, а также свое увольнение, чтобы не выставить себя перебежчиком. Он принял предложение Стаки поучаствовать в радиодебатах с его предполагаемым оппонентом Карлосом Бронье и его соратником агентом ЦРУ и главой радикального антикоммунистического Американского информационного совета Эдом Батлером. Согласно докладу ЦРУ, ныне хранящемуся в Национальном управлении архивов и документации, "исполнительный директор Американского информационного совета Батлер – связной нашего подразделения в Новом Орлеане и автор многочисленных донесений"{294}.

Во время радиодебатов 21 августа быстро выяснилась история приверженности Освальда советскому коммунистическому курсу. Ранее в тот день неназванный "источник", а затем и Эд Батлер сообщили Уильяму Стаки о пребывании Освальда в Советском Союзе, о чем Стаки впоследствии рассказал и в Комиссии Уоррена{295}. Стаки сказал, что они с Батлером посовещались и "решили включить эту информацию в программу"{296}. В начале дебатов, представляя Освальда, Стаки процитировал отрывки из газетных статей, говорящие о том, что в 1959 г. он пытался отказаться от американского гражданства и стать гражданином Советского Союза, где он проживал в течение трех лет{297}. Затем Бронье и Батлер засыпали его вопросами о Комитете за справедливость для Кубы как о коммунистическом фронте и о Кубе как о государстве – сателлите Советского Союза. Освальд реагировал на эти заранее спланированные провокации столь же невозмутимо, как недавно на нападки Бронье на улице. Он спокойно признал, что действительно находился в эмиграции в СССР, а затем добавил собственные критические замечания по поводу деятельности членов Комитета за справедливость для Кубы, постоянно навязывающих федеральным органам власти свои наблюдения и оценки и протестующих, пожалуй, слишком активно в связи с тем, что никаких ответных действий власть не предпринимает{298}.

В результате этих так называемых дебатов оппоненты Освальда констатировали наличие непосредственной связи между его участием в деятельности Комитета и изменой родине в прошлом. После этого публичного скандала его непродолжительная кампания в Новом Орлеане завершилась. Ему удалось не только основательно подорвать доверие общественности к Комитету за справедливость для Кубы. После убийства Джона Кеннеди в сознании людей Освальд будет тесно связан с Комитетом, и эта связь в результате уничтожит то немногое, что от этой организации оставалось{299}.

Однако гораздо важнее, что спектакли Освальда в поддержку Кастро в Новом Орлеане позже использовали для того, чтобы связать убийство Кеннеди непосредственно с Фиделем Кастро. Раздутая впоследствии связь Освальда с кубинскими правящими кругами позволяла представить Кастро более значимым виновником (или заказчиком) убийства и таким образом сделать нападение на Кубу вполне оправданной ответной мерой на убийство президента, который лично давал обещание отказаться от агрессии в отношении этого государства.

Переход Кеннеди к мирному урегулированию конфликта не обошелся без отклонений и компромиссов. Под давлением сторонников политики холодной войны президент Кеннеди вынужден был 19 июня 1963 г. уступить и сделать шаг назад. Он утвердил разработанную ЦРУ программу диверсионных операций и враждебных актов, целью которых были стратегические объекты на Кубе – электростанции, нефтяные, транспортные и производственные предприятия{300}. Кеннеди должен был реагировать не только на звучащие все громче требования собственной администрации об усилении давления на Кастро, но и на формирующийся агрессивный политический курс кубинского руководства, направленный на разжигание революционных настроений в других странах Латинской Америки. Не отказываясь официально от данного Хрущеву обещания не осуществлять вторжений на территорию Кубы, Кеннеди все же дал добро на секретную операцию, "Мангуст", согласованную еще в начале 1961 г. Всего через девять дней после обращения в Американском университете Кеннеди утвердил программу ЦРУ, в корне противоречащую основным тезисам его речи.

Отступление Кеннеди от собственной позиции объяснимо, если принять во внимание политический контекст того времени. Он все же был американским политиком, и холодная война была еще далека от завершения. В течение последних пяти месяцев своей жизни Джон Кеннеди продолжал проводить политику подрывной деятельности против Кубы, которую он, вероятно, считал своего рода костью, брошенной возмущенным сотрудникам ЦРУ и военным советникам, однако, так или иначе, это было преступлением против международного права. Кроме того, это было нарушением международного доверия, о котором он и Никита Хрущев грезили со времен Карибского кризиса. До самой своей смерти Кеннеди оставался в некотором смысле воином холодной войны, чьи головокружительные замыслы, о которых он говорил во время выступления в Американском университете в Вашингтоне, не соответствовали действиям. Однако примечателен не сам факт компромисса, на который пошел Кеннеди, поддержав попытки свержения кубинского правительства в 1963 г., важно, что в существовавших тогда политических реалиях он продолжал тайно развивать альтернативный вариант взаимодействия с Фиделем Кастро. Посредником в этом процессе поиска контакта с Кастро, заинтересованность которого в этом только усиливалась, Кеннеди негласно сделал другого своего противника – Никиту Хрущева.

Когда Хрущев и Кеннеди пришли к соглашению о том, что в обмен на вывод советских ракет с Кубы США прекратят атаки на Кубу, Кастро был зол на Хрущева почти так же, как и на Кеннеди. И причины для огорчения у него были достаточно весомые. Бывший представитель Кубы в ООН Карлос Лечуга в своей книге о Карибском кризисе писал: "[Кастро] не принимал участия в совещаниях по этому вопросу и не получал информации о том, что в Кремле обсуждали такие мероприятия. Как для кубинского правительства, так и для граждан страны вывод ракет и то, как было принято такое решение, стали весьма чувствительным ударом. Даже если, взглянув на эти события с позиций дня сегодняшнего, мы признаем, что они помогли предотвратить войну, стоит отметить, что такое решение проблемы не гарантировало Кубе абсолютной безопасности"{301}.

В результате соглашения двух сверхдержав Куба получила лишь обещание президента империалистического государства о том, что США не будут нападать на своего крошечного соседа. Однако не было никаких гарантий того, что Кеннеди или его преемники выполнят данное обещание. Не означало это торжественное обещание и того, что отказ от вторжения будет предполагать и прекращение диверсионных действий США на территории Кубы, что лишь подтвердили дальнейшие события. Кастро был взбешен из-за того, что Советский Союз без каких-либо консультаций вывел с территории Кубы ядерные средства сдерживания агрессии США. Долгое время после разрешения Карибского кризиса Кастро был настолько зол, что отказывался даже встречаться с советским послом в Гаване{302}. Он считал, что Никита Хрущев его предал.

На обвинения в предательстве Хрущев ответил, написав Кастро "поистине чудесное письмо… красивое, остроумное, очень дружеское письмо"{303}, как его три десятилетия спустя описал кубинский премьер-министр. Письмо своему далекому товарищу 31 января 1963 г., как и свое первое секретное послание Кеннеди, Хрущев начал с описания прекрасных пейзажей, которые он видел из окна поезда, возвращаясь в Москву с конференции в Берлине: "Наш поезд мчится мимо полей и лесов Советской Белоруссии, и я представляю, как было бы прекрасно, если бы в такой же солнечный день, как сегодня, ты мог бы увидеть землю, покрытую снегом, и серебристый от инея лес.

Скорее всего, ты, южанин, видел все это лишь на картинках. Тебе, должно быть, достаточно сложно представить землю, покрытую снегом, и леса, белые от инея. Было бы хорошо, если бы ты смог посетить нашу страну в каждое время года, ведь у каждого из них – весны, лета, осени и зимы – свои прелести"{304}.

Хрущев писал, что главной темой этого письма было "страстное желание с моей стороны и со стороны моих товарищей увидеть тебя и поговорить, поговорить откровенно"{305}. Он признавал наличие напряженности "в отношениях между странами – Кубой и Советским Союзом – и между нами лично. Говоря откровенно, это уже совсем не те отношения, что были до кризиса. Не скрою, что сей факт очень тревожит нас. А также мне кажется, что развитие наших отношений сможет во многом определить наша личная встреча"{306}.

Затем он упомянул Карибский кризис, в котором "наши позиции не во всех вопросах совпадают", призывая Кастро признать: "Несмотря на все сложности, на основании заявления президента Соединенные Штаты Америки взяли на себя определенные обязательства. Разумеется, нельзя слепо доверять им и ожидать каких-либо гарантий, однако неразумно также полностью их игнорировать"{307}.

Хрущев очень мягко убеждал Кастро рискнуть и поверить Кеннеди, ведь сам Хрущев также начинал верить американскому лидеру, а Кеннеди начинал верить Хрущеву. Порой кто-то из них сожалел о принятии такого решения, но оставалось стремление к установлению мира как основы, к которой можно будет вернуться в любой момент.

Кастро принял приглашение Хрущева посетить Советский Союз весной. С мая по начало июня 1963 г. он объездил почти весь Советский Союз, как минимум половину этого времени он провел с лидером страны, которого еще в ноябре он отвергал и остерегался. По словам Сергея, сына Никиты Хрущева, именно тогда "между отцом и Фиделем сложились наставнические отношения"{308}. Воспоминания Кастро о том периоде общения с Хрущевым подтверждают как наставничество, так и особое внимание к Карибскому кризису: "Часами [Хрущев] читал мне многочисленные сообщения, сообщения от президента Кеннеди, некоторые из них были переданы Робертом Кеннеди… С нами работал переводчик, и Хрущев все читал отправленные и полученные им письма"{309}.

Хрущев пытался поделиться со своим кубинским товарищем тем парадоксальным озарением о необходимости достижения мира, которое пришло к нему и Кеннеди, когда они оказались на грани полномасштабной войны. Отзываясь о лидере капиталистического государства исключительно в положительном ключе, Хрущев не мог не возложить особую надежду на договоренности, которых ему с Кеннеди удалось достичь. Сергей Хрущев вспоминал: "Отец пытался убедить Кастро в том, что американский президент сдержит свое слово, и Кубе гарантированы как минимум шесть лет мирного развития, именно столько, по мнению отца, Кеннеди должен продержаться у власти. Шесть лет! Да это же почти вечность!"{310}

Читая вслух свою переписку с Кеннеди, Хрущев случайно выдал Кастро информацию о том, что по договоренности с Кеннеди ракеты были выведены из Кубы в обмен на вывод американских ракет из Турции и Италии. Это означало, что у Хрущева на уме были и другие стратегические цели, помимо защиты Кубы. Кастро вспоминал: "После того, как были прочитаны эти строки, я посмотрел на него и попросил: “Никита, прочти, пожалуйста, эту часть про вывод ракет из Турции и Италии еще раз”. Он лишь рассмеялся своим задорным смехом. Он смеялся, но это был знак. Я был уверен, что еще раз этого повторять никто не станет, потому что, как гласит старая поговорка, не стоит говорить о веревке в доме повешенного"{311}.

Еще до посещения Советского Союза Кастро начал делать шаги к сближению с Кеннеди путем налаживания контакта с ним через посредника на переговорах по освобождению пленных из залива Свиней, Джеймса Донована, в ответ на решение Кеннеди о прекращении в апреле рейдов эмигрантских боевых групп на Кубу. Еще более воодушевленный наставлениями Хрущева, Кастро вернулся в Гавану полным решимости начать переговоры со своим противником Джоном Кеннеди. ЦРУ, в свою очередь, продолжало отслеживать каждый шаг, сделанный в этом направлении. В секретном докладе от 5 июня 1963 г. Ричард Хелмс писал, что ЦРУ получило информацию о том, что "по просьбе Хрущева Кастро возвращается на Кубу с намерением начать реализацию политики примирения в отношении администрации Кеннеди “на неопределенный срок”"{312}.

ЦРУ удалось пресечь такое развитие событий благодаря диверсионной программе (которую Кеннеди утвердил 19 июня), а также очередной попытке убить Кастро, предпринятой непосредственно сотрудниками разведки. В конце лета 1963 г. оперативные сотрудники ЦРУ встретились с проживавшим на территории Кубы агентом, работавшим под псевдонимом AM/LASH. Он был близко знаком с Фиделем Кастро. На встрече с коллегами из ЦРУ он обсудил "внутреннюю работу", направленную против Кастро. Он сообщил, что "ждет от американского руководства плана дальнейших действий"{313}. Информация об этом поступила в штаб-квартиру ЦРУ 7 сентября. Далее мы узнаем больше об этом плане убийства Кастро, когда его утвердят в ЦРУ и приведут в соответствие с аналогичным планом убийства Джона Кеннеди.

Рано утром на следующий день Кастро дал интервью после приема в посольстве Бразилии в Гаване. В статьях американских газет от 9 сентября репортер Associated Press Дэниел Харкер сообщал, что Кастро произнес "сумбурную неофициальную речь ранним утром", в которой предупредил "американское руководство" о том, что, если оно будет содействовать попыткам устранить кубинских лидеров, "они готовы вступить в борьбу с ним и будут отвечать соответствующим образом. Лидеры США должны понимать, что, если в их планы входит поддержка террористических группировок, стремящихся устранить кубинских государственных деятелей, сами они не смогут чувствовать себя в полной безопасности"{314}.

В 1978 г., отвечая на вопросы членов Специального комитета по расследованию убийств политических деятелей об этой его реплике, Кастро сказал: "Я не помню дословно, что я тогда сказал, но я помню, что, говоря эти слова, я хотел предупредить правительство, которое, как нам было известно, вынашивало планы по нашему уничтожению… Поэтому я сказал о том, что такие планы создают негативный прецедент, причем весьма серьезный, который впоследствии мог бы бумерангом вернуться к своему создателю… но мои слова не подразумевали никакой угрозы… я вовсе не имел в виду, что мы предпримем такие же меры, что и американцы, в качестве ответного удара"{315}.

Враждебно настроенные по отношению друг к другу Кеннеди и Кастро отказывались от возможности любого диалога в течение всего лета, и лишь в сентябре два дикобраза возобновили свои осторожные ухаживания. Возобновление интереса к диалогу произошло при содействии журналистки ABC Лизы Ховард, которая в апреле брала интервью у Кастро, а также благодаря американскому дипломату Уильяму Эттвуду, представлявшему американскую миссию при ООН.

Вернувшись с Кубы, Лиза Ховард на основании своего интервью с кубинским премьер-министром написала статью для журнала War/Peace Report "О первых инициативах Кастро". Она писала, что в личной беседе Кастро "делал особый акцент на своем желании начать переговоры с Соединенными Штатами… В нашей беседе он ясно дал понять, что открыт для обсуждения вопросов о размещении советских военнослужащих и вооружения на кубинской земле, о выплате компенсаций за отчужденные американские земельные участки и капиталовложения, о позиционировании Кубы в качестве базы для свержения коммунизма в Западном полушарии"{316}.

Именно Ховард предрекла следующий шаг, который предпримут власти США. Ее статья подтолкнула администрацию Кеннеди к принятию решения "о направлении представителя государственной власти с мирным визитом в Гавану, чтобы выслушать, что хотел сказать им Кастро"{317}. К осуществлению этой рискованной секретной операции Уильям Эттвуд[22] приступил по поручению президента Джона Кеннеди в сентябре 1963 г.

Более чем 10 лет спустя с момента убийства Джона Кеннеди, 10 января 1975 г., Эттвуд давал показания на сверхсекретном закрытом заседании Комиссии Сената США по разведывательной деятельности под руководством сенатора Фрэнка Черча. На заседании Эттвуду был задан вопрос: "Ставил ли вам президент Кеннеди задачу изучить возможности для сближения с Кастро и восстановления дружественных отношений с Кубой?".

Эттвуд ответил: "Да… да, предпринимались определенные действия и контакт был установлен, и осуществлялись эти действия исключительно с разрешения Белого дома, который их всячески поддерживал"{318}.

Уильям Эттвуд идеально подходил для этой роли. Будучи выдающимся журналистом, Эттвуд брал интервью у Фиделя Кастро вскоре после кубинской революции 1959 г., которое стало основой для двух статей в журнале Look. В докладе для Белого дома от 18 сентября 1963 г. Эттвуд писал о том, что он знаком Кастро как журналист: "Хотя Кастро не оценил мою последнюю статью 1959 г. о нем, мы неплохо ладили, и я думаю, он помнит, что я тот человек, с которым он может говорить откровенно"{319}. Эттвуд также составлял речи для Эдлая Стивенсона и Джона Кеннеди. Президент Кеннеди назначил его послом в Гвинее. Эттвуд и Кеннеди были знакомы со школьной скамьи. Осенью 1963 г. в перерыве между выполнением дипломатических миссий Уильям Эттвуд несколько месяцев исполнял обязанности советника представителя США в ООН по отношениям со странами Африки Эдлая Стивенсона. Эттвуд идеально подходил на роль спецпредставителя для ведения секретного диалога с Кастро. В своей докладной записке Стивенсону и Кеннеди от 18 сентября он писал: "Моего статуса достаточно для того, чтобы Кастро поверил в серьезность нашего разговора. При этом я не слишком известен, чтобы мой отъезд, приезд или возвращение [на Кубу и с Кубы] привлек чье-либо внимание"{320}.

20 сентября президент Кеннеди прибыл в Нью-Йорк, чтобы выступить на Генеральной ассамблее ООН. Там он встретился со Стивенсоном и подтвердил, что Уильям Эттвуд должен "секретно выйти на связь" с постпредом Кубы в ООН доктором Карлосом Лечугой для поиска возможностей диалога с Кастро{321}. Тогда Эдлай Стивенсон сказал, почему такому диалогу между Кеннеди и Кастро никогда не суждено будет случиться, и эта фраза стала пророческой. "К сожалению, – сказал он, – ЦРУ до сих пор контролирует Кубу"{322}. Тем не менее, осознавая всю опасность нового выступления против ЦРУ, Кеннеди принял решение о том, что подходящий момент для начала диалога с Кастро наступил.

Совместно с Эттвудом 23 сентября Лиза Ховард организовала в своей квартире в Нью-Йорке вечеринку, которая послужила одновременно поводом и прикрытием для первой беседы между Эттвудом и Лечугой. Приглашая Карлоса Лечугу на вечеринку, она, чтобы гарантировать его присутствие, как вспоминал годы спустя Лечуга, сказала, "что представитель американской делегации Уильям Эттвуд хотел бы со мной побеседовать, причем вопрос был срочный, поскольку на следующий день он должен был возвращаться в Вашингтон"{323}.

Лечуга и Эттвуд позже в своих мемуарах подробно описывали тот конструктивный разговор на вечеринке у Лизы Ховард – Лечуга в своей работе "Эпицентр бури" (In the Eye of the Storm), а Эттвуд – в "Сумеречной борьбе" (The Twilight Struggle). Согласно более подробному описанию того вечера у Лечуги, Эттвуда ему представили "в разгар распития коктейлей и поедания сэндвичей в кругу дипломатов и журналистов", и, "не теряя понапрасну времени, он сообщил, для чего хотел со мной встретиться. Он сказал, что действует по поручению Стивенсона и через несколько часов улетает в Вашингтон, чтобы получить разрешение президента на организацию встречи с Фиделем Кастро на Кубе, в ходе которой должен будет определить возможности для сближения Гаваны и Вашингтона". Лечуга был удивлен откровенностью Эттвуда. Он справедливо предположил, что не только Стивенсон, но и сам президент уже одобрил их первичный контакт. Он сказал Эттвуду, что ввиду конфликта между странами, которые они представляли, "то, что он говорил, было весьма странно, но очень любопытно"{324}.

Эттвуд спросил Лечугу, как тот полагает, есть ли шанс, что кубинское правительство разрешит ему посетить Гавану с такой миссией, хотя бы с вероятностью 50 на 50. Лечуга ответил: "Весьма точное предположение"{325}. Собеседники сошлись во мнении, что текущий политический курс США привел к "абсурдной ситуации": с одной стороны, Кеннеди произносит речь в Американском университете и предлагает заключить договор, запрещающий ядерные испытания, с другой же стороны, не прекращаются рейды подконтрольных ЦРУ эмигрантских диверсионных групп на Кубу, а самолеты-разведчики совершают полеты над территорией страны. Эттвуд рассказал Лечуге, что "в конфиденциальных беседах Кеннеди часто признавался в том, что не представляет, каким образом можно изменить политику США в отношении Кубы, а также что ни власти США, ни власти Кубы не смогут в одночасье изменить свой политический курс, поскольку это повлияет на репутацию государства. Тем не менее Кеннеди сказал, что бездействие недопустимо и необходимо сделать первый шаг"{326}.

В своем рассказе о том разговоре Уильям Эттвуд раскрывает ряд других подробностей. По словам Лечуги, "когда в 1961 г. Кеннеди стал президентом, Кастро надеялся на установление контакта с ним, но события в заливе Свиней похоронили эти надежды как минимум на какое-то время. Однако Кастро прочел текст июньского выступления Кеннеди в Американском университете и оценил его тон. Я упомянул мой визит в Гавану в 1959 г. и сказанное Фиделем в конце беседы “давайте будем друзьями”. Лечуга заметил, что еще одна подобная беседа в Гаване могла бы оказаться очень полезной и что организовать такую встречу можно. Он выразил сожаление в связи с продолжающимися рейдами эмигрантских боевых групп и с заморозкой в июле кубинских активов в американских банках на сумму $33 млн. Мы сошлись на том, что ситуация ненормальная [как сказал Лечуга, они пришли к выводу о том, что ситуация “абсурдна”] и нам следует держать друг друга в курсе дел"{327}.

Эттвуд встретился 24 сентября с Робертом Кеннеди в Вашингтоне и доложил ему о результатах беседы с Лечугой, состоявшейся прошлым вечером. Роберт Кеннеди считал поездку Эттвуда на Кубу очень рискованной, поскольку "рано или поздно может произойти утечка информации", за которой последуют обвинения в политике примирения{328}. Он задался вопросом о том, согласится ли Кастро встретиться с представителем американской стороны не на Кубе, а, к примеру, в ООН. Роберт Кеннеди настоятельно рекомендовал Эттвуду и далее поддерживать связь с Лечугой{329}.

Три дня спустя Эттвуд и Лечуга встретились в зале для делегатов ООН, "очень подходящем для секретных переговоров месте", по словам Эттвуда, "поскольку там всегда шумно и многолюдно"{330}. Он сказал Лечуге, что как государственному должностному лицу ему будет сложно организовать поездку на Кубу. Однако, "если Кастро или его уполномоченный представитель хотят что-либо нам сообщить, мы готовы встретиться с ними и побеседовать в любом удобном месте и в любое время"{331}. Лечуга пообещал передать эту информацию в Гавану.

Затем Лечуга предупредил своего собеседника по секретному диалогу, что "7 октября он произнесет жесткую антиамериканскую речь, но ее не стоит воспринимать всерьез"{332}. Позже в ответ на эту речь Лечуги Эдлай Стивенсон выступил с антикубинской речью, написанной Эттвудом, и Лечуга также отнесся к ней скептически, так как теперь знал о заинтересованности Кеннеди в диалоге с Фиделем Кастро{333}. Американо-кубинская полемика в ООН теперь служила прикрытием для зарождающегося диалога Кеннеди и Кастро.

Прошло три недели, а из Гаваны ответа все не было, тогда с разрешения Эттвуда Лиза Ховард начала звонить помощнику и доверенному лицу Кастро Рене Вальехо, который также был сторонником диалога двух стран. Ховард сомневалась, что информация Лечуги о готовности Джона Кеннеди к началу диалога с Фиделем Кастро вышла за пределы кубинского министерства иностранных дел. Поэтому она звонила Вальехо, чтобы убедиться в том, что Кастро известно о желании США вступить с ним в переговоры. На следующей неделе Ховард и Вальехо обменялись телефонными сообщениями{334}.

28 октября в зале для делегатов ООН Лечуга сообщил Эттвуду окончательное решение Гаваны о том, что "отправлять кого-либо в ООН для переговоров" едва ли "имело бы смысл в данный момент"{335}. Как и Ховард, Эттвуд полагал, что сообщение Лечуги так и не было передано Кастро критически настроенным Министерством иностранных дел{336}.

Тем временем потерявший терпение Джон Кеннеди решил создать свой собственный тайный канал связи с Фиделем Кастро, как удалось ему это сделать с Никитой Хрущевым через Нормана Казинса и других посредников. В четверг 24 октября президент дал интервью в Белом доме французскому журналисту Жану Даниэлю, редактору социалистического еженедельника L’Observateur. Даниэль был давним приятелем Уильяма Эттвуда, знавшего, что тот собирается ехать на Кубу для интервью с Кастро. Эттвуд уговорил Даниэля встретиться сначала с Кеннеди. Кеннеди увидел для себя в этом интервью идеальную возможность неформально пообщаться с Кастро, изложив основные мысли, которыми Даниэль неизбежно поделится со своим следующим респондентом. Даниэль понял, что Кеннеди, попросивший нанести ему визит сразу после встречи с Кастро, хотел узнать, что тот ответил. Президент сделал Даниэля своим неофициальным посланником к премьер-министру Кубы.

Рассказывая об исторических интервью с Кеннеди и Кастро в своей статье в New Republic, Даниэль подчеркнул особое чувство, с которым Кеннеди отзывался о кубинской революции: "Джон Кеннеди использовал весь свой дар убеждения. Он разделял каждое предложение этим коротким механическим жестом, который стал впоследствии знаменитым"{337}.

"С самого начала, – сказал Кеннеди, – я лично следил за развитием этих событий [на Кубе] с возрастающей тревогой. Существует немного вопросов, которым я посвящал столь пристальное внимание… И вот что я думаю". Затем последовали слова, которые могли бы заложить основу для установления справедливого мира между Соединенными Штатами и Кубой. Точно так же, как та часть выступления Кеннеди в Американском университете, где говорилось о лишениях русского народа, глубоко поразила его русского врага Никиту Хрущева, так же и следующие слова президента о кубинских страданиях, произнесенные в интервью Жану Даниэлю и переданные Фиделю Кастро, прорвали идеологическую оборону его кубинского врага:

"Я считаю, что в мире нет страны, включая все африканские регионы, включая все страны, находящиеся под колониальным господством, где экономическая колонизация, унижение и эксплуатация были бы хуже, чем на Кубе, частично из-за политики моей страны в период правления Батисты… Я поддерживаю сказанное в манифесте Фиделя Кастро в Сьерра-Маэстра, где он оправданно призывает к справедливости и в особенности выражает стремление избавить Кубу от коррупции. Скажу больше: в какой-то степени Батиста был воплощением грехов, совершенных Соединенными Штатами. Теперь нам придется за них заплатить. Что касается режима Батисты, то я солидарен с первыми кубинскими революционерами. И в этом не может быть никаких сомнений"{338}.

Кеннеди молча смотрел на Даниэля. Он заметил его удивление и растущий интерес. Затем президент продолжил, дав определение с точки зрения холодной войны тому, что он видел главной причиной своего конфликта с Кастро:

"Но также ясно, что проблема перестала быть кубинской и стала международной, т. е. стала советской проблемой… Я знаю, что по вине Кастро – будь то его “стремление к независимости” [Кеннеди только что говорил с Даниэлем о “стремлении к независимости” Франции генерала Шарля де Голля, психологически-политической стратегии, требующей постоянной напряженности с Соединенными Штатами], его безумие или коммунизм – в октябре 1962 г. мир оказался на грани ядерной войны. Русские это прекрасно поняли, по крайней мере, после нашей реакции; но что касается Фиделя Кастро, я должен сказать, что не знаю, понимает ли он это, или волнует ли это его вообще".

Кеннеди улыбнулся и добавил: "Вы сможете сказать мне это, когда вернетесь"{339}.

После выражения поддержки кубинской революции аргументация Кеннеди в диспуте с Кастро строилась на постулатах холодной войны, в которых сам Кеннеди уже начал сомневаться, но которых еще не оставил. Даже после своей речи в Американском университете он все еще не мог понять, что именно постоянная угроза вторжения США на Кубу (спровоцировавшая советско-кубинское решение сдержать это вторжение ядерными ракетами) привела к Карибскому кризису, а вовсе не "стремление к независимости", "безумие" или "коммунизм" Фиделя Кастро. Но при этом Даниэль видел, что Кеннеди явно не знал, что делать с тупиком, куда его привели предположения относительно революции, которую он только что одобрил. Его последний комментарий Даниэлю был таков: "Продолжение блокады [Кубы] зависит от продолжения подрывной деятельности"{340}. Он имел в виду подрывную деятельность Кастро, а не свою собственную, но, как сказал Даниэль своим читателям, "мне было видно, что Джон Кеннеди сомневался и искал выход"{341}. Однако у него оставалось меньше месяца, чтобы этот выход найти.

Осенью 1963 г., когда Джон Кеннеди и Фидель Кастро тайно искали пути сближения, ЦРУ предприняло собственные секретные шаги противоположного характера в направлении создания образа Ли Харви Освальда в качестве опознаваемого убийцы президента, направленного советско-кубинскими силами. В Новом Орлеане спецслужбы провели с ним операцию, которую в животноводстве называют "купанием овец" – когда овец помещают в раствор для уничтожения паразитов. В результате потенциально компрометирующие связи Освальда в Форт-Уорте и Далласе с Джорджем де Мореншильдтом и общиной "белых" русских эмигрантов были уничтожены ролью Освальда в постановке "За справедливость для Кубы". Освальд теперь возвращался в Даллас, но его связь с видимым, связанным с ЦРУ наставником де Мореншильдтом исчезала на Гаити. Место Мореншильдта заняла менее заметная фигура. Однако благодаря расследованию следователя Специального комитета по политическим убийствам Палаты представителей у нас теперь есть представление об этой темной лошадке.

В начале сентября Освальд встретился с агентом ЦРУ Дэвидом Атли Филлипсом в многолюдном фойе офисного здания в центре Далласа. Лидер "Альфы-66" Антонио Весиана, много лет проработавший под начальством Филлипса и знавший его под псевдонимом Морис Бишоп, стал свидетелем сцены в Далласе. Он описал это в 1975 г. в показаниях Гаэтону Фонзи, следователю спецкомитета, которому стал доверять, и который включил это свидетельство в свою книгу "Последнее расследование" (The Last Investigation): "Как только [Весиана] вошел, он увидел Бишопа, стоявшего в углу вестибюля и разговаривавшего с бледным и худощавым молодым человеком с мягкими чертами лица. Весиана не помнил, представил ли Бишоп его по имени, но Бишоп закончил свой разговор с молодым человеком вскоре после прихода Весианы. Вместе они вышли из вестибюля на многолюдную улицу. Бишоп и молодой человек остановились позади Весианы, обменялись несколькими словами, и, махнув на прощание, молодой человек ушел. Бишоп тут же повернулся к Весиане и начал обсуждать текущие дела "Альфы-66" по пути в соседнее кафе. Он больше никогда не говорил с Весианой о молодом человеке, а Весиана не спрашивал"{342}.

Весиана сразу узнал 22 ноября в газетных и телевизионных фотографиях Ли Харви Освальда того молодого человека, которого он видел в Далласе с собственным куратором от ЦРУ Морисом Бишопом. Однако, встречаясь с Бишопом впоследствии, Весиана проявлял крайнюю осторожность и ни разу не намекнул о встрече с Освальдом, свидетелем которой, как им обоим было известно, он стал. Обнародование этого факта могло послужить важным доказательством связи между ЦРУ и обвиняемым убийцей президента{343}. Через 16 лет после того, как Весиана наконец описал встречу с Освальдом на допросе в спецкомитете Палаты представителей и был готов дать показания против Дэвида Атли Филлипса, знакомого ему как Морис Бишоп, неизвестный в Майами выстрелил ему в голову. Весиане удалось выжить, но он так и не признался публично в том, что Филлипс и Бишоп это один и тот же человек, хотя в частной беседе он все же сообщил об этом Фонзи{344}.

Когда я брал интервью у Антонио Весианы, он добавил подробностей в рассказ о попытке покушения на него. По его словам, ФБР трижды предупреждало его, что на него готовится покушение. Однако после того, как в него стреляли, ФБР не предприняло никаких попыток расследования инцидента. Там заявили, что это зона ответственности полиции Майами, которая, в свою очередь, не стала проводить расследования{345}. Отказавшись от расследования, ФБР и полиция, казалось, сделали это по указанию сверху.

Мы уже видели, как Дэвид Филлипс, куратор Антонио Весианы от ЦРУ, направлял деятельность группы "Альфа-66" для вовлечения президента Кеннеди в полномасштабную войну с Фиделем Кастро. Филлипс был руководителем секретных операций в филиале ЦРУ в Мехико. За два месяца до убийства Кеннеди Филлипс был назначен руководителем кубинских операций в этом же филиале{346}. С первого и до последнего дня своей работы в ЦРУ Филлипс оставался командным игроком. После убийства Кеннеди он поднялся до ранга начальника отдела Западного полушария ЦРУ. Незадолго до выхода на пенсию в 1975 г. он был награжден медалью "За заслуги в разведке", наивысшей наградой ЦРУ{347}. Осенью 1963 г. Дэвид Атли Филлипс работал под руководством Ричарда Хелмса, заместителя директора по планированию ЦРУ и главного идеолога секретных операций.

Согласно докладу Уоррена Ли Харви Освальд находился в Мехико с 27 сентября по 2 октября 1963 г. и посетил как кубинское, так и советское посольство{348}. Это был тот момент, когда человек по имени Ли Харви Освальд начал растворяться в сгущающейся тьме. Как одного из участников холодной войны, согласившегося с назначенной ему ролью, самого Освальда было трудно увидеть. В Мехико настоящий Освальд почти исчезает из поля зрения, а его исчезновение прикрывается двойниками и дымовой завесой, устроенной ЦРУ.

Резидентура ЦРУ в Мехико внимательно следила за событиями в кубинском и советском посольствах. Агенты создали скрытые наблюдательные пункты, откуда вели фотосъемку посетителей обоих учреждений{349}. Управление также прослушивало телефонные разговоры как кубинского, так и советского посольства{350}. Таким образом, ЦРУ имело все возможности быть в курсе происходящего там.

Отчеты Управления о предположительном содержании визитов Ли Харви Освальда и его телефонных звонках в оба посольства нечаянно раскрыли больше сведений о ЦРУ, чем об Освальде. Тщательно задокументированная сфабрикованная история пребывания Освальда в Мехико была написана с такой ловкостью в одних местах и так неуклюже в других, что в конечном итоге привлекла больше внимания к себе и своим авторам, нежели к своему вымышленному персонажу. В результате то, чем действительно занимался Освальд в Мехико, сегодня менее известно, чем то, что делало ЦРУ от его имени. Соответствующие документы были наконец рассекречены и предоставлены американской общественности лишь в последние годы благодаря Закону о документах, связанных с покушением на Джона Кеннеди, принятому Конгрессом в 1992 г. Однако лишь несколько преданных делу исследователей убийства Кеннеди изучили эти материалы и осознали их последствия{351}.

Штаб-квартира ЦРУ получила 9 октября 1963 г. телеграмму из своей резидентуры в Мехико, где сообщалось о телефонном звонке в советское посольство 1 октября, который прослушивали, записывали на пленку, стенографировали и переводили с русского на английский. Звонил "американец, который говорил на ломанном русском" и который "сказал, что его зовут Ли Освальд"{352}. Человек, назвавшийся Освальдом, заявил, что он был в советском посольстве 28 сентября, где говорил с консулом, если он не ошибается, Валерием Владимировичем Костиковым. Он спросил: "Есть ли новости насчет телеграммы в Вашингтон?" Советский дежурный, отвечавший на звонок, сказал, что они еще ничего не получили, но запрос отправлен. После чего он повесил трубку.

Телеграмма ЦРУ от 9 октября из Мехико заслуживает внимания в связи с двумя обстоятельствами. Первое – это связь Освальда и Валерия Владимировича Костикова. Костиков был хорошо известен ЦРУ и ФБР как агент КГБ в Мехико, который руководил Сектором 13 (управлением КГБ по терроризму, саботажу и убийствам). Бывший директор ФБР Кларенс Келли подчеркнул в своей автобиографии: "Важность Костикова нельзя переоценить. Как позже написал [агент ФБР в Далласе] Джим Хости: “Костиков был ответственным за террористическую деятельность в Западном полушарии – в том числе и в особенности за убийства. Его ранг соответствовал званию бригадный генерал (генерал-майор). Как сказали бы русские, он был их героем – самым опасным террористом КГБ в этом полушарии!”"{353}

Столь же важно отметить, что в телеграмме от 9 октября имеются доказательства того, что "Ли Освальд", который сделал телефонный звонок 1 октября, был подставным лицом. Звонивший, сообщалось в телеграмме, "говорил на ломанном русском". Настоящий Освальд свободно говорил по-русски{354}. В телеграмме говорилось, что в резидентуре ЦРУ в Мехико были оперативные фотографии того американца, который входил и выходил из советского посольства 1 октября. Вот его описание: "на вид 35 лет, спортивного телосложения, около 180 см, залысина, начинающаяся со лба, и лысая макушка"{355}. В телеграмме ЦРУ, полученной резидентурой ЦРУ в Мехико 10 октября, сбежавший в СССР в октябре 1959 г. Ли Освальд был описан не совсем так: "рост – 175 см, вес – 75 кг, светло-русые волнистые волосы, голубые глаза"{356}.

То, с чем нам приходится сталкиваться в телеграмме от 9 октября, – очевидно, связь между Освальдом и экспертом по убийствам КГБ, но связь, установленная двойником Освальда. Это начало двух сценариев в истории с Мехико. В одном сценарии видна попытка ЦРУ получить подтверждающие документы соучастия Освальда с Советским Союзом и Кубой в убийстве Джона Кеннеди. В другом сценарии те же документы содержат повторяющиеся доказательства действий фальшивого Освальда.

Учитывая известность Валерия Костикова в американских разведывательных кругах, примечательно то, что штаб-квартира ЦРУ направила 10 октября в Госдепартамент, ФБР и ВМС информацию, полученную благодаря перехвату звонка Освальда накануне, без указания на его связь с Костиковым{357}. Костиков даже не упоминался. Это было сродни отсутствию в отчете разведслужб США в 2001 г. о подозреваемом террористе упоминания о том, что он только что встречался с Усамой бен Ладеном. Штаб-квартира ЦРУ скрыла информацию о связи Освальда – Костикова. Молчание ЦРУ относительно Костикова сохранялось достаточно долго, чтобы Освальд мог быть тихо выведен (не попав в поле зрения ФБР) на позицию, выходящую на Дили-плаза 22 ноября. После убийства ЦРУ использовало эту информацию из резидентуры в Мехико, чтобы связать обвиняемого в убийстве Освальда с агентом КГБ Костиковым.

Ричард Хелмс направил 25 ноября 1963 г. докладную записку Эдгару Гуверу, который поправил полученные ЦРУ данные, предположив, что Освальд получил не только советскую, но и кубинскую поддержку при подготовке убийства Кеннеди{358}. К записке Хелмса прилагались стенограммы аудиозаписей семи телефонных разговоров в советском посольстве в Мехико, приписываемых Освальду. Два из них особо выделялись на фоне остальных. В разговоре 1 октября "Освальд" назвал Костикова советским консулом, с которым он встречался 28 сентября. В другом примечательном звонке, сделанном, как сообщалось, 28 сентября, тот же человек звонил из кубинского посольства, говоря о том, что только что побывал в советском посольстве. Чтобы понять этот разоблачительный звонок, мы должны поставить его в контекст того, что могло быть или не быть реальным перемещением Освальда между кубинским и советским посольствами во время его первых двух дней в Мехико, 27 и 28 сентября.

Учитывая готовность Ли Харви Освальда взять на себя роль разведчика, основным в отношении его визитов в кубинское и советское посольство является вопрос не о том, был ли это он на самом деле{359}. Был ли это Освальд или кто-то еще, воспользовавшийся его именем, "он" в любом случае являлся актером, следующим написанному сценарию. Если актер был самим собой, то его игра ограничивалась, как и в Новом Орлеане, дискредитацией Комитета за справедливость для Кубы в небольшом сражении холодной войны. Согласно докладу ФБР от 18 сентября 1963 г., обнаруженному комитетом Черча{360}, двумя днями раньше ЦРУ уведомило ФБР о том, что "Агентство рассматривает вопрос о противодействии деятельности [Комитета] в зарубежных странах"{361}. Девять дней спустя в Мехико "Освальд" посетил кубинское и советское посольства, демонстрируя свою принадлежность к Комитету за справедливость для Кубы и запрашивая визы в обе коммунистические страны. Был ли это Освальд или кто-то, разыгрывавший еще один дискредитирующий Комитет сюжет от его имени, более существенным вопросом является следующий: какое значение имели события в Мехико для более крупного сценария, написанного для убийства президента? Именно этот вопрос конечной цели, задокументированный агентами наружного наблюдения ЦРУ в Мехико, поможет найти ответ после того, как мы сначала рассмотрим визиты в посольства 27 и 28 сентября, совершенные от имени Освальда.

По словам Сильвии Дюран, мексиканского сотрудника кубинского посольства, которая говорила с Освальдом, он (или двойник) трижды посещал их посольство в пятницу 27 сентября. Во время своего визита в 11:00 Освальд подал заявление на получение кубинской транзитной визы для поездки в Советский Союз. Освальд вызвал у Дюран определенные подозрения. Ей показалось, что американец как-то уж слишком старался показать свои документы, указывающие на его левые взгляды: членские билеты Комитета за справедливость для Кубы и Американской коммунистической партии, старые советские документы, вырезку газетной статьи о его аресте в Новом Орлеане, фотографию Освальда, сопровождаемого полицейскими, что, по мнению Дюран, выглядело неправдоподобно{362}. Дюран также знала о том, что принадлежность к Коммунистической партии в 1963 году была противозаконна в Мексике. По этой причине коммунисты обычно путешествовали по стране только с паспортом. И вдруг здесь оказывается Освальд с кипой документов, способных спровоцировать его арест{363}.

Дюран сказала Освальду, что ему не хватает фотографий, необходимых для заявления на визу. Она также сообщила, что ему необходимо получить разрешение посетить Советский Союз, прежде чем ему смогут оформить кубинскую транзитную визу. Видимо расстроенный Освальд ушел, но через час вернулся в посольство с фотографиями на визу.

В конце дня Освальд вновь пришел в кубинское посольство, но на этот раз в разговоре с Сильвией Дюран он настаивал на том, что ему необходимо получить кубинскую визу немедленно. Он утверждал, что советское посольство только что уверило его, что ему будет выдана советская виза. Дюран переговорила по телефону с советским посольством и узнала, что это неправда. Она сказала об этом Освальду, который впал в ярость. Он обругал Дюран, затем кубинского консула Эусебио Аскуэ, вышедшего на шум из своего кабинета. Освальд продолжал бушевать в ответ на объяснение Аскуэ процедуры выдачи визы. Аскуэ в ответ тоже стал кричать на него{364}. Освальд назвал Аскуэ и Дюран "бюрократами"{365}. Затем, как вспоминала Сильвия Дюран в 1978 г. в ходе опроса в Специальном комитете Палаты представителей Конгресса США по расследованию убийств (HSCA), Аскуэ подошел к двери, открыл ее и попросил Освальда уйти{366}. Этот из ряда вон выходящий эпизод, возможно, как и предполагалось, произвел неизгладимое впечатление на Дюран и Аскуэ.

Оба визита Освальда в советское посольство описал служивший там вице-консулом полковник КГБ Олег Максимович Нечипоренко[23] в своих мемуарах 1993 г. "Паспорт на убийство". Во время своего первого визита в пятницу днем 27 сентября у Освальда действительно состоялся краткий разговор с Валерием Владимировичем Костиковым. Нечипоренко упоминает Костикова мимоходом как "одного из консульских сотрудников, который в тот конкретный день вел прием посетителей с 11:00 до 13:00"{367}. Освальд сказал, что ему нужна виза в Советский Союз. Костиков передал его Нечипоренко, который выслушал просьбу Освальда о срочной визе. Нечипоренко пояснил, что всеми вопросами, касающимися поездок в Советский Союз, занимается их посольство в Вашингтоне, округ Колумбия. Он мог сделать исключение для Освальда и отправить его документы в Москву, "но ответ все равно будет направлен по его постоянному месту жительства, и займет это по меньшей мере четыре месяца"{368}.

Освальд слушал его с нарастающим раздражением. "Когда я закончил говорить, – вспоминает Нечипоренко, – он медленно наклонился ко мне и, едва сдерживаясь, практически крикнул мне в лицо: “Мне это не подходит! Это не мой случай! Для меня все это закончится трагедией!”" Нечипоренко велел неуправляемому американцу покинуть территорию посольства{369}.

На следующее утро Освальд вернулся в советское посольство. Он повторил свою просьбу о выдаче срочной визы в СССР на этот раз Валерию Костикову (это была их встреча 28 сентября) и советскому консулу Павлу Яцкову. Освальд был еще более возбужденным, чем накануне, ссылаясь на то, что за ним следит и преследует ФБР. Он вынул из кармана пиджака револьвер, положил его на стол и сказал: "Видите? Это то, что я должен теперь носить, чтобы защитить себя"{370}. Советские чиновники осторожно взяли пистолет и вытащили патроны. Они снова сказали Освальду, что не могут выдать ему срочную визу. Вместо этого ему предложили необходимые формы для заполнения. Освальд не взял их. Олег Нечипоренко присоединился к трем мужчинам, когда разговор подходил к концу. Второй день подряд он сопровождал подавленного Освальда к воротам посольства, на этот раз с возвращенным ему револьвером и патронами в кармане пиджака. Нечипоренко пишет, что они с Костиковым и Яцковым сразу же подготовили и направили в Москву отчет о двух посещениях Освальдом посольства{371}.

Два визита Освальда в кубинское посольство 27 сентября и два его посещения советского посольства 27-28 сентября дали общую картину к расшифровке звонков, отправленной 28 сентября Ричардом Хелмсом Эдгару Гуверу. В расшифровке ЦРУ говорится, что в субботу, 28 сентября, поступил звонок из кубинского посольства. Один из говоривших был идентифицирован как Сильвия Дюран. Однако сама Сильвия на протяжении многих лет неоднократно настаивала на том, что, во-первых, кубинское посольство было закрыто для посещений по субботам, а во-вторых, что она не звонила{372}.

В документе же говорится, что Дюран звонила в советское посольство. Олег Нечипоренко, в свою очередь, отрицает, что был такой звонок. По его словам, это было невозможно, потому что коммутатор посольства не работал{373}.

Дюран в стенограмме говорит, что какой-то американец в их посольстве, посетивший прежде советское посольство, хочет поговорить с ними. Она передает трубку американцу. И тот настаивает на том, чтобы он и советский дипломат говорили по-русски. Они заводят разговор, в котором американец изъясняется, как сказал переводчик, на "ужасном, трудно переводимом русском". Это еще раз свидетельствует против того, что говорящий был Освальдом, учитывая его свободный русский. В расшифровке ЦРУ этого маловероятного разговора далее следует:

Американец: Я только что был в вашем посольстве, и от меня потребовали адресные данные.

Советский консул: Я знаю.

Американец: У меня их не было. Я пошел в кубинское посольство, чтобы узнать их там, так как они у них есть.

Советский консул: Почему бы вам не вернуться и не оставить нам свой адрес. Это недалеко от кубинского посольства.

Американец: Хорошо, я сейчас буду{374}.

Какова цель этого странного, надуманного разговора?

Ричард Хелмс в своем сопроводительном письме к Эдгару Гуверу утверждает, что "американец" в субботнем звонке 28 сентября – тот же человек, что и звонивший 1 октября и представившийся Ли Освальдом (что подтверждало и фиксировало субботнюю встречу Освальда с Костиковым). В этой связи в фальшивом субботнем звонке "Освальд" говорит, что он был "только что" в советском посольстве (с экспертом по убийствам КГБ Костиковым), и что его правильный адрес известен только кубинскому посольству, но не ему. Он принесет его в советское посольство. Таким образом, в интерпретации ЦРУ событий, задокументированных фальшивыми телефонными звонками, кубинские чиновники и советский убийца Костиков осуществляли совместный контроль над адресами и передвижениями Освальда за два месяца до убийства Кеннеди. Как сказал исследователь Джон Ньюман, демонстрируя эти документы: "Похоже, что кубинцы и русские работали в тандеме. Похоже, [Освальд] собирался встретиться с Костиковым в месте, назначенном кубинцами… Освальд собирался быть в каком-то месте, определенном кубинским посольством, и хотел, чтобы русские могли связаться с ним"{375}.

Кроме того, Освальд (или его двойник) обращался за кубинскими и советскими визами, что могло быть использовано в качестве доказательств его попытки получить убежище в коммунистических странах. Сценарий в Мехико заложил основу для обвинения Кубы и СССР в предстоящем убийстве президента, тем самым давая основание для вторжения на Кубу и возможного ядерного удара по России.

С весьма тревожными последствиями дела ЦРУ в Мехико против Освальда пришлось столкнуться утром после убийства новому президенту, Линдону Бэйнсу Джонсону. В результате раскрытия общественности записей телефонных разговоров президента Джонсона в рамках Закона о документах, связанных с покушением на Джона Кеннеди, теперь мы знаем, как Джонсон был проинформирован о схеме ЦРУ. Майкл Бешлосс, редактор записей Джонсона, рассказывает, что в 9:20 23 ноября 1963 г. директор ЦРУ Джон Маккон сообщил Джонсону о "наличии информации о зарубежных связях предполагаемого убийцы Ли Харви Освальда, которая позволяла Джонсону прийти к выводу, что Кеннеди, возможно, был убит в результате международного заговора"{376}. Затем в 10:01 Джонсон получил телефонный рапорт по Освальду от директора ФБР Эдгара Гувера. Он включал в себя следующий разговор:

Джонсон: Вы уже выяснили подробности визита в советское посольство в Мехико в сентябре?

Гувер: Нет, это один из самых запутанных вопросов. У нас есть магнитофонные записи и фотография человека, который был в советском посольстве и назвался Освальдом. Изображение и запись не соответствуют ни голосу этого человека, ни его внешности. Другими словами, вероятно, советское посольство тогда посетил кто-то другой. У нас есть копия письма, написанного Освальдом в советское посольство здесь, в Вашингтоне [9 ноября 1963 г., письмо, которое Освальд начал со слов "моя встреча с товарищем Костиным в посольстве СССР в Мехико (Мексика)", которые были истолкованы как упоминание Костикова]…{377} Теперь, если мы сможем опознать этого человека, который был в… советском посольстве в Мехико…{378}

Только что получивший информацию об Освальде от директора ЦРУ Маккона Джонсон был полон решимости добраться до сути "сентябрьского визита в советское посольство в Мексике". Сводка Гувера добавляет Джонсону беспокойства. Гувер предъявляет Джонсону убедительные доказательства того, что в советском посольстве был двойник Освальда: "Запись и фотография человека, находившегося в советском посольстве," не соответствуют "голосу этого человека [Освальда] и его внешности". Гувер говорит, что у него есть доказательство: "У нас есть запись и фотография человека, который приходил в советское посольство под именем Освальда". Гувер очень хорошо знает, что фальсифицированные доказательства кубинско-советского заговора по убийству Кеннеди (которые только что предоставил Джонсону Маккон) исходят из ЦРУ. Гувер просто выдает Джонсону голый факт существования двойника Освальда в Мехико, а затем предоставляет Джонсону самому переварить возможные последствия. Собственная реакция Гувера на комбинацию ЦРУ в Мехико была запротоколирована через семь недель, когда он написал под текстом доклада ФБР об операциях ЦРУ в США: "О. К., но надеюсь, что вас не одурачат. Мне не забыть ни о замалчивании ЦРУ факта активной шпионской деятельности Франции на территории США, ни о странной истории с поездкой Освальда в Мексику, и это лишь два примера их двойной игры"{379}.

Сводки ЦРУ и ФБР поставили Линдона Джонсона перед выбором одной из двух неприятных интерпретаций истории в Мехико. По данным ЦРУ, Освальд был частью кубинско-советского заговора с целью убийства президента, который подтверждали соответствующие аудиовизуальные материалы, собранные в результате наружного наблюдения. По словам Гувера, в Мехико действовал двойник Освальда, о чем свидетельствовал более внимательный анализ тех же материалов ЦРУ. Гувер предоставил Джонсону возможность сделать собственные выводы о том, кто стоял за этим перевоплощением.

По сценарию ЦРУ через Освальда вина за убийство президента возлагалась на Кубу и СССР и это подталкивало Соединенные Штаты к вторжению на Кубу и ядерному удару по СССР. Однако Джонсон не хотел начинать и заканчивать свое президентство глобальной войной.

Согласно же версии Гувера, в убийстве было замешано ЦРУ. Даже если на мгновение предположить, что сам Джонсон не был замешан в какой-либо предварительной подготовке и не был соучастником заговора, как бы то ни было, для только что избранного президента столкнуться с ЦРУ в конфликте внутри правительства США вокруг расследования убийства Кеннеди было бы ничем не лучше международного кризиса.

Нужно отдать должное ЦРУ (и его еще более секретным спонсорам) за разработку и исполнение блестящего сценария. Они разыграли такой сценарий гибели Кеннеди в Далласе, который вынудил остальные государственные органы выбирать один из трех основных вариантов: военное возмездие против Кубы и Советского Союза на основе ложных данных от резидентуры ЦРУ в Мехико – документов о коммунистическом заговоре; внутренняя политическая война, основанная на тех же документах, но увиденных в истинном свете, однако в этой войне ЦРУ стало бы использовать весь арсенал своего тайного оружия; либо полное сокрытие любых свидетельств о заговоре и молчаливого государственного переворота, который положит конец усилиям Кеннеди по окончанию холодной войны. Со своей стороны Линдон Джонсон почти не раздумывая выбрал тот единственный вариант, который, по его мнению, должен оставить его у власти в стране. Он решил все скрыть в угоду прерогатив холодной войны. Однако он не собирался нападать на Кубу и СССР. Его быстрое личное принятие того, чему суждено было быть, проявится на публике постепенно. Вместо того, чтобы тут же бесстрашно выступить против Кастро и Хрущева, он спокойно провел избирательную кампанию 1964 г. и развернул полномасштабную войну во Вьетнаме.

После того, как ЦРУ осознало, что его сценарий в Мехико вызывает вопросы и может подставить не коммунистов, а само ЦРУ в деле об убийстве, в резидентуре ЦРУ в Мехико дали задний ход, чтобы скрыть ложные свидетельства. Они стали заявлять, что пленки с записью телефонных звонков "Освальда" в советское посольство были нечаянно стерты и потому невозможно провести голосовую экспертизу, чтобы определить, действительно ли говоривший был Освальдом{380}. (Это ложное заявление ЦРУ было сделано в то время, когда Гувер и ФБР слушали свои собственные копии записей, проводили голосовую экспертизу и сообщали о своих неоднозначных выводах президенту Линдону Джонсону.) Таким образом, 23 ноября сотрудница резидентуры ЦРУ в Мехико Энн Гудпасчер, помощник Дэвида Филлипса, отправила телеграмму в штаб-квартиру ЦРУ, в которой сообщала о звонке в субботу, 28 сентября, а затем заявляла: "Резидентура не может сравнить голоса, так как запись первого разговора была удалена перед приемом второго звонка"{381}. На следующий день резидентура в Мехико сообщила в штаб-квартиру, что не может найти никаких записей для сравнения с голосом Освальда: "К сожалению, полная повторная проверка показала, что все записи этого периода уже стерты"{382}. После проведения тщательного расследования в "Докладе Лопеса" Специального комитета Палаты представителей было сделано заключение, что эти и другие заявления ЦРУ об уничтожении записей до проведения голосовой экспертизы противоречили свидетельствам, данным под присягой, информации из других правительственных телеграмм и собственной процедуре прослушивания, принятой в данном учреждении{383}. Хотя директор ФБР Гувер был зол на то, что с самого начала ЦРУ не ввело его в курс дела о "ложной поездке Освальда в Мексику", начиная с этого момента ФБР стало сотрудничать с ним в пересмотре своей истории, чтобы скрыть следы ЦРУ.

Сокрытые от глаз обычных граждан, наблюдавших за похоронами президента Кеннеди по телевизору, организации полицейского государства быстро сплотились, чтобы под покровом официальных траурных мероприятий замести все следы убийства Джона Кеннеди. Политика национальной безопасности в отношении врагов за пределами государства (с которыми убитый президент вел переговоры о перемирии) вынуждала отрицать возможность какого-либо заговора внутри государства. Пока оседланный конь без всадника следовал за гробом по улицам столицы, правдоподобное отрицание вернулось домой, чтобы поглотить нацию.

Заместитель генерального прокурора Николас Катценбах направил 25 ноября 1963 г. докладную записку пресс-секретарю президента Джонсона, Биллу Мойерсу, призывая того к скорейшему признанию Освальда убийцей-одиночкой, чтобы распространение слухов о коммунистическом или правом заговорах не вышло из-под контроля:

"1. Общественность должна быть удовлетворена тем, что убийцей является Освальд; что у него не было сообщников, которые все еще находятся на свободе; и что имеющихся доказательств хватило бы, чтобы добиться соответствующего приговора в суде.

2. Рассуждения о мотивации Освальда необходимо прекратить, и мы должны найти основания для опровержения предположений, что это был коммунистический заговор или (как говорит пресса "железного занавеса") правый заговор с целью обвинить в нем коммунистов. К сожалению, факты об Освальде кажутся слишком удачными для этого – слишком очевидными (марксист, Куба, русская жена и т. д.)"{384}.

Чтобы опровергнуть любую мысль о каком-либо заговоре, в своей записке Катценбах рекомендовал "создать президентскую комиссию с участием людей с безупречной репутацией для рассмотрения и изучения доказательств и объявления выводов"{385}.

Прежде чем отказаться от дела, созданного агентами ЦРУ в Мехико для дискредитации Кубы и Советского Союза, Линдон Джонсон использовал его (без учета информации Гувера о двойнике) как рычаг, чтобы собрать именно такую президентскую комиссию из респектабельных вождей холодной войны. Он обеспечил общественное признание комиссии, убедив председателя Верховного суда Эрла Уоррена возглавить ее. Поначалу Уоррен отказался быть пешкой в игре Джонсона. Однако в записанном телефонном разговоре в пятницу 29 ноября Джонсон поделился с сенатором Ричардом Расселлом, как он, используя свидетельства офиса ЦРУ в Мехико, надавил на сознательность Уоррена. Затем Джонсон заманил в комиссию Расселла, используя те же мексиканские аргументы, которым он принудил к сотрудничеству Уоррена:

Джонсон: Уоррен сказал мне, что он не сделает этого ни при каких обстоятельствах. Он не считает, что Верховный суд должен иметь к этому отношение…

Он пришел сюда и дважды сказал мне "нет". И я просто предъявил ему то, что Гувер рассказал мне о том маленьком инциденте в Мехико, и сказал: "Я не хочу, чтобы завтра г-ну Хрущеву сказали – и заставили объясняться перед камерой, что это не он и не Кастро убили этого парня, и все, что мне нужно от вас, это проверка существующих фактов и выявление других фактов, необходимых для определения, кто убил президента"{386}.

Расселл сказал Джонсону, что не может работать с Уорреном, но отговорка не сработала:

Расселл: Но, господин президент, мне не нужно рассказывать о моей преданности вам, однако я просто не могу работать в этой комиссии. Я очень горжусь тем, что вы подумали обо мне в связи с этим. Но я не могу работать в ней под началом верховного судьи Уоррена. Мне не нравится этот человек…

Джонсон: Дик, это уже объявлено. И вы можете работать с кем угодно на благо Америки. Это вопрос, который имеет намного больше последствий, чем видно на поверхности. И нам нужно прекратить все разговоры о том, что за этим стоят Хрущев и Кастро, разговоры, втягивающие нас в войну, которая может убить 40 миллионов американцев всего за час…

…Днем приходил Госсекретарь. Его очень беспокоит, Дик, то, что они распространяют по всему коммунистическому лагерю мысль о том, что Хрущев убил Кеннеди. Он этого не делал. Он вообще не имеет к этому ни малейшего отношения.

Расселл: Я не думаю, что имеет к этому прямое отношение. Я знаю, что Хрущев не стал бы этого делать, потому как думал, что с Кеннеди ему будет проще договориться{387}.

Последнее замечание Расселла показывает его собственное понимание различий между Кеннеди и Джонсоном и изменений во внешней политике, которые начались в Далласе. Как отмечает редактор записей Майкл Бешлосс, "Расселл считает, что [Хрущев думал] он поладит с Кеннеди лучше, чем с Джонсоном".

В ноябре 1963 г. можно было сказать и о Фиделе Кастро, что он тоже думал, что ему проще договориться с Кеннеди. Открытость Кастро к Кеннеди была подтверждена в ноябре неофициальным посланником Кеннеди к Кастро, французским корреспондентом Жаном Даниэлем[24].

Жан Даниэль после встречи с президентом Кеннеди первые три недели ноября ездил по Кубе и разговаривал с жителями острова разных профессий и социального положения, но никак не мог добиться аудиенции у Фиделя Кастро. Ему сказали, что у Кастро очень плотный рабочий график и совсем нет ни времени, ни желания встречаться с западными журналистами. Даниэль почти потерял надежду, когда 19 ноября, накануне вылета из Гаваны, Кастро неожиданно сам появился в его гостинице. Фидель узнал о том, что Даниэль брал интервью у Кеннеди. Ему хотелось услышать подробности того разговора. Из тайных встреч Эттвуда и Лечуги Кастро знал, что Кеннеди ищет пути для начала диалога с ним. Более того, в то же самое время, когда Даниэль пытался встретиться с Кастро, Кастро сам искал возможность поговорить с Кеннеди через Лизу Ховард и Уильяма Эттвуда. Мы немного остановимся на этом эпизоде, прежде чем перейдем непосредственно к тому уникальному разговору между Кастро и Даниэлем, который начался и продолжался в момент убийства Джона Кеннеди.

После того, как в течение недели помощник Кастро Рене Вальехо оставлял телефонные сообщения для Лизы Ховард, 29 октября ему наконец-то удалось застать ее дома. Он заверил ее, что Кастро все так же стремится улучшить отношения с США, как и во время ее визита в апреле. Тем не менее в тот момент Кастро не мог покинуть Кубу и отправиться с визитом в ООН или куда-либо еще для переговоров с представителем Кеннеди. Ховард сообщила Вальехо, что у них теперь есть официальный представитель США, уполномоченный выслушать Кастро. Вальехо сказал, что он передаст это сообщение Кастро и позвонит ей в ближайшее время{388}.

Вальехо вновь позвонил Ховард 31 октября: "Кастро выразил огромное желание поговорить с представителем США и отметил высокую важность этой встречи для всех заинтересованных сторон"{389}. Фраза "всех заинтересованных сторон" имела очень важное значение. В тот момент Кастро, как Кеннеди и Хрущев, старался обходить стороной свое еще более воинственное правительство, чтобы вести переговоры с противником. Кастро также старался преодолеть собственную идеологию холодной войны ради достижения мира. Как Кеннеди и Хрущеву, ему приходилось действовать скрытно. Он был готов вести переговоры с американским президентом-миротворцем в абсолютной тайне от всех, как некогда готовился к партизанской войне с Батистой. Вальехо сообщил, что Кастро "готов отправить самолет в Мексику с тем, чтобы забрать официального представителя и доставить его на частный аэродром недалеко от Варадеро, где Кастро сможет встретиться с ним тет-а-тет. После переговоров тот же самолет доставит его обратно. Таким образом можно будет избежать риска быть узнанным кем-нибудь в аэропорту Гаваны"{390}. Ховард ответила Вальехо, что она сомневается в том, что официальный представитель США сможет приехать на Кубу. Возможно, Вальехо, как личный представитель Кастро, сможет сам приехать на встречу с ним в ООН или в Мексику? Вальехо ответил, что "Кастро хотел сам участвовать в переговорах", но не стал бы исключать такую возможность, если не будет другого способа вступить в диалог с Кеннеди{391}.

Ховард пересказала содержание разговора с Вальехо Эттвуду, который, в свою очередь, передал информацию в Белый дом. 5 ноября Эттвуд встретился с Макджорджем Банди, советником Кеннеди по вопросам национальной безопасности, и Гордоном Чейзом, сотрудником аппарата Совета национальной безопасности. Он рассказал им о стремлении Кастро к диалогу с Кеннеди. По просьбе Чейза 8 ноября Эттвуд изложил это в докладной записке{392}. До прибытия Кеннеди в Даллас оставалось две недели.

Рене Вальехо вновь позвонил Лизе Ховард 11 ноября от имени Кастро, чтобы еще раз подчеркнуть "понимание важности обеспечения безопасности"{393}. Он сказал, что Кастро согласится с любыми предложениями представителей Кеннеди. Он был готов предоставить самолет, если это поможет решить вопрос. Как сообщил Эттвуд в Белый дом, Кастро передал через Вальехо, что "кубинский самолет может прибыть на Ки-Уэст, чтобы забрать эмиссара; или они согласны на то, чтобы он прилетел на американском самолете на один из "секретных аэродромов" вблизи Гаваны. [Вальехо] подчеркнул, что только Кастро и он сам будут присутствовать на переговорах и что никто другой, – он упомянул, в частности, Че Гевару, – не будет участвовать"{394}. Обеим сторонам было известно, что Че Гевара, как и многие соратники Кастро, выступал против сближения с Кеннеди. Кастро убеждал Кеннеди, что он не зависит от мнения оппозиции в своем правительстве.

Выслушав 12 ноября доклад Эттвуда, Макджордж Банди сказал, что перед встречей с самим Кастро следует предварительно увидеться с Вальехо в ООН, чтобы выяснить, о чем конкретно хочет поговорить Кастро{395}.

Лиза Ховард передала эту информацию 14 ноября Рене Вальехо, который ответил, что обсудит это с Кастро{396}.

Ховард 18 ноября снова позвонила Вальехо. На этот раз она передала трубку Эттвуду. На другом конце провода Фидель Кастро слушал разговор Вальехо и Эттвуда, о чем он рассказал Эттвуду много лет спустя{397}. Эттвуд спросил Вальехо, может ли тот приехать в Нью-Йорк на предварительную встречу. Вальехо ответил, что он сам не сможет в эти даты, но "мы" поручим Лечуге составить и обсудить с Эттвудом "предмет разговора" для последующей встречи с Кастро. Эттвуд сказал, что будет ждать звонка Лечуги.

Таким образом, за четыре дня до событий в Далласе все было готово к началу диалога Кеннеди и Кастро по вопросу отношений между США и Кубой. И тот и другой, чувствуя одобрение и поддержку Никиты Хрущева, уже слышали мелодию песни мира, которую никто в их правительствах еще не мог уловить. Очень осторожно, как дикобразы, занимающиеся любовью, они готовились диалогу со странным ощущением, что Соединенные Штаты и Куба могут на самом деле мирно существовать друг с другом.

Не знавший об этих закулисных договоренностях Жан Даниэль был потрясен внезапным появлением Фиделя Кастро в его гостинице в Гаване поздно вечером 19 ноября. Кастро хотел узнать про Кеннеди. В течение шести часов – с 22:00 до 4:00 – они разговаривали в номере Даниэля. Интервьюер стал интервьюируемым. Кастро повернул беседу таким образом, чтобы можно было уловить все нюансы разговора Даниэля с Кеннеди. Даниэль позже описал реакцию Кастро на явные и подсознательные посылы, которые он получил от президента через его "неофициального посланника" за два с половиной дня до смерти Кеннеди: "Фидель слушал с жадностью и жгучим интересом: он теребил бороду, натягивал берет десантника на глаза, поправлял френч, все это время его глубокие живые глаза искрились недобрым светом. В какой-то момент мне показалось, что я играю роль того соперника, с которым он одновременно хотел и договориться, и сразиться; как будто я сам, в некоторой степени, был тем личным врагом в Белом доме, с которым, по словам Хрущева, “можно договариваться”. Некоторые ремарки он просил меня повторить трижды, особенно те, где Кеннеди критиковал режим Батисты, те, где Кеннеди проявил нетерпимость в отношении генерала де Голля, и, наконец, те, где Кеннеди обвинял Фиделя в том, что тот чуть не спровоцировал войну, которая могла уничтожить все человечество"{398}.

Когда Даниэль закончил говорить, он сделал паузу в ожидании взрывной ответной реакции. Вместо этого Кастро надолго замолчал Он знал, что Даниэль возвращается в Вашингтон, и президент США мог узнать ответную реакцию кубинского лидера на его слова. Фактически их диалог уже начался, даже еще до встречи Кастро с Эттвудом, представителем Кеннеди, – встречи в Далласе, которую вскоре отменят, а вместе с ней и другие возможности. Наконец Кастро заговорил, взвешивая каждое слово.

"Я надеюсь, что Кеннеди искренен, – начал он. – Я также считаю, что в настоящее время выражение этой искренности может иметь политическое значение". "Я объясню, что я имею в виду", – сказал он, после чего резко раскритиковал Кеннеди, что вместе с тем помогло раскрыть собственное понимание положения, в котором оказался президент:

"Я не забыл, что Кеннеди сосредоточил свою избирательную кампанию против Никсона на принципе неизменности политики по отношению к Кубе. Я не забыл бесчестную стратегию и двусмысленные заявления, попытки вторжения, давление, шантаж, организацию контрреволюционного движения, блокаду и, помимо всего прочего, ответные меры, которые были использованы раньше, намного раньше, чем появился какой-либо предлог и коммунистическое оправдание. Но я понимаю, что он унаследовал сложную ситуацию. Я не думаю, что президент Соединенных Штатов когда-либо был по-настоящему свободен в своих действиях, и я считаю, что Кеннеди в настоящее время ощущает влияние этого недостатка свободы. Я также думаю, что теперь он понимает, насколько его сбили с толку, особенно в отношении реакции кубинских граждан на операцию в заливе Свиней"{399}.

Кастро был поражен обвинениями Кеннеди в том, что именно он несет ответственность за то, что человечество оказалось на грани ядерной войны во время Карибского кризиса. Он ответил собственным видением этой истории таким образом, чтобы в свою очередь бросить вызов Кеннеди, который услышал бы его от Даниэля, если бы остался жив:

"За шесть месяцев до того, как эти ракеты были размещены на Кубе, мы получили из нескольких источников информацию, предупреждающую о том, что идет подготовка к новому вторжению на остров при поддержке ЦРУ, руководство которого чувствовало себя униженным в связи с поражением в заливе Свиней и перспективой стать посмешищем в глазах всего мира и получить выговор от правительства США. [Этими словами Кастро надавил на "больную мозоль" – кризисный период в истории США, когда лидеры ЦРУ из-за провала в заливе Свиней возненавидели Кеннеди особенно сильно, и Кастро, другой объект их ненависти, чувствовал это.] Мы также узнали, что и Пентагон помогал ЦРУ в подготовке этой операции, но у нас были сомнения относительно отношения к этому самого президента. Среди наших информаторов были те, кому даже казалось, что для прекращения подготовки новой операции было достаточно предупредить президента. [Если бы Кастро, по примеру Хрущева, рискнул тогда инициировать тайную переписку с Кеннеди, что еще он и Кеннеди смогли бы узнать благодаря такому обмену?] Как-то раз зять Хрущева, Аджубей, заехал к нам, прежде чем отправиться в Вашингтон по приглашению сторонников Кеннеди. Сразу после прибытия в Вашингтон Аджубей был принят главой США, и их разговор сосредоточился, в частности, на ситуации на Кубе. Через неделю после этой встречи мы получили в Гаване копию доклада Хрущеву об этой встрече. Именно этот доклад и дал толчок развитию событий".

"Что же Кеннеди сказал Аджубею? А теперь слушайте внимательно, – обратился Кастро к Даниэлю, – так как это очень важно. Он сказал, что сложившаяся на Кубе ситуация неприемлема для Соединенных Штатов, что американское правительство решило, что оно больше не вправе это допускать; он сказал, что мирное сосуществование серьезно скомпрометировано тем, что “советское влияние” на Кубу изменило баланс сил, уничтожило достигнутое равновесие и [в этот момент Кастро подчеркнул свое высказывание, произнося каждый слог отдельно] Кеннеди напомнил русским, что Соединенные Штаты не вмешивались в венгерские события, что очевидно было своего рода требованием российского невмешательства в случае возможного вторжения США на Кубу. Само собой разумеется, слово “вторжение” фактически не было упомянуто, и Аджубей, не располагавший на тот момент какими-либо дополнительными сведениями, не мог сделать такой же вывод, какой сделали мы. Но когда мы передали Хрущеву имеющуюся у нас до этого информацию, русские тоже начали интерпретировать диалог Кеннеди – Аджубея в том же ключе, что и мы, и обратились к источнику нашей информации. К концу месяца правительства России и Кубы пришли к определенному убеждению, что вторжение может случиться в любой момент. И это правда".

В этот момент Кастро говорил с Даниэлем, словно перед ним был сам Кеннеди.

"Что делать? Как мы можем предотвратить вторжение? Мы увидели, что Хрущев обеспокоен тем же, что и мы. Он спросил нас, чего бы мы хотели. Мы ответили: убедите Соединенные Штаты, что любое нападение на Кубу равносильно нападению на Советский Союз. И как это сделать? Все наши размышления и споры касались только этой темы. Мы думали о декларации, создании альянса, о традиционной военной помощи. Русские заявили нам, что они вдвойне обеспокоены сложившейся ситуацией: прежде всего, они хотели спасти кубинскую революцию (другими словами, их репутацию социалистических идей в глазах всего мира), и в то же время они хотели избежать международного конфликта. Они полагали, что если ограничиться обычной военной помощью, это не удержит Соединенные Штаты от вторжения, и в этом случае России придется ответить тем же, что неизбежно приведет к разжиганию мировой войны…

…Советская Россия столкнулась с двумя альтернативами: абсолютная неизбежность войны (из-за взятых обязательств и из-за своего положения в социалистическом мире), если кубинская революция окажется под ударом; или риск развязывания войны, если Соединенные Штаты не отступят, несмотря на ракеты, и не откажутся от попытки уничтожить Кубу. Они выбрали социалистическую солидарность и риск развязать войну.

…Одним словом, мы договорились о размещении ракет. И я мог бы сюда добавить, что для нас, кубинцев, на самом деле не было никакой разницы в том, умрем ли мы от обычных бомбардировок или от водородной бомбы. Тем не менее это не мы создали угрозу для всего мира. Это США чуть не погубили человечество, угрожая войной, чтобы задушить революцию"{400}.

В самый разгар Карибского кризиса Кеннеди был слишком далек от того, чтобы не только понять позицию Хрущева, но и не загнать своего противника в угол. Смог бы он так же понять противостояние Кастро тому, в чем он видел причины этого кризиса?

Кастро продолжил, перейдя к теме "Союза ради прогресса" для стран Латинской Америки, созданного Кеннеди, с необычайной симпатией. "В определенном смысле, – сказал он, – это была хорошая идея. Она ознаменовала некий прогресс. Даже если ее назовут запоздалой, робкой, появившейся спонтанно или под давлением… даже в этом случае я признаю, что сама идея представляет собой попытку адаптироваться к чрезвычайно быстрому развитию событий в Латинской Америке"{401}.

Ко всему этому Кастро добавил свою политическую оценку, что "хорошие идеи Кеннеди не приведут к каким-либо результатам. Это очень легко понять, и в данном случае он, конечно, осознает это, поскольку он, как я уже говорил, реалист. В течение многих лет американский политический курс – не правительство, а концерны и Пентагон – поддерживал латиноамериканских олигархов. Авторитет, деньги и власть были у класса, который Кеннеди сам описал, говоря о Батисте".

Утверждение Кеннеди, что "Батиста был воплощением грехов, совершенных Соединенными Штатами", за которые "теперь нам придется заплатить", заставило Кастро задуматься о том, какая опасность может грозить Кеннеди. "На сцену вдруг выходит президент, – сказал он, – который пытается поддержать интересы другого класса (не имеющего доступа ни к одному из рычагов власти), чтобы создать у латиноамериканских стран впечатление, что Соединенные Штаты больше не поддерживают диктаторов, и поэтому нет необходимости совершать революции, как Кастро на Кубе. К чему это приведет? Концерны видят, что их интересы слегка ущемлены (совсем немного, но все же ущемлены); Пентагон считает, что стратегические базы находятся в опасности; влиятельные олигархи во всех странах Латинской Америки предупреждают своих американских друзей об опасности подобных действий; они саботируют новую политику; и, короче говоря, у Кеннеди есть все шансы настроить всех против себя"{402}.

Фидель Кастро видел изоляцию, в которой Джон Кеннеди оказался даже из-за умеренных реформ его "Союза ради прогресса". И он понимал, как далеко зашел, начав переговоры с Никитой Хрущевым, а теперь еще и диалог с самим Кастро. Мужество Кеннеди вселяло надежду. Когда 20 ноября стрелка часов в гостиничном номере Даниэля приблизилась к 4:00, Кастро выразил надежду по поводу Кеннеди:

"Я очень хочу надеяться, что в Северной Америке появится настоящий лидер (и почему бы Кеннеди не быть таковым, многое говорит в его пользу!), который сможет мужественно перенести непопулярность, противостоять концернам, говорить правду и, самое главное, позволить каждой стране жить так, как она считает нужным. Кеннеди все еще может быть таким человеком. У него все еще есть возможность стать в глазах истории величайшим президентом Соединенных Штатов, лидером, который наконец сможет понять, что капитализм и социализм могут сосуществовать даже в обеих Америках. И тогда как президент он превзойдет самого Линкольна"{403}.

Отношение Кастро к Кеннеди менялось. Особенно на него повлияли беседы с Никитой Хрущевым, защищавшим Кеннеди, во время визита в Советский Союз. "Я знаю, – сказал Кастро Даниэлю, – что Кеннеди для Хрущева – это человек, с которым можно договариваться. По крайней мере у меня создалось такое впечатление после всех моих разговоров с Хрущевым"{404}.

Как и Хрущев, Кастро надеялся сотрудничать с президентом США во время его второго четырехлетнего срока, чтобы реализовать принципы сосуществования двух государств. Он пошутил в беседе с Даниэлем, что, вероятно, может помочь Кеннеди в его перевыборной кампании. Он сказал, улыбаясь широкой мальчишеской улыбкой: "Когда вы с ним встретитесь, можете передать, что я готов объявить Голдуотера своим другом, если это станет гарантией переизбрания Кеннеди!"{405}

22 ноября Жан Даниэль обедал с Фиделем Кастро в гостиной его летнего дома на пляже Варадеро. Часы показывали 13:30 по вашингтонскому времени, которое совпадало с Гаваной. Когда Даниэль задал Кастро очередной вопрос о Карибском кризисе, зазвонил телефон. Секретарь в униформе кубинских повстанцев сообщил, что г-н Дортикос, президент Республики Куба, срочно хочет поговорить с премьер-министром. Кастро взял трубку. Даниэль услышал, как Кастро сказал: "Como? Un atentado?" ("Что? Покушение на убийство?") Он повернулся, чтобы сказать Даниэлю и секретарю, что в Кеннеди стреляли в Далласе. После чего Кастро вернулся к телефонному разговору. Он громко воскликнул: "Herido? Muy gravemente?" ("Ранен? Очень серьезно?"){406}.

Когда Кастро повесил трубку, он трижды повторил: "Es una mala noticia" ("Это плохая новость"). Он молчал, ожидая очередного звонка с подробностями. Когда он начал размышлять о том, кто мог напасть на Кеннеди, поступил второй звонок: все надеялись, что президент жив и его еще можно спасти. Кастро с явным удовлетворением сказал: "Если они смогут это сделать, считайте, что его уже переизбрали"{407}.

Ближе к 14:00 Кастро и Даниэль устроились у радио, чтобы послушать последние новости. Рядом стоял Рене Вальехо, представитель Кастро на переговорах с Кеннеди. Он переводил новости NBC, транслируемые из Майами. Наконец все услышали: президент Кеннеди мертв.

Кастро встал, посмотрел на Даниэля и сказал: "Все изменилось. Нас ждут перемены"{408}.

После смерти Кеннеди Линдон Джонсон ввел мораторий на любой диалог между Белым домом и Фиделем Кастро, который все еще стремился к нему. Во время встречи в ООН 4 декабря Карлос Лечуга сообщил Уильяму Эттвуду, что "он получил письмо лично от Фиделя с поручениями переговорить о конкретном плане действий"{409}. Эттвуд запросил Белый дом, что ему ответить Кастро. Гордон Чейз ответил, что вся политика находится в процессе пересмотра новой администрацией, и посоветовал набраться терпения{410}. Эттвуд не знал, что после стремительной смены президентов бывший сторонник сближения государств Чейз уже почувствовал грядущие изменения политического климата и уже примкнул к тем, кто разворачивал политику Кеннеди на 180º. 25 ноября Чейз отправил докладную записку советнику по вопросам национальной безопасности Макджорджу Банди, в которой говорилось: "В принципе, события 22 ноября показали, что примирение с Кастро является еще более сомнительным вопросом, чем казалось раньше. И если я считаю, что президент Кеннеди смог бы договориться с Кастро и сделал бы это с минимальным накалом страстей внутри страны, то я не уверен, сможет ли это президент Джонсон"{411}.

Чейз также признавал, что прокастровский имидж Освальда вряд ли будет способствовать сближению: "Кроме того, сам факт, что Ли Освальд был объявлен сторонником Кастро, может затруднить сближение с Кубой, хотя никто не скажет, насколько"{412}.

Поэтому бывший сторонник идей Кеннеди писал: "Если считать, что перспективы примирения с Кастро еще более призрачны сейчас, чем они были до 22 ноября, то нынешние попытки Билла Эттвуда лишены какого-либо смысла"{413}.

После того, как в течение двух недель Эттвуд не получал от Чейза никаких новостей, наконец-то у него появился шанс услышать ответ от самого президента Джонсона, когда 17 декабря тот посетил постпредство США в ООН в Нью-Йорке. За обедом Джонсон сказал Эттвуду, что "он “с интересом” прочитал его хронологический отчет о Кубинской инициативе"{414}.

"Это был конец", – писал Эттвуд 20 лет спустя, говоря о сворачивании "взаимоотношений с Кубой"{415}. Они фактически умерли 22 ноября 1963 г. вместе с Джоном Кеннеди. Никакой другой президент США в XX в. не смог их оживить.

Вопреки усиливающимся разногласиям кубинская сторона не сдавалась. Вдохновленный прогрессом в отношениях с Кеннеди, Кастро продолжал искать пути диалога с Соединенными Штатами, несмотря на молчание президента Джонсона в ответ на его предложения. В феврале 1964 г. Лиза Ховард вернулась из очередной командировки на Кубу с необычным "устным посланием" Линдону Джонсону от Фиделя Кастро. В своем послании Кастро зашел очень далеко, пытаясь побудить Джонсона набраться мужества, как Кеннеди, и начать диалог с врагом номер один, т. е. с ним. Самого врага склонил к диалогу совет другого врага Кеннеди – Хрущева, а затем мужество самого Кеннеди. Теперь Кастро, подражая примеру Кеннеди, пытается хотя бы просто вывести Джонсона на разговор с врагом. И его обращение больше походило на письмо отзывчивого друга, а не врага. Словно Кеннеди, переступая черту, взял с собой и Кастро. Кастро сказал Ховард:

"Пожалуйста, передайте президенту, что я хорошо понимаю, какого политического мужества стоило Кеннеди попросить вас [Лизу Ховард] и посла Эттвуда позвонить моему помощнику в Гаване и инициировать диалог по урегулированию наших разногласий… Надеюсь, что вскоре мы сможем возобновить телефонные переговоры посла Эттвуда и Гаваны с того места, на котором они прервались… хотя я понимаю, что в связи с грядущими выборами все может быть отложено до ноября.

Скажите президенту (и я не могу не обратить на это особое внимание), что я искренне надеюсь, что Куба и Соединенные Штаты смогут в конечном итоге найти возможность сесть и в обстановке доброжелательности и взаимного уважения обсудить наши разногласия. Я полагаю, что у нас с вами нет предмета спора, который нельзя было бы урегулировать в атмосфере взаимопонимания. Но сначала, конечно, необходимо обсудить наши разногласия. Сейчас я уверен в том, что эта враждебность между Кубой и Соединенными Штатами является противоестественной и нецелесообразной и ее можно преодолеть…

Скажите президенту, что я полностью осознаю необходимость абсолютной секретности, если он решит идти путем Кеннеди. Я все хранил в тайне тогда… И храню до сих пор… и сегодня раскрывать ее не намерен"{416}.

То, что Кастро был готов пойти на многое ради диалога с преемником Кеннеди, было понятно из его готовности помочь Джонсону в его предвыборной кампании, даже путем отмены ответных мер со стороны Кубы на враждебные действия США:

"Если во время предвыборной кампании президент сочтет необходимым делать враждебные заявления в отношении Кубы или даже предпринимать какие-либо враждебные действия – и если он мне неофициально сообщит о том, что требуются определенные шаги по внутриполитическим соображениям, я отнесусь к этому с пониманием и не буду предпринимать серьезных ответных мер"{417}.

Хотя Джонсон по-прежнему не отвечал на его послания, Кастро все же продолжал пытаться установить с ним связь через Лизу Ховард и представителя в ООН Эдлая Стивенсона. (Уильям Эттвуд уже выпал из этой цепочки – его отправили в январе 1964 г. в Кению в качестве посла США.) Стивенсон направил 26 июня 1964 г. Джонсону докладную записку с грифом "секретно и лично в руки", в которой он отметил, что Кастро считает, что "всех наших разногласий можно было бы избежать, если найти возможность для общения; что за неимением лучшего он может позвонить [Ховард], она позвонит мне, а я, в свою очередь, передам информацию вам"{418}. И снова со стороны Джонсона не было никакой реакции.

Кастро даже заручился поддержкой кубинского министра промышленности Эрнесто "Че" Гевары, ранее являвшегося противником диалога, в так называемом кубинском дипломатическом наступлении для инициирования переговоров с Соединенными Штатами. Во время своего визита в ООН в декабре 1964 г. Гевара попытался тайно встретиться с представителем Белого дома или Госдепартамента, но не добился успеха. В итоге он встретился с сенатором Юджином Маккарти в квартире Лизы Ховард. На следующий день Маккарти сообщил заместителю госсекретаря Джорджу Боллу[25], что Гевара хотел "выразить заинтересованность Кубы в торговле с США и признании США режима Кастро"{419}. В ответ Болл выразил неудовольствие самим фактом встречи Маккарти с Геварой, так как "уже вся Латинская Америка подозревала США в возможности заключения сделки с Кубой за спиной других стран американского континента"{420}. Болл попросил Маккарти никому не рассказывать об этой встрече. Когда Линдон Джонсон проигнорировал и эту кубинскую инициативу, Кастро отказался от дальнейших попыток. Он понял, что преемник Джона Кеннеди на посту президента не заинтересован в диалоге с ним, что бы он ни предпринимал.

В 1970-е гг. Фидель Кастро вспоминал о странном факте из истории холодной войны, который был тесно связано с Джоном Кеннеди. Благодаря принятым Хрущевым и Кеннеди решениям "в конечном итоге не произошло никакого вторжения на Кубу и, как следствие, не началась мировая война. Поэтому нам не пришлось пережить войну, такую как, например, во Вьетнаме, – а многие американцы могли задать себе вопрос, зачем вести войну во Вьетнаме, за тысячи километров от границ, почему миллионы тонн бомб упали на Вьетнам, а не на Кубу? Соединенным Штатам было гораздо логичнее вести войну на Кубе, чем за 10 000 километров от своих границ"{421}.

Кастровское сравнение Кубы и Вьетнама вызывает дополнительные вопросы о Джоне Кеннеди. Если Кеннеди смог проявить мужество и противостоять ЦРУ и Пентагону в вопросе Кубы, как это признавал сам Кастро, то как он мог позволить втянуть себя в войну во Вьетнаме? Или он в итоге изменил свое отношение к Вьетнаму одновременно с Советским Союзом и Кубой? А что, если Джон Кеннеди в конечном итоге принял решение о восстановлении мира во Вьетнаме и это стало последним гвоздем в крышку его гроба?!


Глава третья. Джон Кеннеди и Вьетнам

За 10 лет до того, как Джон Кеннеди стал президентом, он понял, что невозможно выиграть колониальную войну во Вьетнаме.

В 1951 г., будучи молодым конгрессменом, Кеннеди посетил Вьетнам со своим 22-летним братом Робертом. В то время Франция пыталась восстановить контроль над Индокитаем, который был ее колонией до Второй мировой войны. И хотя командующий французской армии в Сайгоне убеждал братьев Кеннеди в том, что его 250 000 солдат не смогут проиграть партизанам Вьетминя, Джон Кеннеди воспринял это заявление весьма осторожно. Он больше доверял скептическому взгляду Эдмунда Галлиона[26], сотрудника консульства США. Кеннеди знал и доверял Галлиону, который был одно время его спичрайтером по внешнеполитическим вопросам{422}.

Вечером на встрече на последнем этаже гостиницы в Сайгоне в разговоре под отдаленный грохот артиллерии Вьетминя, Галлион сказал Кеннеди: "Лет через 20 больше не будет колоний. Все эти попытки удержать их бессмысленны. Французы проиграли. Если мы придем сюда и будем делать то же самое, мы проиграем по этой же причине. В Париже уже ни у кого нет желания поддерживать и продолжать эту войну. Тылы потеряны. То же самое произойдет и с нами"{423}.

После того, как Кеннеди стал президентом, он цитировал эту дальновидную фразу Эдмунда Галлиона своим военным советникам, когда они настаивали на том, чтобы отправить войска, которые Джон Кеннеди никогда бы сам не стал отправлять, во Вьетнам. Вместо этого 11 октября 1963 г., за шесть недель до убийства, президент Кеннеди отдал секретный приказ в Меморандуме по вопросам действий в области национальной безопасности (NSAM) 263 о выводе войск США из Вьетнама{424}. Убийство президента помешало исполнению этого приказа.

Кеннеди принял решение вывести 1000 военнослужащих США к концу 1963 г., а оставшихся – к концу 1965 г. За полтора месяца до его смерти это долгожданное решение стало главной темой заголовков на первых полосах газет, в том числе военных: в военном издании Pacific Stars and Stripes – "Белый дом заявляет: к 1965 г. американские войска покинут Вьетнам"{425}; в New York Times – "1000 американских солдат и офицеров покинули Вьетнам"{426}.

Однако из-за убийства президента даже первый этап его плана вывода войск тихо сошел на нет. В "Документах Пентагона", откровениях относительно войны во Вьетнаме, обнародованных аналитиком по вопросам обороны Дэниэлом Эллсбергом, говорится о том, что "планы поэтапного вывода 1000 советников США к концу 1963 г. были соблюдены формально, в рамках ротации – в декабре они вернулись домой, а через два месяца их место заняли новые"{427}.

Решение Джона Кеннеди вывести войска из Вьетнама было частью более масштабной стратегии достижения мира, к чему неустанно стремились он и Никита Хрущев, и что привело Кеннеди к гибели. Томас Мертон смог все это предвидеть. В своих "Письмах о холодной войне" он сделал пророческое заявление о том, что если президент Кеннеди сможет совершить прорыв и встать на путь более глубокой, всеобщей гуманности, то вскоре он будет "обречен на смерть"{428}. Кеннеди согласился. Как мы уже убедились, он даже сделал логическое заключение о предстоящем государственном перевороте в своих комментариях к роману "Семь дней в мае"{429}. Кеннеди чувствовал, что его собственная смерть не за горами, если он не прекратит перечить своим военным советникам. Но продолжал делать это. После наложения вето на введение войск США в залив Свиней ему пришлось выдержать еще более сильное давление со стороны Объединенного комитета начальников штабов, чтобы не допустить бомбардировку и вторжение на Кубу во время Карибского кризиса в октябре 1962 г. Затем он просто стал игнорировать мнение военных советников и советников ЦРУ и резко развернулся в сторону мира в обращении к студентам Американского университета, подписал Договор об ограничении испытаний ядерного оружия с Никитой Хрущевым и сделал шаг к диалогу с Фиделем Кастро. Решение о выходе из Вьетнама в октябре 1963 г. вновь нарушило правила холодной войны, которую вело его полицейское государство. Как того хотел Мертон, Кеннеди стремился к большей гуманности в мире, а следовательно, и к ее фатальным последствиям.

Тем не менее для тех, кто мог видеть дальше конфликта между Востоком и Западом, чрезвычайно рискованные шаги Кеннеди в пользу мира имели политический смысл. Спустя 40 лет эти события лишились своего исторического контекста. Это было время надежд. Кеннеди, как и многие другие, был вдохновлен идеей мира, как радуга, опоясавшая весь земной шар после едва предотвращенного Карибского кризиса. Тогда и Джон Кеннеди, и Никита Хрущев и даже партнер Хрущева Фидель Кастро почувствовали определенную свободу от давления со стороны своих военачальников и идеологов. В начале 1963 г. политические обозреватели почувствовали наступление утра после долгой ночи холодной войны.

Например, Дрю Пирсон[27] в своей рубрике "Вашингтонская карусель" 23 января 1963 г. озаглавил президентский вызов предстоящего года "У Кеннеди есть шанс положить конец холодной войне". Пирсон подчеркнул, что президенту необходимо воспользоваться этим временем для сохранения мира:

"Сегодня у президента Кеннеди есть уникальная возможность договориться о прочном мире, но из-за раскола внутри его собственной администрации он может упустить этот шанс.

Это единодушное мнение дружественных дипломатов, умеющих следить и анализировать быструю смену событий на мировой арене.

Они также добавляли, что Европа развивается настолько быстро, что сможет лишить лидерства господина Кеннеди и выстроить собственные мирные отношения с советским руководителем Хрущевым"{430}.

Дипломаты, о которых вел речь Пирсон, уже могли разглядеть масштабный сдвиг линий политических разломов под урегулированием Карибского кризиса Кеннеди и Хрущевым. В то же время они определили основное препятствие для возможности завершения холодной войны – влиятельные силы в правительстве США, которые не верили в эти перемены и использовали все возможности, чтобы им воспрепятствовать.

Пирсон отметил, что, несмотря на такую сильную оппозицию внутри правительства, президент в вопросе урегулирования проблем холодной войны "находился на вершине дипломатического Олимпа". Он упомянул и решение Кеннеди вывести без лишнего шума американские ракеты из Турции и Италии:

"Это должно ослабить напряженность между США и СССР, но Соединенные Штаты не только не поставили себе этот шаг в заслугу, но и не воспользовались им так же, как это сделал Хрущев, убрав ракеты с Кубы".

Пирсон не знал, что Кеннеди уже сотрудничает с Хрущевым, и что реализация плана по выводу им ракет на самом деле уже началась без лишнего шума в рамках октябрьского обещания советскому коллеге.

За год до этого обозреватель беседовал с Хрущевым в его резиденции на берегу Черного моря. Он считал, что советский лидер искренне хотел мира. Подтверждением этому был вывод ракет с Кубы и последующие заявления Хрущева о необходимости поддерживать мирные отношения. "И наконец, – писал Пирсон в своей колонке в январе 1963 г., – его потрясающая речь в Восточном Берлине на прошлой неделе, в которой он отказался от войны как инструмента коммунистической политики".

В результате этих бурных перемен Соединенные Штаты и Советский Союз подошли к проведению политики "на грани мира", особенно в вопросах ядерных испытаний и Берлина. Однако Пирсон подчеркнул, что если администрация Кеннеди, члены которой расходятся в своих взглядах на ситуацию, будет продолжать "пассивно смотреть на эту быстро меняющуюся картину", другие западные лидеры, такие как президент де Голль, опередят Кеннеди и выстроят собственные мирные отношения с Хрущевым. Настал момент для перемен. Сможет ли президент его поймать? Многообещающим летом 1963 г. Кеннеди ответил на этот вопрос своим обращением к студентам Американского университета, Договором о запрещении испытаний и проведением активной политики разрядки с Хрущевым. Затем, показывая, что нет ничего невозможного, Кеннеди начал поиск путей к диалогу со своим давним врагом Фиделем Кастро. Октябрьское решение Кеннеди вывести войска из Вьетнама стало следующим логическим этапом в этом все более вселяющим надежду процессе с участием его и Хрущева.

Эти ныне забытые ветры перемен в 1963 г. сделали из Джона Кеннеди миротворца, одновременно остающегося главнокомандующим армии, способной разрушить мир во всем мире. Он оказался в ловушке противоречий между идеей мира в обращении к студентам Американского университета и продолжавшими существовать догмами холодной войны его полицейского государства. Кеннеди сам обострил конфликт, ввязавшись в риторику холодной войны в выступлении 26 июня 1963 г. перед огромной толпой у стен администрации Западного Берлина. Впечатленный бесчеловечностью идеи строительства Берлинской стены, президент США восторженно, о чем он пожалеет после, произнес: "В Европе и других местах есть люди, которые заявляют, что могут работать с коммунистами [в то время, как он сам не только так говорил, но и делал]. Пусть они приедут в Берлин"{431}.

Однако, несмотря на собственные внутренние конфликты и более глубокую напряженность между ним и его советниками, Кеннеди отверг господствующую мифологию своего времени, согласно которой победа над коммунизмом была наивысшей ценностью. Кеннеди выбрал альтернативу победе – положить конец холодной войне. Он пытался уйти от противоречий холодной войны. Для советников, таких как Комитет начальников штабов, этот отказ президента от войны выглядел как капитуляция перед врагом. Что бы президент ни делал, или ни говорил, военные знали одно: у них есть своя задача – победа над врагом.

О чем никто не говорит в связи с президентством Кеннеди, и что после его убийства пустило всех по ложному следу, так это тот факт, что он боролся с собственным полицейским государством. У этого государства были более высокие ценности, чем повиновение указам президента, который хотел мира. Победа над коммунизмом была задачей номер один. По мере того, как Кеннеди искал альтернативу победе или поражению в мире ядерного оружия, в правительстве у него становилось все меньше союзников. Он был свободен от догм демонизирующей теологии холодной войны благодаря улучшающимся отношениям со своим врагом Хрущевым. И в то же время ему приходилось осознавать, что в собственной администрации мало кто разделял его взгляды. Его изоляция усиливалась каждый раз, когда он отвергал наиболее разрушительные рекомендации военных советников о том, как выиграть холодную войну.

Глава Объединенного комитета начальников штабов, которого Кеннеди унаследовал от Эйзенхауэра, генерал Лайман Лемницер[28], предложил 13 марта 1962 г. министру обороны Роберту Макнамаре секретный план победы под кодовым названием "Операция “Нортвудс”". Его целью было оправдать вторжение США на Кубу. Сегодня чтение этого секретного предложения, написанного в эпоху холодной войны, дает представление о мировосприятии военных советников Кеннеди и о тех интригах, на которые он должен был согласиться, чтобы одержать победу. Операция "Нортвудс" по предложению генерала Лемницера должна была включать в себя следующие шаги, необходимые для подготовки почвы для вторжения США на Кубу:

1. Враждебные действия и дезинформация, направленные на то, чтобы убедить кубинцев в неминуемом вторжении. Наша военно-политическая концепция во время реализации плана позволит быстро перейти от маневров к интервенции, если кубинский ответ не заставит себя ждать.

2. Планируется провести ряд хорошо скоординированных инцидентов в районе Гуантанамо [военно-морской базы США], чтобы обеспечить наглядный пример совершаемых враждебными кубинскими силами действий.

Инциденты для обеспечения правдоподобности нападения (не в хронологическом порядке):

(1) Запустить слухи (много слухов). Использовать подпольное радио.

(2) Высадить кубинцев в форме "над входной кромкой взлетно-посадочной полосы" для инсценирования нападения на базу.

(3) Захват на базе кубинских (дружественных) диверсантов.

(4) Начать беспорядки у главных ворот базы (дружественные кубинцы).

(5) Устроить взрыв на базе; открыть огонь.

(6) Поджечь самолет на авиабазе (диверсия).

(7) Обстрелять из миномета базу с внешней стороны. Нанести незначительный ущерб военным объектам.

(8) Захватить в плен штурмовые команды, наступающие с моря или со стороны окрестностей г. Гуантанамо.

(9) Захватить членов вооруженной группы, штурмующих базу.

(10) Диверсия на корабле в гавани; большой пожар (использование нафталина).

(11) Потопить корабль у входа в гавань. Провести похороны фальшивых жертв (как результат действий в п. (10)).

b. Ответная реакция США – проведение наступательных операций для обеспечения водо- и энергоснабжения, уничтожение артиллерийских и минометных точек, несущих угрозу базе.

c. Начало широкомасштабных военных операций со стороны Соединенных Штатов.

3. Инцидент "Помни Main[29]" может быть организован в нескольких вариантах: можно взорвать американский корабль в заливе Гуантанамо и обвинить Кубу; можно взорвать корабль (без команды) где-нибудь в кубинских водах; можно организовать любой подобного рода инцидент в окрестностях Гаваны или Сантьяго в качестве демонстрации результата кубинской атаки с воздуха или моря, или и оттуда, и оттуда. Наличие кубинских самолетов или кораблей, просто выясняющих намерения судна, может быть довольно убедительным доказательством причастности к атаке на него. Близость к Гаване или Сантьяго добавит правдоподобности ситуации, особенно у людей, которые могут слышать взрыв или видеть огонь. США смогут продолжить спасательные операции с воздуха или на воде под прикрытием американских истребителей, чтобы "эвакуировать" оставшихся членов несуществующего экипажа. Списки потерь в американских газетах вызовут необходимую волну национального негодования{432}.

В своих следующих рекомендациях по плану проведения операции "Нортвудс" Лемницер еще глубже уходил в вопросы дезинформации и внутренней подрывной деятельности. Он призывал министра обороны поддержать кампанию по организации террористических атак с тем, чтобы преподнести это как зло, идущее из коммунистической Кубы, и которое необходимо подавить:

4. Мы можем организовать кампанию коммунистического кубинского террора в Майами, в других городах Флориды и даже в Вашингтоне. Террористическая кампания может быть направлена против кубинских беженцев, ищущих убежище в Соединенных Штатах. Можно потопить лодку с кубинцами, направляющуюся во Флориду (сымитировать или сделать это на самом деле). Можно организовать нападения на кубинских беженцев в Соединенных Штатах, вплоть до нанесения им ранений в определенных случаях, чтобы потом эти события можно было широко осветить в СМИ. Взрыв нескольких бомб в тщательно отобранных местах, арест кубинских агентов и выпуск подготовленных документов, подтверждающих причастность Кубы, будут также способствовать продвижению идеи безответственного правительства{433}.

Генерал Лемницер отметил, что он совместно с Объединенным комитетом начальников штабов готов руководить этой террористической кампанией, ответственность за которую будет возложена на Кубу. Он написал министру обороны Макнамаре, что "ответственность за разработку основного плана с участием военных и военизированных подразделений должна лежать на одном ведомстве". По его рекомендации, ответственным "как за открытые военные действия, так и тайные военные операции следует назначить Объединенный комитет начальников штабов"{434}.

На встрече 13 марта 1962 г. Лемницер представил на рассмотрение Макнамары свой план операции "Нортвудс". Неизвестно, как на это отреагировал Макнамара{435}. Однако, согласно протоколу заседания Белого дома от 16 марта, президент Кеннеди заявил Лемницеру и другим ключевым советникам что он не смог найти каких-либо обстоятельств, которые оправдывают и делают целесообразным использование американских войск для проведения открытых военных действий на Кубе{436}.

Хотя операция "Нортвудс" и не была одобрена президентом, генерал Лемницер продолжал настаивать от имени Объединенного комитета на упреждающем вторжении на Кубу. В докладной записке от 10 апреля 1962 г., адресованной министру обороны, он заявил: "Объединенный комитет начальников штабов считает, что кубинская проблема должна быть решена в самом ближайшем будущем… члены комитета считают, что военное вмешательство со стороны Соединенных Штатов необходимо для свержения нынешнего коммунистического режима… Они также считают, что вмешательство должно произойти достаточно быстро, чтобы свести к минимуму попытки коммунистов привлечь внимание ООН к нашим действиям"{437}.

Кеннеди в конце концов надоело выслушивать идеи Лемницера. В сентябре 1962 г. он заменил его на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов. Однако Лемницер был не одинок в своих убеждениях. Он утверждал, что его террористическая операция "Нортвудс" нашла поддержку у всех представителей Объединенного комитета начальников штабов. Проблемой Кеннеди был не столько Лемницер, сколько его собственное правительство, настроенное на продолжение холодной войны. Ему пришлось противостоять блоку военных и руководителей ЦРУ, которые оправдывали любые средства для достижения победы над тем, что они называли абсолютным злом коммунизма. В то же время эти люди видели в договоре президента Кеннеди с Хрущевым об отказе от вторжения на Кубу, в выводе ракет из Турции и Италии, в его обращении к студентам Американского университета, в договоре о запрещении испытаний и в попытке наладить диалог с Кастро первые шаги коммунистов к своей победе. Они были твердо уверены в том, что Джон Кеннеди забыл, что не существует другой альтернативы, кроме военной силы, когда речь идет о победе над коммунизмом. На их взгляд, это Кеннеди, а не они, действовал безрассудно. Будущее страны было в их руках. Для ЦРУ и Объединенного комитета начальников штабов вопрос стоял следующим образом: как остановить капитуляцию Кеннеди перед коммунистами, чтобы спасти Америку? В их мире побед или поражений решение Кеннеди вывести войска из Вьетнама стало последней каплей.

Накануне инаугурации Кеннеди выразил свои сомнения по поводу развязывания войны в Юго-Восточной Азии. Во время переходного брифинга с президентом Эйзенхауэром 19 января 1961 г. вновь избранный президент задал неожиданный вопрос. Он касался нарастающего конфликта с коммунистами в Лаосе, западном соседе Вьетнама. Кеннеди спросил у Эйзенхауэра, что он предпочел бы, "коалицию с коммунистами, чтобы сформировать правительство в Лаосе, или [военное] вмешательство через СЕАТО [Организацию договора Юго-Восточной Азии, в который входили США]?"{438} Эйзенхауэр был ошеломлен наглостью своего преемника, предполагающего возможность создания коалиции с коммунистами. Он ответил, что военное вмешательство было бы "гораздо лучше". Как уже говорил государственный секретарь Кристиан Гертер, любая коалиция с коммунистами в конечном итоге закончится тем, что коммунисты возьмут контроль над ситуацией. Даже одностороннее вмешательство США было бы более предпочтительным. Это была бы как минимум "последняя безнадежная попытка спасти Лаос"{439}.

Кеннеди смотрел на это скептически. Он думал о том, что вынужден слушать совет человека, которому через несколько часов больше не придется нести ответственность за последствия своих решений.

"И вот он сидит, – рассказывал Кеннеди позже своим друзьям, – и советует мне готовиться к вводу сухопутных войск в Азию, к тому, чего он сам тщательно избегал в течение последних восьми лет"{440}.

В то же время Кеннеди понимал, что, поднимая вопрос о коалиции с коммунистами, он развязывает политическую борьбу по Юго-Восточной Азии в своей собственной администрации. ЦРУ и Объединенный комитет начальников штабов, с поддержкой Эйзенхауэра, уже возложили на себя бремя по "спасению" Лаоса и Вьетнама. Эти же люди теперь станут советниками Кеннеди. Будучи сам "рыцарем" холодной войны, Кеннеди все еще мыслил слишком критично для того, чтобы начать подвергать сомнению их единодушное мнение, прежде всего пытаясь понять, почему они считают безнадежную войну в Азии более предпочтительной, чем примирение с противником.

Как подчеркивалось в "документах Пентагона", в 1961 г. Вьетнам имел второстепенное значение по сравнению с Лаосом: "Вьетнам в 1961 г. представлял собой периферийный кризис. Даже в пределах Юго-Восточной Азии внимание к нему со стороны правительства США и мирового сообщества было гораздо меньше, чем к Лаосу"{441}. Например, The New York Times Index за 1961 г. насчитывал 26 колонок ссылок на материалы о Лаосе, и всего 8 о Вьетнаме{442}. Для Кеннеди с самого начала кризисом был Лаос, урегулирование которого поднимет вопрос о Вьетнаме.

Через две недели после того, как он стал президентом, 3 февраля 1961 г., Кеннеди встретился один на один с послом США в Лаосе Уинтропом Брауном. Дипломату трудно было поверить в то, что новый президент желает услышать правду о Лаосе. Когда Браун начал объяснять официальную политику, Кеннеди остановил его. Он сказал: "Мой вопрос не об этом. Я спросил: "Что вы думаете лично, как посол?"{443} Браун разоткровенничался. Президент внимал каждому слову Брауна, когда тот критиковал ЦРУ и поддержку Пентагоном антикоммунистического правителя генерала Фуми Носавана. Деспотичный генерал пришел к власти благодаря ЦРУ при администрации Эйзенхауэра, лаосской "патриотической организации", Комитета по защите национальных интересов{444}. Браун откровенно заявил Кеннеди, что Лаос можно объединить только с помощью сторонника нейтралитета Суванны Фумы[30], чье правительство были свергнуто силами ЦРУ и Пентагона во время президентства Эйзенхауэра. Кеннеди задал Брауну много вопросов относительно возможности нейтрального правительства при Суванне, которое могли бы поддержать Великобритания, Франция и Советский Союз, если бы Соединенные Штаты изменили свою политику{445}. Спустя долгие годы Браун вспоминал свою часовую беседу с президентом о нейтралитете Лаоса как "одно из очень эмоциональных переживаний"{446}.

В то время как Кеннеди склонялся к нейтральному Лаосу, Объединенный комитет начальников штабов все больше настаивал на необходимости военного вмешательства в поддержку генерала Фуми. Он считал, что коммунистическая армия Патета Лао, поддерживаемая Советским Союзом, Китаем и Северным Вьетнамом, добьется полного контроля над Лаосом, если Соединенные Штаты не вмешаются в самое ближайшее время. Несмотря на развитие холодной войны и успехи Патета Лао, Кеннеди сохранял скептическое отношение к их мнению.

На встрече 9 марта в Белом доме он забросал Совет национальной безопасности вопросами, раскрывавшими противоречия в политике США и указывавшими на путь к нейтральному Лаосу. Его вопросы обнажили горькую правду о том, что Соединенные Штаты отправили гораздо больше военной техники за последние три месяца в поддержку Фуми Носавана[31], чем Советский Союз в поддержку войск коммуниста Патета Лао{447}. Затем президент отметил, что "основной проблемой для нас стало то, что все страны, которые вроде бы являются нашими союзниками, поддерживают того же человека (Суванну), что и коммунисты"{448}. Кеннеди намеревался к ним присоединиться. На следующий день посол Кеннеди в Советском Союзе Льюэллин Томпсон сказал в Москве Никите Хрущеву, что США сейчас ищут пути "к нейтральному Лаосу при участии нейтральных соседей"{449}. Хрущев был удивлен таким поворотом. Он ответил, что новая американская позиция приятно отличается от старой{450}.

На пресс-конференции 23 марта по вопросам Лаоса Кеннеди огласил свою точку зрения, заявив, что Соединенные Штаты "решительно и безоговорочно" поддерживают "цели создания нейтрального и независимого Лаоса, не связанного с каким-то одним или группой государств, никому не угрожающего и лишенного всякого господства над ним"{451}. Он одобрил призыв Великобритании к прекращению огня между армией генерала Фуми и войсками нейтралистов и коммунистов. Он также поддержал британцев в необходимости проведения международной конференции по Лаосу{452}.

Русские согласились. Новая политика Кеннеди позволила русским встретиться с англичанами, американцами и представителями 11 других стран в Женеве 11 мая для решения лаосского вопроса.

Между тем Кеннеди продолжали подталкивать к войне. В Лаосе коммунисты развивали свой успех. Казалось, они уже были близки к полной победе до созыва женевской конференции. Президент был нацелен на то, чтобы не позволить им захватить страну. В то же самое время, как подчеркнул его специальный советник Тед Соренсен, Кеннеди был против того, чтобы "предоставить любую военную поддержку, необходимую для победы прозападных сил [генерала Фуми]. На самом деле это была политика, которую он унаследовал, так же как он унаследовал большинство военных советников и советников по разведке, которые ее сформировали"{453}. Эти люди продолжали настаивать на том, чтобы он отказался от пропагандируемой им нейтралистской коалиции, которую они считали глупой уступкой коммунистам. Несмотря на поддержку нейтралитета, о чем президент заявил 23 марта на пресс-конференции, 30 марта генерал Лемницер объявил журналистам, что лидеру нейтралистов Суванне Фуме нельзя доверять. Суванна может и не был коммунистом, но, как сказал Лемницер, "даже если бы он был коммунистом, хуже бы уже не стало"{454}.

Лемницер и Объединенный комитет начальников штабов не поддерживали новую политику президента. Они призывали его поддержать Фуми вводом войск США, чтобы, пока не поздно, остановить коммунистическое наступление. В противном случае в Женеве будет уже нечего обсуждать, даже с нейтральной позиции. Из-за усугубившегося в марте и апреле кризиса Кеннеди согласился на подготовку к наращиванию военного присутствия. Тем не менее он подчеркнул, что не дает окончательного согласия на вторжение в Лаос{455}. Последующий ряд событий показал, что его втягивают в ловушку.

Первым событием был залив Свиней. Как мы видели, Кеннеди догадался, что ЦРУ и Объединенный комитет начальников штабов пытались во время операции в заливе подвести его к полномасштабному вторжению на Кубу по сценарию, рассчитанному на провал, если только он под сильным давлением не согласится отправить войска. Когда Кеннеди этого не сделал и принял поражение, он стал смотреть более критически на Лаос. Те же самые советники из ЦРУ и военные советники, которые обманули его в отношении Кубы, вынуждали дать согласие на вторжение в Лаос. Кроме того, Объединенный комитет начальников штабов все время увеличивал численность необходимых для этого войск: сначала речь шла о 40 000 человек; к концу марта – 60 000; а в конце апреля цифра выросла уже до 140 000 человек{456}. Кеннеди стал игнорировать их планы. Тогда генерал Лемницер начал осторожно отговаривать президента от вмешательства в Лаос, рекомендуя придерживаться политики "более ограниченного участия". Подозрительный Кеннеди вообще отказался от идеи введения войск в Лаос. Как он заявил Шлезингеру в то время: "Если это не получилось на Кубе, значит, нам нужно войти в Лаос". Размахивая телеграммой от Лемницера, он сказал: "Я мог бы серьезно отнестись к этому совету"{457}.

Вместо этого он начал задавать своим военачальникам все более неудобные вопросы, выявляя пробелы в их мышлении. На встрече 28 апреля адмирал Берк сказал президенту: "Каждый раз, когда вы идете на уступки [как он считал, в отношении Лаоса], отыграть позиции в следующий раз становится все сложнее". Берк отметил, что США должны быть готовы к тому, чтобы на каком-то участке Юго-Восточной Азии "вбросить достаточно сил и выиграть на всех фронтах"{458}. Генерал Джордж Декер[32] поддержал Берка, заявив: "Если мы решили напасть, мы должны сделать это и победить, а это значит разбомбить Ханой, Китай и, возможно, даже использовать для этого ядерное оружие"{459}. На следующий день генерал ВВС Кертис Лемей, со свойственным ему пренебрежением по отношению к президенту, сказал Кеннеди в присутствии советников по национальной безопасности о том, что не знает, какую политику США ведут в отношении Лаоса. Он подчеркнул свое презрение, добавив, что слышал слова президента, но "военные не могут поддержать его заявления"{460}. На другом заседании генерал Лемницер, излагая в общих чертах стратегию неограниченной эскалации в Юго-Восточной Азии и провоцируя Кеннеди на более серьезные вопросы к ОКНШ, подвел итог: "Если нам дадут право использовать ядерное оружие, мы сможем гарантировать победу"{461}. Президент посмотрел на него, ничего не сказал и отпустил собравшихся. Позже он прокомментировал: "Поскольку он не думал о дальнейшей эскалации, ему нужно было пообещать победу"{462}.

В свете событий в заливе Свиней и давления со стороны ОКНШ в вопросе войны в Лаосе Кеннеди в интервью обозревателю Артуру Кроку[33] сказал, что он просто "потерял доверие" к ОКНШ{463}.

Генерал в отставке Дуглас Макартур[34], посетивший Кеннеди в конце апреля и еще больше усиливший сопротивление Кеннеди действиям ОКНШ, поделился с президентом: "Любой, кто хочет использовать американские сухопутные войска в Азии, должен проверить, все ли у него в порядке с головой"{464}. Кеннеди цитировал слова Макартура генералам на протяжении всего своего правления. Ввод американских боевых подразделений в Лаос или Вьетнам – это черта, которую он непреклонно отказывался пересекать всю оставшуюся жизнь. Генерал Максвелл Тейлор как-то заметил, что высказывание Макартура произвело на президента "такое впечатление, что всякий раз, когда он получал совет по военным вопросам от ОКНШ, от меня или от кого-либо еще, он отвечал: “Убедите сначала в этом генерала Макартура, тогда вы сможете убедить и меня”"{465}.

Другое высказывание Макартура о политической ситуации в Индокитае, унаследованной Кеннеди от предыдущей администрации, так поразило президента, что он упомянул его в устном меморандуме: "Он сказал, что “цыплята возвращаются домой на свой насест” после правления Эйзенхауэра, и я теперь живу в курятнике"{466}. Малкольм Икс позже прославится подобной же ассоциацией, сказав, что Джон Кеннеди был убит в курятнике.

В то время, когда Джон Кеннеди начал выступать против отправки войск в Юго-Восточную Азию, что стало еще одной причиной его убийства, он встретил человека, который так же твердо поддерживал его позицию, – агента секретной службы Абрахама Болдена.

В годы холодной войны, когда Кеннеди был конгрессменом и сенатором, Абрахам Болден был чернокожим ребенком, жившим в Ист-Сент-Луисе (штат Иллинойс). Благодаря решимости и дисциплине Болден смог выжить в криминогенном гетто Ист-Сент-Луиса. Затем он поступил в Университет Линкольна в Джефферсон-Сити (штат Миссури). Все годы учебы Болден оставался верен себе. В то время как другие первокурсники подчинялись дедовщине со стороны старшеклассников, Болден бросил им вызов, сказав, что не будет делать ничего из того, что не было прописано в правилах учебного заведения{467}. Он вызвал негодование в кампусе, написав письмо в университетскую газету, в котором поднял вопрос о предоставлении стипендии выдающимся спортсменам из числа бедных студентов. Болден окончил Университет Линкольна с отличием. Один из сокурсников описал Абрахама Болдена, как "человека взбалмошного и храброго, в зависимости от того, как посмотреть"{468}. Эту характеристику подтвердило его участие в борьбе не на жизнь, а на смерть, которую вел Джон Кеннеди.

После четырех лет службы в Национальной гвардии штата Иллинойс с отличным послужным списком в 1960 г. Болден поступил на работу в секретную службу США. Он был направлен агентом в Чикагский офис. Так случилось, что в ночь на 28 апреля 1961 г., когда президент Кеннеди прибыл в город для выступления в чикагском выставочном центре McCormick, Абрахам Болден стоял на посту охраны у мужского туалета. Он уже думал, что ему не доведется встретить Кеннеди, как вдруг он увидел президента, спускавшегося вместе с мэром Ричардом Дейли и другими высокопоставленными лицами.

Кеннеди остановился перед Болденом и спросил: "Как вас зовут?"

"Абрахам Болден, господин президент".

"Вы агент спецслужбы?"

"Да, сэр".

"Господин Болден, а вы не знаете, был ли в истории случай, чтобы афроамериканец служил в спецгруппе секретной службы Белого дома?"

"Нет, сэр, такого еще не было".

"Хотите быть первым?"

"Да, сэр".

"Тогда увидимся в Вашингтоне"{469}.

Абрахам Болден поступил в секретную службу Белого дома в июне 1961 г. Он лично удостоверился, что Джон Кеннеди умел заботиться о людях. Кеннеди никогда не проходил мимо Болдена, не поговорив с ним. Он всегда искренне интересовался им самим и его семьей, и Болден знал, что ему действительно это было интересно. Кеннеди разговаривал с ним о Чикаго и бейсбольных командах. Президент часто представлял Болдена гостям Белого дома. Болден также замечал во взгляде Кеннеди некое беспокойство, ощущение того, что вокруг него что-то не так{470}.

Абрахам Болден также отмечал растущую изоляцию президента и угрозу его безопасности. Казалось, что большинство агентов секретной службы ненавидели Джона Кеннеди. Они даже шутили между собой, что, если в него будут стрелять, они отойдут в сторону. Выпивки, которые агенты устраивали после работы, также сказывались на уровне безопасности президента. Болден отказывался пить и играть в карты. Некоторые агенты отпускали в его присутствии едкие замечания в адрес "ниггеров"{471}.

И как уже было не раз, Абрахам Болден открыто высказал свое мнение. Он пожаловался начальству на низкий уровень обеспечения безопасности президента. Они не предприняли никаких мер. После 40 дней службы в спецгруппе Болден не захотел больше участвовать в этом фарсе. Он добровольно вернулся в офис в Чикаго. Он сознательно отказался от высокого положения, которое когда-либо занимал афроамериканец в секретной службе. Но если посмотреть на это шире, то спецгруппа Белого дома стала для Болдена еще одним "университетом". Он проникся любовью и уважением к президенту, пытаясь защитить его. И в Ист-Сент-Луисе, и в Белом доме Абрахам Болден был прямым свидетелем неизъяснимого.

На саммите в Вене 3-4 июня 1961 г. Джон Кеннеди добился успеха в переговорах с Никитой Хрущевым о взаимопомощи нейтральному и независимому Лаосу с избранным самими гражданами правительством{472}. Это был единственный вопрос, по которому удалось достичь взаимопонимания. Явное безразличие Хрущева к растущей угрозе ядерной войны потрясло Кеннеди. Это вдохновило его на полуночные размышления, перекликающиеся с мыслями Линкольна, на обратном пути в Вашингтон:

"Я знаю, что Бог есть, и я вижу, что надвигается буря;

Если у него есть место для меня, я считаю, что я готов"{473}.

Кеннеди пришлось надавить на Хрущева во время их встречи в Вене, чтобы достичь соглашения по Лаосу. Сначала Хрущев поддел своего американского коллегу по поводу определенных событий из истории холодной войны, заметив, что Кеннеди "прекрасно знал, что именно правительство США [во главе с Эйзенхауэром] свергло Суванну Фуму"{474}. Кеннеди допустил такой вариант. Он ответил: "Говоря откровенно, политика США в этом регионе не всегда отличалась благоразумием"{475}. "Однако, – продолжил он, – теперь Соединенные Штаты заинтересованы в том, чтобы Лаос был таким же нейтральным и независимым, как Камбоджа и Бирма". Хрущев заметил, что он придерживается такого же мнения{476}.

В тот момент он был настолько же изумлен разворотом политики США в отношении Лаоса на 180º, насколько военные советники Кеннеди и ЦРУ были разочарованы. С оттенком сухой иронии он сказал Кеннеди: "Похоже, вы переняли советский политический курс и назвали его собственным"{477}. Критики Кеннеди хмуро с этим согласились. Что касается Кеннеди, он с облегчением отметил, что хотя бы в одном месте на земном шаре – Индокитае – он и Хрущев договорились о мире.

Кеннеди немедленно отдал приказ своему представителю на Женевской конференции, Авереллу Гарриману, воспользоваться моментом и разрешить кризис в Лаосе мирным путем. Он позвонил Гарриману в Женеву и прямо заявил: "Вы все поняли? Я хочу урегулировать ситуацию в Лаосе путем переговоров. Я не хочу вводить туда войска"{478}.

Так или иначе, ввод войск по-прежнему оставался требованием Объединенного комитета начальников штабов к президенту, причем не только в отношении Лаоса, но и в отношении бывшей французской колонии на ее восточной границе, Вьетнама. Что сейчас повышало значимость Вьетнама в администрации Кеннеди – это позиция президента по Лаосу. До того, как закончились первые шесть месяцев правления Кеннеди, сформировалось мнение, что в условиях холодной войны он уже "потерял Лаос", присоединившись к Советскому Союзу для поддержки коалиционного правительства с участием коммунистов. Вследствие этого на него стали все сильнее давить с требованием "спасти Южный Вьетнам", введя войска США, которые он отказался отправить в Лаос. Однако антикоммунистическое южновьетнамское правительство, которое Кеннеди должен был спасти, само по себе представляло проблему.

Через три дня после того, как Кеннеди был избран президентом США, 11 ноября 1960 г., президент Южного Вьетнама Нго Динь Зьем чуть не лишился своей должности в результате военного переворота при поддержке популистов. Неудавшаяся попытка переворота в ноябре 1960 г. стала предвестником успешного переворота в ноябре 1963 г., в результате которого Зьем и его брат Нго Динь Ню погибли. Загнанный в угол, в обоих случаях имея лишь небольшой отряд президентской гвардии, хитрый и деспотичный правитель в ноябре 1960 г. вел долгие переговоры с повстанцами, окружившими его дворец, чтобы дать время подойти лояльному ему бронетанковому батальону. Затем командиры подоспевших вовремя танков развернули пушки против мятежников и рассеяли их{479}. Попытавшись вновь использовать эту стратегию в 1963 г., Зьем столкнулся с более опытными лидерами переворота, которые приняли твердое решение не повторять ошибки трехлетней давности. Но в 1960 г. Зьем пережил переворот и подтвердил свой контроль над Южным Вьетнамом. Заявив о пересмотре линии правления, он продолжил следовать авторитарному курсу, полагаясь на поддержку США в противостоянии с противниками-демократами и коммунистическим партизанским движением.

В "документах Пентагона" описывается особое обязательство США в отношении Вьетнама, которое существовало, когда Кеннеди стал президентом. В отличие от других стран Юго-Восточной Азии, Вьетнам был, "по сути, творением Соединенных Штатов"{480}, как и руководство страны во главе с Нго Динь Зьемом:

"Без поддержки США Зьем почти наверняка не смог бы консолидировать власть на юге страны в 1955-1956 гг. [Сенатор Джон Кеннеди под влиянием проводимой политики холодной войны и первого впечатления от Зьема как настоящего борца за независимость Вьетнама был в США одним из сторонников правительства Зьема].

Без угрозы вмешательства США Южный Вьетнам не смог бы отказаться даже обсуждать выборы, которые были назначены на 1956 г. в рамках Женевского соглашения, не рискуя быть немедленно захваченным армией Вьетминя.

Вне всякого сомнения, без американской поддержки в последующие годы режим Зьема, как, скорее всего, и независимый Южный Вьетнам, не смог бы существовать"{481}.

На фоне создания американцами Южного Вьетнама как оплота борьбы с коммунизмом (с участием Джона Кеннеди) решение президента Кеннеди весной 1961 г. о нейтралитете соседнего Лаоса повергло Зьема в шок. Он воспринял новый политический курс Кеннеди в Лаосе как угрозу существованию собственного правительства. Кеннеди попытался успокоить Зьема, поручив вице-президенту Линдону Джонсону в мае 1961 г. встретиться с ним наряду с другими союзниками по антикоммунистическому блоку в Азии, которые были встревожены поворотом политики Кеннеди в сторону нейтрализации. Письменный отчет Джонсона президенту был полон упреков в проводимой им политике. По мнению Джонсона, решение о нейтралитете Лаоса имело губительные последствия:

"Безусловно, степень влияния этого решения в каждой стране была разной, но Лаос породил общие сомнения и озабоченность относительно намерений США в Юго-Восточной Азии. Никакой успех в Женеве не мог сам по себе развеять эту обеспокоенность. Независимые азиатские страны не хотят, чтобы решение их собственной проблемы статуса происходило аналогичным образом в Женеве.

Лидеры стран, такие как Зьем, Чан [Кайши, Тайвань], Сарит [Таиланд] и Айюб [Хан, Пакистан], в той или иной степени понимают, что мы делаем “хорошую мину при плохой игре” в Женеве. Их благожелательность в суждениях этим и ограничивается…

Наша миссия [Джонсона] приостановила падение доверия к Соединенным Штатам. Но, на мой взгляд, это не привело к его восстановлению. Лидеры стран были, насколько это возможно, откровенными, вежливыми и учтивыми, заявляя со всей определенностью, что поступки должны достаточно быстро следовать за словами.

Мы не выиграли время – мы его получили.

Если бы эти люди, с которыми я встречался по вашей просьбе, были банкирами, я уверен, даже не задавая им каких-либо вопросов, что со мной они дел больше вести не захотели бы"{482}.

Затем Джонсон сформулировал агрессивный вызов холодной войны, предъявляемый политике Кеннеди, исходивший не только от союзников по антикоммунистическому блоку, с которыми он встречался, но и от Пентагона и даже самого вице-президента:

"От США сейчас требуется фундаментальное решение, и время не ждет. Должны ли мы попытаться противостоять коммунистической экспансии в Юго-Восточной Азии, оказав действенную поддержку борцам за свободу в этом регионе, или сдаться?"{483}

Кеннеди ответил на упрек вице-президента не только тем, что "сдался" перед коммунистической экспансией в Юго-Восточной Азии, но и тем, что не разрешил ввод американских войск во Вьетнам, чего так сильно хотели в ОКНШ. Кеннеди повел ту же политику в Южном Вьетнаме, что в Лаосе и на Кубе. Он не разрешил вторжение американских боевых подразделений.

Объединенный комитет начальников штабов рекомендовал 10, а затем и 18 мая отправку войск во Вьетнам{484}. Затем последовало письмо Зьема к Кеннеди от 9 июня с более скромным запросом о "создании американскими военными учебных центров подготовки солдат и офицеров вьетнамских вооруженных сил по отдельным родам войск{485}. В связи с этим в "документах Пентагона" указывается, что "важнейшей проблемой, безусловно, являлось то, будут ли американцы отправлены во Вьетнам в виде организованных боевых подразделений, способных, хоть и не явно, вести военные действия"{486}. Кеннеди согласился направить военную поддержку Зьему, включая американских советников и вертолеты. Однако, как бы сильно на него ни давили, он неизменно отказывался посылать "американские подразделения, способные проводить самостоятельные операции против партизан"{487}.

Автор этого раздела "документов Пентагона", Дэниел Эллсберг, недоумевает, почему Кеннеди избрал такую позицию. Почему Джон Кеннеди не отправляет боевые подразделения во Вьетнам? В центре внимания анализа "документов Пентагона", проведенного Эллсбергом, находилась осень 1961 г., когда Кеннеди был окружен советниками, настаивавшими на вводе американских войск во Вьетнам, не дожидаясь, пока Вьетконг[35] одержит там победу.

Давление на президента стало усиливаться еще в конце лета. Журналист Теодор Уайт информировал Белый дом в августе о том, что "с каждым днем ситуация [в Южном Вьетнаме] ухудшается. Партизаны контролируют уже почти всю южную дельту – столь обширную территорию, что я не мог найти ни одного американца, который согласился бы вывезти меня из Сайгона без военного сопровождения в своей машине даже днем"{488}.

В сентябре количество партизанских нападений в Южном Вьетнаме почти утроилось по сравнению с предыдущими месяцами. Сайгон был потрясен, когда повстанцы захватили соседний административный центр Фуок Тхань, а его градоначальника, человека Зьема, обезглавили, прежде чем им пришлось отступить{489}.

Когда давление в вопросе введения американских войск усилилось, Кеннеди взял паузу, отправив в октябре в Сайгон миссию для выяснения истинного положения во главе с генералом Максвеллом Тейлором. Это не помогло. Тейлор телеграфировал Кеннеди из Сайгона, что Соединенным Штатам необходимо немедленно воспользоваться сильным наводнением в Южном Вьетнаме и ввести войска (от 6000 до 8000 солдат) под видом "оказания помощи в ликвидации последствий наводнения", включая боевые подразделения, которые затем "сделают столь необходимую инъекцию для поднятия национального боевого духа"{490}. В последующей телеграмме с Филиппин Тейлор признает, что эти первые 8000 солдат вполне могут быть только началом: "Если конечным результатом является закрытие границ и зачистка от повстанцев внутри Южного Вьетнама, то нет никаких ограничений для нашего вмешательства (если только мы не собираемся нанести удар по Ханою)"{491}. В то же время, независимо от количества необходимых войск, на взгляд Тейлора, "ничто не может быть более убедительным с точки зрения серьезности намерений США и, следовательно, столь обнадеживающим для народа и правительства Южного Вьетнама и других наших друзей и союзников в [Юго-Восточной Азии], как введение войск США в Северный Вьетнам"{492}. Энтузиазм Тейлора в отношении ввода войск был поддержан в телеграмме посла Фредерика Нолтинга, который цитировал "разговоры с разными вьетнамцами за последние 10 дней", демонстрировавшие "практически единодушную поддержку ввода американских войск во Вьетнам".

Поддержка ввода войск крепла. Министр обороны Роберт Макнамара, его заместитель Розуэлл Гилпатрик[36] и Объединенный комитет начальников штабов в докладной записке 8 ноября рекомендовали Кеннеди "поставить перед США четкую цель защитить Южный Вьетнам от коммунистов и поддержать это обязательство необходимыми военными действиями", включая предложение Тейлора "о введении американских войск в первоначальном объеме – 8000 человек под прикрытием помощи в ликвидации последствий наводнения" и с последующим увеличением контингента до шести сухопутных дивизий "или примерно до 205 000 человек"{493}.

Осенью 1961 г. Кеннеди отклонил практически единодушную рекомендацию своих советников отправить боевые подразделения во Вьетнам. Позднее Тейлор размышлял об исключительности позиции Кеннеди: "Я не припомню, чтобы кто-то был сильно против [отправки наземных войск], кроме одного человека, и этим человеком был президент. Президент просто слышать не хотел уверения в том, что это действительно правильное решение… Президент был действительно убежден, что сухопутным войскам США туда входить не следует"{494}.

Кеннеди был настолько непоколебим в противостоянии требованиям военных о вводе войск, что сделал еще один шаг, который, как он понимал, еще более отдалит его от них. Он извратил рекомендации своих военачальников, распространив историю о том, что они выступают против отправки боевых подразделений.

В середине октября The New York Times ошибочно сообщила: "Похоже на то, что военачальники в Пентагоне не меньше, чем сам генерал Тейлор, не желают посылать боевые подразделения в Юго-Восточную Азию"{495}. Правдой же было обратное. Как мы видели, руководители Пентагона и генерал Тейлор прожужжали все уши президенту своими боевыми призывами. Им нужны были боеспособные войска. Кеннеди дал отпор в виде публичной лжи. Как отмечалось в "документах Пентагона", "появление этой истории невозможно объяснить иначе как выданной по указанию президента или им лично"{496}. Президент дискредитировал своих военачальников, распространив ложную информацию о том, что они против того самого решения, которого те жаждали больше всего. Уловка сработала. Согласно "документам Пентагона" "история Times явно принесла желаемый эффект. Спекуляции о вводе войск почти исчезли из новостных лент…" Однако, кроме дезинформирования общественности, Кеннеди играл в опасные игры с руководителями в Пентагоне. Искажение им требования о вводе войск стало еще одной уликой в их подготовке защиты от президента.

Но Кеннеди продолжал делать все возможное, чтобы не отправлять войска во Вьетнам. Он заявил Артуру Шлезингеру: "Им нужна мощь американских войск. Они утверждают, что это необходимо для восстановления уверенности и поддержания боевого духа. Но все будет так же, как в Берлине. Войска войдут; оркестры сыграют марш; толпы поприветствуют; и через четыре дня все забудут. Тогда нам скажут, что мы должны отправить еще больше войск. Это как с выпивкой. Эффект проходит, и вам нужно добавлять еще и еще"{497}.

Хотя Кеннеди и отказался отправлять войска, в ноябре 1961 г. он согласился увеличить объем американской помощи Южному Вьетнаму. Вместо боевых подразделений он согласился отправить советников и подразделения обеспечения. Исходя из полученных рекомендаций, программа Кеннеди по военной помощи Южному Вьетнаму почти наверняка была далека от того, что могло бы остановить вьетконговцев. Это сильно озадачило Дэниеля Эллсберга[37], анализировавшего решения Кеннеди по "документам Пентагона", о чем он написал впоследствии в своих мемуарах "Секреты" (Secrets):

"Кеннеди решил расширить участие и инвестировать в сохранение престижа США во Вьетнаме, подтвердив тем самым наши моральные обязательства – не настолько, насколько его просили подчиненные, но довольно значительно, одновременно исключив такую составляющую, как сухопутные войска, которую почти все его чиновники считали необходимой для достижения цели. Фактически тогда же он отверг еще один элемент, который все его советники, в том числе [государственный секретарь Дин] Раск, также считали существенным: явную и абсолютную приверженность разгрому коммунистов в Южном Вьетнаме. Почему?"{498}

Когда Эллсберг пытался выяснить причину такой странной позиции президента, у него появилась возможность задать этот вопрос в разговоре с Робертом Кеннеди. Будучи сенатором США, в 1967 г. Кеннеди пригласил пентагоновского аналитика Эллсберга в свой кабинет для разговора о волнующей всех проблеме – эскалации войны во Вьетнаме. Эллсберг не упустил возможность задать вопрос Роберту Кеннеди о решении его брата в 1961 г. Он прямо спросил, почему президент Кеннеди отказался и от ввода войск, и от официальной идеи приверженности победе над коммунистами во Вьетнаме, тем самым "игнорируя настойчивые рекомендации всех своих высших военных чинов и представителей властных структур"{499}.

Роберт Кеннеди ответил, что его брат был решительно настроен никогда не отправлять сухопутные войска во Вьетнам, поскольку в противном случае США оказались бы в том же положении, что и французы, – белые против азиатов в войне против национальной независимости и права на самоопределение.

Эллсберг пошел дальше и спросил, был ли Джон Кеннеди готов потерпеть поражение ради того, чтобы не отправлять войска?

Роберт Кеннеди ответил, что, если бы президент достиг точки, где единственной альтернативой поражению был бы ввод сухопутных войск или уход, он бы выбрал последнее. "Мы бы решили все, как в Лаосе", – сказал его брат{500}.

Это заинтриговало Эллсберга еще больше. Для него было очевидно, что ни один из старших советников президента Кеннеди не обладал и малой долей такой уверенности в вопросе Индокитая. Эллсберг настойчиво требовал более подробного объяснения позиции Кеннеди.

"Что сделало его таким разумным?" – спросил он брата Джона Кеннеди.

Даже через 30 лет после этого разговора Эллсберг еще помнил шок, испытанный им от ответа Роберта:

"Он хлопнул рукой по столу. Я подскочил на стуле. “Потому что мы были там!” Он снова хлопнул по столу. Его лицо исказилось от гнева и боли. “Мы были там в 1951 г. Мы видели, в каком положении оказались французы. Мы это видели. Мой брат решил никогда, никогда не допускать, чтобы такое случилось и с нами”"{501}.

Джон Кеннеди был там. Они с Робертом видели, что делали французские войска. Эдмунд Галлион, сопровождавший их, особо подчеркивал бесполезность замены французских войск на американские. Эллсберг поверил сказанному Робертом Кеннеди, "что его брат был глубоко убежден в том, что он никогда не должен отправлять наземные войска в Индокитай и что, если в этом будет необходимость, он готов принять “лаосское решение”, лишь бы этого избежать"{502}.

В середине 1961 г. положение во Вьетнаме и даже Лаосе не особо волновало Кеннеди. В центре внимания президента была Германия. Летом и осенью после операции в заливе Свиней противостояние Джона Кеннеди с Никитой Хрущевым в берлинском вопросе позволило первому понять, как вести себя в Лаосе и далее во Вьетнаме.

Его военные советники по-прежнему неслись навстречу апокалипсису. Кеннеди изумляла настойчивость, с которой генералы Лемницер и Лемей на двух совещаниях в течение лета требовали у него разрешения на использование ядерного оружия как в Берлине, так и в Юго-Восточной Азии. Его ответом был демонстративный уход с этих совещаний{503}.

После одного из таких разговоров он взмахнул руками, оглядел остававшихся в кабинете генералов и адмиралов и сказал: "Они – сумасшедшие"{504}. Члены Объединенного комитета начальников штабов в свою очередь недоумевали, почему их главнокомандующий не разрешает использовать средства, которые, по их мнению, были крайне необходимы для достижения победы. Может, с ума сошел он?!

В октябре 1961 г. вновь назначенный личный представитель президента в Западном Берлине, отставной генерал Люсиус Клей[38], попытался обострить Берлинский кризис до той точки, когда президент будет вынужден использовать любые средства для достижения победы. В августе Хрущев приказал построить Берлинскую стену и тем самым остановить массовый исход восточных немцев в капиталистическую часть города. В сентябре генерал Клей начал секретные приготовления к сносу стены. Он приказал военному коменданту США в Западном Берлине генерал-майору Альберту Уотсону, чтобы армейские инженеры построили копию участка Берлинской стены в лесном массиве. Когда это было сделано, американские танки с бульдозерными отвалами стали экспериментировать с методами сноса макета. Генерал Брюс Кларк, командующий вооруженными силами США в Европе, узнал об упражнениях Клея и остановил их{505}. Когда Кларк потребовал от Клея прекратить репетиции разрушения стены, он посмотрел на красный телефон Клея, соединявший его с Белым домом, и сказал: "Если вам это не нравится, позвоните президенту и послушайте, что скажет он"{506}. Клей решил не делать этого. Никто так и не сообщил президенту о тренировках с воздвигнутой в лесу секретной стеной.

В то время как Кеннеди оставался в неведении о провокационном плане Клея, Хрущев был осведомлен куда лучше. Советские шпионы наблюдали за лесными маневрами, фотографировали их и передавали отчеты и снимки в Москву. Хрущев собрал группу ближайших советников для составления пошагового плана контратаки в случае попытки американцев снести Берлинскую стену{507}. Однако Никита Хрущев сомневался, что Джон Кеннеди дал добро на такое нападение. Они с президентом уже начали секретные переговоры по берлинскому вопросу и фактически даже достигли определенного прогресса в предыдущем месяце. Хрущев имел все основания подозревать, что Кеннеди компрометируют{508}.

Сын Хрущева, Сергей, в своей книге "Никита Хрущев: рождение сверхдержавы" описывает с советской точки зрения, как два лидера холодной войны начали тайно договариваться о сосуществовании. Его мнение подтвердил в основных моментах и Пьер Сэлинджер, пресс-секретарь Кеннеди.

На июньской встрече с Хрущевым в Вене Кеннеди предложил ему создать "частный неофициальный канал связи"{509}. Хрущев пошел на это. В сентябре советский премьер впервые воспользовался этим каналом.

После усиления напряженности вокруг Берлина на протяжении всего лета Кеннеди собирался впервые выступить в Организации Объединенных Наций. В выходные перед его выступлением в ООН, на фоне продолжавшегося Берлинского кризиса, президент и Пьер Сэлинджер остановились на ночевку в одном из манхэттенских отелей. Сэлинджер согласился на настоятельную просьбу Георгия Большакова, пресс-атташе посольства СССР, о встрече один на один с заведующим отделом печати МИДа Михаилом Харламовым.

Когда Сэлинджер открыл дверь своего гостиничного номера русскому гостю, Харламов улыбался. "Буря в Берлине закончилась", – сказал он{510}. Озадаченный Сэлинджер ответил, что, напротив, ситуация хуже некуда.

Харламов продолжал улыбаться. "Подождите немного, мой друг", – сказал он.

Когда Харламов оказался в комнате, из него посыпались слова как из рога изобилия. Срочным посланием Джону Кеннеди от Никиты Хрущева было то, что Хрущев "впервые был готов рассмотреть американские предложения по сближению позиций в берлинском вопросе"{511}. Советский премьер надеялся, что они с Кеннеди смогут согласовать встречу на высшем уровне. Харламов сообщил, что Хрущев испытывает сильное давление со стороны соратников по коммунистической партии, настаивавших на продолжении конфронтации с Кеннеди по германскому вопросу. Однако советский руководитель и сам чувствовал, что берлинский вопрос нужно решать немедленно. Он опасался, что крупный военный инцидент может обернуться страшными последствиями.

Харламов закончил обращение Хрущева к Кеннеди призывом: "Он надеется, что речь вашего президента в ООН не станет очередным воинственным ультиматумом, таким как речь от 25 июля [когда Кеннеди заявил о готовности США начать войну, чтобы положить конец тому, что делают Советы в Германии]. Ему это совсем не понравилось"{512}. Хрущеву явно хотелось, чтобы Кеннеди узнал о его мирной позиции в берлинском вопросе до своего выступления в ООН.

Сэлинджер лично передал послание Хрущева президенту в 1:00. Сидя на кровати в гостиничном номере, Кеннеди прочел его. Затем он попросил пресс-секретаря тщательно повторить ему ключевые моменты. После чего встал, подошел к окну и долго стоял так в своей белой пижаме, глядя на огни Манхэттена.

Наконец он произнес: "Это можно понимать только так. Если Хрущев готов прислушаться к нашему мнению по Германии, он не признает [восточногерманский] режим [Вальтера] Ульбрихта – по крайней мере, в этом году – и это хорошие новости"{513}.

Он продиктовал послание Хрущеву, которое Сэлинджер должен был устно передать Харламову, что он "со вниманием относится к предложению Хрущева о скорейшей встрече по берлинскому вопросу. Но сначала Советский Союз должен сделать жест доброй воли по отношению к Лаосу", согласно достигнутым в Вене договоренностям{514}. Берлин и Лаос были звеньями одной цепи. Коммунистическая армия Патета Лао должна была отступить и позволить нейтралисту Суванне Фуме сформировать коалиционное правительство, о чем они договорились с Хрущевым в Вене. В своих посланиях к Хрущеву он неоднократно возвращается к этой теме.

Более мотивированным ответом президента на тайно переданные "хорошие новости" от советского руководителя стало его выступление в ООН 25 сентября. Речь была написана до получения послания Хрущева, но он изменил ее с учетом последних событий, сидя в гостиничном номере. Так же, как и его противник, Кеннеди чувствовал необходимость отступить от края пропасти в берлинском вопросе. Он увидел, что ему не нужно было пересматривать весь текст речи.

Ее центральной темой в отличие от речи от 25 июля было разоружение. Он заявил собравшимся представителям стран – членов ООН, что разоружение является не одной из возможностей, а абсолютной и первостепенной задачей:

"Сегодня каждый житель этой планеты должен представлять себе опасность ее превращения в место, непригодное для жизни. Каждый мужчина, женщина и ребенок живут под угрозой ядерного дамоклова меча, висящего на самых тонких нитях, которые в любой момент могут быть разорваны – случайно, из-за ошибки в расчетах или в приступе безумия. Мы должны уничтожить смертоносное оружие, пока оно не уничтожило нас.

…Мы хотели бы соревноваться с Советским Союзом в темпах наращивания не вооружения, а мирных инициатив, чтобы вместе шаг за шагом двигаться к одной цели – всеобщему и полному разоружению"{515}.

Насколько он верил в это? Никита Хрущев не верил и продолжал сомневаться вплоть до выступления Кеннеди в Американском университете два года спустя. Но к октябрю 1961 г. он уже достаточно хорошо знал Кеннеди, чтобы усомниться в том, что тот стоял за планами по сносу Берлинской стены. Для этого были нужны другие мозги и другие руки. Сергей Хрущев так писал про это: "Отцу казалось, что там вмешиваются какие-то другие силы, минуя президента"{516}.

Ирония заключалась в том, что Кеннеди сам назначил человека, отставного генерала Люсиуса Клея, который возглавил силы, ведущие в царство тьмы. Однако Люсиус Клей, как и генералы в Пентагоне, имел собственное мнение, когда дело доходило до наивной уверенности молодого президента в том, что можно победить зло без войны. Старому генералу, прошедшему Вторую мировую, было виднее. Когда в октябре возник спор по поводу требований к представителям стран-союзников предъявлять документы при прохождении через Берлинскую стену, генерал Клей использовал эту возможность как повод для получения особого мандата на любые ответные действия.

27 октября 10 американских танков М-48 с навесными бульдозерными отвалами проложили путь к контрольно-пропускному пункту "Чарли" в центральной части Берлинской стены. 10 советских танков тихо поджидали их в переулках Восточного Берлина. Хорошо осведомленный Никита Хрущев и его советники привели в действие контрплан. Вскоре прибыло подкрепление в виде 20 советских танков и столько же американских с другой стороны. Американские и советские танки стояли, уткнувшись друг в друга длинными стволами и держа неприятеля на прицеле, готовые в любой момент открыть огонь. Противостояние продолжалось всю ночь (в общей сложности 16 часов).

Советник Министерства иностранных дел СССР Валентин Фалин на протяжении всего кризиса находился рядом с Хрущевым. Позднее Фалин рассказывал, что, продвинься американские танки и бульдозеры дальше, мы открыли бы по ним огонь, и тогда СССР и США "вплотную подошли бы к началу третьей мировой войны…". Если бы в Берлине началась тогда танковая дуэль, а все к тому и шло – события, скорее всего, полностью вышли бы из под контроля"{517}.

Обеспокоенный президент Кеннеди позвонил Люсиусу Клею. Хотя Кеннеди не оставил свидетельств того разговора, Клей утверждает, что президент сказал: "Я знаю, ваши ребята там проявили железную выдержку". Клей рассказывает, как смело он ответил: "Господин президент, нас волнуют не наши нервы. Мы беспокоимся о вас в Вашингтоне"{518}.

В тот же момент президент США направил Хрущеву срочное сообщение по неофициальным каналам связи. Роберт Кеннеди связался с советским пресс-атташе Георгием Большаковым и передал, что если Хрущев выведет свои танки в течение 24 часов, то Кеннеди сделает то же самое в течение 30 минут после того, как это произойдет{519}. Президент приказал Люсиусу Клею быть готовым к отводу американской техники.

На следующее утро советские танки отступили, и танки США последовали их примеру, покинув позиции в течение получаса. Кризис КПП "Чарли" закончился. Его разрешение предопределило исход Карибского кризиса год спустя. В обоих случаях Кеннеди просил Хрущева сделать первый шаг. Советский лидер шел на это, великодушно признавая, что на Кеннеди давили еще сильнее, чем на него самого. В обоих случаях неофициальная связь через Роберта Кеннеди была решающим фактором. И в том и в другом случае Хрущев, удалив танки, а затем и ракеты, достиг своих целей с Кеннеди, сделав это в обмен на устранение угрозы США разрушить Берлинскую стену, предотвращение вторжения на Кубу и вывод американских ракет из Турции и Италии.

Однако и микрокризис у Берлинской стены, и большой Карибский ракетный кризис выявили шаткость позиции Кеннеди по отношению к собственным военным. В берлинском кризисе Хрущев был куда лучше осведомлен о готовности США к нападению, чем Кеннеди. К счастью, Хрущев понимал, что Кеннеди подставили, в том числе и руководитель операции у Берлинской стены генерал Люсиус Клей. Хотя тот, строго говоря, относился к гражданским и теоретически являлся представителем президента, он действовал как своевольный генерал холодной войны. Его отношение к приказу президента отвести американские танки от Берлинской стены предварило гневную реакцию Объединенного комитета начальников штабов год спустя на требование их главнокомандующего не нападать на Кубу. Через две с половиной недели после танкового противостояния, угрожавшего ядерным холокостом, его организатор, Люсиус Клей, отправил телеграмму госсекретарю Дину Раску, в которой заявлял:

"Сегодня у нас есть ядерная мощь, способная обеспечить нашу победу пусть и ужасной ценой. Нельзя больше рассматривать ее только в качестве сдерживающего средства и планировать ее использование только как ответную меру. Нельзя проводить какие-либо наземные операции, если мы не будем готовы немедленно поддержать их ядерным ударом. Несомненно, что в течение двух или более лет позиция ответного удара будет бесполезной, поскольку тот, кто нанесет удар первым, ударит последним"{520}.

К разочарованию Люсиуса Клея президент не был готов немедленно после нападения Клея на Берлинскую стену поддержать его нанесением первого ядерного удара. Как и его соратники в Пентагоне в разгар ракетного кризиса, Клей хотел воспользоваться моментом, когда Соединенные Штаты могли бы "выиграть" холодную войну, нанеся удар первыми. Его анализ ситуации, как и их, говорил, что время уходит. В то же время милитаристское сознание начинало воспринимать президентское видение как угрозу для выживания нации. Более того, его сближение с Хрущевым выглядело для них как измена.

Как преданный "рыцарь" холодной войны, Джон Кеннеди с первых минут своего президентства желал "дать знать каждой стране, не важно, хорошо или плохо она к нам относится, что мы готовы заплатить любую цену, вынести любое бремя, преодолеть любые трудности, поддержать любого друга, противостоять любому врагу, чтобы обеспечить сохранение и успешное развитие свобод"{521}. Кеннеди горячо верил во включенное в его инаугурационную речь переложение классической речи Патрика Генри "Дайте мне свободу или дайте мне смерть!". Он был страстным сторонником политических свобод, однако не принимал во внимание их последствий. И в это верили не только большинство американцев, но и сотни миллионов граждан стран-союзников. Это шло вразрез с противоположным взглядом на экономическую свободу, которого придерживались сотни миллионов сторонников коммунизма. Так возникла тысячедневная череда кризисов между двумя приверженцами противоположных систем, Джоном Кеннеди и Никитой Хрущевым, которые, сами того не подозревая, стали соавторами нового, более пацифистского мировоззрения. Оба кризиса, которые начали утихать, и пришедшее им на смену новое мировоззрение завершились убийством Кеннеди.

В ходе идеологической битвы спасительным фактором для Кеннеди было то, что лишь немногие комментаторы вынесли из его инаугурационной речи то, во что он глубоко верил, – возможность мира и свободы в ядерный век путем переговоров с противником:

"И наконец, тем народам, которые хотят стать нашими противниками, мы выдвигаем не просьбу, а требование: обе стороны должны вернуться к теме мира, прежде чем темные силы разрушения, высвобожденные научным прогрессом, намеренно или случайно приведут человечество к самоуничтожению"{522}.

Вначале Кеннеди не знал, как примирить непримиримое и найти выход из замкнутого круга этого конфликта. Его противоречивую приверженность к свободе (подкрепленную смертоносным оружием) и к миру (поддерживаемую его открытостью к диалогу) было весьма непросто примирить друг с другом. В контексте его собственных усилий по разрешению этих противоречивых убеждений мы можем понять более видимое противостояние с Никитой Хрущевым, особенно в ситуациях с Лаосом и Вьетнамом.

Кеннеди полагал, что они с Хрущевым фактически решили проблему Лаоса на встрече в Вене. Он неоднократно говорил об этом в секретных сообщениях. В письме к Хрущеву от 16 октября 1961 г. Кеннеди, так же как и в устном сообщении, переданном через Сэлинджера и Харламова за три недели до этого, говорит, что прежде чем проводить вторую встречу на высшем уровне, необходимо найти мирное решение лаосского вопроса: "Я не вижу, как мы можем рассчитывать на урегулирование столь болезненного и сложного вопроса, как Берлин, где у обеих наших стран есть жизненно важные интересы, если мы не сможем прийти к окончательному соглашению по Лаосу, который, согласно нашим ранним договоренностям, должен быть нейтральным и независимым по примеру Бирмы и Камбоджи"{523}.

В первом письме Хрущева к Кеннеди, 29 сентября 1961 г., советский руководитель написал: "Я с удовлетворением отмечаю, что мы с вами придерживаемся одного мнения о необходимости вывода иностранных войск с территории Лаоса"{524}.

В ответном письме от 16 октября Кеннеди подчеркнул свое согласие с выводом иностранного контингента и необходимость контроля вывода Международной контрольной комиссией (МКК):

"Как вы заметили, вывод иностранных войск с территории Лаоса является необходимым условием сохранения независимости и нейтралитета этого государства. Существуют и другие подобного рода условия, и мы должны быть уверены, что МКК обладает достаточной властью и гибкостью, чтобы обеспечить эти условия для удовлетворения всех заинтересованных сторон"{525}.

В этом месте Кеннеди провел конкретную параллель между Лаосом и Вьетнамом, что имело решающее значение для набирающей обороты войны во Вьетнаме: "В дополнение к этому, инструктируя ваших представителей в Женеве [по вопросу поддержки деятельности МКК по контролю над выводом войск], я надеюсь, что вы будете чаще использовать свое влияние в этом направлении во всех ваших “соответствующих подразделениях” [что особенно касается северных вьетнамцев]; поскольку участившиеся нападения на Южный Вьетнам, нередко с территории Лаоса, представляют серьезную угрозу миру в этом регионе и сохранению мира во всем мире, сторонниками которого мы с вами являемся"{526}.

Стратегическое расположение Лаоса к западу от Вьетнама сделало его восточное высокогорье идеальным путем для северовьетнамских войск, тайно вторгавшихся в Южный Вьетнам, что происходило все чаще и чаще в течение оставшихся двух лет президентства Кеннеди. Это продолжавшееся активное наращивание военной мощи, используя "тропу Хо Ши Мина"[39] в Лаосе, неизбежно вело к победе коммунистов во Вьетнаме, подрывая статус "нейтрального и независимого Лаоса", о котором уже договорились Кеннеди и Хрущев. Однако Хрущев был бессилен остановить этот процесс, даже если бы захотел. Подобно Кеннеди, обнаружившему отсутствие контроля над Нго Динь Зьемом в Южном Вьетнаме, Хрущев не мог контролировать Хо Ши Мина в Северном Вьетнаме. И Динь, и Хо действовали исходя из своих воззрений и собственной политики.

Хрущев в письме к Кеннеди от 10 ноября 1961 г. опроверг вторжение северовьетнамских войск через Лаос и указал на самое слабое звено в политике США в Юго-Восточной Азии, а именно на Нго Динь Зьема: "Я думаю, что, трезво оценивая факты, вы не можете не согласиться с тем, что настоящая борьба населения Южного Вьетнама против Нго Динь Зьема не может объясняться каким-то вмешательством или подстрекательством со стороны внешних сил. События, которые там происходят, носят характер внутреннего конфликта и связаны с общим негодованием населения в связи с несостоятельной политикой Нго Динь Зьема и его окружения. В этом и только в этом кроется причина"{527}.

В своем ответе от 16 ноября Кеннеди мудро не коснулся критики Хрущевым Зьема, чтобы лишний раз подчеркнуть "внешнее вмешательство" Северного Вьетнама: "Я не хочу спорить с вами относительно структуры правительства и политики президента Нго Динь Зьема, но хотел бы довести до вашего сведения доказательства внешнего вмешательства или подстрекательств, наличие которых вы отрицаете"{528}.

Руководствуясь письмом южновьетнамского правительства в МКК, Кеннеди приходит к выводу, что "в настоящее время в Южном Вьетнаме наблюдаются попытки внешних сил свергнуть существующее правительство через целенаправленное проникновение на ее территорию, снабжение оружием, пропаганду, запугивание и все прочие инструменты коммунистической деятельности в таких условиях, разработанные и привнесенные из Северного Вьетнама"{529}.

И Кеннеди, и Хрущев были правы. Северный Вьетнам действительно отправлял войска и оружие через "нейтральный и независимый" Лаос в Южный Вьетнам. Но за этим незаконным проникновением стояло национальное коммунистическое движение, которое управляло бы всем Вьетнамом, если бы поддерживаемый администрацией Эйзенхауэра Зьем не заблокировал выборы, проведение которых было частью женевских договоренностей. Как и говорил Кеннеди, Северный Вьетнам действительно нарушал нейтралитет Лаоса. Также был прав и Хрущев, заявляя, что правительство Нго Динь Зьема, незаконное с первого дня своего существования, угнетало свой народ. Но самая главная правда, повлиявшая на соглашение Кеннеди и Хрущева о нейтральном и независимом Лаосе, состояла в том, что мир в Лаосе и Вьетнаме был взаимозависим.

Джон Кеннеди изменил своей приверженности мирному урегулированию в Лаосе, приняв решение послать туда агентов ЦРУ и военных советников и тайно вооружить членов племени хмонг (известных американцам как "мео"). Следуя рекомендациям своих советников из ЦРУ, Пентагона и Госдепартамента, Кеннеди согласился 29 августа 1961 г. увеличить число американских советников в Лаосе до 500 и вооружить дополнительно еще 2000 мео. В результате 11 000 лаосских горцев были завербованы в тайную армию ЦРУ{530}. Кеннеди поддерживал коренной народ, который был против оккупации своей земли армией Патет Лао. Он также пытался сохранить "твердую почву под ногами", благодаря эффективному сопротивлению продвижению Патет Лао, чтобы у Аверелла Гарримана оставались аргументы для женевских переговоров о нейтральном правительстве. Однако Кеннеди действовал в рамках постулатов холодной войны и играл на руку своему самому опасному противнику – ЦРУ. Управление хотело, манипулируя его политическими решениями, поддержать своего лаосского фаворита генерала Фуми Носавана. Зная об этой опасности, Кеннеди продолжил укрепление меосской армии ЦРУ, чтобы не допустить коммунистического переворота в Лаосе и одновременно обуздать ЦРУ.

После событий в заливе Свиней Кеннеди попытался взять под свой контроль ЦРУ, уволив главных архитекторов операции по вторжению Аллена Даллеса, Ричарда Бисселла и генерала Чарльза Кэбелла, потребовав провести тщательное расследование операции под особым контролем Роберта Кеннеди и урезав бюджет ЦРУ{531}. Следующей мерой, которой Кеннеди пытался удержать ЦРУ от вмешательства в международную политику, стало его письмо от 29 мая 1961 г., отправленное всем послам США за рубежом. Президент писал: "Вы являетесь главой американской дипломатической миссии, и я ожидаю от вас руководства всей ее деятельностью. Миссия включает в себя не только сотрудников Госдепартамента и нанятых граждан страны пребывания, но и персонал других американских ведомств"{532}. Это, конечно, касалось ЦРУ, что, по замечанию Шлезингера, было главной целью письма Кеннеди{533}.

Управлению это не понравилось. Поэтому его сотрудники с удовлетворением приняли согласие президента на их секретный план в Лаосе по противодействию Патет Лао. Именно эта уступка позволила им не только укрепить позиции генерала Фуми, но и побудить того ослабить нейтралистскую политику президента. Фуми был рад подчиниться.

В начале 1962 г. генерал Фуми всего в 25 км от китайской границы создал гарнизон Нам Та. Он использовал свою укрепленную базу для проведения провокационных вылазок на соседнюю территорию, находящуюся под контролем Патета Лао. Некоторое время тот игнорировал Фуми, понимая, что генерал стремится организовать международный инцидент. В конце концов у них произошло несколько перестрелок, но напасть на базу Нам Та они не решились. Войска Фуми, впрочем, все равно покинули Нам Та, заявив о нападении и сбежав через Меконг в Таиланд{534}. Там они ожидали, пока США вмешаются в срежиссированный ими конфликт.

Как писала лондонская Times: "Агенты ЦРУ демонстративно нарушили официальную цель США – попытаться сформировать нейтральное правительство, оказав содействие Фуми в укреплении Нам Та и облегчив серьезное финансовое давление, оказываемое администрацией Кеннеди на Фуми, дотациями из собственного бюджета"{535}. Осмелевший благодаря поддержке ЦРУ Фуми стал нагло игнорировать политику президента Кеннеди. Корреспондент Times писал: "Генерал, по-видимому, был весьма откровенен, дав понять, что может игнорировать американское посольство и военную консультативную группу, поскольку он общался с другими американскими ведомствами"{536}.

Однако уловка Фуми с ЦРУ не смогла создать кризис, который заставил бы Кеннеди вмешаться и разрушить развивающуюся коалицию в Лаосе{537}. Президент не сделал ничего кроме демонстрации силы, сначала коммунистам путем развертывания войск в соседнем Таиланде, а потом своим советникам путем создания планов действий в чрезвычайных ситуациях для лаосской интервенции, которой не суждено было состояться. Кеннеди также уполномочил Аверелла Гарримана перевести Джека Хейзи, офицера ЦРУ, которому больше всего доверял Фуми, в другое место{538}. Хейзи выполнял ту же роль в ЦРУ в Лаосе, что и Дэвид Атли Филлипс в Карибском бассейне, где тот устраивал рейды с участием кубинских эмигрантов-антикастровцев, призванные вовлечь Кеннеди в войну с Кубой. Ни в том, ни в другом случае президент не клюнул.

На Женевской конференции Аверелл Гарриман попытался исполнить президентский приказ о проведении переговоров с решением в пользу нейтрального Лаоса. Кеннеди дал ясно понять, что альтернативы нет: "Я не хочу вводить войска"{539}. Гарриман пользовался уважением у русских. Он умел вести дела с Советским Союзом. Русские считали Гарримана дружественным капиталистом. В течение года, до того, как Кеннеди стал президентом, Гарриман и Никита Хрущев встречались для неофициального обсуждения дипломатических вопросов сначала в Кремле, затем в манхэттенском доме Гарримана. Кеннеди оценил доверие Хрущева к Гарриману и использовал эту связь позже с большой пользой, сделав Гарримана своим представителем на переговорах о заключении договора о запрещении испытаний с Хрущевым в Москве. В Женеве у Гарримана и его коллеги, советского переговорщика Георгия Пушкина, завязались отношения, похожие на сдержанную дружбу. Вместе они пытались найти выход из сложившейся ситуации, продираясь сквозь дебри лаосского конфликта и интриги холодной войны. Представляя стороны противников в холодной войне, Гарриман и Пушкин испытывали глубокое уважение друг к другу и были склонны действовать сообща ради достижения мира.

Переломный момент в Женеве наступил в октябре 1961 г., когда лидеры трех лаосских фракций договорились о том, чтобы нейтрально настроенный Суванна Фума стал премьер-министром временного коалиционного правительства. После этого, как написал позже Руди Абрамсон, биограф Гарримана, Советы "согласились взять на себя ответственность за соблюдение всем коммунистическим лагерем декларации о нейтралитете и принятом соглашении, в котором говорилось, что лаосская территория не будет использоваться в отношениях соседних государств, т. е. Северный Вьетнам лишался возможности использовать маршруты через Лаос для оказания поддержки мятежникам в Южном Вьетнаме"{540}. Эти в значительной степени неофициальные договоренности в США получили название "Пушкинское соглашение".

Однако возникло серьезное препятствие, когда Советы, северные вьетнамцы и Патет Лао стали настаивать на праве всех трех лаосских фракций согласовывать или не согласовывать действия Международной контрольной комиссии. Таким образом Патет Лао требовал предоставления права вето на проведение инспекций для осуществления контроля за нарушениями выполнения условий соглашения{541}. В этом вопросе коммунисты не хотели идти ни на какие уступки. Учитывая доминирующее положение Патета Лао в расстановке сил, Гарриман почувствовал, что женевские переговоры обернутся крахом, если Соединенные Штаты не пойдут на компромисс. Хотя Госдепартамент был категорически против, Кеннеди, скрепя сердце, согласился с Гарриманом в том, что компромисс с коммунистами необходим. Переговоры продолжились. Однако с тех пор "нейтральный Лаос" принял форму разделенной страны под прикрытием коалиционного правительства. Георгий Пушкин вскоре умер. Советское руководство так и не стало соблюдать названное в его честь соглашение, проявив полное бессилие в отношении действий Патет Лао и Северного Вьетнама. Коридор, проходящий вдоль восточной границы Лаоса, получил название "тропы Хо Ши Мина" из-за его использования для переброски северовьетнамских солдат в Южный Вьетнам – или, в высказываниях критиков из Госдепа, "шоссе Аверелла Гарримана"{542}. Пытаясь избежать войны и коммунистического господства в Лаосе в разгар более масштабных конфликтов между Востоком и Западом на Кубе, в Берлине и Конго, Кеннеди был рад компромиссу, достигнутому Гарриманом и Пушкиным.

Самые ярые противники президента по лаосскому соглашению в Министерстве обороны и ЦРУ пытались это соглашение уничтожить. Они продолжали поддерживать провокации генерала Фуми и нарушение режима прекращения огня. Аверелл Гарриман сказал Артуру Шлезингеру в мае 1962 г., что политика Кеннеди в Лаосе "систематически саботировалась" изнутри военными и ЦРУ. "Они хотят доказать, что нейтральное решение невозможно, – сказал Гарриман, – и что единственно верный курс – превратить Лаос в американский бастион"{543}.

Посол США в Индии Джон Кеннет Гэлбрейт вызвал ожесточенные споры среди советников Джона Кеннеди, направив 4 апреля 1962 г. докладную записку президенту, где предлагал рассмотреть возможности договоренностей Соединенных Штатов с Северным Вьетнамом о разъединении противоборствующих сторон и взаимном выходе из набиравшей обороты войны в Южном Вьетнаме. По замыслу Гэлбрейта нужно было предложить либо советским, либо индийским дипломатам "выяснить, готов ли Ханой прекратить активные действия Вьетконга в обмен на поэтапный вывод американских войск, либерализацию торговых отношений между двумя частями страны, а также общее рамочное соглашение о воссоединении после определенного периода перемирия"{544}.

Если вместо этого Соединенные Штаты усилят военную поддержку Зьема, писал Гэлбрейт, "есть опасность, что мы окажемся на месте французов в качестве колониальных сил в этом регионе и будем так же проливать кровь, как это было при них"{545}. Предупреждение Гэлбрейта перекликалось с тем, что Джон Кеннеди слышал еще будучи конгрессменом от своего друга Эдмунда Галлиона в Сайгоне в 1951 г.

Как и следовало ожидать, в Объединенном комитете начальников штабов пришли в ярость от предложения Гэлбрейта. В своем обращении к Макнамаре его члены утверждали, что "любое изменение политики США будет иметь катастрофические последствия не только для наших отношений с Южным Вьетнамом, но и с другими нашими азиатскими и прочими союзниками"{546}. В докладной записке президенту чиновники Министерства обороны опровергали доводы Гэлбрейта, говоря, что "его предложение содержит элементы, необходимые коммунистам для захвата власти…"{547}

Госдепартамент также был против Гэлбрейта. И даже Аверелл Гарриман, выступавший от имени Кеннеди за нейтральный Лаос, был против нейтрализации Вьетнама, о чем и сообщил президенту{548}.

Тем не менее Кеннеди считал предложение Гэлбрейта осуществимым. Он безуспешно пытался изучить этот вопрос. Принимая Гарримана в Овальном кабинете 6 апреля, он попросил своего нового заместителя госсекретаря принять в работу докладную записку Гэлбрейта. Он велел Гарриману отправить Гэлбрейту инструкции по использованию индийской дипломатии в выяснении готовности северных вьетнамцев к совместному с Соединенными Штатами поиску выхода из конфликта. Гарриман стал возражать, заявив, что необходимо подождать несколько дней, пока они не получат отчет Международной контрольной комиссии по Вьетнаму. Кеннеди согласился, но, как следует из записи их разговора, настоял на том, чтобы эти инструкции все же были отправлены Гэлбрейту, и что он хотел бы их увидеть"{549}. Гарриман сказал, что отправит инструкции на следующей неделе{550}.

В действительности Аверелл Гарриман саботировал предложение Кеннеди о взаимной деэскалации в Северном Вьетнаме. В ответ на приказ президента о передаче этих инструкций Гэлбрейту Гарриман "вычеркнул из сообщения слова о деэскалации жирной чертой", как обнаружил позже исследователь Гарет Портер, изучавший бумаги Гарримана. Тот продиктовал инструкции своему коллеге Эдварду Райсу для передачи телеграммой Гэлбрейту, где вместо "предложения о взаимной деэскалации содержалась угроза американской эскалации войны в случае, если Северный Вьетнам откажется принять условия США", тем самым извратив намерения Кеннеди{551}.

Когда Райс попытался вернуть мирную инициативу Кеннеди в телеграмму, в процесс вновь вмешался Гарриман. Он снова вычеркнул предложение о деэскалации, а потом "просто уничтожил всю телеграмму"{552}. В результате противодействия Гарримана Гэлбрейт так и не получил предложения Кеннеди о взаимной деэскалации в Северном Вьетнаме{553}.

Президент продолжал напоминать своим помощникам о необходимости двигаться в направлении, рекомендованном Гэлбрейтом. По словам сотрудника Госдепартамента Майкла Форрестола[40], Кеннеди сказал Гарриману и Форрестолу, что "он хотел, чтобы мы были готовы воспользоваться любым благоприятным моментом для сокращения нашего участия [во Вьетнаме], признавая, что этот момент может наступить нескоро"{554}. Затем Кеннеди предпринял и собственную попытку через министра обороны использовать этот благоприятный момент для изменения политики во Вьетнаме.

Весной 1962 г., когда Кеннеди неуклонно шел к заключению Лаосского соглашения, он поручил Роберту Макнамаре инициировать план вывода американских войск из Вьетнама. Первый шаг был сделан Макнамарой на совещании Минобороны по войне во Вьетнаме, состоявшемся в Сайгоне 8 мая 1962 г.

Когда сайгонское совещание подошло к концу, Макнамара созвал специальный брифинг для нескольких руководителей. Среди тех, кого он попросил остаться в зале, были глава Объединенного комитета начальников штабов генерал Лайман Лемницер, адмирал Гарри Фелт[41], генерал Пол Харкинс[42], посол Фредерик Нолтинг и главный эксперт по Вьетнаму Разведывательного управления Минобороны США, гражданский аналитик Джордж Аллен. Именно Джордж Аллен спустя годы описал эту встречу за закрытыми дверями в своем интервью и неопубликованной рукописи{555}.

Когда дверь закрылась, Макнамара начал спрашивать присутствовавших о том, какой, по их мнению, должна быть реакция Соединенных Штатов на неминуемую победу коммунистов в Лаосе. Вопрос, не входивший в повестку дня конференции, застал собравшихся врасплох. Реакция адмирала Фелта была типичной для воинственно настроенной части группы. Фелт заявил, что они могут "к примеру, немедленно начать воздушные налеты, и в 48 восемь часов мы сотрем Чепоне с лица земли"{556}.

Макнамара заметил, что такое нападение может легко спровоцировать контратаку находящихся поблизости северовьетнамских и китайских войск, и что тогда? Должны ли силы США также нанести удар по северовьетнамским и китайским базам? И что будет дальше? Собравшиеся молчали.

Своим блиц-опросом министр обороны продемонстрировал позицию президента, заключавшуюся в невозможности военного вмешательства Соединенных Штатов в ситуацию в Лаосе. Им предстояло выбрать между компромиссом, достигнутым в ходе переговоров (что для военных было равноценно сдаче коммунистам), и абсурдной приверженностью к ведению все разгорающейся войны в Лаосе, на севере Вьетнама и в Китае.

Использовав вопрос о необходимости добиваться нейтрализации Лаоса в качестве преамбулы, Макнамара представил военным руководителям еще более немыслимое для них политическое решение – вывод американских войск из Вьетнама. Он заявил: "США нужно не брать на себя ответственность за эту войну, а развивать южновьетнамский потенциал для ее ведения"{557}. Он спросил собравшихся в зале, когда, по их мнению, южновьетнамская армия сможет одержать полную победу.

Джордж Аллен так описал реакцию командующего ВС США во Вьетнаме на этот вопрос: "Челюсть Харкинса отвалилась так, что чуть не ударилась об стол"{558}. Генерал Харкинс ответил Макнамаре, что они "никогда не думали об этом". Они были слишком заняты планами по расширению военного присутствия в Южном Вьетнаме, "чтобы думать о том, как все свернуть"{559}.

Но именно этим им теперь нужно было заняться, как сказал Макнамара. Они не только должны были думать о том, "как все свернуть", а разработать конкретный план действий. Макнамара приказал Харкинсу как главе командования по оказанию военной помощи во Вьетнаме "разработать план передачи всех полномочий Южному Вьетнаму и сокращения нашего военного контингента и представить этот план на следующем совещании"{560}. Жребий был брошен.

Так началась реализация политики президента Джона Кеннеди по выводу американских войск из Вьетнама. В мае 1962 г. Кеннеди хотел лишь получить от своих генералов план вывода войск. Он еще не созрел до того, чтобы отдать приказ о самом выводе. Но сам план должен быть готов и лежать у него на столе. Для военачальников это был шок. Они и без того считали, что Кеннеди сдал Лаос коммунистам. Им казалось немыслимым, чтобы им пришлось еще и вывести войска из Вьетнама.

Кеннеди осознавал всю степень их враждебности. Прошлой осенью в разговоре о заливе Свиней и нейтралитете Лаоса он сказал Гэлбрейту: "Вы должны понимать, что я могу позволить себе только ограниченное число поражений за год"{561}. Кеннеди через приказ Макнамары Харкинсу нанес военным удар под дых – вывод войск из Вьетнама. Этим он провоцировал их нанести по нему упреждающий удар.

Кеннеди попытался предотвратить неизбежное, по его мнению, сопротивление Пентагона плану вывода войск из Вьетнама, позволив министру обороны преподнести эту идею сугубо прозаично узкому кругу представителей военной верхушки на совещании в Сайгоне. Такой стратегией ему доводилось пользоваться и раньше. Роберт Макнамара служил для Кеннеди буфером во взаимоотношениях с военной верхушкой, чей возраставший гнев по отношению к президенту мог привести к неподчинению. Когда Кеннеди сказал Гэлбрейту в августе 1963 г., что, возможно, после выборов сделает Макнамару госсекретарем вместо Раска, он был откровенен: "Однако если у меня не будет Макнамары в министерстве обороны, чтобы контролировать генералов, у меня не будет и внешней политики"{562}.

Вместе с тем в таком важном вопросе, как введение войск во Вьетнам, Макнамара сначала поддержал генералов, а не президента. И когда речь шла об исполнении Пентагоном воли президента, Макнамара далеко не всегда был эффективен. Исполнение его приказа составить план по выходу из Вьетнама заняло у генералов больше года.

В тот день, 23 июля 1962 г., когда Соединенные Штаты вместе с 13 другими государствами подписали в Женеве "Декларацию о нейтралитете Лаоса", Роберт Макнамара созвал еще одно совещание по Вьетнаму, на этот раз в Кэмп-Смите (Гавайи). Приказ Макнамары генералу Харкинсу представить план вывода американских войск из Вьетнама от 8 мая был проигнорирован. 23 июля министр обороны повторил приказ, вновь потребовав от Харкинса составления долгосрочной программы завершения обучения южновьетнамской армии и последующего отзыва советников США. Макнамара подробно остановился на том, что он назвал "консервативным" трехлетним графиком сведения на нет американской военной помощи. Он также указал на то, что Кеннеди предвидит усиление антивоенного движения в том случае, если Штаты не выведут войска.

Макнамара сказал: "Нам нужно создать долгосрочную программу [для вывода войск], иначе будет все труднее получать общественную поддержку для наших операций во Вьетнаме. Политическое давление будет нарастать, поскольку мы продолжаем нести военные потери. Другими словами, мы должны учесть худший сценарий и исходя из этого строить наши планы"{563}.

"Поэтому, – заключил он, – сейчас необходимо подготовить соответствующий план и разработать программу поэтапного вывода войск США"{564}.

В "документах Пентагона" отмечается, что три дня спустя, 26 июля 1962 г., Объединенный комитет начальников штабов официально назначил главнокомандующего ВС США в тихоокеанском регионе ответственным за разработку стратегического плана по Южному Вьетнаму. Заявленная цель плана была похожа на слона, пытающегося пройти на цыпочках по минному полю и избежать взрыва – формулировки "вывод войск". ОКНШ заявил, что цель плана состоит в том, чтобы "развивать потенциал военных и военизированных подразделений правительства Вьетнама до конца 1965 календарного года с тем, чтобы помочь ему достичь мощи, необходимой для сохранения постоянного и неизменного суверенитета в той части Вьетнама, которая лежит ниже демаркационной линии [согласно Женевскому соглашению 1954 г., в котором не было определения “Южный Вьетнам”], без продолжения предоставления Соединенными Штатами специальной военной помощи"{565}. Несмотря на то, что ОКНШ отказался признать план Кеннеди по выводу войск тем, чем он был на самом деле{566}, идея, как патока, начала медленно растекаться по военным каналам.

Тем временем Кеннеди шел на частичные уступки военным во Вьетнаме. И это было одно из самых страшных грехопадений. 2 октября 1962 г. он санкционировал "ограниченную операцию по уничтожению урожая" в провинции Фуйен с использованием вертолетов южновьетнамских сил, с которых распылили предоставленные Штатами гербициды{567}. Дин Раск[43] выступил против плана военных по уничтожению урожая, заявив, что, хотя "самый эффективный способ навредить Вьетконгу – это лишить их пищи", совершившие это обретут новых врагов – людей, чей урожай будет уничтожен, чьи жены и дети должны будут либо остаться дома и голодать, либо стать бездомными беженцами, зависящими от шаткой щедрости не слишком эффективного правительства{568}. Чувствуя, что Раск прав, Кеннеди все же уступил давлению Макнамары, Тейлора и Объединенного комитета начальников штабов и разрешил проведение этой преступной операции.

Санкционировав уничтожение военными урожая, Кеннеди шел против собственной совести, а также нарушал международное право. В августе он уже одобрил отдельную гербицидную операцию, цель которой – дефолиация, по рекомендации Макнамары, позволяла "уничтожить возможность для скрытных действий в передовых районах, атак позиций и вьетконговских засад"{569}. Так или иначе, в своем августовском согласии Кеннеди просил "приложить все усилия, чтобы избежать случайного уничтожения посевов в местах распыления"{570}.

В октябре фактической целью одобренной им программы стало уничтожение урожая. Почему он пошел на это? Майкл Форрестол сказал про это так: "Я считаю, что основным его мотивом было нежелание говорить все время “нет” военным советникам"{571}.

Фактически в 1961 г. Кеннеди дал согласие на политику расширения военной поддержки в Южном Вьетнаме. Последствия не заставили себя ждать. К ноябрю 1963 г. контингент американских войск во Вьетнаме составил в общей сложности 16 500 человек. Хотя они и назывались "советниками", многие из них воевали вместе с южновьетнамской армией, обучением которой они занимались. Несмотря на то, что Кеннеди запретил участие армии США в конфликте, шаг за шагом военное командование вынудило его прийти к такому обязательству.

Данный им Макнамаре и переданный тем генералам приказ разработать прямо противоположный вариант действий – вывод войск – ни к чему не привел. Генерал Харкинс продолжал тянуть кота за хвост. Отчет следующего совещания Минобороны, состоявшегося 8 октября 1962 г. в Гонолулу, гласил: "Генерал Харкинс не успел подготовить и представить трехлетний план по сокращению контингента США во Вьетнаме"{572}. Вероятно, Макнамара не торопил Харкинса потому, что сам Кеннеди не торопил Макнамару. В то время Кеннеди был занят сообщениями о секретной переброске на Кубу советских ракет, с подтверждением которой уже через неделю 16-28 октября 1962 г. начался Карибский кризис.

Тем не менее и в разгар кризиса он нашел время написать важное письмо своему другу, сенатору Майку Мэнсфилду, критическое отношение которого к политике Кеннеди во Вьетнаме усиливалось. Кеннеди попросил Мэнсфилда посетить Вьетнам и рассказать ему о том, что он там узнает. Как оказалось, президент не был готов к услышанному.

Майк Мэнсфилд[44] пользовался особым положением советника Кеннеди по Вьетнаму. После того как Линдон Джонсон занял пост вице-президента, Мэнсфилд сменил его в качестве лидера большинства в Сенате и, соответственно, стал одним из самых влиятельных людей в Вашингтоне. Как и Джон Кеннеди, Мэнсфилд на протяжении многих лет проявлял особый интерес к Юго-Восточной Азии. В 1950-е гг. он трижды посетил Вьетнам. В Конгрессе его считали признанным специалистом по Индокитаю. Кроме того, он лично убедил правительство Эйзенхауэра посодействовать приходу к власти Нго Динь Зьема. Мэнсфилд поддержал его как независимого кандидата, не связанного ни с французской колониальной администрацией, ни с движением Вьетминь[45]. Поддержка сенатора оказалась настолько важной и даже решающей для сохранения власти правительством Зьема, что в конце 1950-х гг. Мэнсфилда прозвали крестным отцом Зьема{573}. Однако осенью 1962 г. Мэнсфилд выступил против набиравшей популярность в США идеи развязывания войны в поддержку того самого правительства. В связи с такой переменой мнения Джон Кеннеди решил поручить ему лично изучить сложившуюся ситуацию.

Отчет Мэнсфилда от 18 декабря 1962 г. был весьма тревожным для президента. Мэнсфилд писал, что в сельской местности и небольших городах Вьетнама "как минимум по ночам власть находилась в руках вьетконговцев. Правительство в Сайгоне до сих пор пытается добиться поддержки простых жителей обширных сельских территорий. Из страха, безразличия или неприязни крестьяне воздерживаются от принятия власти, не говоря уже об одобрении существующего правительства. Иными словами, нужно признать, что мы вернулись к тому, с чего начали"{574}. Продолжая оказывать поддержку Нго Динь Зьему, Мэнсфилд тем не менее сомневался в том, что правительство в Сайгоне, где все большее влияние приобретал Нго Динь Ню, брат Зьема, сумеет добиться поддержки населения.

Мэнсфилд советовал Кеннеди не пытаться выиграть войну, оказывая содействие непопулярному правительству, "направляя поистине огромное количество военнослужащих и иных ресурсов – словом, втягиваясь напрямую в войну с партизанскими отрядами – и устанавливая в результате в Южном Вьетнаме что-то вроде неоколониального правления"{575}. Продолжение же реализации политического курса президента, как предупреждал Мэнсфилд, могло "поставить нас в то же незавидное положение, в котором ранее оказались во Вьетнаме французы"{576}.

Кеннеди был потрясен критическими замечаниями друга. Вновь стало ясно, что его видение ситуации во Вьетнаме, с которым сначала согласился Эдмунд Галлион, а позднее и Джон Кеннет Гэлбрейт, не соответствовало действительности, и открыл ему на это глаза Майк Мэнсфилд. Проведенная лидером сенатского большинства параллель между французским колониальным правлением и политическим курсом Кеннеди уязвила президента. Однако чем больше Кеннеди думал над смелым заявлением Мэнсфилда, тем более правильным оно ему казалось – это была правда, которую признавать не хотелось, но приходилось. Советнику Кенни О’Доннеллу он объяснил свою реакцию на слова Мэнсфилда следующим острым замечанием: "Я зол на Майка из-за того, что он в корне не согласен с нашим политическим курсом, и я злюсь на себя, поскольку я склонен с ним согласиться"{577}.

Приняв обоснованную критику Мэнсфилда в отношении провального политического курса, Кеннеди удалось преодолеть кризис по вьетнамскому вопросу. Так же, как и честная оценка посла Уинтропа Брауна прежде помогла Кеннеди определиться с новым подходом к ситуации в Лаосе, так и критическое замечание Майка Мэнсфилда вернуло его к старой правде в отношении Вьетнама. Мало кто отмечал, что Джону Кеннеди была присуща такая черта, пожалуй, особенно примечательная для американского президента, как умение слушать и учиться.

Британский философ Исайя Берлин однажды заметил, говоря о Кеннеди: "Я никогда прежде не встречал человека, который бы так внимательно слушал все, что говорит собеседник. И отвечал он всегда по сути обсуждаемого вопроса. Вероятно, в этот момент у него в голове не было идей, которыми он хотел бы поделиться или для которых разговор был всего лишь поводом, своего рода стартовой площадкой. Он действительно слушал, что говорит человек, и отвечал по существу"{578}.

Джон Кеннет Гэлбрейт описывал его так: "Президент смотрел на говорящего широко открытыми серо-голубыми глазами и был абсолютно сосредоточен. То же самое касалось документов и статей. И насколько можно судить, узнав о чем-либо, он запоминал это навсегда"{579}.

Говоря о реакции Кеннеди на критику, Майк Мэнсфилд отмечал: "Президент Кеннеди не бросал слов на ветер. Он вообще был немногословен. Однако смена точки зрения не была чем-то совершенно нехарактерным для него. Несомненно, он кардинально изменил свое видение ситуации во Вьетнаме, но его планам не суждено было воплотиться в жизнь"{580}.

Кеннеди тогда был полон решимости устранить все преграды на пути вывода американских войск из Вьетнама. 25 января 1963 г. он позвонил домой директору Бюро разведки и исследований Государственного департамента США Роджеру Хилсману, чтобы выразить свое недовольство по поводу выхода на первой полосе New York Times статьи, в которой шла речь о визите американского генерала во Вьетнам. Этими "витиеватыми фразами"{581}, как позже описывал их Хилсман, Кеннеди сделал ему выговор. Он приказал Хилсману прекратить командировки военных во Вьетнам, чтобы не создавалось впечатление повышенной заинтересованности американцев в происходящем в этой стране.

"А я как раз этого и не хочу. Вспомните Лаос, – особо подчеркнул Кеннеди. – Во Вьетнаме США следует вести себя крайне сдержанно, чтобы впоследствии мы смогли принять участие в переговорах об урегулировании ситуации в этой стране, как это было в Лаосе"{582}.

Выслушав рассерженного президента, Хилсман заметил, что у него, как у руководителя Бюро разведки Госдепа, нет полномочий для запрещения разрешенных главой Пентагона посещений Вьетнама.

"Невероятно!" – воскликнул Кеннеди и бросил трубку. В тот же день он выпустил меморандум NSAM 217, запрещающий "высокопоставленным военным и гражданским служащим" совершать поездки в Южный Вьетнам без согласования визита с Государственным департаментом, где работал Хилсман{583}. Действия Джона Кеннеди, направленные на ограничение поездок военных во Вьетнам в рамках программы урегулирования конфликта, не обрадовали Пентагон.

Даже настроившись на уход из Вьетнама, Кеннеди продолжал публично высказываться против самой этой идеи. На пресс-конференции 6 марта 1963 г. репортер попросил его прокомментировать рекомендации Мэнсфилда по сокращению масштабов помощи странам дальневосточного региона.

Президент ответил: "Я не представляю, как это сделать. Если мы не собираемся уйти из Юго-Восточной Азии и отдать инициативу там коммунистам, то разве можно сокращать наши экономические и военные программы во Вьетнаме, Камбодже, Таиланде?.."

Как было известно Мэнсфилду, в действительности Кеннеди уже тогда начал менять свою точку зрения в пользу полного вывода войск из Вьетнама. В то же время Кеннеди полагал, что ни один из его оппонентов на выборах в 1964 г. не будет сторонником подобного политического курса. Заяви он о своих взглядах в текущий момент – и его переизбрание станет абсолютно невозможным. Ни один из двух наиболее вероятных кандидатов на пост президента от республиканцев – ни губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер, ни сенатор от Аризоны Барри Голдуотер – никоим образом не допускал возможности оставить Вьетнам. В 1963 г. в контексте проводимой президентом политики холодной войны вывод войск из Вьетнама был абсолютно немыслимым. Но президент Джон Кеннеди не только дерзнул думать о немыслимом: он уже практически начал осуществлять задуманное. Правда, для того чтобы воплотить свои идеи в жизнь, ему необходимо было переизбраться на второй срок. Поэтому он лгал общественности о своих истинных взглядах.

Кеннеди ясно показал все это в разговоре с Майком Мэнсфилдом весной 1963 г. на завтраке в Белом доме, где присутствовали наиболее влиятельные конгрессмены, после того, как Мэнсфилд вновь раскритиковал позицию президента по Вьетнаму. Кеннеди раздражала эта критика в присутствии коллег, и он предложил Мэнсфилду обсудить ситуацию во Вьетнаме наедине в президентском кабинете. Кенни О’Доннелл, который какое-то время присутствовал при их беседе, описывал ее так: "Президент сказал Мэнсфилду, что он всерьез обдумал его аргументы и согласен с мнением сенатора о необходимости полного вывода войск из Вьетнама".

"Но до 1965 г. я этого сделать не смогу – лишь после переизбрания", – сказал Кеннеди Мэнсфилду.

"Кеннеди объяснил, и Мэнсфилд согласился с тем, что объявление о выводе американских войск из Вьетнама до выборов 1964 г. спровоцирует серьезные протесты со стороны консерваторов против переизбрания его на второй срок.

После того, как Мэнсфилд ушел, президент сказал мне: “В 1965 г. я стану одним из самых непопулярных президентов в истории. Меня все проклянут как прокоммунистического миротворца. Но мне все равно. Если бы я попытался вывести войска из Вьетнама прямо сейчас, то результатом стала бы еще одна кампания под флагом красной угрозы в стиле Джо Маккарти, а после переизбрания эта задача станет осуществимой"{584}.

Впрочем, доверенным лицам из администрации Кеннеди начал постепенно раскрывать свои планы. Готовясь к полному выводу войск из Вьетнама в 1965 г., президент хотел начать обсуждение данного вопроса уже в 1963 г. Вместе с тем план вывода, который военное командование под руководством Макнамары должно было составить по его поручению еще год назад, до сих пор не был готов.

Наконец, 6 мая 1963 г. на совещании Министерства обороны в Гонолулу Тихоокеанское командование ВС США представило долгожданный проект операции. Однако Макнамара тут же отклонил плановые сроки операции, поскольку они были слишком растянуты по времени, и к концу 1966 г. едва ли удалось бы свести к минимуму американское присутствие во Вьетнаме{585}. Министр обороны заявил о том, что время, отведенное на выполнение операции, необходимо сократить, чтобы "правительственные войска смогли сменить американских военных в кратчайшие сроки"{586}.

Майское совещание 1963 г. в Гонолулу состоялось за месяц до речи Кеннеди в Американском университете. Весной 1963 г. на фоне забрезжившей на горизонте надежды на мирное разрешение противоречий между Кеннеди и Хрущевым, которые, казалось, были готовы начать диалог, Макнамара вновь шокировал военную верхушку. Он приказал им начать реальный вывод войск из Вьетнама уже осенью 1963 г. В "документах Пентагона" эта смена течений описана следующим образом: Макнамара "решил к концу календарного года вывести из Южного Вьетнама 1000 американских военнослужащих и приказал составить конкретный план этой операции"{587}.

Особенно яростное сопротивление этот неожиданный для всех приказ Макнамары вызвал у членов Объединенного комитета начальников штабов. Они понимали, к чему стремился Кеннеди во Вьетнаме и в холодной войне в целом, и не хотели следовать за ним по этому пути.

Отчет Мэнсфилда всполошил правительство Зьема в Южном Вьетнаме, о чем было известно американскому правительству. Нго Динь Ню, брат Зьема, которого в своем отчете Мэнсфилд критиковал больше прочих, ясно понимал истинный смысл этого отчета. В меморандуме Государственного департамента отмечалось, что "реакция [на отчет Мэнсфилда] в правительстве Вьетнама, особенно среди высшего руководства, была резкой. Из Сайгона нам поступила информация о том, что члены правительства, и особенно советник Нго Динь Ню, видят в данном отчете предвестника вывода американских войск из Вьетнама"{588}.

Нго Динь Ню заявил 5 марта 1963 г. представителю посольства США в Сайгоне Джону Меклину, что сам факт подготовки Мэнсфилдом такого отчета является "предательством"{589}. Он также добавил, что теперь "все изменится". Меклин возразил, отметив, что подготовка этого отчета не является инициативой американского правительства, но Ню, как ему показалось, усомнился в правдивости такого объяснения, полагая, что [отчет] не мог быть опубликован без утверждения его президентом"{590}.

Президент Нго Динь Зьем и его брат и советник Нго Динь Ню считали, что Майк Мэнсфилд на протяжении многих лет был главным сторонником Зьема и поддерживал его инициативы в Сенате США. А сам факт представления Мэнсфилдом, на тот момент уже лидером сенатского большинства, своему близкому другу президенту Джону Кеннеди такого отчета с острой критикой ситуации для братьев Нго означал больше, чем просто намек на смену политического курса США. Они верно предположили, что таким образом президент объявил об уходе американцев из Вьетнама. Зьем и Ню, в свою очередь, начали собственные приготовления к выводу американского контингента из страны.

Президент Зьем заявил 4 апреля 1963 г. послу США Фредерику Нолтингу о чрезмерном присутствии американцев во Вьетнаме. В отправленной на следующий день в Госдепартамент телеграмме Нолтинг сообщил о заявлении Зьема и его уверенности в том, что американцы за счет масштаба своего присутствия в стране и осуществляемой ими деятельности оказывают слишком сильное влияние на его собственное правительство во многих вопросах{591}. У населения страны в связи с этим складывалось впечатление, что Южный Вьетнам находится "под протекторатом США". Решение проблемы, по словам Зьема, заключалось в постепенном сокращении количества американских консультантов, в результате чего контроль правительства над ситуацией в стране мог быть восстановлен. Неожиданно для Нолтинга Зьем также заявил, что США больше не смогут контролировать средства, выделяемые правительством Южного Вьетнама на борьбу с повстанцами{592}.

В своей телеграмме в адрес Госдепартамента США Нолтинг сообщил, что был просто "растерян и ошеломлен", услышав столь неожиданное объявление Зьема о независимости Вьетнама от Соединенных Штатов Америки. Президент Южного Вьетнама, казалось, был даже рад возможности занять такую позицию, которая могла оказаться опасной для него самого. Зьем "произвел впечатление человека, – телеграфировал Нолтинг, – который готов поступить в соответствии со своими личными убеждениями, а не как президент страны"{593}.

Брат Зьема Ню также поднял вопрос о независимости страны во время встречи с главой резидентуры ЦРУ во Вьетнаме Джоном Ричардсоном 12 апреля. Ню заявил, что американцам следует вспомнить, что Зьем "значительную часть своей жизни вынужден был противостоять французскому господству"{594}. Ню также напомнил американским правительственным чиновникам о той черте характера и особенности убеждений его брата, которые так впечатлили сенаторов Джона Кеннеди и Майка Мэнсфилда 10 лет назад: его непреклонное стремление к национальной независимости, вследствие чего он держался особняком от сторонников французов и Вьетминя. Поэтому вполне ожидаемо, – заметил Ню, – что теперь Зьем выступил против контроля со стороны США, превращающего страну в американский протекторат.

Ню, так же как и Зьем, считал, что американцев в стране должно быть меньше. Он говорил главе ЦРУ в Сайгоне, что "следовало бы сократить количество американских представителей до уровня от 500 до 3000-4000 человек"{595}.

Свое недружелюбное послание он направил непосредственно главному представителю организации, больше всех заинтересованной в контроле над действиями правительства Южного Вьетнама, – ЦРУ. Именно ЦРУ, действуя под прикрытием Агентства по международному развитию, уже внедрило своих советников в руководящие органы, по крайней мере, в 20 из 41 вьетнамской провинции{596}. Предшественник Ричардсона на посту главы резидентуры в Сайгоне Уильям Колби признался, что уже в начале 1962 г. "отделение имело контакты среди гражданских противников режима и руководителей основных вооруженных формирований и распространило свое влияние на всю территорию Вьетнама от официальной резиденции руководства страны до сельских общин"{597}. В апреле 1963 г. братья Нго сообщили о намерении восстановить контроль над собственным правительством, ЦРУ же тем временем всеми силами старалось внедрить агентов в руководящие органы каждой провинции Южного Вьетнама. Если американские военные стремились получить контроль над вооруженными силами Вьетнама, то ЦРУ желало абсолютного контроля на каждом уровне социальной иерархии в стране. Вот почему Зьем и Ню использовали в своих заявлениях обобщающее "американцы", говоря о сокращении присутствия в стране, они имели в виду всех американских советников – от ЦРУ, военных и т. д. Наши вьетнамцы начали уставать от необходимости следовать советам американцев при принятии решений, чтобы не попасть, в свою очередь, в зависимость от своих соотечественников.

С середины апреля 1963 г. Зьем и Ню неожиданно стали проводить политику независимости правительства Южного Вьетнама в своих действиях, потребовав, чтобы американцы покинули территорию Вьетнама. В Пентагоне уже знали о несогласии Зьема на расширение американского военного присутствия в стране. Зьем вновь и вновь заявлял, что никогда не даст своего согласия на создание военно-воздушных и военно-морских баз, которые США планировали открыть во Вьетнаме. Во время инспектирования залива Камрань он указал своим помощникам на гору и сказал: "Здесь американцы хотят создать базу, но я никогда этого не позволю"{598}. Об отказе от открытия новых баз Зьем также заявил послу Франции. Однако в апреле 1963 г. Зьем не просто выступал против новых баз. Теперь он требовал, чтобы тысячи американцев, уже находившихся на территории Южного Вьетнама, покинули страну.

Военное командование США и ЦРУ были крайне обеспокоены сменой курса братьев Нго. С другой стороны, стремление Нго к автономии давало президенту Кеннеди надежду на то, что ему будет проще реализовать план ухода из Вьетнама, о котором он поведал Майку Мэнсфилду, чей доклад, в свою очередь, донес эту новость до правящей верхушки Вьетнама. Планы Кеннеди по выводу войск из Вьетнама становились более реалистичными с учетом желания Зьема не позволить превратить Вьетнам "в американский протекторат". Зьем и Ню решили, что хотят вернуть вьетнамское правительство и армию под свой контроль, что стало неожиданным ответом на готовность Кеннеди отдать контроль. Это был острый и опасный момент.

Кеннеди начал реализацию своего плана 6 мая, первым шагом стал приказ, который Макнамара отдал генералам на совещании в Гонолулу, о выводе из Вьетнама до конца года тысячи американских военнослужащих. На протяжении нескольких дней, казалось, ситуация с выводом американских войск, в которой переплелись интересы Кеннеди и Зьема, была весьма обнадеживающей. Но затем 8 мая 1963 г. таинственные взрывы в городе Хюэ в Южном Вьетнаме повлекли за собой цепь событий, которые в течение шести последующих месяцев уничтожили всякую надежду на альянс Кеннеди и Зьема ради мира, привели к свержению правительства Зьема и закончились убийством Зьема и Ню 2 ноября.

В городке Хюэ[46] в Южном Вьетнаме 8 мая, в день, когда тысячи буддистов собрались, чтобы отметить 2507-й день рождения Будды, разразился роковой буддистский кризис. Правительство Южного Вьетнама совсем недавно вернуло долгое время не применявшийся закон, запрещавший демонстрацию религиозной символики в общественных местах. Исключение правительство Зьема сделало лишь для государственного флага. Это была часть "нелегкой работы Зьема, стремившегося внушить вьетнамцам всех вероисповеданий чувство национальной общности"{599}, как писала журналист New York Herald Tribune Маргарита Хиггинс. Позднее говорили, что, по иронии судьбы, причиной ужесточения Зьемом националистических порядков стало выступление его соотечественников-католиков с флагом Ватикана в Дананге несколькими днями ранее. Так или иначе, постановление президента Южного Вьетнама, который исповедовал католицизм, вступило в законную силу в момент празднования дня рождения Будды в Хюэ, когда буддистские флаги уже развевались на ветру. В ответ на эти события на следующее утро буддистский монах Тхить Чи Куанг выступил с вдохновенной речью перед толпой протестующих против принятого закона в пагоде Ту Дам в Хюэ. Чи Куанг обвинил правительство в религиозных гонениях. Толпа горячо его поддерживала{600}.

Описание всех последовавших за этим событий в той интерпретации, в какой они приведены в данной книге, основано на работах Эллен Хаммер "Смерть в ноябре" (Death in November), Маргариты Хиггинс "Наш вьетнамский кошмар" (Our Vietnam Nightmare), а также на данных миссии ООН, направленной в Южный Вьетнам в октябре 1963 г. для изучения ситуации в стране{601}.

Вечером 8 мая воодушевленные призывами Чи Куанга и других буддистских лидеров люди собрались возле здания правительственной радиостанции в Хюэ. Около восьми часов вечера Чи Куанг принес магнитофонную запись своей речи, произнесенной утром того дня. Он и сопровождавшая его толпа потребовали, чтобы эту запись передали по радио тем же вечером. Когда директор радиостанции отказал им, толпа стала настойчивее требовать, люди пытались выбить двери и окна. Чтобы отогнать толпу, пожарной команде пришлось использовать брандспойты. Директор радиостанции позвонил начальнику службы безопасности провинции майору Данг Ши и попросил о помощи. Когда броневики с Данг Ши и офицерами службы безопасности были всего в 50 метрах от здания радиостанции, на террасе прогремели два мощных взрыва. В результате семеро человек погибли на месте и один ребенок получил смертельное ранение. По меньшей мере еще 15 человек были ранены.

Позже майор Данг Ши утверждал, что принял взрывы за начало атаки вьетконговцев. Он приказал своим подчиненным разогнать толпу, применив шумовые гранаты, использовавшиеся для противодействия массовым беспорядкам и, согласно боевому уставу американской армии, причисленных к категории несмертельных боеприпасов. Однако с того самого момента, как броневики подъехали к зданию радиостанции и были брошены шумовые гранаты, Тхить Чи Куанг и другие лидеры буддистского движения стали обвинять майора Данг Ши и правительство Южного Вьетнама в причастности к происшествиям того вечера. Интерпретацию тех событий, предложенную буддистами, тут же подхватили американские СМИ, а также правительство США.

Директор больницы в Хюэ доктор Ле Кхак Куен после осмотра тел погибших сказал, что таких повреждений ранее в своей практике он не встречал. Тела были обезглавлены, в них не было обнаружено металлических элементов, а только лишь отверстия. Ниже уровня груди повреждений не было. В официальном заключении доктор Куен установил, что "смерть людей произошла в результате взрыва в воздухе"{602}, который снес им головы и изувечил.

Такой вывод не устроил ни буддистов, ни правительство. Хотя доктор Куен и был сторонником Тхить Чи Куанга и лидером оппозиционной группировки, сделанное им заключение расстроило его друзей-буддистов, поскольку сотрудники службы безопасности Зьема на основании его выводов оказывались непричастны к случившемуся. Было очевидно, что они не могли нанести людям такие ранения, описанные в заключении. Тем временем власти решили задержать доктора Куена, поскольку тот отказался подписать составленное официальными представителями правительства медицинское заключение, в котором утверждалось, что ранения были получены жертвами в результате взрыва бомбы того типа, который использовали вьетконговцы; Куен же ничего о таких бомбах не знал и подтверждать подобную информацию отказался{603}.

Отсутствие каких-либо металлических элементов в телах пострадавших, а также на террасе здания радиостанции указывало на использование для совершения тех взрывов мощных бомб с пластичным взрывчатым веществом. Однако правительство в Сайгоне едва ли желало приписывать своим противникам вьетконговцам использование взрывных устройств, изготовленных из пластита. Эллен Хаммер указывала в своем исследовании этого происшествия, что "спустя несколько лет человек, в то время служивший в армии Вьетконга, утверждал, что у них на вооружении не было подобных взрывных устройств, способных нанести такие повреждения"{604}.

Но у кого же были такие мощные бомбы с пластичным взрывчатым веществом?

Ответ на этот вопрос дает пророческий роман Грэма Грина "Тихий американец", основанный на реальных событиях, произошедших за 11 лет до взрывов в Хюэ. Когда Грин находился в Сайгоне, 9 января 1952 г., в центре города прогремели два взрыва, в результате которых погибли 10 человек и несколько десятков были ранены. Фотография человека с оторванными взрывом ногами была опубликована в рубрике "Фото дня" журнала Life. Комментарий к фотографии гласил, что взорвавшиеся в Сайгоне бомбы были "изготовлены коммунистами Вьетминя" и что их взрыв "доказывает, что Вьетминь готов применять более жесткие методы борьбы"{605}. Аналогичные заголовки мелькали и в New York Times: "Бомбы с часовым механизмом, изготовленные коммунистами, взорвались в центре Сайгона"{606}.

Находясь в Сайгоне, Грин узнал о том, что бомбы изготовили и гордо об этом заявили вовсе не сторонники Вьетминя, а главнокомандующий генерал Тхе[47], с которым Грин был знаком. Материалом, из которого генерал Тхе изготавливал бомбы, был американский пластит, который ему поставлял его спонсор – ЦРУ. В своих мемуарах "Пути спасения" Грин отметил, что вовсе не случайно "фотограф журнала Life в момент взрыва сумел сделать настолько потрясающую и шокирующую фотографию, на которой было запечатлено тело рикши все еще в вертикальном положении, хотя ноги ему уже оторвало, и со столь удачного ракурса"{607}. Это была подготовленная сотрудниками ЦРУ сцена, к участию в которой они привлекли фотографа Life и репортера Times, благодаря которым террористический акт представили общественности как операцию коммунистов Вьетминя{608}.

Шокированный и вдохновленный тем, что ему довелось узнать, Грэм Грин написал правду в своем романе о тихом американском агенте ЦРУ, который занимался изготовлением бомб для взрывов в Сайгоне. В "Тихом американце" Грина тема предоставленного агентами ЦРУ пластита в качестве таинственного лейтмотива повторяется в романе как минимум в 10 местах{609}, и лишь при описании взрывов в Сайгоне, в которых ошибочно обвинили коммунистов, раскрывается его смертоносное назначение.

Десятилетие спустя бомбы с пластичным взрывчатым веществом все так же оставались главным оружием для реализации секретных заговоров США с целью дискредитации ничего не подозревающей жертвы. Так, в марте 1962 г. председатель ОКНШ генерал Лайман Лемницер предложил "взорвать несколько таких бомб в строго определенных местах" в США, а после арестовать кубинских агентов и предъявить им обвинение в организации террористических актов{610}.

В мае 1963 г. Нго Динь Кан, младший брат Зьема, пользовавшимся в Хюэ диктаторскими полномочиями, с самого начала предположил, что вьетконговцы не имели никакого отношения к взрывам возле радиостанции. Руководствуясь данными расследования, проведенного журналистами католической газеты Hoa Binh, Нго Динь Кан и его советники заявили о своей "уверенности в том, что взрывы были делом рук американского агента, стремившегося подорвать авторитет Зьема в глазах общественности"{611}. В 1970 г. журналистам Hoa Binh удалось установить местонахождение этого человека, им оказался капитан Скотт, позднее занявший пост американского военного советника в районе дельты реки Меконг. Скотт прибыл в Хюэ из Дананга 7 мая 1963 г. На следующий день он признался в том, что является американским секретным агентом, и ответственен за организацию взрывов возле здания радиостанции. Он сказал, что использовал "секретное взрывное устройство, о существовании которого известно лишь узкому кругу сотрудников ЦРУ, с зарядом размером не более спичечного коробка и часовым механизмом"{612}.

Буддисты Хюэ были возмущены кровопролитием, ответственность за которое они возложили на правительство Зьема. Посольство США в Сайгоне немедленно поддержало обвинения буддистов. Посол Фредерик Нолтинг призвал Зьема взять на себя ответственность за события 8 мая, как того требовали буддисты. Зьем согласился выплатить компенсации семьям погибших, но заявил, что никогда не возьмет на себя ответственность за преступление, которое его правительство не совершало{613}.

В то время как буддистский кризис продолжал развиваться, братья Нго шокировали правительство США публичным заявлением о своем желании сократить американское присутствие во Вьетнаме. В воскресенье 12 мая на первой полосе Washington Post под заголовком "Вьетнам требует вывести из страны 50 % американских военных"{614} была опубликована статья, основанная на интервью с братом президента Зьема Нго Динь Ню. Статья начиналась так: "Правительство Южного Вьетнама намерено сократить 12-13-тысячный американский контингент, базирующийся на территории страны, в два раза"{615}.

Нго Динь Ню заявил репортеру издания Уоррену Унна, что "присутствие на территории страны по меньшей мере 50 % американских военнослужащих абсолютно нецелесообразно". Они усиливали протесты коммунистов, утверждавших, что "это не вьетнамцы, которые участвуют в войне"{616}, что они являются представителями колониальной державы, которая отдает приказы. Более того, Ню и Зьем утратили доверие к американцам, работающим во Вьетнаме на местном уровне. Многие из них, по мнению Ню, просто агенты ЦРУ{617}.

"Пять месяцев назад я сообщил властям США о том, что возможно сокращение американского контингента наполовину"{618}, – сказал Ню, подтвердив тем самым сделанное ранее заявление о сокращении американского присутствия к декабрю 1962 г., когда Майк Мэнсфилд представил президенту доклад, где настаивал на аналогичной политике.

Подыгрывая Кеннеди, Ню сказал, что масштабный вывод американских войск из Вьетнама "поможет наглядно продемонстрировать успехи, которых удалось достичь правительству Кеннеди во Вьетнаме"{619}.

Братья Нго опередили Кеннеди. К тому моменту они уже заявили о своем страстном желании вывести войска США из страны, тогда как Кеннеди лишь склонялся к принятию такого решения.

Выстраивая связь между этими событиями, автор газетной статьи отмечал, что, хотя со стороны Южного Вьетнама "официального запроса о выводе войск не поступало", на состоявшемся ранее совещании "высших военных и гражданских чиновников США" под председательством Макнамары в Гонолулу, "как известно, особое внимание было уделено обсуждению этого вопроса. Согласно имеющимся сведениям, было принято компромиссное решение, в соответствии с которым власти Вьетнама давали согласие на вывод 1000 американских военнослужащих с территории страны в течение года"{620}.

В Вашингтоне внезапно осознали, что вывод американских войск, находившийся на стадии обсуждения, стал очевидным ответом на заявления правительства Южного Вьетнама. Вместе с тем замечания Нго Динь Ню спровоцировали быструю и резкую ответную реакцию.

В Washington Post были возмущены его призывом к началу вывода из страны американских войск. В редакции издания пытались связать стремление Ню вывести 50 % американского контингента из Вьетнама с неспособностью правительства страны провести необходимые реформы, которые обеспечили бы полную победу над коммунистами. Негодуя, репортеры Washington Post задавались вопросом:

"Сколько же еще времени США должны помогать Зьему проигрывать в войне и тратить бюджетные деньги, откладывая реформы, которые могли бы обеспечить его режиму необходимую для победы общественную поддержку?"{621}

Советники Кеннеди из числа сторонников холодной войны также были встревожены. Госсекретарь Дин Раск направил телеграмму послу США в Сайгоне, в которой сообщал о своей обеспокоенности в связи с тем, что публичные заявления Ню о сокращении американского контингента "могут спровоцировать новую и усилить уже существующую в США волну призывов к уходу из Вьетнама"{622}. Роджер Хилсман обратился к послу Нолтингу с просьбой удерживать Ню от подобных публичных заявлений, иначе "это приведет к увеличению внутри страны числа противников политики, проводимой США во Вьетнаме, и формированию оппозиции"{623}.

Пожалуй, в Белом доме стремление Ню вывести из страны американские войска поддерживал лишь один человек – президент Кеннеди. Когда 22 мая на пресс-конференции ему задали вопрос на эту тему, Джон Кеннеди ответил, что братьям Нго нужно всего лишь оформить официальное требование и процесс вывода войск немедленно начнется: "Мы выведем войска в любом количестве и в любые сроки, какие предложит нам для этого правительство Южного Вьетнама. На следующий же день после получения официального требования часть наших военнослужащих отправится домой. Это первое"{624}.

Затем Кеннеди воспользовался случаем и осторожно представил общественности свой заветный план вывода войск:

"Второе, мы надеемся, что ситуация в Южном Вьетнаме позволит нам, так или иначе, вывести часть войск до конца года, однако на текущий момент об окончательном решении этого вопроса речь не идет… Я не могу говорить о том, что сложившаяся на сегодняшний день ситуация позволяет ожидать каких-либо перемен, которые позволят вывести войска из страны до конца года или хотя бы начать этот процесс. Но я официально заявляю, если мы получим такое требование, оно будет выполнено незамедлительно"{625}.

Кеннеди и Зьем подавали друг другу знаки, говорящие о заинтересованности в решении одинаково важной для обоих проблемы вывода американского контингента из Вьетнама. Правда, Зьем слишком поздно заявил о своих намерениях, и объединить усилия с Кеннеди ему было весьма непросто. Всякую надежду на осуществление согласованных с Кеннеди действий при выполнении операции по выводу войск из страны убивали протесты оппозиционно настроенных представителей буддистского движения и правительства Зьема, возмущенных взрывами в Хюэ 8 мая.

Буддистский кризис набирал обороты. 15 мая состоялась встреча делегации лидеров движения буддистов со Зьемом, в ходе которой они потребовали прекращения дискриминации буддистов и признания правительством Зьема ответственности за убийство их сторонников в Хюэ. Зьем согласился рассмотреть обвинения в дискриминации. При этом он сказал, что буддисты "безнадежные дураки", если они полагают, что конституция гарантирует свободу вероисповедания. "Я и есть конституция", – добавил Зьем{626}.

В отношении событий 8 мая он вновь пообещал оказать помощь семьям погибших, но отказался признать вину правительства в действиях, которые, по его мнению, совершили другие. Посол Нолтинг, напротив, телеграфировал в Вашингтон о том, что правительству Южного Вьетнама следует взять на себя "ответственность за действия властей во время бунта в Хюэ"{627}.

Итоги встречи со Зьемом разочаровали буддистов. Они организовали шествия, голодовки и богослужения в память о погибших в Хюэ. Зьем жестко ответил на эти протесты. Правительственные войска применяли при разгоне демонстрантов слезоточивый газ.

Хотя президент Кеннеди открыто заявил о готовности вывести американские войска из Вьетнама, сказав, что "если мы получим такое требование, оно будет выполнено незамедлительно", правительство, которое могло выдвинуть такое требование, дискредитировало себя настолько, что восстановить свой прежний статус едва ли было способно. Зьем все жестче реагировал на движение, целей которого он не понимал, и его и без того непопулярное правительство постепенно становилось изгоем на международной арене. Буддистский кризис усиливался, и в репрессивных действиях Зьема в отношении буддистов Кеннеди увидел подтверждение выводов Мэнсфилда о том, что Зьем не способен добиться поддержки населения Вьетнама. Осознание этого факта подталкивало Кеннеди к принятию решения о необходимости использования метода урегулирования ситуации, аналогичного тому, который он выбрал для Лаоса. Однако для этого ему было необходимо преодолеть преграду в виде правительства Южного Вьетнама, чья политика становилась все более жесткой.

На следующий день после взрывов в Хюэ, 9 мая, Сенат утвердил кандидатуру Роджера Хилсмана на новый для него пост заместителя госсекретаря по вопросам дальневосточной политики. Президент Кеннеди приказал Хилсману в течение следующего месяца начать процесс нейтрализации Вьетнама. Позже Хилсман рассказывал в интервью:

"[Кеннеди] начал инструктировать меня как заместителя госсекретаря по вопросам дальневосточной политики относительно нашей новой политики во Вьетнаме на основе опыта Лаоса, т. е. относительно запуска процесса нейтрализации. Он принял такое решение. Он, разумеется, не заявлял об этом публично, но весьма ясно дал мне знать об этом, используя, я бы сказал, просторечные народные англосаксонские выражения, и каждый раз, когда мне не удавалось выполнить какую-либо задачу, он очень доступным языком сообщал мне об этом"{628}.

С наступлением лета 1963 г. президент Джон Кеннеди принял решение о выводе американских войск из Вьетнама и запуске процесса нейтрализации в этой стране аналогично сценарию, реализованному в Лаосе. Когда он сообщил об этом своим помощникам Дэйву Пауэрсу и Кенни О’Доннеллу, они прямо спросили, как он намерен это сделать, не уронив при этом престиж США в Юго-Восточной Азии.

"Легко, – ответил президент, – мы поставим их правительство в такое положение, в котором они сами попросят нас уйти"{629}.

Это была весьма противоречивая формула достижения мира. Сказать об этом также было гораздо проще, чем сделать. К июню 1963 г. на первых этапах реализации процесса, полностью противоречащего заявленным президентом намерениям, действия Кеннеди находились под контролем сил, обладающих большим влиянием, чем он сам. Он всеми силами сопротивлялся попыткам убрать правительство Вьетнама, которое находилось уже в шаге от подачи требования о выводе американских войск, – именно это было необходимо, чтобы ускорить вывод контингента, и Кеннеди знал об этом. Осознавая всю ироничность сложившейся ситуации, Кеннеди опасался, что Зьем самостоятельно не мог свернуть с выбранного им самоубийственного курса. Зьем под влиянием своего брата Ню пытался подавить волнения среди буддистов, что создавало вполне осязаемую угрозу революции в ближайшем будущем. Кеннеди считал Зьема совершенно бесперспективным. Теперь надежды Кеннеди были связаны с тем, что после неизбежного свержения правительства Зьема ему удастся "привести к власти в стране такое правительство, которое потребует нашего ухода из страны".

Помимо внутреннего противоречия, заключавшегося в том, что Кеннеди стремился установить мир в государстве-сателлите США, он был ограничен во времени. Жить ему оставалось всего полгода. Отсчет этих шести месяцев начался 10 июня 1963 г. в Американском университете с рассказа о впечатляющем видении мира будущего. Но какую часть этого видения мог он воплотить в жизнь во Вьетнаме и других регионах, прежде чем его убийцы нажмут на спусковой крючок?!


Глава четвертая. Обреченный на смерть

Джон Кеннеди не боялся смерти. И у него был богатый опыт хождения по лезвию. К тому времени, когда он добрался до Белого дома, ему пришлось пережить целый ряд заболеваний, от которых он чуть не умер. На протяжении всей жизни – с самого детства и до трагической гибели – Кеннеди преследовали мучительные боли. "По крайней мере половину времени, которую он провел на этой земле, – сказал Роберт Кеннеди, – его сопровождала жуткая физическая боль"{630}. Он скрывал ее под маской напускной жизнерадостности. Изредка жалуясь на свои постоянные боли в спине жене и близким друзьям, Кеннеди сетовал, что "он мог бы выдержать любую боль, если бы знал, что она в конце концов прекратится"{631}.

Он понимал, что боль в итоге может закончиться смертью. В раннем детстве он чуть не умер от скарлатины, а когда он был подростком, у него подозревали заболевание крови. Потом он мог погибнуть при столкновении его торпедного катера PT-109 с японским эсминцем у Соломоновых островов, а также от приступов малярии во время и после войны. На Соломоновых островах он, рискуя жизнью, спасал членов своего экипажа. В какой-то момент он потерял сознание посреди пролива Фергюсон и всю ночь в бреду дрейфовал в сторону открытого моря. Затем течение, описав большую дугу, вернуло его к самому началу этой "одиссеи" и новой жизни. Кеннеди отлично знал, как выглядит смерть. И когда он вновь увидел ее в глазах своих генералов, то не испугался.

Вскоре после смерти брата Роберт написал в новом предисловии к книге "Профили мужества" (Profiles in Courage) Джона Кеннеди: "Мужество – качество, которое президент Кеннеди ценил больше всего. Он подбирал себе в окружение людей, которые так или иначе – на поле битвы или на бейсбольной площадке, в речах или борьбе за какое-то дело – имели мужество отстаивать свою позицию, на которых можно было положиться"{632}. По словам Роберта, больше всего его брат ценил проявление этого качества во всем, что касалось предотвращения угрозы ядерной войны и "спасения от гибели детей как в своей, так и в любой другой стране на планете"{633}.

Вдохновение для создания "Профилей мужества" пришло к Джону Кеннеди во время еще одного поединка со смертью, когда ему пришлось в 1954 г. провести несколько недель в больнице до и после операции на позвоночнике. Темой книги должны были стать примеры проявления "политического мужества в условиях давления со стороны избирателей"{634}. Хотя Кеннеди в своей книге рассказывает главным образом о сенаторах, но все же в ней есть и одна "президентская" история, в которой главе государства, следующему своим принципам, приходится противостоять "давлению со стороны избирателей и заинтересованных лиц":

"Президент Джордж Вашингтон поддержал идею подписания Договора Джея с Великобританией, желая таким образом спасти молодую нацию от войны, из которой она не смогла бы выйти победителем, зная, что с ним не согласится большое количество граждан, готовых сражаться. Том Пейн[48] заявил президенту, что тот “коварен в личных отношениях и лицемерит на публике… миру будет трудно решить, отступник ли вы или самозванец; исповедуете ли вы хорошие принципы, или у вас их никогда не было”. Вашингтон раздраженно воскликнул: “Уж лучше умереть, чем быть президентом”. В письме Джефферсону он писал: “Меня назвали врагом Америки и обвинили в подверженности влиянию другой страны… и каждое действие моей администрации извращается до неприличия, какое вряд ли видел Нерон, отъявленный нарушитель порядка или даже обычный карманник”".

Кеннеди прокомментировал отношение к Вашингтону так: "Но он твердо стоял на своем"{635}. Вашингтон не поддался давлению, и молодая нация избежала войны, которую она бы вряд ли пережила. Став президентом, Кеннеди также был вынужден противостоять силам, толкающим его к войне, которая, скорее всего, погубила бы и страну, и весь мир.

Вместе с тем давление на Кеннеди оказывали не столько избиратели, сколько производители вооружения, наживавшиеся на холодной войне, а также Пентагон и ЦРУ, которые были нацелены на "победу", что бы они под этим ни подразумевали. Для Кеннеди, который фактически оставался в Овальном кабинете в одиночестве в этом противостоянии, вопрос политического мужества был более актуален, чем в любом из конфликтов, описанных им в "Профилях мужества".

Политический контекст убийства Кеннеди лучше всего описал его предшественник в Белом доме.

За три дня до вступления Джона Кеннеди в должность президента, 17 января 1961 г., Дуайт Эйзенхауэр в своем прощальном послании предупредил о новой угрозе свободе, исходящей из США. В качестве ответной реакции на внешнюю угрозу Эйзенхауэр заявил: "Мы были вынуждены создавать масштабное производство вооружений. Кроме того, 3,5 миллиона мужчин и женщин заняты в военно-промышленном комплексе. Мы ежегодно тратим на оборону больше, чем совокупный чистый доход всех корпораций Соединенных Штатов.

Подобного сочетания огромной армии и мощной военной промышленности еще не было в истории Америки. Абсолютное влияние – экономическое, политическое, даже духовное – ощущается в каждом городе, в Палате представителей каждого штата, в каждом офисе федерального правительства. И мы понимаем насущную необходимость такого развития. Однако мы должны осознавать и серьезные последствия подобного шага. Наш упорный труд, ресурсы и деньги являются частью этого, как и сама структура нашего общества.

На правительственных совещаниях мы должны остерегаться принятия решений, направленных на получение представителями военно-промышленного комплекса неоправданно большого влияния. Сегодня существует риск губительного расширения такого влияния, сохранится он и в будущем.

Нельзя позволить такому мощному союзу ставить под угрозу наши свободы и демократические процессы. Мы не должны воспринимать все как само собой разумеющееся"{636}.

Сам Эйзенхауэр никогда не использовал президентскую власть, чтобы бросить вызов указанной им новой угрозе демократии. Он просто ярко ее обозначил, собираясь оставить свой пост. Таким образом он перепоручил вопрос решения проблемы своему преемнику.

За время недолгого правления Кеннеди военно-промышленный комплекс фактически увеличил свои доходы и усилил влияние. Начальная попытка Кеннеди разработать адекватный военный ответ на действия Советского Союза и его союзников, который был бы "более гибким", чем политика взаимного гарантированного уничтожения Эйзенхауэра, увеличил объемы контрактов Пентагона с американскими корпорациями. Но летом 1963 г. ведущие представители военно-промышленного комплекса почувствовали, что над ними сгущаются тучи. После выступления Кеннеди в Американском университете и быстрого подписания с Хрущевым Договора о запрещении испытаний ядерного оружия корпорации отчетливо увидели перспективу прекращения в недалеком будущем холодной войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом. И Кеннеди, и Хрущев были готовы перенести свое противостояние разных идеологий в более мирные сферы. Кеннеди хотел добиться полного запрещения испытаний ядерного оружия, а затем синхронно начать его уничтожение. Он видел в Хрущеве заинтересованного партнера, желающего сократить непосильное для советской экономики бремя расходов на вооружение. Подобное американо-советское движение в сторону разоружения должно было привести к ослаблению власти сложившейся корпоративно-военной системы, на протяжении многих лет контролировавшей правительство США. В свою очередь в стремлении к миру Кеннеди начал рушить существовавшую систему власти, о которой предостерегал Эйзенхауэр, покидая Белый дом.

В 1962 г. Кеннеди уже нанес сокрушительный удар по основным позициям военно-промышленного комплекса во время стального кризиса. Конфликт явился результатом озабоченности Кеннеди ценами на сталь. Их повышение, по его мнению, "приведет к немедленному росту цен на все товары"{637}. Президент выступил посредником при подписании 6 апреля 1962 г. договора, согласно которому Объединенный профсоюз сталелитейщиков согласился с умеренным повышением заработной платы в United States Steel Company, принимая тот факт, что компания, сохранив прежние цены на сталь, может помочь подавить рост инфляции. Кеннеди позвонил в штаб-квартиру профсоюза и топ-менеджерам компании и поздравил и тех и других с достигнутым соглашением, которое "безусловно будет препятствовать росту инфляции"{638}. Закончив, он сказал своему советнику Теду Соренсену, что члены профсоюза "приветствовали и рукоплескали собственной жертве", тогда как представители компании встретили его "очень холодно"{639}. Это выглядело как предвосхищение будущего.

Роджер Блау, председатель совета директоров U. S. Steel, попросил 10 апреля 1962 г. о встрече с Кеннеди. В 17:45, сидя напротив Кеннеди, Блау сказал: "Возможно, легче всего цель моего визита сможет объяснить вот это…"{640}. Он вручил Кеннеди четыре страницы печатного текста. Блау знал, что пресс-релиз, который держал в руках президент, в это время офис U. S. Steel рассылал по всем СМИ. В нем сообщалось, что U. S. Steel "завтра в 00:01 повысит цены на стальную продукцию в среднем на 3,5 %…"{641}.

Кеннеди, прочитав заявление, тут же осознал, что U. S. Steel обманула и его, и сталелитейщиков. Он взглянул на Блау и сказал: "Вы совершили ужасную ошибку"{642}.

После того как Блау ушел, Кеннеди поделился плохими новостями со своими советниками. Те никогда прежде не видели его в таком гневе. "Мой отец всегда говорил, что все бизнесмены – сукины дети, но я не верил в это до сегодняшнего дня", – заявил он{643}. Его столь эмоциональное высказывание появилось в New York Times от 23 апреля{644}. И корпоративный мир его не забыл.

Он позвонил президенту профсоюза сталелитейщиков Дэвиду Макдональду и сказал: "Дэйв, вас обманули и меня тоже"{645}.

На следующее утро к U. S. Steel присоединилась и Bethlehem Steel, вторая по величине компания на рынке, а вскоре еще четыре производителя стали. В ответ Кеннеди использовал все имевшиеся у него возможности, чтобы вынудить сталелитейные компании вернуться к старым ценам. Он начал с Министерства обороны.

Военные контракты были очень важны для металлургии, отрасли, являвшейся воплощением тесных связей с Пентагоном, о чем предупреждал Эйзенхауэр. Министр обороны Макнамара отметил в разговоре с президентом, что в целом рост цен принесет военному бюджету примерно миллиард долларов дополнительных расходов. Кеннеди приказал, чтобы он начал перераспределение контрактов в пользу более мелких сталелитейных компаний, которые еще не подняли цены. Макнамара объявил, что контракт на поставку стального листа, который прежде делился между U. S. Steel и Lukens Steel, крошечной сталелитейной компанией, которая не стала повышать цены, теперь полностью отойдет последней{646}. Согласно расчетам Уолтера Хеллера, председателя Экономического совета при президенте США, "правительство было активным покупателем стали и могло лишить шесть компаний, объявивших о повышении цен, заказов, объемом равным как минимум 9 % всего объема отраслевого рынка, в пользу остальных шести игроков, которые этого не сделали"{647}. Президент даже разрешил Министерству обороны при необходимости привлекать иностранные металлургические компании, чтобы военные контракты не достались U. S. Steel и ее сторонникам{648}. Топ-менеджеры ведущих сталелитейных компаний увидели, что Кеннеди нацелился на бизнес, на их бизнес, и что их начали лишать больших прибылей, получаемых от холодной войны.

Генеральный прокурор Роберт Кеннеди быстро созвал Большое жюри для расследования фиксации цен ведущими сталелитейными корпорациями. Он искал возможные нарушения компаниями антитрестовского законодательства. На самом деле Антимонопольный комитет Министерства юстиции начал расследование еще до разразившегося "стального кризиса". Теперь же он отдал приказ ФБР взяться за топ-менеджмент и провести быструю и тщательную проверку. Как Роберт Кеннеди позднее заявил в своем интервью: "Мы собирались пойти ва-банк: выяснить размеры их представительских расходов, а также, где они были и чем занимались. Я забрал все их бухгалтерские записи и поставил задачу перед ФБР допросить всех прямо на следующий день в их офисах. Мы не собирались медлить. Я приказал сделать это по всей стране. Для всех топ-менеджеров появление на следующее утро агентов у них на пороге было сродни грому среди ясного неба. Все они получили повестки в суд для объяснения как личных, так и корпоративных расходов"{649}.

В один день руководители сталелитейных гигантов превратились во "врагов народа". Практически так президент США и назвал их, заявив в начале пресс-конференции 11 апреля: "Синхронное повышение цен на сталь до $6 за тонну United States Steel и другими ведущими сталелитейными корпорациями является примером абсолютно незаконного и безответственного пренебрежения общественными интересами… американским гражданам, как и мне лично, трудно согласиться с подобной ситуацией, когда небольшая группка руководителей сталелитейных компаний, преследующих собственные интересы и заботящихся только о повышении прибыли, совершенно забывает об ответственности перед обществом и демонстрирует абсолютное презрение к интересам 185 млн американцев"{650}.

Журналисты просто задохнулись от такого неожиданного резкого выпада Кеннеди против сталелитейщиков. После описания того, как руководители корпораций бросили вызов общественным интересам, Кеннеди завершил выступление иронической ссылкой на свою речь при вступлении в должность:

"Некоторое время назад я попросил каждого американца подумать, что он мог бы сделать для страны, и я обращался в том числе и к сталелитейным компаниям. И вчера мы получили от них ответ"{651}.

12 апреля Кеннеди отправил своего адвоката Кларка Клиффорда на переговоры с U. S. Steel в качестве посредника. Сталелитейщики, почувствовав, насколько сильна ярость Белого дома, предложили компромисс. Клиффорд позвонил президенту и заявил: "Блау и его люди хотят знать, что вы скажете, если они снизят прирост цены, скажем на 50 %?"

"Я ни черта не скажу, – ответил Кеннеди. – Только полностью"{652}.

Клиффорд получил инструкции объявить, что, "если U. S. Steel будет упорствовать, президент готов использовать все доступные ему средства воздействия{653}. Это включало в первую очередь еще большее перераспределение контрактов Министерства обороны в пользу компаний, предлагающих более адекватные цены. Никакого компромисса не будет.

Клиффорд передал свой разговор собравшимся, сказав, что "президент готов пустить в ход все имеющиеся у него как главы государства возможности для лишения контрактов U. S. Steel и других компаний", добавив, что "у него в запасе остается еще много других рычагов воздействия, включая налоговые проверки, антимонопольные расследования и тщательную проверку существующей рыночной практики"{654}. Президент был готов начать войну со сталелитейщиками из-за роста цен.

13 апреля 1962 г. руководители ведущих сталелитейных корпораций сдались. Первой уступила Bethlehem Steel, еще один крупнейший подрядчик Министерства обороны. Причиной такого решения, дошедшей до Белого дома, стало то, что "до Bethlehem дошли слухи о готовящемся исключении их из конкурса на строительство трех военных кораблей на следующей неделе, и руководство компании решило действовать оперативно"{655}. Вскоре к ней присоединился и гигант U. S. Steel. Они не смогли выдержать такого натиска со стороны президента при безоговорочной поддержке со стороны общественности. Все шесть сталелитейных компаний отменили решение о повышении цен, которое их предводитель Роджер Блау представил Кеннеди как свершившийся факт всего три дня тому назад.

Как и после Карибского кризиса, Кеннеди, по словам Соренсена, "запретил представителям администрации злорадствовать и вести разговоры о возмездии"{656}. Он был особенно великодушен по отношению к Роджеру Блау, которого впоследствии часто приглашал в Белый дом для консультаций{657}. На вопрос журналиста на пресс-конференции о его "довольно резком заявлении о бизнесменах" Кеннеди повторил свое известное замечание "о сукиных детях". Как он выразился, его отец, сам бизнесмен, считал "стальными" только тех, с кем он "работал во времена, когда был членом администрации Рузвельта в 1937 г."{658}

Такое объяснение вряд ли было приятно представителям бизнеса. Как известно, отец Джона Кеннеди, Джозеф Кеннеди – старший, будучи бизнесменом, стал первым председателем Комиссии по ценным бумагам и биржам при президенте Франклине Рузвельте. Как бывший игрок на бирже, хорошо знавший систему, старший Кеннеди расправился с финансовыми спекулянтами Уолл-стрит. Из-за его работы на Рузвельта некоторые из финансовых титанов 1930-х гг. считали отца Кеннеди предателем своего класса, "Иудой Уолл-стрит"{659}. В свете начавшейся борьбы Джозефа Кеннеди за государственный контроль над Уолл-стрит и сопротивления, с которым он столкнулся, в разговоре с Джоном он и назвал всех бизнесменов "сукиными детьми".

Подобную точку зрения своего отца президент Кеннеди в разговоре с журналистами "счел уместной для того вечера, [когда] всех нас обманули… Но это в прошлом. Теперь, я надеюсь, мы будем работать рука об руку"{660}.

Но надежда была тщетной, Джон и Роберт Кеннеди теперь пользовались дурной славой среди представителей крупного бизнеса. Стратегия Джона по отзыву контрактов Минобороны и агрессивная тактика расследований Роберта по отношению к влиятельным бизнесменам были для корпоративного мира непростительным грехом. В результате бескомпромиссного противостояния президента представителям сталелитейной промышленности – и, скорее всего, любой корпорации, решившей бросить ему вызов, – образовалась пропасть между Кеннеди и большим бизнесом, многие наиболее могущественные представители которого были связаны с военно-промышленным комплексом.

Иллюстрацией всей глубины враждебности корпораций к Кеннеди после стального кризиса может служить неподписанная передовица в Fortune, журнале для самых успешных, выпускаемом медиамагнатом Генри Люсом. Редакторы Fortune знали о решении исполнительного комитета совета директоров U. S. Steel поднять цены на сталь. В состав комитета входили менеджеры высшего эшелона таких крупных финансовых институтов, как Morgan Guaranty Trust Company, First National City Bank of New York, Prudential Insurance Company, Ford Foundation и AT&T{661}. Когда Роджер Блау вручил президенту провокационный пресс-релиз U. S. Steel, он сделал это от имени не только U. S. Steel, но также и от лица этих американских финансовых гигантов. И передовица Fortune вышла с интригующим вопросом: зачем финансовые круги, стоящие за U. S. Steel, заявили о повышении цен таким образом, "провоцируя президента США на резкую и демагогическую критику?"{662}

Выступая с позиции обладателя инсайдерской информации, которой издание на самом деле не обладало, Fortune ответил на собственный вопрос: "Есть теория, не имеющая прямых доказательств, что Блау действовал как “политик”, а не просто как бизнесмен, отстаивающий интересы рынка". Согласно "этой теории", предшествующее событиям обращение Кеннеди к руководителям сталелитейных компаний о сохранении прежних цен, приведшее к заключению соглашения между компанией и профсоюзом, несло в себе "для всей отрасли угрозу контроля цен путем грубого нажима. Ради спасения своей компании, отрасли и страны в целом Блау искал способы сломать установившуюся до последнего времени между правительством и бизнесом мягкую “гармонию”"{663}.

Говоря простым языком, президент действовал слишком как президент, а не просто как некий государственный служащий, который признателен власть имущим. Таким образом U. S. Steel от имени еще более могущественных финансовых кругов дразнила Кеннеди, чтобы поставить его перед выбором: согласиться с любым ростом цены и утратить доверие или отреагировать так, как сделал он, с возможностью вернуть прежнюю цену и настроить весь деловой мир против себя. Его реакция непоколебимого борца тогда подтвердила наихудшие опасения корпоративной Америки:

"Угроза контроля путем грубого нажима была не просто пугалом, а подтверждалась тоном реакции президента Кеннеди и угрозами общего преследования бизнеса правительством после нанесенного оскорбления"{664}.

Таким образом, стальной кризис с точки зрения Fortune угрожал президенту – борцу с бизнесом – разделить судьбу Юлия Цезаря. Как писал Шекспир, Цезаря предупреждал о скором убийстве предсказатель: "Бойся мартовских ид!" Fortune сделал Кеннеди собственное предупреждение, озаглавив передовицу: "Сталь: апрельские иды".

Министерство юстиции Роберта Кеннеди продолжало свое антитрестовское расследование в отношении сталелитейных компаний. В конечном счете в 1965 г. U. S. Steel и еще семь компаний были вынуждены заплатить огромные штрафы за ценовой сговор в период с 1955 по 1961 г.{665} Стальной кризис сделал Джона и Роберта Кеннеди врагами Уолл-стрит. На президента смотрели как на диктатора. Как написала Wall Street Journal через неделю после того, как сталелитейщики сдались: "Правительство установило цену. И это было сделано под давлением страха – грубой силой, угрозами и руками агентов госбезопасности"{666}. U. S. News and World Report вынес на первые полосы в выпуске от 30 апреля 1962 г. статью, направленную против Кеннеди, озаглавленную "Плановая экономика", в которой автор заявил, что президент действовал как советский комиссар{667}.

Генеральный прокурор Роберт Кеннеди стал символом "безжалостной власти" по отношению к титанам бизнеса, чьи корпорации, как он обнаружил, нарушали закон. СМИ, подконтрольные тем же бизнесменам и финансистам, описывали Роберта Кеннеди исключительно как безжалостного политика на протяжении всех шести лет до самой его гибели.

Став персоной нон грата для экономической элиты США, Джон Кеннеди тут же обрел популярность среди другой категории граждан. Он сказал 8 мая 1962 г. в своем приветственном слове съезду профсоюзов работников автомобильной промышленности:

"На прошлой неделе, после разговора с Торговой палатой и президентами из Американской медицинской ассоциации, я начал задаваться вопросом, как меня избрали. И теперь я вспоминаю.

Я сказал на прошлой неделе собравшимся в Палате, что, на мой взгляд, являлся для большинства в Палате вторым кандидатом, а первым был кто-то другой"{668}.

Джон Кеннеди, сын состоятельного человека, который, будучи в администрации Рузвельта, боролся с Уолл-стрит, сам в глазах представителей своего класса начинал походить на еретика. Он заявил съезду профсоюзов: "Гарри Трумэн однажды сказал, что у 14-15 миллионов американцев есть все необходимые ресурсы, чтобы иметь представителей в Вашингтоне для защиты своих интересов, а отстаивание интересов большей части населения страны – 150-160 миллионов – лежит на плечах президента Соединенных Штатов. И я намереваюсь это сделать"{669}.

После стального кризиса президент Кеннеди чувствовал настолько сильную враждебность со стороны лидеров большого бизнеса, что в конечном итоге перестал пытаться найти у них поддержку. Он признался своим советникам Соренсену, О’Доннеллу и Шлезингеру: "Я с каждым днем понимаю все лучше и лучше, почему Рузвельт, который в начале был весьма умеренным в своих взглядах, к концу срока стоял в жесткой оппозиции бизнесу. Чертовски трудно оставаться в дружеских отношениях с людьми, которые продолжают свои попытки лишить вас ног"{670}. Если редакторы Fortune были правы в своих наблюдениях по поводу преднамеренного провоцирования Кеннеди, то подстрекатели добились больших успехов в разведении бизнес-элиты и президента по разные стороны баррикад.

Кеннеди шутил по поводу того, что его враги из корпоративного мира сделали бы с ним, будь у них возможность. Спустя год после стального кризиса он узнал перед своим выступлением в Нью-Йорке, что где-то в этом же отеле "сталелитейный бизнес вручал Дуайту Эйзенхауэру ежегодную премию за заслуги на государственной службе".

"В прошлом году я был их человеком года, – заявил президент собравшимся. – Они хотели вручить эту премию в Белом доме, но Секретная служба не позволила им это сделать"{671}.

Для черного юмора Кеннеди и аудитория должны были допустить, что Секретная служба стояла на страже безопасности президента. Однако, как агент Абрахам Болден узнал, прежде чем он оставил Белый дом, агенты Секретной службы, окружавшие Кеннеди, шутили более зловеще – что они не стали бы вмешиваться, если бы кто-то решил убить президента{672}. В Далласе это сделают не отдельные, а все агенты.

Все больше отдаляясь от ЦРУ, Пентагона и крупных корпораций, Джон Кеннеди осознанно приближался к точке невозврата. Кеннеди было прекрасно известно о связи между руководством крупных корпораций, поддерживавших идею ведения холодной войны, разработчиками стратегий в Пентагоне и верхушкой "разведсообщества". Он был хорошо осведомлен о том, каким образом системная власть в его полицейском государстве осуществляет открытый и тайный контроль. Тем не менее он продолжал действовать "в интересах огромных масс простых граждан", чтобы, как сказал его брат Роберт, "в этой стране и по всему миру не гибли дети". Такая политика президента усугубляла противоречия, уже существовавшие между ним и теми, кто контролировал эту систему.

Неизвестно, кто именно из представителей военно-промышленного комплекса мог отдать приказ об устранении президента Кеннеди. Однако, вне всяких сомнений, соответствующее распоряжение поступило из Центрального разведывательного управления. Следы ЦРУ повсюду – как во всем, что касается совершенного преступления, так и событий ему предшествовавших.

Согласно данным, приведенным в докладе Уоррена, 31 октября 1959 г. Ли Харви Освальд сообщил представителям посольства США в Москве о своей преданности СССР. Он сказал, что дал обещание предоставить советскому руководству "любую известную ему информацию о Корпусе морской пехоты и его службе в качестве оператора радиолокационной установки"{673}. Вместе с тем в докладе Уоррена не было упоминания о том, что во время службы в морской пехоте США Освальд был специалистом по управлению радиолокационной установкой для сопровождения сверхсекретного американского самолета-шпиона U-2. Не принимая во внимание знания Освальда о самолетах U-2 и наличие у него связей с ЦРУ, Комиссия Уоррена не могла оценить возможные последствия его предложения о предоставлении Советам "некой особо важной информации"{674}. Освальд был или наглым провокатором, или, что подтвердили дальнейшие события, американским контрразведчиком, который перед русскими выступал в роли эмигранта, ранее служившего в морской пехоте США.

Контрразведку ЦРУ с 1954 по 1974 г. возглавлял Джеймс Хесус Энглтон, известный под прозвищем Поэт-шпион. Будучи студентом последнего курса Йельского университета, Энглтон основал литературный журнал Furioso, в котором публиковали стихи Эзры Паунда, Эдуарда Эстли Каммингса и Арчибальда Маклиша. После поступления на юридический факультет Гарвардского университета Энглтона призвали в армию. Он стал сотрудником контрразведки Управления стратегических служб, которое во время Второй мировой войны выполняло функции ЦРУ. Энглтон идеально подходил для работы в Управлении стратегических служб, а затем и в ЦРУ. Для него работа в контрразведке стала не просто миссией военного времени: он был одержим ею всю свою жизнь. С точки зрения Энглтона, холодная война была своего рода походом против коммунистических идей, а двойные агенты ЦРУ под его руководством участвовали в своего рода борьбе света и тьмы.

Журналист Джозеф Тренто, специализировавшийся на расследованиях, на суде в 1984 г. свидетельствовал о том, что согласно источникам в ЦРУ Джеймс Энглтон в 1950-е гг. возглавлял подразделение ЦРУ по организации убийств. "Небольшую группу по подготовке убийств" возглавлял полковник американской армии Борис Паш{675}. В конце Второй мировой войны полковник разведки Паш организовывал охоту на ученых нацистской Германии, чьи знания и опыт могли помочь в создании американского ядерного и химического оружия{676}. Сотрудник ЦРУ Говард Хант, задержанный в связи с проникновением в штаб-квартиру демократов в отеле Watergate, заявил журналистам New York Times, что подразделение ЦРУ по организации убийств, которое возглавлял Паш, было создано специально для ликвидации двойных агентов{677}. Таким образом выяснилось, что убийцы из группы Паша действовали под руководством начальника контрразведки Энглтона. В своих показаниях Джозеф Тренто подтвердил, что "группа Паша по организации убийств подчинялась Энглтону"{678}.

Энглтон оставался куратором группы по ликвидации и в 1960-е гг. В ноябре 1961 г. заместитель директора ЦРУ по планированию Ричард Бисселл поручил своему давнему партнеру Уильяму Харви разработку программы по организации убийств под кодовым названием ZR/RIFLE и реализацию ее на Кубе, о чем позже станет известно сенатской Комиссии Черча{679}. Среди заметок, касающихся программы ZR/RIFLE, которые Харви кратко набросал для себя, были: "проект программы должен включать в себя варианты, которые в случае необходимости нанесения удара позволят переложить вину на Советы или чехов. Для этого создать в централизованном реестре “фальшивку 201” (досье ЦРУ на лиц, представляющих особый оперативный интерес){680}, все документы в котором должны быть фиктивными и оформлены задним числом"{681}. Иными словами, чтобы обвинить в убийстве коммунистов, при расследовании под подозрение должны были попасть граждане Советского Союза или Чехословакии. (Освальд же был связан и с Советским Союзом, и с Кубой). Соответствующим образом сфабрикованное ЦРУ личное досье 201 обязательно создавали для любого человека, которого хотели обвинить в совершении убийства, так, чтобы "все документы в нем были поддельными, а даты их составления изменялись на необходимые для целей операции". Харви также отметил для себя, что "фальшивка 201" "должна была выглядеть как обычное досье контрразведки" и что, кроме того, ему необходимо поговорить с "Джимом Э"{682}.

В ЦРУ Уильям Харви возглавлял сверхсекретное подразделение D, занимавшееся радиоперехватами, поступавшими из Агентства национальной безопасности. И ликвидациям, организованным Харви, по решению Джеймса Энглтона присваивался тот же наивысший уровень секретности, что и радиоперехватам АНБ. По словам агента ЦРУ Джозефа Смита, доступ в подразделение D был возможен только с разрешения "доверенных лиц Энглтона"{683}.

Как мы увидим, при разработке проекта "Освальд" глава контрразведки наряду с планированием убийств активно использовал и методы дезинформации. Применение подобных методов, по мнению Энглтона, должно было каким-то невероятным образом обеспечить победу света над тьмой. В своем антикоммунистическом противостоянии Энглтон успешно обманывал как врагов, так и друзей, создавая обстановку, которую он любил называть "пустыней зеркал". Его друг Е. Каммингс так обозначил противоречия характера Джеймса Энглтона в письме, написанном его жене: "Насколько же сложен и поразителен ход мыслей этого чудесного человека – этого Поэта"{684}.

В середине 1970-х гг. сенатская комиссия Черча и Специальный комитет Палаты представителей по расследованию убийств раскрыли участие ЦРУ в деле Ли Харви Освальда и узнали о деятельности Джеймса Хесуса Энглтона. Они обнаружили, что Группа специальных расследований Энглтона, состоявшая из сотрудников контрразведки ЦРУ, еще за три года до убийства Кеннеди подготовила персональное досье на Освальда. Если принять во внимание записи Уильяма Харви о создании поддельных досье на тех, кого могли сделать "козлами отпущения" при реализации операции ZR/RIFLE, напрашивается вопрос: какая часть этого досье на Освальда была подлинной (или насколько был ограничен объем информации из этого досье, которую нам предоставили)? Так или иначе, судя по показаниям основных свидетелей по поводу досье Освальда, хранившегося в офисе Группы спецрасследований, сам факт нахождения именно там данного документа выдавал их планы.

Энн Эгертер, сотрудница группы Энглтона, была тем самым человеком, который 9 декабря 1960 г. завел досье на Освальда{685}. Эгертер давала показания перед членами Специального комитета Палаты представителей. Члены Комитета знали, что от нее, как от сотрудницы ЦРУ, не стоит ожидать правдивого ответа на вопрос о том, был ли Освальд агентом ЦРУ, даже если она будет давать показания под присягой. Директор ЦРУ Аллен Даллес, отправленный Кеннеди в отставку, 27 января 1964 г. на закрытом совещании Комиссии Уоррена сказал, что ни один сотрудник ЦРУ даже под присягой не скажет правды о том, был ли в действительности Освальд (или какой-либо другой человек) агентом ЦРУ{686}. Поэтому членам Комитета пришлось добиваться от коллеги Энглтона Энн Эгертер, на тот момент уже вышедшей в отставку и связанной определенными обязательствами, ответа, задавая ей косвенные вопросы.

Когда Эгертер спросили о задачах Группы спецрасследований контрразведки, она ответила: "Мы занимались проверкой сотрудников, в отношении которых существовали те или иные подозрения"{687}.

Таким образом, Эгертер сделала главное признание, подробности которого можно было получить, последовательно задавая соответствующие вопросы. Проводившая допрос представитель Специального комитета Палаты представителей попросила ее подтвердить указанную особую задачу Группы: "Поправьте меня, если я ошибаюсь. В соответствии с приведенным вами примером и вашими заявлениями складывается впечатление, что основной задачей Группы спецрасследований была проверка сотрудников управления, которые по той или иной причине были под подозрением".

Эгертер ответила: "Да, все верно"{688}.

Затем ее спросили: "Когда заводят персональное досье, означает ли это, что субъект, на которого досье заводится, представляет особый интерес для сотрудника разведки – автора этого досье, или же, с точки зрения автора досье, чем-либо опасен для контрразведки?"

Эгертер: В целом я бы сказала, что это верно.

Представитель Спецкомитета: Существуют ли другие причины для того, чтобы завести на кого-либо досье?

Эгертер: Нет, не думаю{689}.

Лиза Пиз, проводившая допрос Энн Эгертер, сделала вывод о том, что досье на Освальда "указывает либо на тот факт, что он действительно был сотрудником ЦРУ, либо был привлечен к проведению операций с участием сотрудников ЦРУ, что, на мой взгляд, одно и то же"{690}. Так или иначе, Освальд был "активом" ЦРУ.

В своих показаниях Эгертер дала понять, что Освальд был особым агентом ЦРУ, который, являясь сотрудником разведки, считался подозрительной личностью. Вероятно, это и стало причиной того, что персональное досье на него было заведено именно Группой специальных расследований контрразведки, руководимой Энглтоном. Эгертер сообщила, что Группу в ЦРУ называли "ведомством, которое шпионит за шпионами"{691} и постоянно находит шпионов среди сотрудников ЦРУ, за которыми осуществляет слежку. Описывая работу Группы спецрасследований, в которой работала, она вновь указала, что они "осуществляли контроль над деятельностью сотрудников ЦРУ, в отношении которых имелись подозрения в шпионаже"{692}.

Представитель Спецкомитета, в свою очередь, настойчиво пыталась получить подтверждение заявленной задачи Группы, члены которой полагали, что Освальд был агентом, за которым осуществлялась слежка со стороны ЦРУ.

Представитель Спецкомитета: Я надеюсь, вы понимаете, что, задавая эти вопросы, я пытаюсь выяснить, какие задачи выполняла Группа специальных расследований и при каких обстоятельствах появилось персональное досье [на Освальда]. Складывается впечатление, что круг задач Группы был достаточно узким и заключались они в первую очередь в осуществлении контроля за сотрудниками Управления, в отношении которых по той или иной причине имелись подозрения в шпионаже против США. Это верная формулировка задач, которые выполняла Группа специальных расследований?

Эгертер: Сотрудники и агентура, которые также относятся к Управлению{693}.

Из показаний Энн Эгертер следует, что Освальд был сотрудником разведки, и в декабре 1960 г. у ЦРУ появились подозрения на его счет. За ним была установлена тотальная слежка. Находясь под подозрением, он идеально подходил на роль человека, которого можно было три года спустя обвинить в убийстве президента, ставшего, по мнению некоторых людей, политически неблагонадежным человеком.

Бывший сотрудник финансовой службы ЦРУ Джим Уилкотт подтвердил выводы, сделанные на основании показаний Эгертер. Давая показания перед Специальным комитетом Палаты представителей, Уилкотт сообщил, что Освальд был двойным агентом ЦРУ в Советском Союзе и впоследствии попал под подозрение американской разведки. Причиной откровенных показаний Джима Уилкотта стало его желание вместе с женой окончательно разорвать связи с ЦРУ и сказать правду. Проработав 9 лет в ЦРУ как "муж и жена", Джим и Элси Уилкотт ушли в отставку в 1966 г. "Мы с женой приняли решение покинуть ЦРУ, – заявил Уилкотт перед Специальным комитетом Палаты представителей, – мы осознали, что все, что делает ЦРУ, противоречит основным принципам демократии и гуманизма"{694}. В 1968 г. Джим и Элси Уилкотт, несмотря на риск, стали первыми экс-сотрудниками ЦРУ, решившимися публично рассказать о том, что им было известно об операциях во время войны во Вьетнаме и противостоянии движениям в защиту гражданских прав. Они приняли осознанное решение предать огласке эту информацию, как они говорили, чтобы "спать спокойно по ночам"{695}. Так их брак стал своего рода "профилем мужества" в ЦРУ.

Джим Уилкотт работал в финансовой службе офиса ЦРУ в Токио в 1960-1964 гг. В течение того же периода времени Элси Уилкотт была секретарем токийского офиса. После убийства президента Кеннеди данное подразделение перешло на боевое дежурство. Джим был переведен на должность сотрудника службы охраны и работал круглосуточно. Он много времени проводил с агентами, а под действием алкоголя их языки развязывались. Они рассказали ему о том, что ЦРУ было замешано в организации этого убийства{696}.

"Сначала я подумал, что эти парни сошли с ума, – признался он, – но потом мой знакомый, с которым мы раньше работали вместе, пришел за зарплатой и сказал, что Ли Харви Освальд – агент ЦРУ. Я не мог поверить ему, пока он не назвал мне оперативный псевдоним, под которым Освальд получал денежные средства после своего возвращения из России в США"{697}.

Человек, который, подойдя к окну кассы, рассказал о связях Освальда, был, по словам Уилкотта, оперативным сотрудником резидентуры и курировал деятельность агентов{698}. Этот сотрудник резидентуры лично занимался распределением аванса, выделенного на проект ЦРУ под оперативным псевдонимом Освальда. "Этот оперативный псевдоним, – рассказывал Уилкотт членам Специального комитета Палаты представителей, – был мне знаком. Пару-тройку раз я слышал его и запомнил, поэтому он сразу откликнулся в моей памяти"{699}. Осознав, что оперативный псевдоним ему знаком, Уилкотт понял, что оказался причастен к реализации операции контрразведки ЦРУ с участием Освальда, которая стала предпосылкой убийства президента.

В 1978 г. в интервью репортеру San Francisco Chronicle Джим Уилкотт заявил: "В токийском офисе ЦРУ все знали о том, что Освальд был агентом".

"Это действительно так, – сказала Элси Уилкотт. – После того как президента убили, сотрудники офиса ЦРУ в Токио начали открыто говорить о том, что Освальд находился в России по поручению ЦРУ. Все задавались вопросом, каким образом руководство Управления собиралось сохранить в секрете информацию об операции с участием Освальда. Но, я полагаю, они это сделали"{700}.

В статье, в которой Джим Уилкотт раскрыл всю информацию, ставшую ему известной за время работы в токийском офисе ЦРУ, он писал: "[Освальд] проходил подготовку [в ЦРУ] на сверхсекретной базе морской авиации в Ацуги, используемой токийским офисом для проведения диверсионно-разведывательных операций…

Освальд был переведен с военной службы и принят на работу к нам с конкретной целью: стать двойным агентом США в СССР. Не единожды мне говорили, что такой-то был задействован в проекте “Освальд” в конце 1950-х гг.

Одной из причин, по которым руководство ЦРУ непременно желало избавиться от Освальда, были проблемы, возникшие после его возвращения в США. Очевидно, он знал о том, что русские раскусили его еще в самом начале, и поэтому был очень зол"{701}.

Это озлобление Освальда, проявившееся во время его попытки вернуться в США в конце 1960 г., стало достаточным основанием для того, чтобы Джеймс Хесус Энглтон приказал установить наблюдение за двойным агентом ЦРУ. Таким образом, 9 декабря 1960 г. Энн Эгертер в Группе специальных расследований завела на него личное досье.

Джим и Элси Уилкотт жестоко поплатились за то, что предали огласке секреты ЦРУ. В начале 1970-х гг., после того, как Джим устроился на должность финансового аналитика в рамках программы по восстановлению местных сообществ в городе Ютика (Калифорния), ФБР сообщило мэру города о том, что Уилкотты находятся под наблюдением и что им может быть предъявлено обвинение со стороны федеральных властей. Мэр решил не увольнять Джима, а попросил его написать заявление по собственному желанию, которое мэр мог бы датировать днем, предшествовавшим дню предъявления обвинения со стороны властей{702}. Уилкоттов запугивали по телефону. Под дворниками своего автомобиля они находили записки с угрозами. Им не раз резали шины{703}. Элси Уилкотт умерла 5 октября 1986 г. от рака.

Через 10 лет после дачи показаний Специальному комитету Палаты представителей Джим Уилкотт принял участие вместе с ветераном войны во Вьетнаме Брайаном Уилсоном и Нюрнбергским общественным движением в акции ненасильственного сопротивления в районе военно-морской базы Конкорд против поставок вооружения спонсируемой ЦРУ группировки контрас для ведения войны в Никарагуа. Во время блокирования железнодорожных путей Уилсона переехал поезд, перевозивший оружие, и отрезал ему обе ноги. Непоколебимый Джим Уилкотт был арестован за попытку помешать движению этого поезда{704}.

В конце 1980-х гг. репортер малоизвестного издания в районе залива Сан-Франциско описал Джима Уилкотта, дежурившего на пути поезда, перевозившего оружие с базы в Конкорде, как "тихого невзрачного человека средних лет", который девять лет проработал бухгалтером в ЦРУ. "Теперь он, страдающий непонятным быстро прогрессирующим нервным расстройством, сопровождающимся небольшим образованием на руке, участвовал в акциях поддержки Нюрнбергского движения. Это был его ответ на действия старых друзей, пытавшихся спровоцировать весьма определенные события к югу от границы"{705}. Репортер отмечал, что со стороны протестующих возле железнодорожных путей помимо деревянных крестов с именами главных американских мучеников были размещены большие каменные плиты с эпитафиями Джону и Роберту Кеннеди. 10 февраля 1994 г. Джим Уилкотт умер от рака и присоединился к свидетелям своих дежурств у железнодорожных путей{706}.

Джим и Элси Уилкотт были непоколебимы в стремлении говорить правду о том, кто стоял за убийством Кеннеди, и благодаря этому мы можем их глазами увидеть, как это чудовищное событие стало возможным. На примере Джима Уилкотта, который участвовал в финансировании проекта с участием двойного агента Освальда, даже не подозревая об этом, можно наблюдать, как рядовые сотрудники ЦРУ использовались на отдельных этапах реализации плана холодной войны, доступ к информации о котором был разграничен по категориям секретности. Как и Ли Харви Освальду, им "не следовало знать" больше, чем требовалось для выполнения непосредственных задач. В связи с этим ограничением по принципу "положено знать" большая часть сотрудников ЦРУ даже не подозревала о более масштабных секретных планах, в реализации которых они были задействованы. Так, даже проект убийства президента, не осознавая этого, финансировали американские налогоплательщики, а реализовывали его, также не подозревая об этом, государственные служащие, и лишь единицы, вроде заместителя директора ЦРУ по планированию Ричарда Хелмса и главы контрразведки Джеймса Энглтона, заранее знали конечную цель.

Несмотря на данные, которые говорили сами за себя, ЦРУ сообщило 3 июня 1963 г. в Вашингтон о "наличии весомых оснований полагать, что гибель людей в Хюэ произошла в результате обстрела правительственными войсками" 8 мая, что спровоцировало буддистский кризис в Южном Вьетнаме{707}. Нго Динь Зьем, в свою очередь, настаивал на том, что люди погибли "в результате приведенного в действие вьетконговцами взрывного устройства"{708}. Однако, как мы знаем, ни у правительственных войск в Сайгоне, ни у вьетконговцев не было таких мощных взрывных устройств на основе пластита, которые снесли головы жертвам взрывов в Хюэ 8 мая. Такие устройства были только у ЦРУ, о чем позднее рассказал американский военный советник, ответственный за организацию взрывов, капитан Скотт{709}. Ранее Грэм Грин уже сообщил о наличии у ЦРУ взрывных устройств на основе пластита. В "Тихом американце" Грин описывал случай применения агентами ЦРУ бомб с пластичным взрывчатым веществом в Сайгоне в 1952 г., ответственность за которые планировали возложить на бойцов Вьетминя. По той же схеме они действовали и в Хюэ, только отвечать за это должен был Зьем. В отчете Управления от 3 июня Зьем был обвинен в гибели людей, в результате чего произошел раскол между ним и буддистами, его правительство было дискредитировано, а сотрудничество Кеннеди и Зьема в вопросе о выводе американских сил из Вьетнама стало невозможным. ЦРУ удалось обойти как Кеннеди, так и Зьема.

В знак протеста против репрессивной политики Зьема буддистский монах Тхить Куанг Дык совершил 11 июня 1963 г. акт самосожжения в Сайгоне. Фотография сжигающего себя бонзы, сделанная корреспондентом Associated Press Малкольмом Брауном, шокировала общественность всего мира. Когда Джон Кеннеди открыл газету от 12 июня, разговаривая по телефону со своим братом Робертом, и увидел фотографию горящего монаха, он воскликнул: "Боже правый!"{710} Госсекретарь Дин Раск уже отправил в посольство США в Сайгоне телеграмму следующего содержания: "По нашим оценкам, ситуация с буддистами близка к критической. В связи с этим мы уполномочены сообщить Зьему, что Соединенные Штаты полагают, что правительству Вьетнама следует срочно предпринять решительные меры для урегулирования ситуации с буддистами, и что правительство Вьетнама должно безоговорочно и в полном объеме удовлетворить требования буддистов…

Если Зьем в кратчайшие сроки не предпримет действенных мер по восстановлению доверия буддистов, мы будем вынуждены пересмотреть наше отношение к его режиму"{711}.

Советники Кеннеди слишком поторопились. Распоряжения Раска, данные исполняющему обязанности посла США в Сайгоне Уильяму Трухарту, привели к тому, что 12 июня он предъявил Зьему ультиматум без утверждения его президентом. Джон Кеннеди узнал о произошедшем, ознакомившись с перечнем мероприятий ЦРУ по разведке от 14 июня. В меморандуме Белого дома в тот день сообщалось: "Президент отметил, что Зьем был напуган недружественными заявлениями. Он хочет, чтобы впредь никаких угроз и официальных заявлений без согласования с ним не направлялось"{712}.

Кеннеди начал терять контроль над ситуацией во Вьетнаме. То же самое можно было сказать и о кризисе в штате Алабама. Губернатор штата Джордж Уоллес встал 11 июня на входе в здание Алабамского университета и не впустил двух чернокожих студентов, желавших подать документы в приемную комиссию. Обсудив инцидент с братом, президент прямо из кабинета генерального прокурора отдал распоряжение о направлении для решения возникшей проблемы национальной гвардии Алабамы, которой было поручено тотчас поставить Уоллеса на место и организовать прием документов у студентов. Президент решил вечером того же дня обратиться к народу с речью об упадке морали и нарушениях гражданских прав в стране, что наглядно продемонстрировали действия Уоллеса.

В то же время Кеннеди удалось преодолеть кризис в его противостоянии с Никитой Хрущевым – Запада и Востока. Днем ранее Кеннеди произнес речь с призывом к прекращению холодной войны перед студентами Американского университета, которую впечатленный Хрущев назвал "самой грандиозной речью, произнесенной американским президентом, после Рузвельта"{713}. Советский лидер тут же согласился заключить с Кеннеди Договор о запрещении ядерных испытаний, чем вызвал серьезную обеспокоенность среди руководства военно-промышленного комплекса Советского Союза. Журнал U. S. News and World Report в пространной статье очередного номера задал вопрос: "Неужели Соединенные Штаты отказываются от участия в гонке вооружений?" Авторы ссылались на серьезные опасения военного руководства страны, что новая стратегия Кеннеди приведет к "разоружению в одностороннем порядке".

Вечером 11 июня Кеннеди, продолжая размышлять о ситуации во Вьетнаме и, в частности, о фотографии горящего Тхить Куанг Дыка, выступил с телевизионным обращением к американскому народу, в ходе которого рассуждал о правах человека и подчеркивал, что это "вопрос морали", "такой же древний, как Священное Писание, и такой же однозначный, как Конституция США"{714}. Четыре часа спустя, словно в ответ на его обращение, киллер выстрелил в лидера Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения Медгара Эверса у его дома в Джексоне (штат Миссисипи). Эверс скончался, истекая кровью, на глазах у жены и детей{715}.

В последующие два переломных дня слова Кеннеди заронили в умы миллионов людей по другую сторону земного шара стремление к миру и справедливости, тогда как другая часть людей испытывала к нему ненависть и думала об убийстве. Эти слова и решения, которые были в них отражены, сделали Кеннеди одновременно источником надежды и объектом ненависти.

Друг Джона Кеннеди, посол в Индии Джон Кеннет Гэлбрейт в своих размышлениях, опубликованных в день похорон президента, писал, что ни один из советников Кеннеди не мог понять, насколько глубокими были знания этого человека:

"Просто невероятно, насколько глубоко господин Кеннеди сумел понять суть работы и формирования американского правительства… Мой коллега в Гарварде профессор Карл Кайзен в последние годы работал в Белом доме и говорил, что когда кто-либо спрашивал его о том, кто из советников президента, на его взгляд, наиболее знающий человек, он считал своим долгом напомнить собеседнику, что ни один из советников не обладал и половиной знаний самого президента.

Представители различных ведомств и частные лица, обращавшиеся к президенту, неизменно отмечали одну особенность, которая поражала их больше всего. Господин Кеннеди знал, когда нужно пойти на необходимые уступки так, чтобы никто этого даже не заметил. Он остро ощущал малейшие изменения в ходе событий, и едва ли кому-либо удалось бы его запутать"{716}.

Гэлбрейт отметил: "Никто не мог бы похвастаться тем, что хорошо знал президента"{717}.

В первую очередь это касалось его советников. Их позиция по поводу ситуации во Вьетнаме в корне отличалась от более масштабной стратегии президента по восстановлению мира в этой стране, о которой он заявил в своей речи в Американском университете. Лишь сенатор Майк Мэнсфилд, человек, не принадлежавший к кругу основных советников президента, поддерживал решение Джона Кеннеди о выводе войск из Вьетнама, являвшееся частью широкомасштабной стратегии восстановления мира. Однако позиция правительства Кеннеди, поддерживавшего идею продолжения холодной войны и выступавшего против вывода войск из Вьетнама, приводила президента в замешательство при поиске вариантов реализации этой задачи. Теперь вывод войск должен был осуществляться в условиях буддистского кризиса, который стал причиной осуждения мировым сообществом репрессивной политики президента Южного Вьетнама Зьема.

Именно на этом этапе урегулирования ситуации во Вьетнаме Кеннеди совершил фатальную ошибку.

Его посол в Сайгоне Фредерик Нолтинг подал в отставку. Главной кандидатурой, на которой мог остановить свой выбор президент при поиске нового посла, был его друг Эдмунд Галлион{718}, который в 1951 г., будучи консулом в Сайгоне, предупредил Кеннеди о том, что повторение примера французов во Вьетнаме станет для США катастрофой. Ранее Галлион служил послом США в Конго, в стране, которая в течение некоторого времени была одной из самых горячих точек в холодной войне.

В своей книге "Джон Кеннеди: испытание в Африке" Ричард Махони отмечал, что Кеннеди считал Галлиона самым надежным своим представителем в странах третьего мира. Он отправил Эдмунда в Конго в 1961 г., поскольку эта африканская страна стала своего рода "испытательным полигоном для поиска способов применения силы США в странах третьего мира, цели которого Кеннеди и Галлион понимали одинаково. Как-то раз в телефонном разговоре Кеннеди отметил, что если Соединенные Штаты могут оказать поддержку процессам преобразований в других странах, позволяя каждой из них найти свой путь, то задачи по ограничению масштабов холодной войны и обеспечению собственной безопасности тоже должны оказаться нам по плечу"{719}.

В Конго Галлион как представитель президента Кеннеди также оказывал поддержку политическому курсу ООН, проводимому Дагом Хаммаршельдом[49] в конце своего срока на посту генерального секретаря. Кеннеди и Галлион разделяли предложенную Хаммаршельдом идею единого и независимого Конго, что немало разочаровало глав транснациональных компаний, которые всеми силами стремились разделить территорию страны и взять под свой контроль ее богатые природные ресурсы{720}. После смерти Кеннеди транснациональные корпорации при участии местных криминальных авторитетов весьма в этом преуспеют. Пока Кеннеди был жив, единая концепция Кеннеди, Хаммаршельда и ООН обеспечивала целостность и независимость Конго.

Галлион спустя 17 лет после убийства Кеннеди сказал: "Кеннеди, я полагаю, очень сильно рисковал, оказывая поддержку проводимой операции (по введению сил ООН в Конго), да и всей этой инициативе в целом"{721}. Опасность исходила от его собственного правительства. Кеннеди отклонил предложение Госдепартамента и Объединенного комитета начальников штабов о "прямом военном вмешательстве в Конго в сентябре 1961-го и декабре 1962 г."{722} Кеннеди опасался вновь попасться в ловушку, подстроенную его же советниками, как это было ранее в заливе Свиней, Лаосе и Вьетнаме, когда степень вовлеченности США в военные конфликты непрестанно увеличивалась. Его усилия по урегулированию конфликта в Конго подрывали, кроме того, действия ЦРУ, которое поставляло оружие бойцам сепаратистского движения в Катанге, стремясь таким путем повысить заинтересованность Бельгии в получении доступа к месторождениям полезных ископаемых в стране. "Подобные действия [ЦРУ], – писал Ричард Махони, – прямо противоречили политике США и являлись очевидным нарушением резолюций Совета безопасности ООН"{723}. Политический курс Кеннеди, претворяемый в жизнь Галлионом, заключался, в том числе, в поддержке миротворческих операций ООН. Кеннеди часто цитировал заявление своего постоянного представителя при ООН Эдлая Стивенсона, которое тот сделал в Совете безопасности, о том, что во избежание втягивания Конго в холодную войну необходимо присутствие на ее территории миротворческого контингента ООН{724}. Но ЦРУ всеми силами стремилось втянуть Конго в холодную войну.

Летом 1963 г. успехи антиколониальной политики, которую Эдмунд Галлион уже проводил в Конго, позволяли надеяться на возможность нахождения нового подхода к решению проблем Вьетнама, что для некоторых звучало как угроза. Однако госсекретарь Дин Раск высказался против кандидатуры Галлиона на пост нового посла в Сайгоне{725}. Джон Кеннеди согласился с Раском, отказавшись от кандидатуры Галлиона, и принял решение, о котором впоследствии очень сожалел. На пост посла он назначил своего давнего противника из Республиканской партии Генри Кэбота Лоджа[50] из Массачусетса. Кеннеди в итоге согласился с утверждениями Раска о том, что назначение заслуженного республиканца послом успокоит правое крыло Республиканской партии, представители которого требовали начать активные военные действия{726}. Отклонив кандидатуру Галлиона, чье видение ситуации совпадало с его собственной позицией, и назначив на должность республиканца Лоджа, президент не просто отказал в назначении коллеге, которому доверял, но и допустил к власти своего политического оппонента.

В 1952 г. Кеннеди был избран в Сенат, получив голосов больше, чем действующий сенатор Генри Кэбот Лодж, считавшийся тогда фаворитом. С 1953 по 1960 г. Лодж был постоянным представителем администрации Эйзенхауэра в ООН, где он боролся с противниками проводимых сотрудниками ЦРУ под руководством Аллена Даллеса государственных переворотов в Иране и Гватемале. В 1960 г. Джон Кеннеди обошел Никсона на президентских выборах, и Лодж как кандидат на должность вице-президента в администрации Никсона вновь уступил Кеннеди. Противник Кеннеди медиамагнат Генри Люс нанял Лоджа в качестве консультанта по вопросам международных отношений{727}. Борьба за власть между двумя конкурирующими династиями из Массачусетса – Фицджеральд-Кеннеди и Кэбот-Лоджей – продолжилась. В 1962 г. Тед Кеннеди, как и Джон, начал политическую карьеру на посту сенатора, одержав победу над представителем династии Кэбот-Лоджей. На промежуточных выборах в Конгресс, проходивших в период нахождения Джона Кеннеди на посту президента, его младший брат сумел опередить 35-летнего сына Генри Кэбота Лоджа – Джорджа{728}.

На протяжении 10 лет Генри Кэбот Лодж и его сын безуспешно пытались обойти Джона Кеннеди и его брата на выборах. Позиции Лоджа и Кеннеди были слишком различны. Однако в 1963 г. Лодж, каким бы странным такой шаг ни казался, заявил в Вашингтоне о своем желании стать послом президента во Вьетнаме. Почему же Лодж предложил свою кандидатуру на должность официального представителя человека, взгляды которого зачастую абсолютно не совпадали с его собственными?

Генри Кэбот Лодж был генерал-лейтенантом Резерва сухопутных войск США. В январе 1963 г. в течение месяца он находился в Пентагоне, где проходил инструктаж по ситуации во Вьетнаме и борьбе с незаконными вооруженными формированиями. Энн Блэр, которой для написания книги "Лодж во Вьетнаме" предоставили доступ к его личным документам, установила, что, вероятно, еще во время стажировки в Пентагоне "Лодж начал аккуратно заявлять о себе как о возможном кандидате на пост посла США во Вьетнаме"{729}. На основании записей личных дневников Лоджа Блэр сделала вывод, что он считал свое назначение на пост посла во Вьетнаме хорошей отправной точкой для участия в президентской гонке в 1964 г.{730} Некоторые коллеги Лоджа в Южном Вьетнаме, в том числе его помощник по особым вопросам Джон Майкл Данн, подтвердили в беседе с Блэр, что Лодж "полагал, что назначение в Южный Вьетнам увеличит его шансы на победу внутри партии при выдвижении кандидатуры от республиканцев на грядущих президентских выборах". Во Вьетнаме Генри Кэбот Лодж намеревался выставить своего давнего оппонента Джона Кеннеди в дурном свете и в результате получить возможность занять его место в Белом доме.

Роберт Кеннеди предупреждал брата о том, что тот совершает ошибку, назначая Лоджа послом. Он сказал, что Лодж создаст президенту "за полгода массу проблем"{731}. Но даже Роберт Кеннеди был чересчур оптимистичен в своих предположениях. Проблемы у президента начались, как только Лодж прибыл во Вьетнам.

Понимая, что он сам добавил еще одну акулу в свое окружение к тем, что уже плавали поблизости, в беседе со своими помощниками Кенни О’Доннеллом и Дэйвом Пауэрсом о мотивах этого назначения Кеннеди шутил, говоря, что "желание втянуть Лоджа в такую безнадежную авантюру, как урегулирование конфликта во Вьетнаме, было непреодолимо"{732}. Кеннеди с немалым риском для себя назначил своего политического противника на столь важную должность. Едва ли стоило ожидать, что Лодж окажет ответную любезность, послушно исполняя указания президента. Кеннеди совершил ошибку, последствия которой дадут о себе знать осенью того же года. Назначив Генри Кэбота Лоджа послом США вместо того, чтобы поддержать кандидатуру Эдмунда Галлиона, несмотря на протесты Раска, Кеннеди утратил крайне важную возможность оказывать влияние на происходящее во Вьетнаме. С того самого момента, как Лодж занял резиденцию в Сайгоне в августе, она принадлежала не Кеннеди, а исключительно его давнему политическому противнику Лоджу, который взял контроль над ситуацией в стране в свои руки.

Мы уже наблюдали ранее, как в сентябре 1963 г. в Мехико кто-то неоднократно выдавал себя за Ли Харви Освальда. Сам же он как будто сквозь землю провалился. Его посещения и звонки в кубинское и советское посольства, на которых настаивало ЦРУ, в итоге раскрыли больше информации о ЦРУ, чем о самом Освальде. При подготовке к исполнению своей гнусной роли в Далласе Освальд получил от неизвестного человека в Мехико поддельные документы коммуниста-заговорщика. Записи ЦРУ сфальсифицированных телефонных звонков Освальда в посольство СССР "документально подтверждали" предполагаемую связь будущего козла отпущения с советским профессиональным убийцей. Как писал Уильям Харви в своих заметках о программе по организации убийств ZR/RIFLE, "план должен включать в себя и обеспечение доказательств для обвинения Советского Союза…"{733} Спланированный сценарий в Мехико подтверждал план ЦРУ обвинить Советы и кубинцев в убийстве президента.

Однако Советский Союз раскрыл заговор о покушении и намерения ЦРУ впутать его в это дело.

Как мы узнали из противостояния американских и советских танков у Берлинской стены, Никита Хрущев и его советники иногда обладали большей информацией о военных операциях США, чем их главнокомандующий в Белом доме Джон Кеннеди. То же самое можно сказать и о покушении на Кеннеди, которое ЦРУ удалось держать в тайне от президента, в то время как советская разведка была в курсе. Противники Кеннеди в Кремле не только тайно контролировали подготовку ЦРУ к убийству. Они также пытались сорвать заговор и спасти жизнь президента, с которым была возможность найти точки соприкосновения, и не дать обвинить себя в этом убийстве.

В одной из наиболее исчерпывающих с точки зрения исследования мотивов убийства президента Кеннеди книг Дика Рассела "Человек, который слишком много знал" рассказывается о жизни американского контрразведчика, нанятого советским правительством с целью ликвидации Ли Харви Освальда и, таким образом, предотвращения убийства Кеннеди. Нежелание двойного агента становиться как убийцей Освальда по поручению КГБ, так и частично вовлеченным в убийство Кеннеди по поручению ЦРУ, заставило его совершить отчаянный поступок.

Ричард Кейс Нагелл, "человек, который слишком много знал", вошел 20 сентября 1963 г. в банк в Эль-Пасо (штат Техас) и хладнокровно дважды выстрелил в гипсовую стену чуть ниже потолка из своего кольта 45 калибра. Затем он вышел из банка и стал ждать в машине, пока за ним не придут полицейские. Во время допроса Нагелл сделал только одно заявление ФБР: "Я бы предпочел арест убийству или измене родине"{734}.

С 1955 по 1959 г. Ричард Кейс Нагелл был офицером контрразведки армии США. Он получил назначение в полевую оперативную разведку, которую он позже назвал "тайной пристройкой для проведения политики ЦРУ, созданной для сокрытия истинных целей Управления"{735}. Во время прохождения вводного курса в штабе на Дальнем Востоке в Японии Нагелл научился пользоваться, по его словам, "как простым, так и сложным оружием для совершения убийств". Тогда же ему "сообщили, что, если его арестуют, убьют или скомпрометируют во время выполнения незаконных операций в рамках его деятельности в полевой оперативной разведке, военное министерство США будет публично отрицать любые обвинения в том, что они что-то знают или имеют какую-либо причастность к этим действиям, пользуясь своим правом на правдоподобное отрицание"{736}.

В конце 1950-х гг., находясь в Японии, Нагелл стал двойным агентом армии США/ЦРУ и советской разведки. В Токио его пути пересеклись с контрразведчиком Ли Харви Освальдом. Они оба были задействованы в операции под кодовым названием "Хиделл". Позже Освальд использует это название в своем псевдониме Алек Джеймс Хиделл. Биограф Нагелла Дик Рассел считает, что именно Нагелл дал Освальду этот псевдоним{737}.

В 1963 г. он, как действующий двойной агент, вновь вступил во взаимодействие с советской разведкой в Мехико. Он докладывал ЦРУ о ходе операции, во главе которой стоял руководитель Кубинской оперативной группы ЦРУ Десмонд Фицджеральд. Приставленный КГБ для слежки за Ли Харви Освальдом в США после его возвращения из России, Нагелл совместно с Освальдом и двумя кубинскими политэмигрантами стал участником мероприятий в Новом Орлеане и Техасе, которые, как он понял, были частью "большой" операции по подготовке к убийству Кеннеди{738}. Кубинцы были известны под "боевыми псевдонимами" Анджел и Леопольдо. Как Нагелл потом рассказывал Дику Расселу, Анджел и Леопольдо "были связаны с террористическим подразделением группы, финансируемой ЦРУ, действовавшей как в Мехико, так и за его пределами"{739}. По его словам, это была группа "Альфа-66"{740}.

"Альфа-66" – организация кубинских политэмигрантов, о которой уже шла речь ранее. Ее куратором был Дэвид Атли Филлипс, руководитель секретных операций в филиале ЦРУ в Мехико. В начале 1963 г. Филлипс использовал "Альфу-66" в нападениях на российские корабли в кубинских портах с целью втянуть Кеннеди в войну с Кубой. Кеннеди ответил на это распоряжением о правительственных мерах борьбы с финансируемыми ЦРУ рейдами и, таким образом, еще больше восстановил против себя как руководство Управления, так и сообщество кубинских политэмигрантов. "Альфа-66" стремилась не только разжечь войну США с Кубой, но и вызвать чувство глубокой ненависти к президенту. На момент встречи Анджела и Леопольдо с Освальдом, по утверждению Ричарда Кейса Нагелла, группа, к которой те принадлежали, финансировалась ЦРУ.

В сентябре 1963 г. Нагелл получил указание из КГБ убедить Освальда в том, что Анджел и Леопольдо используют его как козла отпущения в организации убийства, и если этот план не сработает, они намерены убить Освальда в Мехико, а сами уехать на постоянное место жительства за границу. Нарушив этот сценарий, советская разведка хотела спасти Кеннеди и одновременно самой не остаться крайней в данном убийстве. Как сказал Дику Расселу Нагелл, "если кто-то и хотел остановить убийство, то это КГБ. Но они не приложили для этого достаточно усилий"{741}.

Нагелл встретился с Освальдом в Новом Орлеане. Он предупредил его, что Леопольдо и Анджел им манипулируют. Освальд или отмалчивался, или уклонялся от прямого ответа на просьбы Нагелла отказаться от участия в заговоре{742}.

К тому времени Нагелл потерял контакт со своим напарником, с которым они вместе работали на ЦРУ под руководством Десмонда Фицджеральда. Вместо того чтобы выполнить приказ КГБ убить Освальда, 17 сентября он отправил письмо главе ФБР Эдгару Гуверу, в котором раскрыл все, что знал о готовящемся убийстве президента. Вот что он рассказал об этом письме спустя годы: "Я сообщил директору Федерального бюро расследований и остальным [благодаря его переписке с ЦРУ] еще 17 сентября 1963 г., что Ли Харви Освальд и двое его кубинских партнеров собираются убить президента Соединенных Штатов"{743}. Нагелл также подтвердил, что в письме в ФБР он четко указал, что "в сентябре 1963 г. получил указание “позаботиться” о Ли Освальде, т. е. ликвидировать его"{744}.

Примечательно, что в письме Нагелла Гуверу определенно говорилось о том, что попытка убийства Кеннеди будет предпринята в последних числах сентября, "вероятно, 26, 27, 28 или 29"{745} и что это должно случиться в Вашингтоне{746}. По имевшимся у него на середину сентября данным, т. е. за два месяца до фактического убийства президента в Далласе, Нагелл считал, что Кеннеди будет убит в Вашингтоне.

За две недели до того, как Нагелл отправил письмо Гуверу, Освальд уже готовился к выполнению плана с учетом изначально предполагаемой даты и маршрута. Освальд написал 1 сентября 1963 г. в штаб-квартиру Коммунистической партии в Нью-Йорке: "Не могли бы вы сообщить, как я могу связаться с представителями партии в районе Вашингтона – Балтимора, куда я собираюсь переехать в октябре"{747}.

Также 1 сентября Освальд написал в офис Социалистической рабочей партии США (СРП)[51] в Нью-Йорке: "Не могли бы вы сообщить, как я могу связаться с представителями СРП в районе Вашингтона – Балтимора. Я собираюсь вместе со своей семьей переехать в этот район в октябре"{748}.

Письма Нагелла и Освальда накануне убийства указывали на одно и то же место – Вашингтон и имели примерно одинаковые временные рамки – "вероятнее всего", 26-29 сентября. Но их письма как бы противоречили друг другу. Освальд в своих посланиях коммунистам и в офис Социалистической рабочей партии, следуя указаниям, оставлял документальное свидетельство, которое при необходимости можно было использовать позже для подтверждения коммунистического следа в убийстве Кеннеди в Вашингтоне. Нагелл же в своем письме Гуверу открыто заявлял о готовящемся заговоре.

Оставив предупреждение, Нагелл решил устраниться от участия в заговоре. Именно поэтому он устроил заварушку в банке в Эль-Пасо 20 сентября 1963 г., чтобы оказаться под стражей в федеральном исправительном учреждении, а не в роли "убийцы и изменника родины". Его обвинили в вооруженном ограблении и посадили в тюрьму на четыре с половиной года.

Стрельба Нагелла в банке в Эль-Пасо придала его письму в ФБР публичную огласку. Гувер понимал, что Нагелл знал о планах ЦРУ убить Кеннеди в Вашингтоне в конце месяца (или в октябре – если, что вероятнее всего, в ФБР также прочитали письма Освальда, адресованные двум коммунистическим организациям, находящимся под колпаком). Своим неожиданным и, на первый взгляд, непонятным поведением со стрельбой в банке в Эль-Пасо, Нагелл открыто продемонстрировал отказ участвовать в заговоре. Вплоть до этого момента Освальд, по-видимому, должен был переехать в "Вашингтон – Балтимор", чтобы реализовать план убийства Кеннеди. Нагелл же своей стрельбой в банке дал ЦРУ и ФБР понять, что в отличие от Освальда он отказывается быть пешкой в этом заговоре. И хотя предупреждение, посланное Нагеллом Гуверу, не спасло Кеннеди, благодаря стрельбе в банке оно получилось достаточно громким, чтобы отложить исполнение заговора на два месяца.

После того как Нагелл был арестован в Эль-Пасо, Освальда перенаправили в Даллас. В конце октября Освальд написал из Далласа Арнольду Джонсону, руководителю информационного направления нью-йоркского офиса Коммунистической партии: "В сентябре я сообщал вам о своих планах переехать из Нового Орлеана (штат Луизиана) в район Филадельфии – Балтимора… С тех пор мои личные планы изменились, и я на время обосновался в Далласе (Техас)"{749}.

Процесс "переодевания Освальда в овечью шкуру" продолжился. Он рассказал Джонсону, что принял участие в заседании Американского союза защиты гражданских свобод в Далласе. Он также попросил совета у коммунистов о том, каким образом он "мог бы попытаться усилить [так в оригинале] свои прогрессивные тенденции", тем самым связывая себя как с Коммунистической партией, так и с Союзом.

В 1967 г. в качестве заключенного федеральной тюрьмы Спрингфилда (штат Миссури) Ричард Кейс Нагелл связался с окружным прокурором Нового Орлеана Джимом Гаррисоном. В рамках расследования Гаррисоном убийства Кеннеди Нагелл предложил ему прослушать сделанную им магнитофонную запись, подтверждающую факт заговора. Нагелл сказал, что тайно записал на пленку встречу, на которой он присутствовал в конце августа 1963 г. с тремя другими рядовыми участниками заговора с целью убийства Кеннеди. Помимо своего голоса, он идентифицировал голоса еще трех человек – Освальда, Анджела и Аркачи (скорее всего речь идет о Серхио Аркаче Смите, лидере кубинских политэмигрантов, который тесно сотрудничал с Гаем Банистером, прежде чем переехать из Нового Орлеана в Техас в 1962 г.){750}. Нагелл, однако, отозвал свое предложение прослушать запись после того, как сотрудник Гаррисона и его посредник Уильям Мартин сказал ему, что работает на ЦРУ. Нагелл подозревал, что сотрудничество Мартина с ЦРУ не закончилось, как впоследствии сделает такой вывод и сам Гаррисон{751}.

В течение нескольких десятков лет после освобождения из тюрьмы в 1968 г. Нагелл соглашался поговорить лишь с некоторыми людьми, расследовавшими дело Кеннеди, в числе которых были Дик Рассел и Бернард Фенстервальд, и то без раскрытия наиболее важной информации, которой он до сих пор ни с кем не решался поделиться. Нагелл боялся за жизнь своих двух детей, с которыми могло случиться все что угодно, сболтни он вдруг больше, чем следует{752}. После разговора с Нагеллом и анализа предоставленных им фактов Джим Гаррисон сделал следующее заключение: "Ричард Кейс Нагелл – самый важный свидетель в этом деле"{753}.

Как же Нагеллу удалось остаться в живых?

В 1990 г. он признался, что, пережив три покушения в конце 1960-х гг.{754}, он в итоге заключил сделку: "Молчи и пользуйся благами от Минобороны"{755}. Это была очень ненадежная сделка. Ее участники быстро поняли, что моральная сторона вопроса для Нагелла оставалась слишком значимой, чтобы хранить молчание.

Являясь двойным агентом США осенью 1963 г., Нагелл оказался перед дилеммой холодной войны. Будучи агентом контрразведки ЦРУ, Нагелл выполнял задания КГБ в Соединенных Штатах и Мексике. При исполнении поставленной КГБ задачи наблюдать за Освальдом Нагелл, в свою очередь, проник в тайны заговора ЦРУ против Кеннеди и таким образом стал его невольным участником наряду с Освальдом, которому готовили роль козла отпущения. В тот переломный момент агент ЦРУ, работавший в одной упряжке с Нагеллом, покинул его, оставив того одного "совершать убийство и изменять родине" своим участием в подготовке покушения на президента. В то же время, если бы Нагелл выполнил приказ советской разведки и убил Освальда, пешку в игре ЦРУ, чтобы предотвратить покушение на Кеннеди, он бы тоже, с точки зрения ЦРУ, "совершил убийство и предательство" в отношении американской разведки по указанию советского руководства{756}. Нагелл решил, что самый безопасный путь выхода из этой сложной ситуации – тюрьма. Но прежде чем туда отправиться, он попытался предупредить покушение на Кеннеди (и сделать все от него зависящее, записав информацию на магнитофонную пленку) с помощью заказного письма Эдгару Гуверу, расследовавшему дело об этом заговоре. Отрицая получение какой-либо информации о готовящемся покушении, ФБР всегда настаивало, что ничего не знало о письме Нагелла. Нагелл снова остался за бортом и теперь уже до конца своих дней.

Совет по пересмотру материалов убийства отправил 31 октября 1995 г. Ричарду Кейсу Нагеллу письмо, в котором запрашивал доступ к документам, подтверждавшим тайный сговор с целью убийства президента Кеннеди, и которые, по словам Нагелла, у него имелись. Совет также решил запросить у Нагелла письменные показания под присягой. Таким образом, момент истины был уже близок. Из общения с Нагеллом Дик Рассел понял, что "если бы официальные правительственные органы когда-либо еще воспринимали его так же серьезно", как сейчас, "он, вероятно, согласился бы сотрудничать"{757}. Спустя 30 лет наконец-то наступило время для того, чтобы Нагелл мог в подробностях рассказать под присягой свою историю, которая была записана на пленку до того, как государственные органы дали разрешение на пересмотр свидетельских показаний по убийству Кеннеди.

1 ноября 1995 г., на следующий день после того, как из Вашингтона от имени Совета по пересмотру материалов убийства было отправлено письмо на имя Ричарда Кейса Нагелла, тот был найден мертвым в ванной комнате своего дома в Лос-Анджелесе.

Результаты вскрытия показали, что он умер от сердечного приступа{758}. Однако за год до этого случая в последнем телефонном разговоре с Расселом Нагелл говорил, что находится в прекрасной форме. Самый близкий для него человек, племянница, подтвердила, что состояние его здоровья значительно улучшилось в последнее время. И у него не было никаких проблем с сердцем{759}.

Однако за полторы недели до смерти Нагелла все же случилось кое-что способное повлиять на его здоровье и психическое равновесие. Он неаккуратно упал и был госпитализирован на несколько дней. Сам не свой, он позвонил племяннице, чтобы рассказать ей об этом, потом он начал просить соседей, чтобы они приходили навестить его каждый день.

Его племянница рассказывала: "Казалось, что он либо чувствовал, что происходят какие-то изменения с его здоровьем и душевным равновесием, либо он начал что-то подозревать. Одно из двух"{760}.

В итоге его нашли дома мертвым, и эксперты сделали заключение, что это был сердечный приступ.

Рассел задал вопрос лос-анджелесскому коронеру Гэри Келлерману, который вел расследование, можно ли спровоцировать сердечный приступ. Келлерман ответил, что вполне возможно убить таким образом человека и не оставить никаких улик:

"Я не знаю, какое химическое вещество необходимо для этого использовать, но слышал, что это возможно. Из этого я делаю вывод, что это вещество, попав в организм, через определенное время бесследно исчезает. Его просто невозможно обнаружить"{761}.

Нагелл рассказал своей племяннице о лиловом чемодане, в котором он хранил, по его словам, "то, что все пытаются заполучить", а именно, ценные свидетельские показания, включая магнитофонную пленку, на которую он тайно записал встречу с Освальдом, Ангелом и Аркачей. После смерти отца Роберт Нагелл обнаружил в его доме адрес отделения хранилища в Тусоне (штат Аризона). Роберт немедленно выехал туда и вскрыл ящики, принадлежавшие его отцу. Там находились только фамильные вещи. Лилового чемодана не было. Пока Роберт Нагелл мчался в Тусон, в его собственный дом в Калифорнии вломились и перевернули все вверх дном{762}.

Казалось, что даже после его смерти разворот Ричарда Кейса Нагелла в сторону правды продолжал угрожать безопасности секретных служб, где он когда-то работал.

Однажды Нагелл, будучи в мрачном настроении, вдруг начал жаловаться своему другу и биографу Дику Расселу, что не смог предотвратить убийство Джона Кеннеди:

"Если честно, я не так много думаю об этом. Но иногда вдруг начинаю размышлять над этой ситуацией и не могу заснуть. Думаю о том, что бы я мог сделать, об ошибках, которых можно было бы избежать… В сентябре 1963 г. я был в тупике. Я не знал, что делать… Чего я достиг? Ровным счетом ничего"{763}.

Являясь двойным агентом ЦРУ, работающим бок о бок с Освальдом, Нагелл принимал активное участие в подготовке заговора против Кеннеди. Но своим геройским сопротивлением реализации этого зловещего плана, который все же продолжили претворять в жизнь и после его ухода, Ричард Кейс Нагелл все же кое-чего добился. Он показал на личном примере, что, даже погрязнув в убийствах и обмане, все еще можно повернуться лицом к истине. И своим нежеланием сотрудничать со злом он сделал еще одно важное дело – повлияв на план заговора, он, возможно, продлил жизнь Джона Кеннеди еще на два месяца.

Как-то под вечер в конце сентября 1963 г. в дверь квартиры Сильвии Одио, 26-летней кубинской эмигрантки, проживающей в Далласе, постучали трое незнакомых мужчин. Энни, 17-летняя сестра Сильвии, пришедшая присмотреть за детьми, открыла дверь первой. Они спросили, могут ли увидеть старшую сестру. Энни пошла за Сильвией, которая уже собиралась выходить из дома. И у Энни, и у Сильвии сложились одинаковые впечатления от общения с этими мужчинами, хотя Энни разговаривала с ними всего лишь минуту или две, а Сильвия – минут 20.

Двое из них были похожи на латиноамериканцев и бегло говорили по-испански. Они вели себя как кубинские эмигранты. Мужчина повыше и более разговорчивый назвался "боевым псевдонимом" или кубинским подпольным прозвищем Леопольдо. Сильвия вспомнила, что человека пониже ростом, сдержанного, в очках, звали Анджело или Анджел{764}. Третий мужчина, их американский друг, был неразговорчив. Сильвии показалось, что он не понимал по-испански. Тем не менее именно несколько минут в обществе этого молчаливого человека оставили глубокий след в ее жизни. Его представили ей как Леона Освальда. Позже она опознала его, давая показания перед Комиссией Уоррена, где он проходил в качестве обвиняемого в убийстве президента Кеннеди в Далласе{765}. (Она ничего не знала о Ричарде Кейсе Нагелле и его отношениях с Освальдом и двумя кубинцами под теми же "боевыми псевдонимами" Леопольдо и Анджело или Анджел.)

Леопольдо и Анджел заявили Сильвии, что были членами JURE (Революционной кубинской хунты), антикастровского движения, где хорошо знали ее родителей. Мужчины утверждали, что они были с ее отцом, Амадором Одио, сидевшим тогда в кубинской тюрьме, хорошими друзьями. Они сказали, что также знакомы с лидером JURE Маноло Рэем, с которым ее отец тесно работал. То, что незнакомцы лично знали ее отца, сидевшего в тюрьме, заставило Сильвию сильно заволноваться.

Амадор Одио и его жена Сара были активными борцами против кубинских диктаторов с начала 1930-х гг.{766}. Будучи идеалистом и одновременно владельцем крупнейшей на Кубе компании грузоперевозок, Амадор Одио был важным союзником Фиделя Кастро в борьбе с военной диктатурой Фульхенсио Батисты. Одио поставлял большую часть оружия и медикаментов для повстанческой армии Кастро, базировавшейся в горах Сьерра-Маэстра. После победы Кастро над Батистой Амадор и Сара поняли, что Фидель тот же диктатор. Как выразился Амадор, они считали, что "Фидель предал революцию"{767}. Чета Одио стала заниматься контрабандным ввозом оружия для противников кубинского правительства. В октябре 1961 г. они были арестованы за хранение оружия и укрывание человека, пытавшегося убить Кастро{768}. Им дали по восемь лет тюрьмы. Правительство конфисковало их поместье в окрестностях Гаваны, превратив его в женскую тюрьму. Сара стала заключенной в своем бывшем доме. Амадора отправили в тюрьму на остров Пинос. Их друзья тайком вывезли из страны всех десятерых их детей. Сильвии, самой старшей, пришлось в 24 года взять на себя роль родителей{769}.

Осенью 1963 г., когда ее родители сидели в кубинской тюрьме, два брата находились в сиротском приюте в Далласе, а остальная семья была разбросана по всей Америке, разведенная Сильвия Одио с четырьмя собственными детьми на руках изо всех сил старалась выжить и сохранить семью. Порой она уже не могла справляться с таким напряжением. В течение года у нее периодически случались обмороки, и порой она приходила в себя только через несколько часов. Поэтому ей приходилось наблюдаться у психиатра в Далласе{770}. Продолжая традиции своих родителей, Сильвия также стала активисткой JURE, где она вместе со своим другом Маноло Рэем занималась сбором средств. Такая деятельность привела к тому, что она стала не только противником Кастро, но и чужаком в сообществе политэмигрантов Далласа, а также проблемой для ЦРУ. Большинство активистов, выступавших против Кастро, и их спонсоры из ЦРУ рассматривали JURE и ее политическую платформу, в основе которой лежали принципы экономической справедливости и аграрная реформа, как "фиделизм без Фиделя". Для организаторов антикастровского движения демократический социализм JURE имел слишком много общего с противником{771}.

Организаторы вторжения в залив Свиней в ЦРУ даже подозревали, что основатель JURE Маноло Рэй, недавно ушедший в отставку министр общественных работ в правительстве Кастро, был агентом кубинской разведки или как минимум сторонником Кастро. Или где-то посередине. По словам разработчика операции в заливе Свиней Говарда Ханта, "Рэй был единственным лидером [среди кубинских политэмигрантов], степень лояльности которого так и осталась загадкой для ЦРУ. Использование механизма изоляции [помещение под домашний арест лидеров кубинских политэмигрантов на базе ЦРУ на время вторжения], было направлено в первую очередь против Рэя из-за опасения, что он может предупредить противника"{772}. Рэй критиковал ЦРУ за участие во вторжении еще до самой операции. В последующем сверхсекретном внутреннем докладе ЦРУ по ситуации в заливе Свиней прозвучал едкий комментарий о том, что Рэй, "который никогда не одобрял вторжение, после провала заявлял всем журналистам: “А что я вам говорил”"{773}.

Возможно, самым большим источником неприятностей со стороны Рэя в глазах ЦРУ был его статус "любимого кубинского активиста" в отношениях с Джоном и Робертом Кеннеди. Левые убеждения Рэя, оттолкнувшие от него как большинство политэмигрантов, так и ЦРУ, наоборот, побудили Кеннеди настоять, чтобы Управление включило его в состав фронта лидеров антикастровского движения. Судя по тому, что Джон Кеннеди сказал французскому журналисту Жану Даниэлю (чтобы тот передал Кастро), президент согласился с основным видением кубинской революции{774} – позицией, которую занимали Маноло Рэй, семья Одио и JURE.

Как сказал Рэй в ответ на обвинение в "фиделизме без Фиделя", "я не знаю, что значит быть левым. Если это означает защищать интересы народа и делать все для благополучия масс, то да, я – левый"{775}. Говард Хант так прокомментировал это утверждение: "Фидель Кастро не смог бы сформулировать лучше"{776}.

Как указано в донесении ЦРУ в июле 1963 г., отстаивание Рэя перед политэмигрантами, потому что он был союзником Кеннеди, только усугубило ситуацию. Он заявил кубинцам, потенциальным противникам политики Кеннеди, что, по его мнению, агенты ЦРУ "опаснее, чем администрация Кеннеди". Он еще глубже увяз в этой теме, добавив: "Администрация Кеннеди когда-нибудь уйдет, а агенты ЦРУ всегда остаются, и их память длиннее памяти слона, и они никогда и ничего не забывают и никого не прощают"{777}. Далее в телеграммах ЦРУ отмечается, что в сентябре и октябре 1963 г. Рэй "обсуждал с генеральным прокурором Кеннеди ситуацию на Кубе"{778}. В то же самое время ЦРУ стало известно, что Джон и Роберт Кеннеди искали возможные пути сближения с Фиделем Кастро.

Напряженные отношения ЦРУ с Маноло Рэем (подозреваемым в связях с Кастро и союзником Кеннеди) и JURE ("фиделизм без Фиделя") обеспечили фон к визиту к известной активистке организации Сильвии Одио "членов JURE" Леопольдо и Анджела, и, самое главное, их друга Леона Освальда. ЦРУ увидело в сильном сближении Маноло Рэя и JURE с президентом риск национальной безопасности. Встреча на пороге дома Сильвии Одио соединила бы человека, изображаемого как убийца Кеннеди, с группой, которую ЦРУ хотело дискредитировать.

Представившись, Леопольдо и Анджел стали активно выражать свое восхищение Амадором Одио, что заставило Сильвию отнестись к услышанному с определенной долей подозрения.

Леопольдо сказал: "Мы хотели, чтобы вы познакомились с этим американцем. Его зовут Леон Освальд". В ходе разговора он несколько раз повторил имя Освальда. Он сказал, что Освальд "активно интересуется кубинским вопросом"{779}.

Сильвия хорошо запомнила этого американца. Он сам представился, сказав, что его зовут Леон Освальд. Как она позже вспоминала сцену на пороге своего дома, Освальд стоял между двумя кубинцами прямо в вестибюле не дальше чем в метре от нее{780}. В то время как Леопольдо что-то быстро говорил, Освальд "большую часть времени просто улыбался", стоя в свете ярких ламп. "Он как-то по-особому ухмылялся, – вспоминала она. – У него была забавная такая улыбка"{781}.

Леопольдо сказал, что они приехали прямо из Нового Орлеана{782}. Все трое были "уставшими, растрепанными и небритыми, словно после долгого путешествия", – вспоминает Сильвия{783}. Леопольдо также сказал, что им необходимо ехать дальше. Сильвия чувствовала, что ей специально рассказывают об этом{784}. Скорее всего, данный визит состоялся 25 сентября – накануне поездки Ли Харви Освальда в Мехико, где он или человек, который выдавал себя за него, впутался в историю с кубинским и советским посольствами. "Поездка", о которой намекали мужчины, вписывается в этот сценарий.

По словам Леопольдо, они приехали к Сильвии, чтобы попросить ее помочь со сбором средств для JURE. Не согласится ли она написать несколько душевных писем на английском с соответствующим обращением к местным бизнесменам? Сильвия оставила это предложение без внимания, ничего не обещав визитерам.

Когда напряженная беседа наконец подошла к концу, Леопольдо дал ей понять, что он еще свяжется с ней. Из окна Сильвия видела, как двое кубинцев со своим американским другом садятся в машину и уезжают.

Через день или два как-то вечером Сильвии, только что вернувшейся домой с работы, позвонил Леопольдо.

Он спросил ее: "Что вы думаете об американце?"

Она ответила: "Я ничего не думаю".

Леопольдо сказал: "Вы знаете, мы хотим представить его руководству подпольного движения на Кубе, потому что он – отличный парень, если можно так выразиться, человек что надо. Он заявил нам, что у “вас, кубинцев” кишка тонка, потому что президента Кеннеди следовало бы убить после случившегося в заливе Свиней, и кто-то из кубинцев должен это сделать, потому что в его руках свобода Кубы"{785}.

Сильвии не нравился этот разговор, но Леопольдо продолжал рассказывать ей о том, что еще сказал этот американец – Леон Освальд.

"По его словам, это достаточно легко сделать. И он рассказал нам как". Леопольдо выругался по-испански, подчеркивая таким образом слова Освальда о том, как легко было убить Кеннеди. Леопольдо добавил, что американец был морским пехотинцем и опытным стрелком. Он "немного сумасшедший"{786}.

Леопольдо повторил то, что он сказал Сильвии, стоя на пороге ее дома, что он, Анджел и Освальд должны уехать. Они очень хотели бы увидеть ее снова, когда вернутся в Даллас{787}. Он повесил трубку, и Сильвия больше никогда его не видела и не слышала.

Три дня спустя Сильвия написала своему отцу в тюрьму о визите этой странной троицы, отметив, что двое называли себя его друзьями. Он ответил, что никого из них не знает и что ей не следует с ними связываться{788}.

А днем 22 ноября 1963 г. в Далласе, вернувшись на работу с обеда, Сильвия Одио услышала по радио об убийстве президента Кеннеди. И хотя радиостанция еще не упоминала имя Освальда, Сильвия сразу же подумала о троих визитерах и о том, что рассказал Леопольдо по телефону о высказываниях Леона об убийстве Кеннеди. И она испугалась. Она начала твердить про себя: "Это сделал Леон! Это сделал Леон!"{789} Когда всех на работе отправили по домам, страх усилился. По дороге к своему автомобилю она упала в обморок и пришла в себя только в больнице.

Когда сестра Сильвии, Энни, в тот день впервые увидела Освальда по телевизору, она подумала: "Господи, я откуда-то знаю этого парня!" Она вновь и вновь спрашивала себя, где она его видела. Ей позвонила сестра Серита и сообщила, что Сильвия упала в обморок и теперь находится в больнице. Энни немедленно отправилась туда.

Когда Энни приехала к Сильвии, она поделилась с ней, что где-то видела парня, которого показывали по телевизору, застрелившего президента Кеннеди, но не может вспомнить где. Сильвия начала плакать. Она спросила Энни, помнит ли она визит тех троих незнакомых мужчин, приходивших к ним домой. И тогда Энни поняла, что не только видела Освальда, но и говорила с ним на пороге собственного дома. Сильвия рассказала ей о последующем звонке Леопольдо и угрозах Освальда убить президента. Энни тоже испугалась. К тому времени Сильвия уже увидела по телевизору снимки предполагаемого убийцы. Она была уверена, что Ли Харви Освальд и Леон Освальд это один и тот же человек, который стоял у ее двери между двумя кубинцами.

Из-за страха за собственную жизнь и жизнь остальных членов семьи Сильвия и Энни поклялись друг другу не сообщать властям, что они знают{790}. Однако друг, который слышал их рассказ, сообщил об этом ФБР. В декабре 1963 г. ФБР опросило Сильвию, но для дачи показаний в Комиссии Уоррена ее вызвали лишь в конце июля 1964 г. Ее доказательства заговора, готовящегося Освальдом, не были из разряда тех, что Комиссия Уоррена слишком жаждала услышать. Как заявил главный юрисконсульт Комиссии Ли Рэнкин автору докладной записки, поддерживающему историю Одио: "На этом этапе мы должны закрывать двери, а не открывать"{791}.

В итоговом докладе Комиссия Уоррена отклонила показания Сильвии Одио, утверждая, что Освальд уже отправился в Мехико на тот момент, когда на ее пороге появились эти трое неизвестных ей мужчин{792}. Но будь то Освальд или похожий на него человек, звонок Леопольдо подтвердил цель их визита. Освальд готовился. Инцидент был доказательством заговора, призванного сделать Освальда козлом отпущения{793}.

Сценарий убийства, который включал в себя и инцидент с Одио, по-прежнему оставался более масштабным. В случае с семьей Одио и Маноло Рэем, мишенями для связи с Освальдом были и союзники Кеннеди среди кубинских политэмигрантов. Страх также должен был заставить их замолчать. Это до некоторой степени сработало с Сильвией Одио. Но когда дело коснулось вопроса совести, Сильвия Одио стала свидетелем истины.

Осенью 1963 г., когда Ли Харви Освальд был переброшен в Даллас, Джон Кеннеди пытался начать вывод войск из Вьетнама. Но ему мешали как военные чиновники, так и его поспешная поддержка государственного переворота против южновьетнамского правительства.

В начале лета Кеннеди уже не привлекал к обсуждению темы Вьетнама своих военных советников и советников из ЦРУ. Этот важный факт обнародовал много лет спустя помощник министра обороны Уильям Банди[52] в своей неопубликованной рукописи. По словам Банди, в начале своего последнего лета правления Кеннеди консультировался по Вьетнаму лишь с несколькими советниками из Госдепартамента и Белого дома, игнорируя представителей Министерства обороны, Объединенного комитета начальников штабов и ЦРУ{794}. Но это и не удивительно. Натянутые отношения между Кеннеди и сторонниками политики холодной войны уже достигли той точки, когда он предпочитал ни с кем не делиться своим мнением по спорным вопросам, и мог сделать исключение только для очень узкого круга друзей и то лишь спорадически. Оставив Пентагон и ЦРУ за пределами обсуждения вьетнамской темы, тем не менее он не старался их одурачить. Они знали, что он собирается уйти из Вьетнама. Они также понимали, что их исключили из круга лиц, участвующих в принятии других ключевых решений. В то же самое время, в начале лета 1963 г., помимо исключения Пентагона и ЦРУ из обсуждения вьетнамского вопроса, президент обошелся без них при подготовке своей речи в Американском университете и Договора о запрещении испытаний ядерного оружия. Причина была проста – Кеннеди знал, что вся военная верхушка и руководители разведок воспринимали в штыки его попытки прекратить холодную войну. Они хотели ее выиграть.

В Пентагоне Объединенный комитет начальников штабов всеми способами затягивал исполнение плана вывода войск из Вьетнама. Члены комитета использовали буддистский кризис в качестве обоснования приостановки исполнения майского распоряжения Макнамары о разработке конкретного плана по выводу тысячи военнослужащих до конца 1963 г. Они написали Макнамаре 20 августа, что "до момента снижения политической и религиозной напряженности, с которой пришлось столкнуться правительству Вьетнама, ни одно подразделение армии США не должно покинуть пределы Вьетнамской республики"{795}. По этой же причине члены Объединенного комитета начальников штабов настаивали на том, что "принятие окончательного решения о реализации плана вывода войск следует отложить до конца октября" (за месяц до убийства Кеннеди). Но Кеннеди и Макнамара ускорили этот процесс. Решение об выводе фактически было принято в начале октября.

Даже те чиновники Госдепартамента, с которыми Кеннеди консультировался по поводу Вьетнама, не всегда были на его стороне. В конце августа Аверелл Гарриман, вернувшийся с триумфом из Москвы с переговоров о запрещении испытаний ядерного оружия, и Роджер Хилсман, который теперь возглавлял направление дальневосточной политики, торопили с принятием решения о поддержке Соединенными Штатами переворота с целью свержения Зьема. В выходные, 24 августа, когда Кеннеди отправился в Хайянис-Порт, Хилсман вместе с помощником Гарримана и Кеннеди Майклом Форрестолом составил срочную телеграмму новому послу США в Сайгоне Генри Кэботу Лоджу. Телеграмма санкционировала поддержку США переворота, который готовили мятежные южновьетнамские генералы на случай, если Зьем откажется лишить власти своего брата Ню и невестку – мадам Ню.

Нго Динь Ню, казалось, стремился захватить управление страной. Его как никогда прежде жестокое подавление буддистских волнений на фоне заявлений мадам Ню, приветствовавшей самопожертвование буддистов, возмутило как вьетнамское, так и американское сообщество. Перед лицом неминуемого военного переворота текст телеграммы Госдепартамента можно свести в одно наиболее важное предложение: "Мы хотим дать Зьему разумную возможность лишить власти Ню, в противном случае готовы отказаться от дальнейшей поддержки Зьема"{796}.

По возвращении Кеннеди в Вашингтон Форрестол стал торопить его с подписанием телеграммы, заявляя, что все его советники ее уже одобрили (что, как оказалось, не соответствовало действительности), и президент дал разрешение на отправку. Затем генералы отказались от переворота. Однако своим поспешным политическим решением, о котором Кеннеди вскоре пожалел, но все же не отменил его, он поставил правительство в неудобное положение, оказав условную поддержку перевороту и при этом предоставив "разумную возможность лишить власти Ню".

В посольстве в Сайгоне Генри Кэбот Лодж интерпретировал это условие исходя из дипломатической стратегии, которую он разрабатывал с кем-то другим, но не с президентом. После его назначения Джоном Кеннеди и до своего переезда во Вьетнам Лодж активно консультировался со своим старым другом и работодателем Генри Люсом из Time о том, как он должен работать со Зьемом.

Своим решением искать помощь у Люса Лодж показывал, кому он по-настоящему предан. И это был не президент, который только что назначил его послом. Лодж встречался с представителем враждебного Кеннеди лагеря. Генри Люс был, прежде всего, давним союзником ЦРУ. По свидетельству Грэма Грина, журнал Люса Life помогал ЦРУ сделать "вьетнамских коммунистов" козлом отпущения в деле о террористических взрывах, устроенных ЦРУ в Сайгоне в 1952 г. Помимо того, что он был другом ЦРУ, Генри Люс был еще и врагом Кеннеди. Сразу после стального кризиса в апреле 1962 г. журнал Fortune (выпускаемый Люсом) в завуалированной форме посоветовал президенту от имени американской бизнес-элиты остерегаться "апрельских ид" за свою доминирующую роль в урегулировании кризиса{797}. Передовица Fortune была объявлением войны администрации Кеннеди от лица корпораций и скрытой угрозой лично президенту. Генри Люс и его медиаимперия выражали интересы одновременно корпораций, военных и разведки, которые хотели остановить Кеннеди. Для Генри Кэбота Лоджа консультация с Генри Люсом о том, как вести себя в качестве посла Кеннеди во Вьетнаме, походила на просьбу рассказать ему, как доставить президенту неприятности. Люс был рад услужить.

Он рекомендовал Лоджу читать статьи Чарльза Мора о Вьетнаме в Time. Лодж так и сделал. Его особенно впечатлил аргумент Мора, что предшественник Лоджа на посту посла Фредерик Нолтинг был "слишком слаб" в попытках заставить Зьема заняться реформами. Мор провел яркую аналогию, сравнив Соединенные Штаты и Зьема с "двумя подростками, играющими в “труса”, – летящими на скорости на своих хотродах с форсированным двигателем навстречу друг другу, пока кто-то не испугается и не свернет… Проблема состояла в том, что США выходят из игры быстрее, чем Зьем"{798}.

Лодж загорелся идеей сыграть собственную игру в "труса" со Зьемом. Он знал, что тот не мог даже и надеяться на то, чтобы обыграть Вашингтон. Соединенные Штаты обладали машиной сокрушительной силы по сравнению с зависимым от них правителем. Все, что Лодж должен был сделать, это отказаться иметь какие-либо дела с Зьемом, угрожать переехать его в завуалированной форме на фоне растущего американского политического и экономического давления и при этом самому не "струсить". Если бы гордость не позволила Зьему "струсить", то американская машина с Лоджем, держащим ногу на педали газа, должна была его переехать. Перебравшись в резиденцию посла в Сайгоне, Лодж использовал аналогию Мора об игре "в труса" в качестве основы для создания собственного пособия: "Темы разговоров посла Лоджа и президента Зьема"{799}.

Следуя телеграмме, полученной 24 августа, Лодж показал, насколько он не желает давать Зьему "разумную возможность лишить власти Ню". В ответ на полученные конкретные инструкции он сообщил в Госдепартамент:

"Поверьте, шансы Зьема, отвечающие нашим требованиям, практически равны нулю. В то же время, создавая их, мы даем шанс Ню предотвратить или блокировать действия военных. Такой риск, по нашему мнению, абсолютно не оправдан, так как Ню контролирует боевые силы Сайгона. Поэтому предлагаю обратиться с нашими требованиями напрямую к военным, не сообщая их Зьему"{800}.

Госдепартамент сразу же согласился на предложения Лоджа, усугубляющие и без того катастрофическую директиву. Уже в аэропорту Хайянис-Порта Майкл Форрестол сообщил президенту Кеннеди, что исполняющий обязанности госсекретаря Джеймс Болл, Аверелл Гарриман и Роджер Хилсман одобрили "поправку" Лоджа{801}, которая лишала Зьема какой-либо возможности предотвратить государственный переворот.

Кеннеди вернулся в Вашингтон в ярости, осознав, как его решение было извращено в прошедший уик-энд. "Это дерьмо необходимо остановить!" – в сердцах выпалил он{802}.

Майкл Форрестол заявил, что готов ответить за произошедшее и уйти в отставку. Кеннеди огрызнулся: "Уволить тебя – слишком просто. Теперь у тебя есть долг передо мной, поэтому ты немного задержишься"{803}.

Прежде чем вьетнамские генералы отказались от идеи государственного переворота, Лодж встретился с Зьемом 26 августа. Зьем демонстративно заявил новому американскому послу: "Надеюсь, что мы теперь больше не услышим сообщений о вмешательстве различных разведок США в дела Вьетнама".

Лодж ответил уклончиво: "Я только что приехал. Естественно, что я пока не обладаю всей информацией о том, что здесь происходит. Но я изучу этот вопрос"{804}.

На самом же деле, с момента своего приезда в Сайгон Лодж активно продвигал идею государственного переворота. Через давно работавшего во Вьетнаме сотрудника ЦРУ – полковника Люсьена Конейна – Лодж поддерживал постоянную связь с вьетнамскими генералами. Конейн знал большинство из заговорщиков уже много лет, со времен проведения им диверсионных операций против Вьетминя в середине 1950-х гг. под руководством Эдварда Лансдейла{805}. В течение следующих двух месяцев Лоджа не оставляло чувство досады от того, что он не мог, даже с помощью Конейна, заставить генералов ускорить подготовку переворота. Лодж не видел иных вариантов заставить Зьема вести себя по-другому. Он считал, что чем скорее произойдет переворот, тем лучше.

Кеннеди, наоборот, продолжал надеяться, что Зьем мог бы как-то отказаться от своей политики репрессий и убрать Ню, который скорее всего и был их инициатором. Через госсекретаря Дина Раска президент неоднократно призывал Лоджа проработать подобные альтернативные решения со Зьемом.

Раск направил Лоджу 28 августа телеграмму: "Мы до сих пор соглашались с вашей уверенностью в том, что Зьему ничего не следует говорить, но изменившиеся обстоятельства, включая его вероятную информированность о том, что что-то затевается, заставляет нас снова задать вопрос, видите ли вы целесообразность в последнем откровенном разговоре с ним, чтобы убедить его взять все управление страной на себя и полностью отстранить от власти чету Ню"{806}.

Лодж отверг предложение Раска: "Я считаю, что такой шаг бесполезен и мы не достигнем желаемого результата, а, наоборот, можем серьезно навредить себе, дав генералам повод сомневаться в решимости США и подозревать намеренную затяжку. Я считаю, что это неоправданный риск"{807}.

На следующий день Раск вновь написал Лоджу: "Цель данного сообщения – изучить вопрос о возможном разделении Зьема и четы Ню. Судя по вашей телеграмме, вы рассматриваете их как единое целое…" Раск отметил, что хотел бы услышать мнение Лоджа "о возможности продолжения переговоров со Зьемом, опираясь на ваши первые встречи с ним"{808}.

Однако Лодж не был настроен разговаривать с человеком, которого он считал своим дипломатическим врагом в игре в "труса". Он был преисполнен решимости реализовать свою стратегию против Зьема, идейным вдохновителем которой был Люс. В ответной телеграмме Раску Лодж прочитал лекцию госсекретарю (а через него и президенту) о том, что удаление четы Ню "руками Зьема невозможно. Последний будет против… Самый лучший способ – сделать это с помощью генералов, захватив управление государством целиком и полностью". Он заключил: "На сегодняшний день я не вижу возможности для дальнейших переговоров со Зьемом"{809}.

В другой телеграмме Лоджу от 3 сентября Раск еще раз настойчиво попытался вернуться к этому вопросу: "В сложившейся ситуации есть ощущение, что необходимо вести основные переговоры непосредственно со Зьемом и что вы должны настоять на первой встрече, как только, на ваш взгляд, возникнет благоприятный случай… Подчеркиваю, что мы склонны настаивать на организации данной встречи как можно быстрее"{810}.

И вновь Лодж отклонил полученные от президента распоряжения, ответив Раску: "Если я правильно понимаю инструкции, они основаны на совершенно ином понимании здешней ситуации и возможностей, отличном от моего и моих коллег"{811}. Лодж повторил, что он не намерен пока встречаться со Зьемом.

Кеннеди стало раздражать как упрямство Лоджа, так и собственный промах, когда он не прислушался к предупреждению своего брата Роберта по поводу назначения Лоджа послом. Благодаря этому у него теперь был не только упрямый южновьетнамский президент, но и столь же упрямый американский посол. Лодж даже не хотел провести обычную дипломатическую встречу со Зьемом. Кеннеди видел призрачность шансов на то, что Зьем отлучит чету Ню от власти или реформирует собственное правительство. Но президент в своих 11-часовых попытках добраться до Зьема преследовал еще одну цель, в достижении которой, как он понял, Генри Кэбот Лодж не собирался ему помогать. Он хотел спасти жизнь Зьема.

Для идеологов холодной войны Нго Динь Зьем становился отработанным материалом. Лидеры в Вашингтоне на какое-то время разделились на два лагеря по вопросу сохранения Зьема в качестве своего "демократического" руководителя страны на период Вьетнамской войны. Однако в результате катастрофических последствий репрессий Зьема в отношении буддистов оба лагеря были близки к достижению консенсуса. Стало понятно, что Зьем – некомпетентный политик и тиран и он должен уйти. На Кеннеди все сильнее давили со стороны либеральной части правительства – Госдепартамента – с требованием положить конец жестокому авторитарному правлению Зьема, организовав государственный переворот. В этом отношении главные сторонники переворота Гарриман и Хилсман неожиданно оказались на одной стороне с заместителем директора ЦРУ по планированию Ричардом Хелмсом.

Когда 24 августа Гарриман попросил Хелмса одобрить телеграмму Лоджу, поскольку директора ЦРУ Джона Маккона (сторонника Зьема) не было в городе, заместитель директора по планированию сделал это без каких-либо колебаний. Это прослуживший много лет в ЦРУ Хелмс, а не назначенный Кеннеди Маккон, руководил тайными операциями Управления, и в данном случае без информирования и контроля со стороны Маккона. Тот был номинальным главой управления оперативно-диверсионной деятельностью ЦРУ. Хелмсу не нужно было отстаивать свое мнение перед Макконом, когда речь шла об одобрении (содействии) ЦРУ переворота в Южном Вьетнаме. "Пришло время сделать решительный шаг", – заявил Хелмс Гарриману{812} в прямом противоречии с тем, что Маккон скажет Кеннеди по возвращении в Вашингтон. Но это был Хелмс, а не Маккон, кто в буквальном смысле заправлял всеми делами ЦРУ.

Кеннеди хотел спасти Зьему жизнь. Ему грозила опасность из-за надвигающегося военного переворота, который, словно паровой каток, набирал скорость не только в Южном Вьетнаме (где его активно подталкивал Лодж), но и с противоположных сторон в правительстве США в Вашингтоне. Будучи сенатором, Джон Кеннеди, как и Майк Мэнсфилд, помог Зьему прийти к власти в Южном Вьетнаме. Несмотря на деградацию политики Зьема с той поры, Кеннеди не хотел, чтобы его убили в результате переворота, особенно если этот переворот будет совершен благодаря попустительству со стороны президента США. Окруженный людьми, которым он не мог доверять, Кеннеди позвонил своему старому другу, чтобы с его помощью попытаться спасти Зьема.

Торби Макдональд[53] был самым близким другом Джека Кеннеди во времена учебы в Гарварде. Как и Кеннеди, Макдональд был ирландским католиком, вторым сыном в семье, спортсменом (капитаном футбольной команды Гарварда) и большим книголюбом. Торби был рядом с Джеком, когда тот тяжело болел. Он также помогал своему физически менее одаренному другу часами практиковаться в приеме передач на футбольном поле в Гарварде и в плавании на спине в крытом бассейне. Оба обладали острым умом. Они наслаждались компанией друг друга. Со временем они стали и товарищами по партии в Вашингтоне. В 1954 г. благодаря поддержке сенатора Джона Кеннеди Торберт Макдональд был избран членом Палаты представителей от штата Массачусетс. Когда Кеннеди стал президентом, Макдональд по-прежнему оставался его ближайшим другом в Конгрессе{813}. Именно к Торберту Макдональду, человеку, которому Кеннеди доверял больше всего после своего брата Роберта, президент и обратился за помощью, чтобы спасти жизнь Зьема осенью 1963 г.

Кеннеди поручил Макдональду отправиться в Сайгон, чтобы лично поговорить со Зьемом от имени президента. Макдональд должен был обойти ЦРУ, Госдепартамент и Генри Кэбота Лоджа и как можно скорее встретиться с президентом Южного Вьетнама, чтобы предпринять шаги, необходимые для спасения его жизни. Для сохранения тайны визита Макдональд должен был отправиться в Сайгон не на гражданском, а на военном самолете{814} – военные в правительстве Кеннеди по-прежнему поддерживали (хотя уже и в меньшей степени) правление Зьема. Подготовка миссии и самой поездки Макдональда проходила в условиях полной секретности, поэтому не существует каких-либо известных нам письменных официальных доказательств на этот счет. Биограф Кеннеди Герберт Пармет обнаружил этот неизвестный эпизод только после смерти Макдональда в 1976 г. О нем рассказала Пармету любовница Макдональда Элеонора Карни, которую тот обозначил в своей книге "Президентство Джона Кеннеди" (JFK: The Presidency of John F. Kennedy) только как конфиденциальный источник{815}. Ее рассказ подтвердили Торберт Макдональд – младший, с которым отец поделился историей о своей секретной поездке{816}, и помощник Макдональда Джо Крокен{817}. Помощник Кеннеди Майкл Форрестол также подтвердил данный факт, так как именно он инструктировал Макдональда перед поездкой{818}.

Как и хотел Кеннеди, Торберт Макдональд встретился со Зьемом. Он передал личную просьбу Кеннеди о том, чтобы Зьем лишил чету Ню какой-либо власти, а сам укрылся в американском посольстве в Сайгоне.

Макдональд предупредил Зьема: "Они собираются вас убить. Вам необходимо на какое-то время укрыться в американском посольстве, и вы должны избавиться от своей невестки и брата"{819}.

Зьем не сдвинулся с места.

"Он не сделает этого, – сообщил Макдональд президенту. – Он слишком упрям. Он просто отказывается это делать"{820}.

Пока Кеннеди пытался спасти жизнь Зьема, одновременно потворствуя заговору против него, Ли Харви Освальд устраивался на работу в Техасское школьное книгохранилище в Далласе. Он получил эту работу, позволившую ему занять стратегическую позицию прямо над кортежем президента благодаря подруге Марины Освальд Рут Пейн – домохозяйке со связями.

Не кто иной, как тайный агент ЦРУ Джордж де Мореншильдт, познакомил Рут Пейн с Ли и Мариной Освальд. Когда юрист Комиссии Уоррена Уэсли Либелер спросил Рут Пейн о том, упоминала ли Марина Освальд когда-либо о Джордже де Мореншильдте, Пейн ответила: "Именно так я с ней и познакомилась". Она рассказала, что их встреча с Мариной произошла на вечеринке в феврале 1963 г. в Далласе{821}. Де Мореншильдт помог организовать вечеринку у своего приятеля{822}. Рут Пейн пришла туда специально, чтобы познакомиться с Мариной. Изучавшая русский Рут хотела познакомиться с кем-нибудь для языковой практики{823}. Джордж де Мореншильдт привел на эту вечеринку Освальдов{824}. Часть вечера Рут Пейн провела с Мариной, практикуясь в использовании русского{825}. Давая показания в Комиссии Уоррена, де Мореншильдт отметил: "Я сразу заметил, что между миссис Пейн и Мариной завязались хорошие отношения"{826}. В продолжение своего знакомства с Освальдами Рут писала письма, звонила и заходила в гости, в первую очередь к Марине.

В конце апреля Рут убедила Марину пожить у нее пару недель в Ирвинге в пригороде Далласа, пока Ли "искал работу" в Новом Орлеане – тем летом, когда американская разведка сделала из него последователя идей Фиделя Кастро. Осенью Марина проводила больше времени у Рут Пейн, чем дома. Майкл Пейн, муж Рут, изначально поддержал эту идею. Впоследствии он оставил ее с двумя маленькими детьми и стал жить отдельно в собственной квартире. Когда Ли Освальд сообщил о том, что он устроился в Новом Орлеане, Рут с детьми отвезла Марину и ее 14-месячную дочь Джун в Новый Орлеан, вновь с одобрения и при финансовой поддержке Майкла Пейна.

К тому времени, когда Джордж де Мореншильдт в апреле 1963 г. исчез из жизни Освальдов, место де Мореншильдта в качестве спонсоров в Далласе заняли Рут и Майкл Пейн. Спонсорство де Мореншильдта санкционировало ЦРУ. За три часа до того, как он застрелился из дробовика (по версии следствия) в 1977 г. во Флориде, Джордж де Мореншильдт рассказал в интервью о том, что подружился с Ли Харви Освальдом с подачи агента ЦРУ в Далласе Уолтона Мура, с которым он регулярно встречался в течение многих лет{827}. В обмен на обязательство пасти Освальда де Мореншильдт попросил и получил в результате секретных переговоров контракт на сумму $285 000 с диктатором "Папой Доком" Дювалье, разрешавшим геологические изыскания на Гаити{828}. Хотя де Мореншильдт так и не занялся геологоразведкой на Гаити, на его банковский счет поступили $200 000{829}. Когда де Мореншильдт уехал из Далласа на Гаити в апреле (с остановкой в Вашингтоне для встречи с представителями ЦРУ и военной разведки){830}, его место заняли Рут и Майкл, далласские благодетели Освальдов.

Де Мореншильдт передал Освальдов Пейнам, как мяч при пробежке по краю поля. Когда началась игра в Далласе, Освальдов стал вести видный антикоммунист из числа белой эмиграции. Как только де Мореншильдт оставил далласскую операцию, перебравшись с помощью ЦРУ на Гаити, Освальды внезапно оказались в руках семьи квакеров-унитарианцев, членов Американского союза защиты гражданских свобод. Если бы это было эстафетой, одной из хитроумных передач в большой игре, ее ловкое исполнение было бы настолько успешным, что по окончании игры вряд ли кто-либо вспомнил бы эту очень важную передачу.

Тем не менее директор ФБР Эдгар Гувер, по всей видимости, заметил тайные параллели между де Мореншильдтами и Пейнами, обнародование которых могло угрожать авторитету Комиссии Уоррена. 23 октября 1964 г. Гувер написал письмо председателю Комиссии Уоррена Ли Рэнкину, призвав его не публиковать некоторые "отчеты и докладные записки ФБР, касающиеся Майкла и Рут Пейнов, Джорджа и Жанны де Мореншильдтов". Гувер предупредил Рэнкина: "Предоставление общественности информации о таких документах может иметь серьезные последствия для Комиссии"{831}.

Кем же были в таком случае Майкл и Рут Пейны?

В то время, когда Освальды оказались "под защитой" Пейнов, Майкл Пейн работал инженером-исследователем на оборонном предприятии Bell Helicopter в Форт-Уэрте (штат Техас){832}. В своих показаниях Комиссии Уоррена Пейн признал, что его работа предполагала допуск к закрытой информации, но утверждал: "Мне ничего не известно об уровне секретности"{833}. Однако Майкл Пейн не был обычным инженером Bell Helicopter. Его отчим, Артур Янг, с которым он работал ранее, был создателем вертолета Bell – факт, обнаруженный исследователями через 30 лет после убийства Кеннеди{834}. По своему происхождению Майкл Пейн был тесно связан с военно-промышленным комплексом.

Мать Майкла, Рут Форбс Пейн Янг, была связана с Алленом Даллесом. Происходившая из аристократической бостонской семьи Форбс, Рут Форбс Пейн Янг всю жизнь дружила с Мэри Бэнкрофт, работавшей бок о бок с Алленом Даллесом как агент в Швейцарии во время Второй мировой войны и ставшей его любовницей{835}. Мэри Бэнкрофт в одном из интервью рассказала, что она "знала мать Майкла Пейна, у которого жил Освальд. Это была Рут Форбс, моя очень хорошая подруга"{836}.

Когда Майкл Пейн давал показания Комиссии Уоррена, Аллен Даллес задал один достаточно "опасный" вопрос. Он спросил Майкла Пейна: "Этот господин Янг – ваш отчим?" "Да, это так", – ответил Пейн{837}. Даллес немедленно погрузился в молчание, предоставив юристу Комиссии продолжать допрос. У Аллена Даллеса было множество причин не задавать уточняющих вопросов об Артуре Янге. Такие вопросы, возможно, показали бы, что отчим Майкла – создатель вертолета Bell и достаточно известный человек в военно-промышленных кругах. Мать Майкла Пейна была еще более опасной территорией для Даллеса. О ней он ничего не спросил. Меньше всего Аллен Даллес хотел, чтобы всплыло то, что мать спонсора Освальда, которого они допрашивали, во времена войны была очень близкой подругой его любовницы, с которой он продолжал поддерживать тесную связь{838}.

Рут Хайд Пейн, жена Майкла и попечительница Марины Освальд, была дочерью Уильяма Эйвери Хайда. Отвечая на вопрос Комиссии Уоррена, Рут Пейн описала профессию своего отца весьма скромно: "Он – страховой андеррайтер. Он занимается разработкой особых условий договора"{839}. Уильям Эйвери Хайд в то время занимал руководящую должность в страховой компании, и ему был уготован важный пост в одной из государственных структур.

В октябре 1964 г., сразу после публикации отчета Уоррена с участием его дочери Рут в качестве ключевого свидетеля со стороны правительства (не считая Марины Освальд) о виновности Ли Харви Освальда в убийстве Джона Кеннеди, Уильям Эйвери Хайд подписал трехлетний контракт с государственным Агентством международного развития (USAID). С октября 1964 г. по август 1967 г. Уильям Эйвери Хайд был региональным консультантом по страхованию USAID на территории всей Латинской Америки{840}. Согласно должностной инструкции Хайд занимался предоставлением технической помощи от имени Госдепартамента США в создании страховых кооперативов в регионе. В то же время отчеты, составленные Хайдом во время его службы в Перу, Боливии, Эквадоре и Панаме, можно рассматривать в контексте того, что позднее директор USAID, бывший губернатор Огайо Джон Гиллиган, откровенно признал вспомогательной функцией ЦРУ:

"Когда-то многие отделения USAID [под эгидой Госдепартамента] были сверху донизу напичканы агентами ЦРУ. В агентстве было очень хорошо известно, кем были эти люди и чем они занимались… Идея заключалась в том, чтобы внедрить оперативников во все виды деятельности, которые у нас были за рубежом: правительственные, волонтерские, религиозные и прочие"{841}.

Если Уильям Эйвери Хайд действовал как "исполнительный агент ЦРУ"{842}, то его работа по внедрению дешевого страхования в латиноамериканских странах являлась прикрытием для сбора информации о людях, за которыми внимательно следило ЦРУ в неспокойные 1960-е гг. Хотя отчет об окончании служебных полномочий от 8 августа 1967 г. был отправлен Уильямом Эйвери Хайдом из Лимы (Перу) в подразделение USAID Госдепартамента США, как свидетельствует его титульная страница, копия доклада Хайда ушла также и в ЦРУ{843}.

Рут Хайд Пейн приходилась также младшей сестрой Сильвии Хайд Хоук, которая в 1963 г. жила в Фолс-Черч (штат Вирджиния). Спустя 30 лет после убийства Джона Кеннеди Национальный архив рассекретил записи службы безопасности ЦРУ на Сильвию Хайд Хоук. В них отмечалось, что в городском справочнике Фолс-Черч (штат Вирджиния) за 1961 г. Сильвия Хоук значилась как сотрудник ЦРУ. Записи также содержали предупреждение: "Поскольку известно, что в прошлом разведслужбы противника следили за подобного рода публикациями, следует предполагать, что указанный факт службы субъекта в ЦРУ известен и другим разведывательным организациям"{844}.

Тем не менее факт принадлежности Сильвии к ЦРУ к 1963 г. со стажем восемь лет{845} не был известен ее сестре, по крайней мере если верить показаниям самой Рут.

В сентябре 1963 г. Рут гостила в Фолс-Черч у Сильвии, чей дом был расположен недалеко от штаб-квартиры ЦРУ{846}. После посещения Сильвии и Джона Хоука в их гнездышке, свитом с помощью ЦРУ (как и его тесть, Джон работал на переднем крае – в USAID){847}, Рут отправилась в Новый Орлеан, чтобы встретиться с Освальдами. Оттуда Рут отвезла Марину обратно в Даллас, чтобы та могла уже более основательно устроиться в доме Пейнов, ожидая рождения второго ребенка. В октябре Рут устроила Ли Освальда на работу в Техасское школьное книгохранилище с видом на Дили-плаза.

Именно в такой последовательности событий в качестве фона окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон допрашивал Рут Пейн в присутствии присяжных в 1968 г. Гаррисон спросил Пейн, выполняла ли ее сестра Сильвия в 1963 г. какую-либо работу, связанную с правительством США.

Пейн: Она работала… она что-то делала для G9, что же это… ну, это могла быть работа на правительство.

Гаррисон: Что она делала для правительства?

Пейн: Она специализировалась в психологии, один из моментов, который я помню, это составление тестов для проверки бедуинов, чтобы узнать, могут ли они быть хорошими бурильщиками на нефтяных скважинах. И все в таком роде.

Гаррисон: Вам известно, на какое именно правительственное агентство она работала?

Пейн: Нет, просто работала на правительство{848}.

Не имея доступа к правительственным документам, подтверждающим, что сестра Рут Пейн являлась сотрудником ЦРУ, Гаррисон спросил Пейн: "Вам известно, почему следственное досье на Сильвию Хайд Хоук по-прежнему имеет в архивах гриф “секретно”?"

Пейн: Нет, не знаю, а что, это действительно так?

Гаррисон: …Да, большая часть материалов до сих пор засекречена. Вы не знаете, почему это происходит? Кажется, для этого нет причин.

Пейн: Нет{849}.

В докладе Комиссии Уоррена говорится, что 14 октября 1963 г. "по совету соседа миссис Пейн позвонила в Техасское школьное книгохранилище, где ей сообщили об имеющейся вакансии. Она сказала об этом Освальду, на следующий день он прошел собеседование в книгохранилище и начал там работать 16 октября 1963 г."{850}

Однако Комиссии Уоррена удалось также выяснить, что 15 октября, за день до того, как Освальд приступил к работе в Техасском школьном книгохранилище, на домашний номер Пейнов позвонил Роберт Адамс из Техасской комиссии по трудоустройству с предложением гораздо лучшего места для Освальда. Адамс сказал кому-то, ответившему по номеру Пейнов, что готов дать Освальду направление для постоянного трудоустройства в качестве грузоотправителя в Trans Texas Airways с зарплатой на $100 в месяц выше, чем предполагает временная должность в школьном книгохранилище. Адамс сообщил Комиссии Уоррена: "Я узнал от человека, который ответил на мой звонок, что Освальда нет дома. Я оставил сообщение, попросив этого человека передать, чтобы Освальд позвонил мне в Комиссию"{851}.

На следующее утро Адамс снова попытался позвонить Пейнам насчет более высокооплачиваемой работы. Он заявил, что "узнал от человека на том конце провода, что Освальда нет дома и что тот решил вопрос трудоустройства и уже вышел на работу"{852}. В итоге Адамс вычеркнул Освальда из списка претендентов на более высокооплачиваемую работу{853}.

Участливый юрист Комиссии Уоррена Альберт Дженнер пытался выяснить у Рут Пейн подробности об этой более перспективной работе. Сначала она отрицала, что вообще что-либо знает об этом, затем стала смутно вспоминать и наконец заявила, что узнала об этом от самого Ли.

Дженнер: Вы когда-нибудь слышали в разговоре или как-то еще от Марины или Ли о возможности принятия его или, по крайней мере, предложения ему работы в Trans-Texas на должность грузоотправителя с зарплатой $310 в месяц?

Пейн: Нет. В Далласе?

Дженнер: Да.

Пейн: Не помню такого. $310 в месяц?

Дженнер: Да. Это было как раз тогда, когда он получил работу в Техасском школьном книгохранилище.

Пейн: И ему точно предлагали такую работу?

Дженнер: Ну, я не скажу, что предлагали, но он мог бы получить через Техасскую комиссию по трудоустройству работу грузоотправителя с зарплатой $310 в месяц.

Пейн: Я действительно припоминаю, что кто-то такое говорил и что это было невозможно.

Дженнер: Расскажите, что вы об этом знаете. Вы слышали об этом в то время, о котором я говорил?

Пейн: Да.

Дженнер: Не могли бы вы в таком случае рассказать мне об этом?

Пейн: Я смутно это помню…

Дженнер: Как это стало известно?

Пейн: Насколько я помню, об этом сказал Ли.

Дженнер: И это было именно в то время, или когда-то еще…

Пейн: Это было тогда, когда он все еще был безработным.

Дженнер: И примерно в то время, когда он получил работу в Техасском школьном книгохранилище?

Пейн: Мне показалось, что он отправился в город с определенными надеждами на агентство по трудоустройству – то ли государственное, то ли частное агентство, я не уверена, – но потом сказал, что работу уже отдали другому, и что он пролетел.

Дженнер: Но это было…

Пейн: Это все, что я помню.

Дженнер: Из того, что он говорил вам и Марине?

Пейн: Да.

Дженнер: Но вы помните, что он обсуждал это?

Пейн: Я помню что-то такое. Я не помню упоминание именно этой работы{854}.

Роберт Адамс сделал следующий вывод из собственных попыток уведомить Освальда о работе в Trans Texas телефонными звонками домой Пейнам: "Я не знаю, сообщали ли ему о данной возможности, но в свете данных обстоятельств уверен, что нет"{855}.

Суд присяжных Нового Орлеана заслушал как показания Рут Пейн об Освальдах, так и показания Марины Освальд о Рут Пейн. Один из присяжных заседателей спросил Марину, продолжает ли она общаться с Рут (в 1968 г.).

Марина ответила: "Нет, она мне нравится, и я ценю то, что она сделала. Но Секретная служба предупредила меня, чтобы я больше не имела с ней дел". Марина сказала, что причиной, по которой ей советовали избегать Рут, стало то, что "она сочувствовала ЦРУ".

Тогда у нее спросили, не могла бы она уточнить, что именно рассказала ей Секретная служба о Рут Пейн и ЦРУ?

Марина: Похоже, что там у нее были друзья, и мне могло бы навредить, если бы люди узнали о связи между мной, Рут и ЦРУ.

Вопрос: Другими словами, у вас оставалось четкое впечатление о том, что она каким-то образом связана с ЦРУ?

Марина: Да{856}.

В результате успешной рекомендации, данной Рут Пейн Ли Харви Освальду для Техасского школьного книгохранилища и упущенной им возможности устроиться на более выгодную работу в Trans Texas Airways, Освальд приступил к обязанностям 16 октября 1963 г. в книгохранилище. Козел отпущения был на месте и в идеальной засаде. Это было за пять недель до того, как кортеж президента Кеннеди проследовал по Дили-плаза.


Глава пятая. Сайгон и Чикаго

В разгар Карибского ракетного кризиса министр иностранных дел Андрей Громыко услышал от Хрущева нечто совершенно неожиданное. Хрущев сказал: "Мы должны дать понять Кеннеди, что хотим оказать ему помощь"{857}.

По воспоминаниям Сергея, сына Хрущева, его отец колебался, прежде чем использовать слово "помощь" в ответ на просьбу Джона Кеннеди. Наконец произнесенное вслух, это слово заставило Хрущева задать самому себе вопрос: действительно ли он хочет помочь своему противнику?

Из своей секретной переписки с президентом США Хрущев знал, что они едины в понимании того, что находятся в одной лодке, и эта лодка – Ноев ковчег ядерного века. Хрупкая лодка в океане конфликта, в которой они живут вместе со всем человечеством, должна оставаться на плаву.

После короткого молчания, еще раз задумавшись над смыслом слова "помощь", Хрущев повторил удивленному Громыко:

"Да, оказать помощь. Теперь у нас общая цель – спасти мир от тех, кто толкает нас к войне"{858}.

В это благословенное мгновение Никита Хрущев, его новый союзник Джон Кеннеди и весь мир вместе с ними вышли из тьмы к рассвету.

К решению вывести советские ракеты с Кубы и, таким образом, помочь Кеннеди, Хрущева особенно подтолкнул отчет посла Анатолия Добрынина о его встрече с Робертом Кеннеди. Брат президента выглядел измотанным. По его глазам Добрынин понял, что Роберт Кеннеди не спал несколько суток. Роберт сказал Добрынину, что президент "не знает, как урегулировать ситуацию. Ястребы давят на него, настаивая на военной акции против Кубы, и президент находится в очень затруднительном положении… Хотя он и не хочет войны, помимо его воли может произойти необратимое. Вот почему президент просит о помощи в разрешении проблемы"{859}.

Следующая фраза Роберта Кеннеди звучала пугающе: "Если ситуация и дальше будет развиваться в том же духе, президент не уверен, что военные не свергнут его и не захватят власть"{860}.

Сергей описал размышления своего отца после прочтения доклада Добрынина: "Президент просил о помощи: так отец интерпретировал разговор Роберта Кеннеди с нашим послом. Тон беседы свидетельствовал, что промедление может стать фатальным. Температура в вашингтонском котле, по всей видимости, достигла опасной точки, и котел готов был взорваться"{861}.

Разделенные тысячами километров и конфликтом идеологий, Кеннеди своим призывом о помощи и Хрущев своим откликом признавали зависимость друг от друга и от мира. Внезапно они действовали сообща. Два врага, угрожавшие уничтожить мир, повернулись друг к другу в отчаянии и надежде. Вместо полного уничтожения они выбрали, по словам Хрущева, "общую цель – спасти мир от тех, кто толкает нас к войне".

В ответ на решение Хрущева помочь Кеннеди в Карибском кризисе Кеннеди помог Хрущеву, сделав программное заявление в своей речи в Американском университете, что в свою очередь привело к подписанию лидерами двух стран Договора о запрещении ядерных испытаний. Оба были готовы развивать сотрудничество. Ни один не хотел продолжения холодной войны.

Углубляющаяся разрядка отношений между Кеннеди и Хрущевым была тем общим контекстом, в котором разворачивался заговор с целью убийства Кеннеди. Политическим элитам Америки стало ясно, что президент их полицейского государства борется со своим коммунистическим оппонентом не столько за победу в холодной войне, сколько за ее окончание. С точки зрения полицейского государства президент стал предателем.

Осенью 1963 г. у Кеннеди, как и у Хрущева, открылось новое ви́дение. Кеннеди видел все во взаимосвязи с угрозой уничтожения, от которой он с советским премьером отступили прошлой осенью, и надеждой на мир, которая им открылась. Холодная война отступала. Пришло время надежды, и политика должна была служить этой надежде.

За два месяца и два дня до своей смерти, 20 сентября 1963 г., Кеннеди выступал перед Генеральной Ассамблеей ООН. Он воспользовался этой возможностью, чтобы вернуться к теме своей речи в Американском университете – проведению стратегии мира в рамках поступательного процесса.

"Обеспечение мира, – сказал он, – это ежедневный, еженедельный, ежемесячный процесс постепенного изменения воззрений, медленного разрушения старых барьеров, спокойного возведения новых структур. И каким бы незаметным ни казался этот процесс, он должен продолжаться"{862}.

Сложившуюся после подписания Договора о запрещении испытаний ядерного оружия ситуацию он определил как время огромной ответственности:

"Сегодня мы, возможно, добились передышки в холодной войне – но это не прочный мир. Договор о запрещении испытаний ядерного оружия – поворотное событие, но еще не начало новой эпохи. Нас не освободили от наших обязательств – нам дали возможность. И если мы не сумеем максимально использовать этот момент и этот импульс, если мы променяем наши вновь обретенные надежды и договоренности на новые стены и новые орудия вражды, если эта передышка в холодной войне приведет лишь к возобновлению, а не окончанию холодной войны, тогда будущие поколения будут в полном праве вынести нам обвинительный приговор. Но если мы сможем превратить эту передышку в период сотрудничества, если обе стороны смогут обрести новую уверенность и получить опыт реальной общей работы на благо мира, если мы сумеем быть столь же смелыми и дальновидными, контролируя смертоносное оружие, какими были, создавая его, тогда, несомненно, этот маленький шаг может стать началом долгого и плодотворного пути"{863}.

Кеннеди призвал Советский Союз присоединиться к Соединенным Штатам в выработке новых средств обеспечения безопасности:

"Я говорю руководителям Советского Союза и их народу, что для обеспечения полной безопасности каждой из наших стран нам нужно оружие гораздо сильнее, чем водородная бомба, сильнее, чем баллистические ракеты или атомные подводные лодки, и это оружие – мирное сотрудничество"{864}.

В качестве конкретного шага в осуществлении мирного сотрудничества он предложил совместную экспедицию на Луну, программу, в которой могли бы участвовать представители не только США и СССР, "но всех наших стран"{865}. Однако и американское, и советское военное руководство, ревностно охранявшие свои ракетные тайны, вряд ли встретили его идею с энтузиазмом. Кеннеди обращался к генералам и ученым по обе стороны фронта холодной войны Востока и Запада. Он знал, что объединение их ракетных технологий в мирном проекте помогло бы снять напряжение. Это было частью его повседневной стратегии мира.

В более широком контексте он предложил странам-соперницам превратить холодную войну в ее "моральный эквивалент": "стремление не “похоронить” противника, а соревноваться на множестве полей мирных сражений, соревноваться в идеях, в производстве и в конечном счете соревноваться в служении всему человечеству… И в соревновании за лучшую жизнь весь мир может стать победителем"{866}.

В своей речи в Американском университете Кеннеди призвал американцев и русских признать ради всего человечества то самое главное, что их объединяет: "Если сейчас мы не можем покончить с нашими разногласиями, то можно, по крайней мере, сделать так, чтобы они не угрожали миру. Ведь нас в конечном счете объединяет как минимум то, что мы все живем на этой маленькой планете, дышим одним воздухом, растим наших детей с надеждой на лучшее будущее. И все мы смертны"{867}.

И теперь, выступая перед представителями всех стран, он снова противопоставил надежду на мирную преобразованную планету угрозе уничтожения:

"Никогда еще человек не обладал такими возможностями управлять своим окружением, побороть жажду и голод, победить нищету и болезни, покончить с неграмотностью и массовыми страданиями людей. В наших силах сделать нынешнее поколение лучшим в истории человечества – либо сделать его последним"{868}.

В заключение он предложил членам Организации Объединенных Наций принять участие в эксперименте по установлению мира: "Два года назад я говорил этому форуму, что Соединенные Штаты предложили заключить соглашение об ограничении испытаний ядерного оружия и были готовы его подписать. Сегодня этот договор подписан. Он не положит конец войнам. Он не устранит основные конфликты. Он не обеспечит свободу для всех. Но он может стать рычагом. Архимед, объясняя друзьям принцип действия рычага, сказал: “Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю”.

Я обращаюсь ко всем, живущим на планете: сделаем эту ассамблею государств той самой точкой опоры. И давайте посмотрим, сможем ли мы в выбранное нами время сдвинуть нашу Землю к справедливому и долгосрочному миру"{869}.

Произнеся эти слова, Джон Кеннеди тайно начал свой собственный и рискованный эксперимент по установлению мира. В тот же день Кеннеди сказал представителю США в ООН Эдлаю Стивенсону, что его помощнику Уильяму Эттвуду нужно попытаться "незаметно установить контакт" с представителем Кубы в ООН Карлосом Лечугой{870} и выяснить, заинтересован ли Фидель Кастро в диалоге с Джоном Кеннеди. Расчет был на то, что последует однозначный утвердительный ответ от Кастро, которому Хрущев настойчиво предлагал начать доверять Кеннеди. Хотя Кеннеди особо отметил, что ЦРУ не должно знать о его кубинской инициативе, Эттвуд позднее писал, что "ЦРУ из телефонной прослушки и слежки за Лечугой должно было иметь представление о том, что происходит"{871}. Эттвуд также сказал: "У меня нет сомнений, что если бы не убийство Кеннеди, мы бы наверняка пришли к переговорам, направленным на нормализацию отношений с Кубой"{872}. В сентябре 1963 г., спустя 11 месяцев после Карибского кризиса, деятельность Кеннеди приняла новое направление. Подписав с Хрущевым Договор о запрете испытаний ядерного оружия, теперь он пытался найти общий язык с другим своим противником, Фиделем Кастро, несмотря на связанный с этим очевидный риск.

Кеннеди и Хрущев, уже, казалось, выбравшие непроглядную тьму, повернулись и увидели свет. Они достигли соглашения, с помощью которого могли перед лицом всех стран показать пример поиска морального эквивалента войны – используя запрет на испытания ядерного оружия в качестве рычага, с помощью которого можно было сдвинуть планету к справедливому и долгосрочному миру. Благодаря тому, что Джон Кеннеди и Никита Хрущев вместе отказались от ядерной войны, теперь они располагали полномочиями для заключения мира. Но, окруженные решительно настроенными поборниками холодной войны, оба лидера не могли долго сохранять эти полномочия. Отпущенное им на достижение мира время подходило к концу.

Через неделю, 9 октября 1963 г., после того как Ли Харви Освальд начал работать в книгохранилище, откуда открывался вид на будущий маршрут президентского кортежа, старший сотрудник ФБР в Вашингтоне вывел Освальда из-под наблюдения федеральной системы, которая вот-вот должна была идентифицировать его как угрозу национальной безопасности. Сотрудника звали Марвин Гислинг. Он был супервайзером в занимавшемся советскими шпионами отделе в штаб-квартире ФБР{873}. Примечателен момент, который он для этого выбрал. Как заметил Джон Ньюман, анализируя в своей книге этот феномен, Гислинг "отключил сигнализацию буквально за секунду до того, как система среагировала бы на Освальда воем сирены"{874}.

Четырьмя годами ранее, в ноябре 1959 г., вскоре после того как Освальд угрожал в американском посольстве в Москве, что выдаст Советскому Союзу военные секреты США, ФБР выпустило рассылку, в соответствии с которой личное дело Освальда помечалось специальным знаком – "флажком". Всем оперативным отделам Бюро было разослано уведомление, в котором говорилось, что каждый сотрудник, получивший информацию об Освальде либо запрос на такую информацию, должен сообщить об этом в пятый отдел подразделения ФБР, занимавшегося борьбой со шпионажем{875}. Таким образом, Освальд попал в списки наблюдения всех отделений ФБР. "Флажок" был снят 9 октября 1963 г. без видимых причин, всего за несколько часов до того, как ФБР получило важную информацию по Освальду. Когда Марвин Гислинг снял пометку с дела Освальда{876}, он фактически отключил национальную охранную сигнализацию, которая неминуемо сработала бы после телеграммы ЦРУ о пребывании Освальда (или человека, выдававшего себя за Освальда) в Мексике.

С точки зрения тех, кто готовил покушение на Кеннеди, пометку ФБР сняли очень вовремя. Освальд должен был сыграть незаменимую роль козла отпущения в сценарии, требовавшем, чтобы им незаметно манипулировали вплоть до самого покушения. Забей ФБР тревогу, Освальда внесли бы в список лиц, представляющих оперативный интерес, что привлекло бы к нему пристальное внимание правоохранительных органов до визита Кеннеди в Даллас. Такое внимание к марионетке сделало бы сценарий покушения невозможным. Убирать имя Освальда из списка наблюдения нужно было немедленно. Его убрали.

Сирену должно было включить отправленное в ФБР 10 октября 1963 г. сообщение ЦРУ, в котором говорилось о контактах Освальда с советским посольством в Мехико{877}. Поскольку Освальда только что вычеркнули из списка особого внимания, сообщением ЦРУ от 10 октября удалось задокументировать его последний контакт с Советами таким образом, чтобы информация произвела эффект разорвавшейся гранаты после покушения, но до покушения Освальд должен был оставаться вне поля зрения спецслужб. Это была блестящая тактика манипулирования ФБР, продемонстрировавшая, насколько хорошо заговорщики знали и контролировали бюрократическую систему национальной безопасности. Джона Кеннеди убили люди, которые досконально знали структуру национальной безопасности и могли ей управлять по своему усмотрению.

Даже директор ФБР Эдгар Гувер подчинялся этой силе. Когда Гувер после убийства Кеннеди узнал, что Гислинг отменил надзор за Освальдом, он объявил Гислингу взыскание и оставил на испытательном сроке{878}. У нас нет доказательств, что Гувер сам каким-то образом распорядился убрать пометку с дела Освальда. Напротив, он, похоже, был сильно разозлен действиями Гислинга и гневно написал на приказе о взыскании: "Да сошлите этого парня в Сибирь!"{879} ("Сибирью" в гуверовском понимании было детройтское отделение ФБР{880}.)

Комментарии Гувера свидетельствуют о том, что он не обладал всей полнотой власти в собственном ведомстве. Более влиятельные силы в комплексе национальной безопасности действовали через его голову. Мы уже видели еще один говорящий о многом комментарий, наспех написанный Гувером на служебной записке ФБР, темой которой было отслеживание операций ЦРУ на территории Соединенных Штатов. Заметно, что Гувер не слишком верил в то, что ФБР сможет избежать манипуляций ЦРУ. Он с сомнением написал: "О’кей, но надеюсь, вас не водят за нос. Не могу забыть ни то, как ЦРУ скрывало шпионскую деятельность французов в США, ни дезу насчет поездки Освальда в Мексику, и это только два примера их двойной игры"{881}.

Под "дезой" Гувер подразумевал дезинформирование ФБР – не историю, разыгранную для общественности, в соответствии с которой Освальд выставлял себя прокастровским активистом, но ложь, которую ЦРУ скормило ФБР – своим коллегам по разведывательной деятельности, создав более глубокое прикрытие. Что именно имел в виду Гувер?

Важную зацепку дало проводившееся сенатской комиссией в 1976 г. расследование деятельностских разведывательных служб. Комиссия Черча[54] обнаружила, что 16 сентября 1963 г. ЦРУ в служебной записке информировало ФБР, что "Управление рассматривает возможность бороться с деятельностью [Комитета за справедливость для Кубы] в иностранных государствах ‹…› ЦРУ также обдумывает вброс дезинформации, которая могла бы представить Комитет в невыгодном свете в районах, где он действительно пользуется определенной поддержкой"{882}.

Очевидно, что "иностранным государством" для вброса "дезинформации" ЦРУ была Мексика – недалеко от Нового Орлеана, где Ли Харви Освальд уже скомпрометировал Комитет за справедливость для Кубы своими летними выходками от его имени. Как мы знаем, Освальд или человек, называвший себя Освальдом, вот-вот должен был отправиться в свою знаменитую поездку в Мексику. Но, как предстояло узнать ФБР, поездка "Освальда" будет иметь куда более глубокую цель, чем компрометация Комитета за справедливость для Кубы.

На следующий день после получения ФБР дезориентирующего уведомления ЦРУ Освальд (или человек, выдававший себя за Освальда) стоял в очереди в консульстве Мексики в Новом Орлеане, чтобы получить туристическую визу. Прямо перед ним в очереди стоял агент ЦРУ Уильям Годе, тайно работавший на Управление больше 20 лет. Годе отправился в Мексику в то же время, что и Освальд{883}. Освальд, или его дублер, снова был под присмотром ЦРУ. Как мы уже знаем, ЦРУ стало писать на пленку разговоры "Освальда" с кубинским и советским посольствами. Очевидная цель заключалась не столько в дискредитации Комитета за справедливость для Кубы (легенда ЦРУ для ФБР), сколько в том, чтобы связать Освальда с Кубой и Советским Союзом и выставить всех козлами отпущения в будущем убийстве президента.

В таком случае Марвин Гислинг мог снять с дела Освальда "флажок" на основании лживого сообщения ЦРУ либо аналогичной служебной записки, которая не была рассекречена. Гислинг с легкостью мог купиться на преподнесенную ЦРУ информацию и решить, что Освальд просто работал в Мексике под прикрытием, чтобы скомпрометировать Комитет за справедливость для Кубы. Как оперативник ЦРУ, Освальд не входил в список наблюдения служб безопасности. Соответственно наблюдение отменили. Его инсценированный контакт с Советами теперь можно было задокументировать, чтобы после Далласа предъявить виновных, но задокументировать, не привлекая к Освальду внимания. В противном случае Далласа не случилось бы.

Несмотря на то, что Гувер распознал "двойную игру" ЦРУ, ФБР приняло ее правила, скрыв связь Освальд – Годе – ЦРУ. Освальд получил мексиканскую туристическую визу под номером 824085. После убийства Кеннеди ФБР заявило, что не может найти записей о владельце визы 824084. В 1975 г. с имени человека, получившего визу 824084, по ошибке сняли гриф секретности. Им оказался сотрудник ЦРУ Уильям Годе{884}.

Даже в собственной вотчине, в ФБР, известный своим авторитаризмом Гувер, когда дело дошло до организации заговора и последующего покрывательства, подчинился более высокому авторитету. Более могущественная организация контролировала ключевые механизмы во всем правительстве США. Одному из своих заместителей Гувер сказал: "Люди думают, что я всемогущий, но, когда дело касается ЦРУ, я не могу ничего"{885}.

В начале августа 1963 г. в Нью-Йорке прошел, как принято считать, первый организованный протест против американского военного присутствия во Вьетнаме{886}. Том Корнелл и Крис Кернс из Catholic Worker девять дней стояли в пикете перед манхэттенской резиденцией южновьетнамского наблюдателя при ООН. На их плакатах было написано: "Мы требуем положить конец американской военной поддержке правительству Зьема". На десятый день к Корнеллу и Кернсу присоединились еще 250 демонстрантов из Catholic Worker и других боровшихся за мир групп. Протестующих снимали для выпуска новостей ABC News{887}. Началось антивоенное движение – спустя три месяца после того, как Джон Кеннеди сказал Майку Мэнсфилду, что готовится к полному выводу американских военнослужащих из Вьетнама.

Это не значит, что президент опередил зародившееся в Америке движение за мир. Он просто сказал Мэнсфилду, что намерен покончить с военным вмешательством США. И все же его первый шаг к тому, чтобы фактически вывести войска, ненамного отстал от первой антивоенной демонстрации. Всего два месяца спустя, 11 октября 1963 г., он подписал президентский указ о выводе 1000 военнослужащих из Вьетнама, предусматривая в том же указе полный вывод к концу 1965 г.{888}

Но как президент Соединенных Штатов может остановить войну, когда практически весь его госаппарат, вся бюрократическая машина холодной войны хочет ее продолжать? Это была проблема, с которой Джон Кеннеди пытался справиться осенью 1963 г., словно тренер, пытающийся руководить во время игры командой, решившей во что бы то ни стало играть по своим правилам. Если команда Кеннеди вообще его слушала, то в вопросах войны и мира слушала вполуха.

Растущая изоляция президента от его аппарата была заметна по сопротивлению и прямому манипулированию, с которыми он начал сталкиваться и в своем ближайшем окружении. Даже более либеральные члены этого окружения не могли принять тех намеков на еретическую позицию Кеннеди по Вьетнаму, которые до них доходили. Как признавал Джон Кеннет Гэлбрейт, Кеннеди постоянно думал на несколько ходов вперед любого в своей администрации. И все же те, кто его окружал, понимали неприятную правду – их президент, тщательно скрывавший свои планы, действительно хотел уйти из Вьетнама и действительно был против сайгонского переворота, который часть из них проталкивала и который он поначалу нехотя санкционировал. Переворот, казавшийся им необходимой предпосылкой победы над коммунистами на поле боя, по мнению Кеннеди, мог только катастрофически ухудшить ситуацию. К их ужасу, выходило, что для Кеннеди битва в Юго-Восточной Азии, к которой они со всем пылом своего антикоммунизма готовились, уже была окончательно проиграна.

Аверелл Гарриман, например, который был доверенным лицом президента на переговорах в Москве по запрету ядерных испытаний, действуя заодно с Хилсманом и Форрестолом (а за кулисами – Хелмсом из ЦРУ), делал все возможное, чтобы вместе с Лоджем протолкнуть переворот в Сайгоне, переворот, в необходимости поддержки которого им поначалу удалось убедить Кеннеди. Вскоре к ним присоединился советник по вопросам национальной безопасности Макджордж Банди, который 11 сентября поддержал Лоджа, призывавшего в своей телеграмме убрать Зьема{889}. На этом этапе все они думали, убеждая себя и друг друга, что лучше своего президента знают, как выиграть войну, – и начинать следовало с переворота. Они надеялись, что президент, с их помощью, образумится. Никто из советников Кеннеди не рассматривал немыслимый вариант с выводом американских военных, если не считать Макнамару, который обсуждал такой вариант с президентом за закрытыми дверями, и Роберта Кеннеди, начавшего на ключевых совещаниях "поднимать вопросы". Но президент не только думал о немыслимом. Он выбрал немыслимое. Сейчас он пытался убедить своих советников.

Когда Кеннеди удавалось вырваться из душного вашингтонского круга, он прямо говорил людям, которым, на его взгляд, можно было доверять, о своем решении уйти из Вьетнама.

В мае, во время визита в Канаду, он обратился за советом по Вьетнаму к канадскому премьер-министру Лестеру Пирсону. Пирсон сказал, что Соединенные Штаты должны "убраться" и был поражен недипломатичной реакцией Кеннеди.

"Это глупый ответ. Все знают, что мы должны убраться, – сказал Кеннеди, игнорируя тот факт, что далеко не все в Вашингтоне разделяли такое мнение. – Вопрос в том, как нам убраться?"{890}

Как мы знаем, он с Макнамарой уже разработал сценарий вывода – осенью начать постепенный вывод войск и завершить процесс в 1965 г. Как обосновывать такой шаг политически, он еще не знал. Пирсон ничем не мог помочь в плане политической стратегии и сказал только то, что Кеннеди считал очевидным.

После того как президент рассказал Майку Мэнсфилду о планах полного вывода войск из Вьетнама после выборов 1964 г., он с грубой прямотой повторил ту же мысль своему старому другу, вашингтонскому корреспонденту теннессийской газеты и колумнисту Чарльзу Бартлетту[55]. Кеннеди сказал Бартлетту:

"У нас нет шанса остаться во Вьетнаме. У нас нет шанса навязать там свою волю. Эти люди нас ненавидят. Они вышибут нас оттуда при любом раскладе. Но я не могу отдать такую страну коммунистам и после этого рассчитывать на переизбрание"{891}.

Пирсон, Мэнсфилд и Бартлетт были не единственными, кто услышал заявление Кеннеди об отказе от войны, которую, по его убеждению, невозможно выиграть. После смерти Кеннеди лидер демократов в палате представителей Тип О’Нил любил рассказывать друзьям, как президент "в один из осенних дней 1963 г." пригласил его в Овальный кабинет. Там они говорили "о ситуации в Конгрессе и о предстоящей поездке в Даллас, и Кеннеди пообещал, что будет выводить американские войска из Вьетнама после выборов"{892}.

Президент поведал о своем решении и старому приятелю и соседу по Хайянис-Порту. 20 октября 1963 г., во время своего последнего визита в Хайянис-Порт, Кеннеди сказал Ларри Ньюману: "Эта война во Вьетнаме не выходит у меня из головы, не дает покоя ни днем ни ночью. Первое, что я сделаю, когда меня переизберут, выведу американцев из Вьетнама".

Он снова признался, что в замешательстве из-за отсутствия политической стратегии для того, что уже решил сделать: "Как именно я буду это делать, в настоящий момент я не знаю, но это моя задача номер один – убраться из Юго-Восточной Азии. Мне следовало прислушаться к Макартуру. Мне следовало прислушаться к де Голлю.

Мы не намерены бросать наших парней в мясорубку на другом конце света. Я собираюсь вернуть этих ребят, потому что мы не будем ввязываться в войну, которую невозможно выиграть"{893}.

То же самое он сказал генералу Дэвиду Шупу, командующему корпусом морской пехоты и члену Объединенного комитета начальников штабов, которому Кеннеди больше всего доверял. Шуп укрепил убежденность Кеннеди в том, что Вьетнам – настоящая западня. Президент попросил генерала "ознакомиться с ситуацией в Юго-Восточной Азии на месте и дать заключение". Шуп так и сделал и сказал президенту: "Если мы не готовы бросить миллион человек в генеральное наступление, нам нужно вывести войска до того, как война выйдет из-под контроля"{894}.

Утром 11 ноября президент и генерал Шуп встретились в Белом доме и вместе отправились на Арлингтонское кладбище к Могиле Неизвестного Солдата, чтобы возложить венок. Взволнованный этим напоминанием о погибших в войнах американцах и находившийся под впечатлением от слов Шупа о миллионе человек, Кеннеди заявил генералу, что выводит войска США из Вьетнама. Как сказала в интервью Зола Шуп, вдова генерала Шупа, "Дейв пришел домой со словами “Я знаю, что Кеннеди уходит из Вьетнама”. А через две недели Дейв шел за гробом на Арлингтонском кладбище"{895}.

На следующий день после того как Кеннеди сообщил Шупу о своих планах, сенатор Уэйн Морс[56] пришел в Белый дом, чтобы обсудить с президентом проекты законов об образовании. Но вместо этого Кеннеди захотел поговорить о Вьетнаме – с Морсом, своим самым последовательным критиком по вопросу войны. Два-три, а то и пять раз в неделю Морс выступал в Сенате с нападками на позицию Кеннеди по Вьетнаму. Кеннеди пригласил Морса в Розовый сад, где ЦРУ не могло их прослушивать{896}. Там он ошарашил Морса, сказав: "Уэйн, я хочу, чтобы вы знали: вы абсолютно правы, критикуя мою вьетнамскую политику. Имейте это в виду. Я сейчас провожу глубокое исследование, которое подкрепляет вашу позицию по Вьетнаму. Когда я закончу, я хочу, чтобы вы уделили мне несколько часов и проанализировали ее, пункт за пунктом". Опешивший Морс спросил, понимает ли президент суть его возражений против американского присутствия во Вьетнаме. Кеннеди ответил: "Если я их еще не понял, я не пойму их никогда"{897}. Кеннеди убедился, что Морс его понял, и добавил: "Уэйн, я решил убираться из Вьетнама. Безоговорочно!"{898}

Но разуму, чтобы осуществить задуманное, нужны руки. Руки президента – это его администрация и государственная бюрократия в широком смысле. Как Кеннеди уже знал, когда доходило до конкретного выполнения его решения об окончании войны во Вьетнаме, административные руки отказывались ему подчиняться, особенно пентагоновские руки. Знал он и то, что для ухода из Вьетнама "после того, как я выиграю выборы", сейчас нужно убедить советников продолжать приводить в действие механизм вывода, который он запустил 11 октября, подписав меморандум NSAM 263.

Вот почему за день до отъезда в Даллас он отвел в сторону одного из своих несговорчивых советников по вьетнамской политике Майкла Форрестола. Кеннеди начал с заявления о том, что "шансы на победу США во Вьетнаме – один к ста"{899}, а затем сказал, чтобы Форрестол подготовил анализ американской политики – анализ, который сам Кеннеди уже вел, о чем откровенно говорил Морсу:

"Я хочу провести полный и очень глубокий анализ того, как мы оказались в этой стране, что мы думали, когда пошли на это, и что сейчас думаем о том, что можем сделать. Я даже хочу подумать о том, нужно ли нам там находиться"{900}.

С помощью этого "полного и очень глубокого анализа" Кеннеди старался привлечь на свою сторону не только Форрестола, но и все свое несговорчивое правительство. Президент должен был осторожно уговаривать правительство действовать в соответствии с его новым взглядом не только на СССР и Кубу, но и на Вьетнам. Сейчас Вьетнам казался ему самой неотложной проблемой.

Начиная с сентября не последней из помех было то, что посол во Вьетнаме Генри Кэбот Лодж не желал сотрудничать с Кеннеди и проталкивал идею переворота. После настойчивых призывов Кеннеди и Раска 9 сентября Лодж наконец встретился с Зьемом и предложил ему убрать из правительства его брата Ню и, соответственно, ослабить репрессии. Встреча не задалась, и высокомерное отношение Лоджа к Зьему не улучшило ситуацию. В своем отчете в Госдепартамент посол с пренебрежением отозвался о "средневековом мировоззрении" Зьема{901}. После провальной встречи Лодж вернулся к своей стратегии в игре "У кого раньше сдадут нервы", которую вел с вашингтонским ставленником, и отказался поддерживать диалог с Зьемом. Таким образом, южновьетнамскому лидеру оставалось либо подчиниться требованиям США, либо быть свергнутым в результате переворота, которого Лодж желал и который считал неизбежным.

Кеннеди настаивал на другом курсе. 17 сентября президент отправил Лоджу телеграмму под грифом "лично послу". Она должна была затормозить переворот, который Лодж и его соратники в Вашингтоне стремились ускорить:

"Мы не видим хорошей возможности для действий по смещению нынешнего правительства в ближайшем будущем. Поэтому, как убеждают ваши последние сообщения, в данный момент мы должны использовать все имеющиеся рычаги давления, чтобы обеспечить любые возможные, пусть даже самые скромные улучшения обстановки. Мы полагаем вероятным, что такие улучшения могут изменить ситуацию, по крайней мере в краткосрочной перспективе"{902}.

Затем Кеннеди снова призвал посла действовать больше как дипломат, а не организатор заговора, и попросил Лоджа включиться в серьезный диалог с Зьемом:

"Мы отмечаем ваше нежелание продолжать диалог с Зьемом до тех пор, пока у вас не будет что сказать более предметно, но по-прежнему верим, что беседы с ним являются по меньшей мере важным источником разведывательных данных и могут, как представляется, быть средством оказания определенного влияния даже в его текущем умонастроении… Мы, со своей стороны, видим большую доблесть в усилиях договориться даже с безрассудным человеком, если он следует курсу на столкновение".

Президент добавил, что, хотя этот вопрос имеет критическое значение, его телеграмму не следует воспринимать как приказ: "Мы повторяем тем не менее, что это вопрос, по которому вы сами должны составить мнение"{903}. Кеннеди, по сути, обращался к неуступчивому Лоджу, надеясь, что тот таким же образом обратится к неуступчивому Зьему. Не зная о выбранной послом стратегии отказа от диалога со Зьемом, Кеннеди разглядел проблему и ее решение: "Мы, со своей стороны, видим большую доблесть в усилиях договориться даже с безрассудным человеком, если он следует курсу на столкновение" – слова, которые относились к Лоджу в той же мере, что и к Зьему. Оба шли курсом на столкновение – как и желал Лодж. Но стратегия диалога (диалога в любых обстоятельствах), которая так помогла Кеннеди с его противником Хрущевым, ни к чему не привела ни в отношениях с его собственным послом в Сайгоне, ни, как следствие, со Зьемом.

В личном ответе президенту Лодж сразу отверг призыв к диалогу со Зьемом, вместо этого настаивая на собственной "политике молчания": "Я соблюдаю политику молчания, которая, как мы имеем основания полагать, вызывает определенную обеспокоенность семьи и может создать у них настроение, нужное для того, чтобы пойти на некоторые уступки"{904}.

Однако больше всего Лоджа задело то, что в телеграмме президент сообщил о намерении послать во Вьетнам министра обороны Роберта Макнамару и генерала Максвелла Тейлора, председателя Объединенного комитета начальников штабов. Посол уверял, что Кеннеди тем самым сведет на нет игру Лоджа, заключавшуюся в дистанцировании от Зьема.

"Эффект от нее [политики молчания в отношении Зьема], несомненно, будет потерян в результате такого демонстративного жеста, как визит министра обороны и генерала Тейлора", – писал Лодж, имея в виду дипломатическую неизбежность встречи Макнамары и Тейлора со Зьемом{905}.

Главные госдеповские советники Кеннеди по Вьетнаму Аверелл Гарриман и Роджер Хилсман и его советник в Белом доме Майкл Форрестол были также встревожены президентским решением послать Макнамару и Тейлора во Вьетнам. Гарриман позвонил Форрестолу и сказал, что они с Хилсманом считают предложение президента "катастрофой", поскольку во Вьетнам посылают "двух противников нашей политики" содействия перевороту. Форрестол мрачно согласился{906}.

Но Кеннеди принял решение. Переворота, который его ближайшие советники по Вьетнаму в Госдепартаменте и посол в Сайгоне считали своей политикой и который президент, поддавшись их манипуляциям, поначалу одобрил, его политика не предусматривала. Впрочем, его политика не предусматривала и наращивания военного присутствия США до полномасштабной интервенции, которую с самого начала проталкивал председатель Объединенного комитета начальников штабов Максвелл Тейлор, а министр обороны Макнамара поддерживал до тех пор, пока Кеннеди ясно не обозначил свое сопротивление. Как в конечном итоге стало понятно, посылая Макнамару и Тейлора во Вьетнам с мандатом на вывод войск, Кеннеди прокладывал курс между архитекторами заговора слева и архитекторами войны справа (Ричард Хелмс из ЦРУ принадлежал к обоим лагерям), оставляя их за собой. У каждого лагеря была своя политика по Вьетнаму, и все они считали политику президента катастрофой.

В следующей телеграмме Кеннеди ответил на возражения Лоджа против визита Макнамары – Тейлора. Он писал, что Макнамара и Тейлор приедут в любом случае, чтобы выполнить важную задачу, которую он им поручил. "Мне этот визит крайне необходим", – решительно заявил он{907}.

"Крайне необходимая" задача Макнамары – Тейлора, по замыслу Кеннеди, состояла не только в том, чтобы предотвратить переворот, в котором были заинтересованы Лодж, Хелмс и даже более либеральные советники президента из Госдепартамента. Этот визит должен был заложить фундамент для начала вывода войск из Вьетнама этой осенью, в чем был заинтересован только Кеннеди.

Мы уже знаем, как плотно вросло ЦРУ в инфраструктуру правительства Южного Вьетнама. По словам бывшего шефа сайгонской резидентуры ЦРУ Уильяма Колби, к началу 1962 г. "у резидентуры были контакты и влияние по всему Вьетнаму, от парадного и черного хода президентского дворца до сельских общин, среди гражданских противников режима и командиров всех ключевых армейских частей"{908}. ЦРУ через свою ширму, Агентство международного развития, внедрило советников по меньшей мере в 20 из 41 провинции Южного Вьетнама{909}. К осени 1963 г., когда Джон Кеннеди пытался вытащить Соединенные Штаты из вьетнамской войны, ЦРУ по-крупному вложилось в продолжение войны под своим контролем.

Даже Пентагон оказался на втором плане по отношению к ЦРУ. Управление контролировало Вьетнам с 1954 г., когда привело к власти Зьема. Снабжая деньгами и инструкторами государственные силы безопасности Южного Вьетнама, ЦРУ было высшей "властью за троном". Оперативники ЦРУ занимали ключевые позиции в армиях США и Южного Вьетнама{910}. Кроме того, инструкторы ЦРУ обучали десятки тысяч вооруженных горцев из племени мео (точнее, хмонг). В результате продолжающегося проникновения в сайгонское правительство ЦРУ в 1963 г. фактически заправляло всем – о чем Зьем и его брат Ню знали и что вызывало их глубокое беспокойство. Их зависимость от ЦРУ, сменившаяся попытками сопротивления ЦРУ, была подводным течением под тонущим кораблем их государства.

О тайном контроле ЦРУ над Южным Вьетнамом заговорили американские журналисты. Колумнист New York Times Артур Крок начал колонку от 3 октября 1963 г. словами: "Деятельность Центрального разведывательного управления получает крайне негативное освещение в корреспонденции для американских газет, которая приходит из Вьетнама, и в статьях, написанных в Вашингтоне"{911}.

Крок отметил, что ЦРУ во Вьетнаме подвергается резкой критике "почти каждый день в сообщениях репортеров, поддерживающих тесную связь с критиками ЦРУ в администрации президента и заслуживших прекрасную репутацию достоверностью своих сообщений"{912}. В качестве показательного примера он назвал Ричарда Старнса, работавшего на медиакомпанию Scripps-Howard, статья которого в тот же день потрясла читателей Washington Daily News. В своей провокационной статье Старнс писал, что "безудержная жажда власти" ЦРУ во Вьетнаме стала угрожать их собственному правительству в Вашингтоне{913}.

В ответ на вызывающий тревогу захват власти во Вьетнаме Центральным разведывательным управлением посол Лодж попробовал использовать эту власть в собственных интересах, заключавшихся в свержении Зьема.

Лодж направил госсекретарю Дину Раску письмо 13 сентября 1963 г., в котором просил прислать в Сайгон опытного оперативника ЦРУ Эдварда Лансдейла, чтобы тот "сразу же взял в свои руки, под моим надзором, все действия США, связанные со сменой правительства в Южном Вьетнаме"{914}. Лоджу был нужен опыт Лансдейла в "смене правительств", чтобы способствовать, "под его надзором", осуществлению забуксовавшего переворота. Для того чтобы деятельность Лансдейла была эффективной, писал Лодж, он "должен располагать штатом сотрудников, и поэтому я прошу, чтобы его поставили во главе резидентуры CAS [Controlled American Source, "контролируемый американский источник", эвфемизм для ЦРУ] в посольстве, освободив от должности исполняющего в настоящий момент эти обязанности г-на Джона Ричардсона"{915}.

Хотя директор ЦРУ Маккон отклонил просьбу Лоджа о направлении Лансдейла, Ричардсон, который, по мнению Лоджа, был слишком близок со Зьемом, был отозван в Вашингтон, чего Лодж и добивался. Посол стал, по сути, главой резидентуры ЦРУ в Сайгоне. Теперь он мог напрямую контролировать Люсьена Конейна, посредника между ЦРУ и южновьетнамскими генералами – участниками заговора против Зьема{916}.

Стремление Лоджа организовать государственный переворот нимало не беспокоило руководившего тайными операциями ЦРУ Ричарда Хелмса, преследовавшего ту же цель. Когда Хелмс нашел союзников в госдеповских кругах, наседавших на Кеннеди в вопросе переворота, он сказал Гарриману: "Самое время нам браться за дело"{917}. Хелмс мог только приветствовать тот служивший дополнительным прикрытием для дел ЦРУ энтузиазм, с которым Лодж и Госдеп проталкивали сайгонский путч. Вольно или невольно Генри Кэбот Лодж, поддерживая заговор в Сайгоне, помогал раскрутить маховик заговора и в Вашингтоне.

Кеннеди продолжал ломать голову над вопросом: как начать вывод американских войск из Вьетнама, когда практически все военные и его советники ратовали за наращивание военного присутствия? Президент знал, что его ключевым союзником в Пентагоне был министр обороны Макнамара. Однако возможности Макнамары ограничивались из-за отсутствия желания сотрудничать со стороны высших военных чинов. Генералы целый год тормозили выработку плана вывода войск, который Кеннеди просил подготовить. Когда в мае 1963 г. Тихоокеанское командование вооруженных сил США наконец представило план вывода, Макнамаре пришлось отклонить предложенный график как рассчитанный на слишком долгий срок, как минимум на год больше, чем требовалось{918}. Когда же министр обороны приказал составить план ускоренного вывода, Объединенный комитет начальников штабов снова заартачился. Его члены написали Макнамаре 20 августа, что "пока политическая и религиозная напряженность, с которой сейчас сталкивается правительство Вьетнама, не ослабеет, никакие подразделения США не должны выводиться из Республики Вьетнам"{919}. Теперь генералы хотели отложить принятие любого решения по выводу до конца октября{920}.

Кеннеди, осознавая бессмысленность войны и растущее число погибших, решил, что он уже достаточно долго откладывал начало вывода войск из Вьетнама. Несмотря на давление Пентагона, который хотел эскалации военных действий, и Госдепа, который хотел организованного с помощью ЦРУ переворота, президент решил санкционировать вывод войск, при этом продолжая сдерживать сторонников переворота. Помочь ему должен был продуманный маневр с миссией Макнамары – Тейлора.

Когда 2 октября Макнамара и Тейлор вернулись из поездки во Вьетнам, президент Кеннеди уже знал, какие рекомендации будет содержать их доклад. Собственно говоря, изначально эти рекомендации принадлежали ему.

Пока Макнамара и Тейлор собирали во Вьетнаме информацию, они регулярно отправляли телеграммы с отчетами в США, генералу Виктору Крулаку[57]. В Пентагоне стенографисты и редакторы группы Крулака работали круглые сутки, компилируя из отчетов доклад. Как вспоминал один из авторов доклада, полковник Флетчер Прути, Крулак регулярно бывал в Белом доме для конфиденциальных бесед с Джоном и Робертом Кеннеди{921}. Президент и его брат диктовали Крулаку рекомендации, которые должен был содержать доклад Макнамары – Тейлора. Когда секретарши в офисе Крулака закончили печатать доклад, его переплели в кожу, самолетом отправили на Гаити и вручили возвращавшимся из Вьетнама Макнамаре и Тейлору. На борту самолета в Вашингтон они прочли доклад и утром 2 октября вручили его Кеннеди в Белом доме{922}. Джон Кеннеди принял содержавшиеся в докладе рекомендации, главной из которых был вывод из Вьетнама тысячи военнослужащих к концу года. Вывод этой тысячи в 1963 г. вместе с запланированным Кеннеди "выводом основной части американского контингента к концу 1965 г." получил статус официальной политики правительства 11 октября 1963 г., после подписания президентом меморандума NSAM 263{923}.

Однако процесс был непростым. Вечером 2 октября Кеннеди собрал заседание Совета национальной безопасности (СНБ), чтобы обсудить доклад Макнамары – Тейлора. Завязалась, по словам Макнамары, "горячая дискуссия по поводу нашей рекомендации объявить от имени министерства о планах полного вывода вооруженных сил США до конца 1965 г., начав с вывода 1000 человек к концу текущего года… с начала дискуссии мы бились за нашу рекомендацию"{924}.

Неудивительно, что большинство членов СНБ были против вывода{925}. Президент не сразу решился предварить критически важными словами "к концу текущего года" фразу "Американская программа подготовки вьетнамцев должна продолжаться до момента, когда будет возможно вывести 1000 военнослужащих США". Колеблясь, он сказал: "Если мы не сможем это выполнить до конца года, нас будут обвинять в излишнем оптимизме"{926}.

Макнамара доказывал, что сроки необходимо указать: "Это одобрят сенатор Фулбрайт и все остальные, кто считает, что мы навечно увязли во Вьетнаме. Это продемонстрирует, что у нас есть план вывода"{927}. Кеннеди согласился, поскольку сроки преподносились как часть доклада, а не его собственный прогноз. Так, действуя в обход большинства в Совете национальной безопасности, он одобрил содержавшиеся в докладе рекомендации, автором которых был сам. Он согласился с Макнамарой и в том, что о плане вывода следует объявить публично после заседания – "увековечить его в камне"{928}. Когда Макнамара выходил из кабинета, чтобы сообщить журналистам из пресс-пула Белого дома о выводе войск, Кеннеди его окликнул: "И скажите им, что всех пилотов вертолетов это тоже касается"{929}.

Спустя девять дней он подписал NSAM 263, тем самым превратив в официальную политику рекомендации Макнамары – Тейлора о выводе "тысячи военнослужащих США к концу 1963 г." и выводе "к концу 1965 г. ‹…› основной части американского контингента"{930}.

Но Кеннеди все еще не определил, как политически обосновать уход из Вьетнама. Хотя поступавшие оттуда доклады ЦРУ и военной разведки по-прежнему звучали оптимистично, президент видел сквозь их строки истину, прежде всего благодаря Макартуру, Гэлбрейту и Мэнсфилду. Истина заключалась в том, что, как он сказал Чарльзу Бартлетту, "У нас нет шанса остаться во Вьетнаме. У нас нет шанса навязать там свою волю"{931}.

Зная, что радужные донесения разведки, использующиеся для обоснования войны, лгали, он теперь, как опытный дзюдоист, использовал инерцию этих донесений для обоснования ухода из Вьетнама{932}. Кеннеди не позволял одурачить себя дезинформацией, которую ему подсовывали разведслужбы, – залив Свиней его многому научил. Он чувствовал, что теперь, когда он вывернул наизнанку назначение этих донесений в своих целях, тон разведданных может внезапно измениться. Если донесения станут более реалистичными, если в них замаячит угроза поражения, президенту нужно будет снова переиначить их, обернув аргументы в поддержку эскалации в пользу вывода войск. Теперь становится понятным внутреннее противоречие между согласием с Макнамарой в том, что правильным будет "увековечить в камне" стратегию выхода из конфликта, объявив о ней публично, и одновременными сомнениями в правильности такого решения, поскольку политическое обоснование такой стратегии может потребовать изменений в соответствии с изменившимися донесениями с поля боя.

Поэтому в NSAM 263 он "распорядился не делать официальных заявлений об осуществлении планов вывода 1000 американских военнослужащих до конца 1963 г."{933} Однако с его согласия Белый дом уже сделал заявление о выводе после заседания 2 октября, о чем на первых полосах сообщили New York Times и тихоокеанское издание газеты для проходящих службу за границей военнослужащих США Pacific Stars and Stripes{934}. Более того, подписав NSAM 263, Кеннеди официально отдал распоряжение об осуществлении планов вывода войск. Но он предчувствовал, что ЦРУ и военные теперь будут стараться выбить политическую почву из-под его планов, изменив свои донесения. Поэтому президент с такой осторожностью высказывался о том, что он сделал и почему, – ведь приближался год выборов.

Кроме того, ему нужно было учитывать, что ранее он публично высказывался против вывода войск, который сейчас планировал, и потому ему стоило выражаться со всей возможной аккуратностью.

Кеннеди дал 2 сентября интервью журналисту и телеведущему Уолтеру Кронкайту. Кронкайт сказал: "Господин президент, единственная горячая война, которую в настоящий момент мы ведем, это, конечно, война во Вьетнаме, и у нас там совершенно очевидные трудности".

Первая часть ответа Кеннеди соответствовала политике по вьетнамскому вопросу, которой он придерживался в начале своего президентского срока. Он сказал: "Я не думаю, что до тех пор, пока сайгонское правительство не приложит больше усилий, чтобы завоевать народную поддержку, эту войну можно будет выиграть. В конечном счете это их война. Это они должны выиграть ее или проиграть. Мы можем им помочь, мы можем дать им вооружение, мы можем послать туда наших людей в качестве советников, но это они, вьетнамцы, должны выиграть войну с коммунистами"{935}.

Это и было изначально исходной посылкой Кеннеди: война во Вьетнаме – это война Южного Вьетнама с коммунистами, которую должны выиграть или проиграть вьетнамцы, а не Соединенные Штаты. "В конечном счете это их война". В октябре он будет последовательно использовать эту посылку в логике NSAM 263 как основу для ухода США из Вьетнама.

Кеннеди сказал, что войну не выиграть без серьезных реформ со стороны сайгонского правительства, направленных на завоевание поддержки народа. Ни Зьем, ни его авторитарные преемники не допустят таких реформ, и этот политический факт также мог служить основанием для вывода войск.

Однако Кеннеди не сказал Уолтеру Кронкайту того, что он сообщил Ларри Ньюману, своему соседу в Хайянис-Порте, 20 октября, спустя девять дней после подписания NSAM 263: "Я собираюсь вернуть этих ребят, потому что мы не будем ввязываться в войну, в которой невозможно выиграть".

Фактически 2 сентября, твердо повторив "Это их война, не наша", Кеннеди, подстраховываясь, сказал Кронкайту, что он против вывода: "В конечном счете это сам народ Вьетнама и его правительство должны победить или проиграть в этой борьбе. Все, что мы можем сделать, – это оказать помощь, и мы очень ясно даем это понять, но я не согласен с теми, кто говорит, что нам следует уйти. Это было бы большой ошибкой"{936}.

Он дистанцировался от людей, которых охарактеризовал в выражениях, относившихся, выйди правда наружу, прежде всего к нему самому: "Я знаю, людям не нравится, что американцы участвуют в такого рода борьбе. 47 американцев погибли в ходе боевых действий, но это очень важная борьба, хотя она и ведется столь далеко"{937}.

47 американцев, погибших во Вьетнаме (на самом деле к тому моменту погибло уже около 170 человек){938}, были той движущей силой, что стояла за решением Кеннеди о выходе из войны, бессмысленность которой росла с каждым днем.

Однако в интервью Уолтеру Кронкайту[58] он постарался дистанцироваться от тех, кому "не нравится, что американцы участвуют в такого рода борьбе". Он знал, что среди этих людей он сам. Он пришел к пониманию, что "такого рода борьба" – это война в Юго-Восточной Азии, в которой невозможно выиграть. Его утверждение, что он не согласен с уходом из Вьетнама и что такой уход был бы большой ошибкой, носило защитный и, мягко говоря, вводящий в заблуждение характер. Начиная с прошлой весны он не раз говорил друзьям, что не только согласен с выводом войск, но и планирует такой вывод. Беседуя с Кронкайтом, Кеннеди знал, что примет решение, которое вызовет острые вопросы, но не был готов заранее признаться в этом на национальном телевидении.

Неделю спустя в интервью двум другим тележурналистам, Чету Хантли и Дэвиду Бринкли[59], он снова отрекся от стратегии ухода, которую планировал: "Я думаю, нам следует остаться [во Вьетнаме]. Нам следует использовать наше влияние самым эффективным образом, но уходить не следует"{939}.

Подстраховываясь и делая публичные заявления, которые противоречили его убеждениям и его намерениям, Кеннеди сам копал яму, в которую рухнет план вывода войск после его убийства – дискредитированный исполнителями, похороненный правительством и замаскированный его публичными заявлениями, в которых он выступал против вывода. Когда спустя 30 лет NSAM 263 наконец рассекретили, скептики могли бы усомниться в подлинности этого документа, апеллируя к публичным заявлениям Кеннеди, сделанным всего за месяц до подписания меморандума.

В последние недели жизни, уже подписав NSAM 263 и начав тем самым проводить политику вывода войск, Кеннеди все еще колебался с выбором ее обоснования. Он опасался, что приказ о выводе будет воспринят, в контексте буддистского кризиса, только как форма давления на Зьема. Кеннеди продолжал сомневаться в достоверности докладов из районов боевых действий, как оптимистичных, так и пессимистичных. Из соображений краткосрочной политики он тянул с публичным объявлением своей позиции, пока не стало слишком поздно.

С ошибочного решения Кеннеди о назначении Лоджа послом начался путь по наклонной, к сайгонскому перевороту. После того, как под влиянием советников президент одобрил телеграмму от 24 августа, ему уже не удалось кардинально изменить политику благоприятствования заговору, да еще и поддерживаемую послом, который методично добивался своей цели.

Лодж пригласил на обед 14 сентября старого друга, влиятельного журналиста Джозефа Олсопа[60], в тот момент находившегося в Сайгоне. Лодж стал анонимным источником для сенсационной колонки Олсопа, "Очень гадкие дела", которая 18 сентября появилась в Washington Post и других газетах{940}. Олсоп утверждал, что Нго Динь Ню был всерьез заинтересован предложениями представителей Северного Вьетнама "начать переговоры [о прекращении огня] за спиной американцев", как сам Ню проговорился в интервью Олсопу. Ню поспешил возразить: "Об этом не может быть и речи"{941}. Тем не менее статья Олсопа оставила впечатление, что существует реальная возможность перемирия между Сайгоном и Ханоем, при условии, что сначала братья Нго выдворят Соединенные Штаты из Южного Вьетнама.

Колонка Олсопа содержала долю правды, как спустя годы подтвердил Мечислав Манели, польский дипломат, выступавший посредником между правительствами Северного и Южного Вьетнама. Контакты между Сайгоном и Ханоем носили осторожный и непрямой характер{942}. Ню специально распространял о них слухи, чтобы шантажировать правительство США. Его тактика сработала против него же, когда поощряемый Лоджем Олсоп использовал при написании "Очень гадких дел" распространяемые Ню слухи. Лодж знал, что статья Олсопа неизбежно усилит позиции сторонников заговора в Вашингтоне. Разумеется, в условиях холодной войны очень гадко выглядело, что правители клиентского государства, приведенные к власти Соединенными Штатами, сейчас готовы предать дело борьбы с коммунизмом.

ЦРУ знало, что подозрения о связях между Сайгоном и Ханоем еще сильнее толкали южновьетнамских заговорщиков к свержению Зьема. Генерал Тран Тхьен Кхьем сказал одному из сайгонских цэрэушников, что "генералитет ни при каких условиях не поддержит Ню, если тот сделает любой шаг к сближению с Севером или даже к нейтрализации a la Лаос"{943}. Генералы и ЦРУ знали, что в самом Лаосе "нейтрализация a la Лаос" была достигнута благодаря президенту Джону Кеннеди. Генералы заверяли своих союзников из ЦРУ, что шаги Ню к заключению такого рода мира, которого Кеннеди уже достиг с коммунистами в Лаосе, ускорили бы переворот в Южном Вьетнаме.

Лодж 19 сентября отправил Кеннеди телеграмму, в которой снова отклонил предложение президента "возобновить диалог" со Зьемом и Ню{944} (в действительности диалог никогда не начинался). Лодж писал Кеннеди, что такой диалог бесперспективен: "Говоря откровенно, я вообще не вижу возможности для существенных изменений". Лодж продолжал считать, что его молчание лучше, чем диалог: "Имеются признаки того, что Зьем – Ню несколько обеспокоены моим молчанием"{945}.

К этому моменту Кеннеди понял, что не может рассчитывать на то, что новый посол будет выполнять его желания. Поэтому он решил послать во Вьетнам Макнамару и Тейлора, двух противников переворота, чтобы оценить ситуацию и встретиться со Зьемом. Приезд Макнамары – Тейлора притормозил подготовку свержения Зьема, которую Лодж вел вместе с ЦРУ и генералами. Однако в то же самое время задачу президента саботировало письмо, тайно отправленное Лоджу Роджером Хилсманом, главным автором телеграммы от 24 августа. Письмо Хилсмана, датированное 23 сентября, передал Лоджу член делегации Макнамары – Тейлора Майкл Форрестол, который был советником Кеннеди, но союзником Хилсмана.

Отметив, что для доставки письма он "использует надежные руки Майка Форрестола", Хилсман писал Лоджу: "У меня сложилось впечатление, что все больше и больше народа в городе склоняются к нашей точке зрения [на заговор против Зьема] и что, если вы в Сайгоне и мы в [Государственном] департаменте не сдадим позиций, остальные также поменяют свое мнение. Как Майк вам расскажет, решительно настроенная группа здесь поддерживает вас от начала до конца"{946}.

Послание Хилсмана подтолкнуло Лоджа к саботированию замысла Кеннеди. Отправленное по тайному каналу письмо продемонстрировало, в какой изоляции оказался Кеннеди. Даже его советник по Дальнему Востоку Форрестол и его спецпредставитель по Вьетнаму Хилсман за спиной президента подталкивали Лоджа к тому, чтобы приступить к реализации переворота.

Кеннеди терял контроль над своим правительством. В начале сентября он обнаружил, что еще одно ключевое решение, имевшее отношение к перевороту, было принято без его ведома.

На совещании в Белом доме обсуждалось, продолжать или свернуть программу импорта товаров, поддерживавшую экономику Южного Вьетнама. Сворачивание программы Соединенными Штатами могло бы ускорить переворот.

Небрежно брошенное замечание Дэвида Белла, главы Агентства международного развития, остановило дискуссию.

– Нет смысла говорить о прекращении помощи поставками товаров. Я ее уже прекратил.

– Что вы сделали? – спросил Кеннеди.

– Свернул программу помощи.

– Кто, черт возьми, велел вам это сделать?

– Никто, – сказал Белл. – Это решение принимается автоматически. Мы так делаем каждый раз, когда у нас разногласия с правительством клиента.

Кеннеди встревоженно покачал головой.

– Господи, вы понимаете, что вы наделали?{947}

Он смотрел на Дэвида Белла, но видел реальность, которая была куда глубже. Кеннеди знал, что Агентство по международному развитию – это фасад ЦРУ. Управляющий агентства Дэвид Белл не пошел бы на "автоматическое" свертывание программы без одобрения ЦРУ. "Мы так делаем каждый раз, когда у нас разногласия с правительством клиента" могло служить политическим заявлением ЦРУ. Снимая Южный Вьетнам с довольствия, ЦРУ посылало сигнал не только своему самонадеянному ставленнику Зьему, но и генералам-заговорщикам, ожидавшим за кулисами такого сигнала. Но прежде всего сигнал предназначался человеку, который сейчас с изумлением смотрел на Дэвида Белла. Ему сообщили, кто контролирует ситуацию. И это был не президент.

Прикрыв программу импорта товаров, ЦРУ практически лишило Кеннеди возможности избежать переворота в Южном Вьетнаме. Прекращение помощи было условным сигналом для заговорщиков. В конце августа ЦРУ договорилось с южновьетнамскими генералами, что именно прекращение экономической помощи будет означать, что правительство США дает заговорщикам зеленый свет.

Решающая встреча описана в посвященной заговору книге Эллен Хаммер "Смерть в ноябре" (A Death in November). 29 августа на одобренной Лоджем и проходившей в обстановке полной секретности встрече Люсьен Конейн спросил у главы заговорщиков генерала Зыонга Ван Миня: "Что бы вы сочли доказательством того, что американское правительство действительно намерено поддержать ваш заговор?"

Минь ответил: "Пусть Соединенные Штаты прекратят оказывать экономическую помощь правительству Зьема"{948}.

Спустя 12 дней Дэвид Белл сказал Кеннеди, что фактически уже прекратил товарную помощь Зьему. ЦРУ таким образом послало генералам сигнал: "Готовьте переворот". Прекращение помощи стало официальным подтверждением того, что правительство США поддерживает заговор генералов.

Генералы все поняли. "По меньшей мере шестеро из генералов, готовивших мятеж, – писала журналист Маргарита Хиггинс, – говорили мне и не только мне, что урезание американской помощи было решающим фактом, который убедил их приступить к подготовке свержения режима Зьема"{949}. По словам генерала Миня, "урезание помощи развеяло все наши сомнения"{950}.

Генерал Тран Тхьен Кхьем, начальник штаба сухопутных войск, сказал: "Мы увидели в этом решении США сигнал – вьетнамским военным надо выбирать между американцами и Зьемом"{951}.

Учитывая, что сворачивание помощи – уже свершившийся факт, президенту оставалось либо ослабить экономическое давление на Зьема, что было бы воспринято как согласие Кеннеди с репрессиями Зьема против буддистов, либо позволить приостановке помощи постепенно сказываться на экономике и на правительстве Южного Вьетнама и, таким образом, шаг за шагом приближать смену режима.

С помощью доклада Макнамары – Тейлора Кеннеди пытался найти выход из трудного положения, в которое его поставили. Он одобрил рекомендации Макнамары и Тейлора о "золотой середине", компромиссе между безоговорочным примирением с остающимся на прежних позициях режимом Зьема, с одной стороны, и активным содействием перевороту – с другой. В теории компромисс, выбранный Кеннеди, состоял в том, чтобы применять только избирательные меры давления на Сайгон, с "возобновлением программы экономической и военной помощи в полном размере" "в зависимости от деятельности правительства Зьема"{952}. Однако более умеренную политику, которую пытался выбрать президент, практически перечеркнули ЦРУ своей отменой программы импорта товаров и Лодж, активно содействовавший заговору.

У Кеннеди еще оставалась слабая надежда, что с помощью постепенного воздействия приостановки помощи в сочетании с подлинными усилиями по проведению диалога можно убедить Зьема отменить репрессии против буддистов и тем самым предотвратить переворот. Показалось даже, что Зьем созрел для перемен, когда он, удивив своих критиков, решил пригласить в Южный Вьетнам Миссию ООН по сбору фактов по буддистскому кризису.

На совещании в Белом доме 5 октября Кеннеди особо подчеркнул, что ждет от Лоджа открытости в переговорах со Зьемом:

"Мы не должны рассматривать политические рекомендации [Зьему] как жесткий список требований, и этот пункт следует более четко обозначить в проекте инструкций [Лоджу]. Наиболее вероятным и желательным результатом любого давления со стороны США было бы побуждение Зьема серьезно поговорить с Лоджем о целом ряде нерешенных вопросов во взаимоотношениях между нашими странами"{953}.

В тот же день Кеннеди отправил Лоджу телеграмму, в которой предписывал ему "обеспечить достаточную гибкость, позволяющую США возобновить полную поддержку режима Зьема в любой момент, когда правительство США сочтет это уместным"{954}. Президент делал оговорку: "Мы не желаем сейчас предвосхищать вопрос о балансе или количестве действий, которые могут служить основанием для возобновления полномасштабного сотрудничества [с правительством Вьетнама]"{955}. Кеннеди оставлял решение этого вопроса за собой. Он не хотел, чтобы Лодж предъявлял южновьетнамскому лидеру "жесткий список требований", к чему был склонен посол.

Понимая, что Лодж представлял такую же проблему, что и Зьем, Кеннеди нехотя соглашался с тактикой молчания, на сохранении которой настаивал его упрямый посол, но выражал надежду, что Лодж будет готов при необходимости пойти на контакт с Зьемом:

"Ваша политика холодной вежливости [по отношению к правительству Вьетнама] с тем, чтобы вынудить Зьема прийти к вам, верна. Вам следует продолжать ее придерживаться. Однако мы понимаем, что она может не сработать и что в какой-то момент в будущем от вас может потребоваться обратиться к Зьему для обеспечения его понимания политики США в целом"{956}.

В инструкциях Кеннеди, отправленных Лоджу через госсекретаря Дина Раска, признавалось, что брат и невестка Зьема являются основным препятствием на пути к реформам в южновьетнамском правительстве. Любые конкретные реформы "вероятно, не будут иметь ощутимых последствий в отсутствие эффектного символического акта, который убедит вьетнамцев в подлинности реформ. На практике этого можно достичь только каким-то реальным снижением влияния четы Ню, которых считают, обоснованно или нет, символом авторитаризма".

Лодж встретил инструкции президента возражениями. В ответной телеграмме он писал Раску: "Ограничение роли четы Ню выглядит нереалистичным… Мы не можем убрать Ню ненасильственными методами против их воли"{957}.

Урегулирование политического кризиса путем переговоров со Зьемом представлялось послу абсолютно безнадежным: "То единственное, чего по-настоящему хотят США – удалить Ню или ограничить их власть, – исключено"{958}.

Однако на самом деле и большинство в правительстве США, и Лодж в частности, хотели другого. Основную часть своей телеграммы от 7 октября Лодж посвятил изложению главной причины, по которой он считал, что Зьема и его властного брата следует в любом случае отстранить от власти. Дело было не в буддистском кризисе, но в чем-то более тревожном: "Ню фактически говорит, что он может – и хотел бы – обойтись без американцев. Ему нужны только несколько вертолетных частей и деньги. Но он определенно не хочет присутствия американских военных, которые, по его словам, абсолютно неспособны вести партизанскую войну"{959}.

Самым существенным, по мнению Лоджа, было то, что Зьем и Ню опасно близки к тому, чтобы сделать то, что месяцами угрожали сделать, – попросить правительство США вывести свои войска из Вьетнама.

Лодж заканчивал свои возражения, проводя зловещую связь между просьбой о выводе войск и переворотом: "Нам следует рассмотреть растущую вероятность поступления просьбы о выводе войск. Начало вывода может спровоцировать переворот"{960}.

Лодж загнал Кеннеди в угол. В тот самый момент, когда Кеннеди негласно давал отмашку на начало вывода войск из Вьетнама, Лодж предупреждал его о том, что просьба Зьема и Ню о выводе может спровоцировать переворот, которому содействовал он сам.

Всего за пять дней до телеграммы Лоджа в Washington Daily News вышла будоражащая статья Ричарда Старнса о "безудержной жажде власти" ЦРУ во Вьетнаме. Старнс приводил слова "очень высокопоставленного американского чиновника" в Сайгоне, который "сравнивал наращивание влияния ЦРУ со злокачественной опухолью и добавлял, что он даже не уверен в том, что Белый дом сможет продолжать контролировать ЦРУ"{961}. Президент Кеннеди внимательно прочел статью. Он был так обеспокоен, что 2 октября принес газету на заседание Совета национальной безопасности и спросил у его членов: "Что нам сказать [в публичном заявлении] о статье с нападками на ЦРУ, которая появилась в сегодняшней Washington Daily News?"{962} Кеннеди решил, что лучше не говорить ничего{963}, но статья произвела на него огромное впечатление. Старнс также цитировал безымянного американского чиновника в Сайгоне, который говорил о возможном заговоре ЦРУ в Вашингтоне. Чиновник пророчески, за месяц до убийства Джона Кеннеди, сказал: "Если в Соединенных Штатах когда-нибудь случится что-то вроде “Семи дней в мае” [роман, описывающий захват военными власти в США], переворот устроит ЦРУ, а не Пентагон"{964}. В свете полученной через пять дней телеграммы Лоджа президент мог задуматься, а не был ли этот неназванный американский чиновник Генри Кэботом Лоджем?

Могла ли телеграмма Лоджа, в которой он предупреждал Кеннеди о том, что начало вывода американских войск из Вьетнама может спровоцировать переворот в Сайгоне, содержать намек и на переворот в Вашингтоне?

Пытаясь получить контроль над вьетнамской политикой собственного правительства, Кеннеди обнаружил, что снова борется с Центральным разведывательным управлением. Когда Агентство международного развития, служившее прикрытием для деятельности ЦРУ, переиграло Кеннеди, президент столкнулся с одним из свидетельств невидимого контроля, установленного ЦРУ во Вьетнаме. На этом конкретном примере Кеннеди мог увидеть, что происходит. Он знал, что Агентство международного развития – прикрытие для ЦРУ.

Но у ЦРУ были и не столь очевидные прикрытия. Ричард Старнс в своей статье приводил и другие примеры того, как ЦРУ властвовало во Вьетнаме. Из того, что президент принес эту статью на заседание Совета национальной безопасности, можно понять, насколько серьезно он воспринял следующее описание деятельности ЦРУ во Вьетнаме:

"“Призраки” ЦРУ, как называют секретных агентов, настолько глубоко проникли во все слои американской общины в Сайгоне, что у американцев, не имеющих отношения к ЦРУ, началась паранойя.

Американец, старший офицер с отличным боевым опытом, раздраженно говорит о “том человеке в сайгонском штабе, что носит полковничий мундир”. Мой собеседник имеет в виду, что этот человек – агент ЦРУ и непонятно, чем он занимается в американском военном штабе, если не шпионит за другими американцами…

Всего несколько человек, кроме [главы сайгонской резидентуры Джона] Ричардсона и его непосредственных помощников, знают фактическую численность сотрудников ЦРУ во Вьетнаме, однако в разговорах часто упоминают цифру в 600 человек. Многие – секретные агенты, известные только паре своих коллег-призраков…

“Призраки в Информационном агентстве США, в Оперативной миссии Соединенных Штатов, в каждой составляющей американской официальной и деловой жизни во Вьетнаме”, – сказал один чиновник, предположительно не являвшийся призраком.

“Они представляют огромную власть и абсолютно никому неподотчетны”, – добавил он"{965}.

Как удалось ЦРУ к осени 1963 г. внедрить тайных агентов во все ветви государственной власти США в Сайгоне?

Ответ на этот вопрос открывает дорогу к пониманию убийства Джона Кеннеди, поскольку процесс, с помощью которого ЦРУ получило Вьетнам в свое распоряжение, был частью более масштабной проблемы, с которой Кеннеди столкнулся в Вашингтоне. Пока президент боролся за то, чтобы его новая политика мира возобладала над заключавшимися в борьбе с коммунизмом приоритетами ЦРУ, Управление, это чудовище, зародившееся в глубинах холодной войны, продолжало отращивать новые щупальца, чтобы его остановить. В Вашингтоне, как и во Вьетнаме, ЦРУ внедрило своих агентов во все ветви правительства. С помощью этих расползшихся щупалец Управление продвигало свою политику и подрывало политику Кеннеди, как в случае с приостановкой программы импорта товаров, инициировавшей переворот. Эдгар Гувер знал, что в его ведомстве ЦРУ просочилось на уровень принятия решений (что позволило ЦРУ в решающий момент в октябре убрать пометку FLASH в досье Освальда). Как могли эти тайные щупальца ЦРУ срастись с другими частями правительства?

Одним из тех, в чьи обязанности входило наблюдение за прорастанием щупалец, был полковник Флетчер Прути. Он возглавлял отдел, занимавшийся инфильтрацией. В 1955 г. командование ВВС приказало полковнику Лерою Флетчеру Прути[61], кадровому офицеру сухопутных войск, а затем ВВС, участнику Второй мировой войны, создать в Пентагоне отдел для обеспечения военной поддержки тайных операций ЦРУ. Так Прути стал директором пентагоновского "Отдела координационных центров для ЦРУ"{966}.

Фактически этот отдел создал директор ЦРУ Аллен Даллес. В 1950-е гг. Даллес нуждался в военной поддержке своих тайных операций на фронтах холодной войны. Кроме того, Даллес хотел полной секретности для своих проектов и абсолютной автономии для себя. Работа Прути состояла в том, чтобы обеспечивать деятельности Управления в различных ветвях вашингтонской бюрократии поддержку и надежную крышу Пентагона. Даллес обозначил метод, которому Прути должен был следовать. "Мне нужен координационный центр, – сказал Даллес. – Мне нужен отдел, который получит допуск, позволяющий делать то, что мы должны сделать; отдел, который очень, очень хорошо нас понимает; и наконец, отдел, у которого есть доступ к информационной системе Пентагона. Но эта система не будет знать, кто направил запрос – они должны думать, что запрос идет от министра обороны. Они не должны понимать, что запрос идет от директора ЦРУ"{967}.

Даллес поручил Прути создать сеть нижестоящих отделов во всех родах войск, а затем во всех частях правительства США. Каждый отдел подчинялся допущенному сотруднику ЦРУ. Этот сотрудник получал приказы непосредственно от ЦРУ, но работал под прикрытием конкретного отдела и ветви государственной власти. Такое "скрещивание", как сказал Прути спустя несколько десятилетий в интервью, привело к созданию паутины тайных представителей ЦРУ "в Госдепартаменте, в Федеральном управлении гражданской авиации, в Таможенной службе, в Министерстве финансов, в ФБР и по всему правительству – до самого Белого дома… Затем мы начали ставить туда людей, которые, как думали эти службы, работали в Министерстве обороны. Но на самом деле это были наши люди, из ЦРУ"{968}.

Как следствие, в начале 1960-х гг., когда Кеннеди стал президентом, ЦРУ имело тайную команду своих сотрудников на всех уровнях правительства США. Эти люди были подотчетны только главе ЦРУ Аллену Даллесу. Когда Кеннеди уволил Даллеса, во главе этой невидимой команды стал заместитель директора ЦРУ по планированию Ричард Хелмс. Никто, кроме самого узкого "ближнего круга" в ЦРУ, даже не догадывался о существовании этой сверхсекретной разведывательной сети, тем более о личностях ее глубоко законспирированных высших чинов. "Координационные центры" ЦРУ, как их назвал Даллес, составляли могучее, незримое правительство в правительстве. Когда ЦРУ требовало помочь осуществлению своих тайных операций, назначенные Даллесом члены этого правительства действовали стремительно и подчинялись беспрекословно.

Будучи сыном американского посла в Великобритании и обладая многолетним опытом работы в палате представителей и сенате, Джон Кеннеди понимал, с какого рода силой столкнется как "президент перемен", старающийся идти своим путем. Но не нашлось никого, кто бы сказал ему, как широко раскинулись щупальца ЦРУ в правительстве США, проникая почти наверняка и в его собственную администрацию в Белом доме. В последние месяцы жизни Кеннеди знал, что ему противостоит внутренний враг. Однако этот враг был многочисленнее, чем президент мог себе представить.

Участвовавший в заговоре генерал Тран Ван Дон сообщил 24 октября Люсьену Конейну, что переворот неизбежен и произойдет не позднее 2 ноября{969}. Конейн и ЦРУ передали информацию Лоджу, а тот – в Госдеп.

В тот же день президент Нго Динь Зьем встречал в Сайгоне Миссию ООН по сбору фактов, прибывшую в Южный Вьетнам для расследования буддистского кризиса{970}. Члены миссии еще собирали информацию, когда Зьема убили{971}. Тогда же, 24 октября, президент Зьем пригласил посла Лоджа провести с ним день 27 октября. Зьем явно хотел что-то обсудить. Лодж принял приглашение{972}.

Госдепартамент направил телеграмму, поощряя Лоджа к предстоящему диалогу со Зьемом: "Приглашение может означать, что Зьем наконец решил обратиться к вам… Как вам известно, нам не хотелось бы упускать шансы проверить возможную готовность Зьема к конструктивным изменениям"{973}.

Беседа Лоджа со Зьемом обернулась очередной конфронтацией. В отчете Дину Раску посол сообщил, что от имени Соединенных Штатов сказал президенту Южного Вьетнама следующее: "Мы не хотим быть поставленными в крайне неловкое положение, потворствуя проявлениям тоталитаризма, которые противоречат нашим традициям и идеалам"{974}.

"Неоднократно, – писал Лодж, – я задавал ему вопрос: “Что вы предлагаете сделать для нас?” Каждый раз он отвечал пустым взглядом, либо менял тему, либо заявлял Je ne vais pas servir, что было бессмысленным. Он, должно быть, хотел сказать ceder вместо servir, что значит “Я не уступлю”. Он предупредил, что вьетнамцы – своеобразный народ и могут делать странные вещи, если они обижены"{975}.

Лодж бегло говорил по-французски. Несколько раз повторенное Зьемом Je ne vais pas servir, "я не буду прислуживать", казалось Лоджу бессмысленным не потому, что он не понимал французского, а потому что он не понимал Зьема. Зьем отказывался в принципе служить американским интересам – а делать это, как он думал, приказывал ему надменный американский чиновник Генри Кэбот Лодж. На раз за разом повторявшийся вопрос "Что вы предлагаете сделать для нас?" Зьем совершенно искренне отвечал: "Я не буду прислуживать". Он не собирался раболепствовать перед американцами.

Лодж был убежден, что Зьем "просто невероятно упрям", как он ранее писал в докладе Раску. Лодж вел себя как плантатор с Юга, увольняющий строптивого черного издольщика "за упрямство". Поэтому Лодж и подумал, что Зьем должен быть сказать "я не уступлю", а не "я не буду прислуживать". Лодж, в рамках своей стратегии "У кого первым сдадут нервы", или сценария лобового столкновения, был готов иметь дело с упрямством Зьема, но не с его принципами. Он думал, что американский ставленник "просто невероятно упрям" и не собирается отказываться от "проявлений тоталитаризма, которые противоречат нашим традициям и идеалам".

Однако в действительности Зьем готовился к отходу от прежней политики, что продемонстрировало неожиданное приглашение миссии ООН по сбору фактов. Тем не менее он отказался безоговорочно подчиниться имперским интересам Америки, которую представлял Лодж. Он мог даже выпроводить американцев из Вьетнама, чего опасался Лодж. Зьем отказывался быть слугой-вьетнамцем, покорно исполняющим пожелания Лоджа. Вот почему он сказал, что вьетнамцы могут делать странные вещи, если они обижены (в этом отношении Зьем все больше напоминал Хо Ши Мина), – и Лодж снова не сумел его понять. Он подумал, что Зьем все время говорит о том, что не уступит, и не понял, что на кону стояло нечто большее.

Даже в описании их диалога, которое приводил сам Лодж, Зьем как раз говорил более по делу. Зьем без околичностей заявлял: "ЦРУ организует тайный заговор против правительства Вьетнама".

Лодж, который руководил контактами ЦРУ с генералами, готовившими заговор против Зьема, ответил (надо полагать, с каменным лицом): "Предоставьте мне доказательства ненадлежащих действий любого сотрудника правительства США, и я обещаю, что он покинет Вьетнам"{976}.

В конце своего доклада Лодж написал, что сама по себе беседа со Зьемом "дает немного оснований надеяться, что [его точка зрения] начнет меняться"{977}.

Что более важно, беседа давала мало оснований надеяться, что точка зрения Лоджа на Зьема начнет меняться. Это потребовало бы радикальной смены убеждений Лоджа – ибо переворот, который он так стремился претворить в жизнь, должен был вот-вот начаться.

В среду, 30 октября, четыре генерала-заговорщика – Минь, Дон, Динь и Кхьем – тайно встретились в закрытом клубе в Чолоне, китайском квартале Сайгона. На встрече они пришли к окончательному решению – осуществить переворот через два дня{978}.

В тот же день посол Генри Кэбот Лодж телеграфировал в Госдепартамент, что он, вопреки тому, что говорил президент Кеннеди, не думает, "что у нас есть возможность отсрочить переворот либо воспрепятствовать ему. [Генерал] Дон неоднократно ясно давал понять, что это внутреннее дело вьетнамцев. Для нас теоретически возможно передать Зьему информацию, представленную нам конфиденциально, и это, без сомнений, остановит переворот и сделает из нас предателей"{979}. Из того, что Лодж говорил о возможности стать предателем в глазах заговорщиков, а не Зьема, можно сделать вывод, что себя он уже считал послом при генералах.

Лодж прямо опроверг заявление Кеннеди, сделанное накануне на совещании в Белом доме: "Мы можем предотвратить переворот другими путями, помимо информирования Зьема о планах мятежных генералов. Мы можем что-то сказать генералам-заговорщикам, и это решительно не то же самое, что раскрыть их планы Зьему"{980}. Банди телеграммой сообщил Лоджу позицию Кеннеди{981}. Кеннеди настаивал на своей прерогативе блокировать переворот, обратившись к генералам. Лодж, будучи тем, кому бы пришлось к ним обратиться, утверждал, что пытаться бесполезно. Однако всего за два дня до этого Лодж сообщил, что генерал Дон разыскал его в сайгонском аэропорту, чтобы получить подтверждение того, что Люсьен Конейн из ЦРУ "уполномочен выступать от моего имени [и от имени правительства США]"{982}. Генералы нервничали и хотели в последнюю минуту гарантий, что Соединенные Штаты им не помешают, – что, как Кеннеди говорил Лоджу, он все еще мог сделать, несмотря на возражения Лоджа о невозможности такого вмешательства.

Генералы ясно осознавали, что Кеннеди уже твердо решил вывести войска из Вьетнама к концу 1965 г. Они даже использовали приказ Кеннеди о выводе в качестве обоснования своего заговора. Лодж докладывал, что генерал Дон в аэропорту "заявил напрямик, что единственным способом победить до того, как американцы уйдут в 1965 г., является смена существующего режима"{983}.

Перейдя к более практическим вопросам, Лодж написал в Госдепартамент: "Что касается просьб генералов, в последний момент им вполне могут понадобиться средства для подкупа потенциальной оппозиции. При условии, что эти средства могут быть переданы тайно, я полагаю, что нам следует их обеспечить…"{984}

В то самое время, когда генералы в Сайгоне окончательно договаривались о начале переворота, ФБР в Чикаго раскрыло заговор с целью убийства президента, планировавшегося через три дня – через несколько часов после убийства Зьема.

В среду, 30 октября, старший специальный агент Морис Мартино сообщил агентам чикагского отделения Секретной службы о чикагском заговоре. Одним из присутствовавших агентов был Абрахам Болден. За два года до описываемых событий Болден добровольно ушел из команды личной охраны президента в знак протеста против плохой организации безопасности.

Я лично знаком с бывшим агентом Секретной службы Абрахамом Болденом. В период между 1998 и 2004 гг. мне довелось семь раз беседовать с ним у него дома в южной части Чикаго{985}. Надеюсь, мой краткий рассказ воздаст должное Абрахаму Болдену и его жене Барбаре Луизе Болден, которая 27 декабря 2005 г. в возрасте 75 лет скончалась дома от приступа астмы{986}. Благодаря своей вере, любви их родных и друзей, а также поддержке нескольких исследователей, которые о них написали, Абрахам и Барбара Болден смогли в течение многих десятилетий стойко переносить жестокие удары системы, которые большинство американцев даже не в силах себе представить{987}.

Во время подготовки чикагской Секретной службы к прибытию президента в аэропорт О’Хара, которое должно было состояться через три дня, в субботу 2 ноября, в 11:40, старший спецагент Мартино проинформировал своих агентов о заговоре против Кеннеди{988}. На субботу у Кеннеди было запланировано посещение футбольного матча между командами сухопутных сил и ВВС на стадионе Soldier Field. В среду в 9:00 Мартино сообщил агентам, что ФБР стало известно от осведомителя о четырех снайперах, планировавших застрелить Кеннеди. Предполагалось, что в субботу утром они устроят засаду на пути президентского кортежа из аэропорта О’Хара по Северо-западной скоростной магистрали в район Луп{989}.

Мартино сказал, что "подозреваемые – фанатики из военизированной группировки правого толка". Покушение "вероятно, предпримут на одной из развязок Северо-западной магистрали". В ФБР о готовящемся покушении сообщал осведомитель под оперативным псевдонимом "Ли"{990}. Кто же был этот Ли? Не мог ли это быть Ли Харви Освальд? Мы еще вернемся к этому вопросу.

На следующий день поступила дополнительная информация из независимого источника – хозяйки пансиона в северной части Чикаго, у которой снимали комнаты четверо мужчин. В одной из комнат она заметила четыре винтовки с оптическими прицелами, а также газету с описанием маршрута президента. Женщина позвонила в ФБР{991}.

Фэбээровцы сказали Мартино, что теперь все зависит от Секретной службы. Джеймс Роули, глава Секретной службы в Вашингтоне, подтвердил Мартино, что Эдгар Гувер снял с себя ответственность. Дело перешло под юрисдикцию Секретной службы. ФБР не предприняло никаких попыток расследовать или предотвратить покушение на Кеннеди{992}.

Мартино установил круглосуточное наблюдение за пансионом. Он передал своим агентам фотографии четырех подозреваемых{993}. Развязка наступила быстро – ночью в четверг, 31 октября, когда на другой стороне земного шара танки и войска повстанцев готовились двинуться по улицам Сайгона к президентскому дворцу.

Наблюдавший за пансионом из автомобиля агент Секретной службы Ллойд Стокс заметил двух проезжавших подозреваемых. Стокс последовал за ними. Они въехали в переулок за пансионом, туда же поехал и Стокс. Он слишком поздно понял, что переулок заканчивается тупиком. Подозреваемые развернулись и поехали в обратную сторону. Их автомобиль проезжал мимо машины Стокса в неудачный для агента момент – как раз в это время из радиоприемника громко прозвучало сообщение от Мартино{994}. Мужчины испуганно посмотрели в его сторону и ударили по газам. Стокс с досадой доложил Мартино, что провалил наблюдение{995}.

Мартино приказал немедленно арестовать этих людей. Рано утром в пятницу их задержали и доставили в главное управление Секретной службы. Несколько часов Ллойд Стокс допрашивал одного из них, а агент Роберт Мотто – другого. Оба подозреваемых, имена которых до сих пор неизвестны, хранили молчание{996}. Между тем на свободе оставались два других сообщника. На следующий день кортеж президента Кеннеди должен был проехать по улицам Чикаго.

В Сайгоне утром 1 ноября, в пятницу, когда силы мятежников собирались за городом, посол Лодж и адмирал Гарри Фелт, главнокомандующий вооруженными силами США на Тихом океане, встретились с президентом Зьемом. Лодж отметил, что Зьем говорил с ними "с несвойственной ему откровенностью"{997}. Лодж взаимностью не ответил. Фелт обратил внимание на обмен репликами между Зьемом и Лоджем (дело происходило за три часа до переворота). Зьем сказал: "Я знаю, что готовится переворот, но не знаю, чьих рук это дело". Лодж знал не только о перевороте, но и о том, кто стоит за ним. Он успокоил Зьема: "Думаю, вам не о чем волноваться"{998}.

После ухода Фелта Зьем с Лоджем проговорили еще 15 минут (Зьем заранее просил Лоджа уделить ему время для разговора наедине). Когда Зьем в очередной раз выдвинул ряд обвинений в адрес Соединенных Штатов, посол встал, чтобы уйти. Наступил последний момент, когда Зьем мог откровенно выразить свои мысли. Он знал, что переворот неизбежен (и надеялся его пережить). Он также знал, что на конец недели у Лоджа запланирована поездка в Вашингтон для консультаций с президентом Кеннеди. Когда Лодж поднялся, Зьем сказал:

"Пожалуйста, передайте президенту Кеннеди, что я надежный и честный союзник и что я предпочел бы быть откровенным и решить проблемы сейчас, а не говорить о них после того, как мы потеряем все".

Отчитываясь о беседе в телеграмме Госдепартаменту, Лодж после этих слов добавил в скобках: "Похоже, это был намек на возможный государственный переворот", затем продолжил цитировать прощальные слова Зьема:

"Скажите президенту Кеннеди, что я очень серьезно отношусь ко всем его предложениям и хочу реализовать их, но это вопрос времени"{999}.

Именно таких слов Кеннеди ждал от Зьема, и Лодж это понимал. Комментируя заявление Зьема, Лодж писал в своем отчете: "Если США хотят заключить пакетное соглашение, то, думаю, мы в таком положении, что могли бы это сделать. Мое возвращение [в Вашингтон] могло бы оказаться благоприятным обстоятельством для этого. Ведь он фактически имел в виду: скажите нам, чего вы хотите, и мы это сделаем"{1000}.

Важный результат был достигнут. Наконец Зьем дал Кеннеди обнадеживающий ответ, который посол был вынужден передать в Вашингтон, снабдив сопроводительным письмом.

Однако Лодж фактически похоронил столь важное послание Зьема, упомянув о нем только в конце доклада. Более того, он отправил доклад о своей критически важной беседе с Зьемом лишь в 13:00 – через полтора часа после начала переворота, причем отправил эту важнейшую телеграмму без грифа "особо срочно", на который в Вашингтоне немедленно бы обратили внимание. В результате срочное послание Зьема Кеннеди пришло в Госдепартамент спустя несколько часов после того, как мятежные генералы осадили президентский дворец{1001}. Было уже слишком поздно.

Если бы покушение на президента Кеннеди произошло 2 ноября в Чикаго, а не 22 ноября в Далласе, мы бы, наверное, никогда не узнали о существовании Ли Харви Освальда. Зато Томас Артур Валли, скорее всего, получил бы скандальную известность как предполагаемый убийца президента. Ибо в чикагском заговоре с целью убийства Кеннеди Томасу Артуру Валли была отведена такая же роль козла отпущения, какую сыграл Ли Харви Освальд в Далласе тремя неделями позже.

Пока большинство агентов чикагской Секретной службы из кожи вон лезли, чтобы обнаружить и арестовать остальных членов снайперской команды до прибытия президента, два агента работали над устранением другой угрозы. В управлении Секретной службы также получили сигнал о том, что психически нездоровый бывший морской пехотинец Томас Артур Валли угрожал убить Кеннеди в Чикаго.

Источники в разведслужбах быстро установили, что Томас Артур Валли – бывший морской пехотинец и "бывший член Общества Джона Берча"{1002}, крайне правой организации, одержимой борьбой с коммунистической угрозой. Валли также охарактеризовали как одиночку, страдающего параноидальной шизофренией, и коллекционера оружия. Ему идеально подходил ярлык "психа-одиночки", который в дальнейшем навесят на бывшего морпеха Ли Харви Освальда.

Два агента Секретной службы, которые держали под наблюдением Валли, проникли в его отсутствие в арендованную им комнату в северной части Чикаго. Они обнаружили винтовку M-1, карабин и 2500 патронов. Того, что увидели агенты, было достаточно. В пятницу, 1 ноября, они позвонили капитану Роберту Лински из чикагского департамента полиции с просьбой установить круглосуточное наблюдение за Валли и, по имеющимся сведениям, предлагали "убрать его с улицы"{1003}.

Это задание поручили двум опытным чикагским полицейским, Дэниэлу Гроту и Питеру Шурла. После многочасового наблюдения за Валли Грот и Шурла арестовали его. Это случилось в субботу 2 ноября в 9:10, за два с половиной часа до запланированного прибытия Кеннеди в аэропорт О’Хара. Они остановили автомобиль Валли на углу Уэст Уилсон и Норт Дамен авеню, когда Валли поворачивал на юг по направлению к маршруту президентского кортежа. Предлогом для задержания послужил неисправный поворотник. Когда полицейские нашли охотничий нож на переднем сиденье, они предъявили Валли обвинение в скрытом ношении оружия{1004}. Но самым серьезным основанием для обвинения были 300 патронов, обнаруженные в чемодане Валли{1005}.

Сначала Грот и Шурла привезли Валли в главное управление Секретной службы. Там в кабинете за закрытыми дверями его допросил старший спецагент Морис Мартино. Затем полицейские доставили Валли в чикагскую тюрьму{1006}. Они успели "убрать его с улицы" до визита Кеннеди в Чикаго. Однако, как они, по-видимому, уже знали из своих источников, Валли не был одиночкой – он был лишь пешкой, которой двигали гораздо более серьезные игроки.

Первой зацепкой, которая привела к связям Томаса Артура Валли с разведорганами, стал нью-йоркский номерной знак его автомобиля Ford Falcon выпуска 1962 г.: 31-10RF{1007}. Через несколько дней после убийства президента Кеннеди в чикагском отделении телерадиокомпании NBC News стало известно об аресте Валли, причем как раз в день запланированной поездки президента Кеннеди в Чикаго. Люк Кристофер Хестер, чикагский сотрудник NBC, попросил своего тестя Хью Ларкина, нью-йоркского полицейского в отставке, проверить номерной знак Валли. Ларкин обратился к старым друзьям в департаменте полиции Нью-Йорка с просьбой дать сведения об этом знаке. Ларкину ответили, что информация об этом номерном знаке "заморожена" и что "эту информацию может получить только ФБР"{1008}. NBC News тоже ничего не удалось добиться. Информация о регистрационном номере автомобиля, на котором Томас Артур Валли ехал в момент ареста, была засекречена и доступна только разведорганам США.

Чикагским полицейским, арестовавшим Валли, Дэниэлу Гроту и Питеру Шурла, было суждено сыграть заметную роль в работе полицейской разведки. В 1975 г., когда один журналист безуспешно пытался взять интервью у Питера Шурла по поводу ареста Валли, Шурла был высокопоставленным сотрудником разведки в департаменте полиции Чикаго{1009}. Его коллега Дэниэл Грот к тому моменту успел заработать нехорошую славу.

Утром, в 4:30, 4 декабря 1969 г., через шесть лет после ареста Валли, группа полицейских под командованием сержанта Дэниэла Грота ворвалась в чикагскую квартиру лидеров "Черных пантер" Фреда Хэмптона и Марка Кларка. Вооруженные до зубов полицейские застрелили обоих{1010}. В 1983 г. оставшиеся в живых после налета "Черные пантеры" и члены семей Хэмптона и Кларка возбудили дело против федеральных и чикагских должностных лиц и полицейских, включая Дэниэла Грота, и выиграли дело, получив $1,85 млн{1011}. Грот показал под присягой, что его группа полицейских совершила нападение на Фреда Хэмптона и Марка Кларка по спецзаданию ФБР{1012}.

Профессор Дэн Стерн из Северо-восточного университета штата Иллинойс изучил всю подноготную Дэниэла Грота. Он обнаружил, что Грот брал в чикагском Департаменте полиции несколько продолжительных "учебных отпусков" для поездок в Вашингтон, где, по мнению Стерна и других исследователей, Грот "проходил спецкурс контрразведывательной деятельности под эгидой ФБР и ЦРУ"{1013}. По утверждению Стерна, "Грот никогда не получал обычных заданий от [чикагской] полиции, а был задействован исключительно по линии контрразведки", где в первое время занимался Комитетом за справедливость для Кубы{1014}. На основании полученных данных Стерн заключил, что "между ЦРУ и чикагской полицией существовала весьма тесная связь" и что, формально оставаясь сотрудником чикагской полиции, Дэниэл Грот, судя по всему, работал под прикрытием на ЦРУ{1015}. Когда один из журналистов встретился с Гротом лично и прямо спросил его, работает ли он на ЦРУ, Грот уклонился от ответа{1016}.

Если Валли арестовала полицейская разведка и один из полицейских предположительно работал на ЦРУ, то кем же был сам Томас Артур Валли?

Чтобы разузнать о прошлом Валли, в конце лета 2004 г. я побеседовал с его сестрой Мэри Валли-Портильо, медсестрой в Чикаго. Она поделилась воспоминаниями о старшем брате, который умер 16 годами ранее. Она называла его ласково "Томми". Размышляя о его аресте за подготовку покушения на президента Кеннеди, она сказала: "Моего брата, по-видимому, подставили. Его очень сильно использовали"{1017}.

Томми Валли был средним ребенком в семье: сестра Маргарет была на два года старше, Мэри – на три года младше. Семья была франко-канадского происхождения, жили они в немецко-ирландском квартале в северо-западной части Чикаго{1018}. Мэри особенно запомнилось то, что брат всегда хотел стать морпехом, как их двоюродный брат Майк. "Он мечтал только об одном – быть морским пехотинцем", – сказала она{1019}. Томми осуществил свою мечту, когда ему было 15 лет. Он сбежал из дома, соврал про возраст и записался в Корпус морской пехоты.

Валли был ранен на корейской войне при минометном обстреле{1020}. Он получил сотрясение мозга, последствия которого остались на всю жизнь. В донесении ФБР касательно Валли, переданном по телетайпу через неделю после покушения на Кеннеди, говорилось, что страдающий шизофренией бывший морской пехотинец ранее лечился в психиатрической больнице, "предположительно, у него в черепе имеется металлическая пластина", и "Управление по делам ветеранов признало его полностью недееспособным"{1021}.

В ноябре 1952 г. 19-летний Валли был уволен из морской пехоты и решил потратить полученные деньги на новый автомобиль. Через несколько дней он напился в баре, сел за руль, попал в аварию и разбил машину вдребезги{1022}. Сам же он получил серьезную травму головы. Пару месяцев он пролежал в коме. Его отец сидел у его больничной койки. Когда Томас, наконец, пришел в сознание, ему пришлось пройти полный курс реабилитации и заново учиться ходить, говорить и обращаться с ножом и вилкой{1023}.

Вскоре после возвращения Томаса домой, когда он осваивал элементарные жизненные навыки, от сердечного приступа скончался отец. Дядя Томаса обвинил его в том, что он довел отца до смерти своим безалаберным поведением. Мэри заметила, что брат испытывал чувство глубокой вины за смерть отца. "После аварии, – сказала она, – брат стал совсем другим человеком"{1024}.

Несмотря на слабое здоровье, Валли в феврале 1955 г. заключил контракт на второй срок службы в морской пехоте. Снова началась беспокойная жизнь. В медицинской карте Корпуса морских пехотинцев отмечены его "чрезвычайно неестественная нервозность и периоды возбуждения, когда он не мог ни с кем разговаривать". Кроме того, про него говорили, что он гиперактивен и не ладит с сослуживцами…"{1025} В сентябре 1956 г., после полного психиатрического освидетельствования, Валли с почетом уволили с военной службы по состоянию здоровья с диагнозом "шизофреническая реакция параноидного типа 3003, умеренно выраженная, хроническая"{1026}. В армейском досье Валли есть депеша в Главное медицинское управление ВМС от 6 августа 1956 г. с просьбой предоставить ему на неопределенное время место в госпитале Управления по делам ветеранов, расположенном недалеко от Чикаго{1027}.

Томас Валли прошел путь, по которому позже пройдет и Ли Освальд. В своем самом откровенном интервью Валли сообщил репортеру Эдвину Блэку, занимавшемуся самостоятельным расследованием, что во время службы в морской пехоте он был направлен на авиабазу Кэмп-Оцу (Япония), где дислоцировались самолеты-разведчики U-2{1028}. Так Валли оказался под контролем Центрального разведывательного управления, в распоряжении которого были эти самолеты, подобно тому, как Освальд попадет под контроль ЦРУ будучи оператором радиолокационной установки на другой базе U-2 в Японии.

Валли также сказал Блэку, что позже он работал на ЦРУ в лагере около Левиттауна на Лонг-Айленде, где помогал обучать кубинских эмигрантов, которых готовили к покушению на Фиделя Кастро{1029}. Освальд же инструктировал кубинских эмигрантов в учебном лагере ЦРУ на озере Понтчартрейн под Новым Орлеаном{1030}. Наличие тесных связей Валли с ЦРУ, как и связей Освальда, помогает объяснить, каким образом он, как и Освальд, получил работу в здании, рядом с которым пролегал маршрут президентского кортежа. Томасу Артуру Валли и Ли Харви Освальду, двум людям, которых годами контролировало ЦРУ, была – одному за другим – уготована роль козлов отпущения на двух удобных для убийства Кеннеди точках.

В августе 1963 г., когда Освальд готовился к возвращению из Нового Орлеана в Даллас, Валли возвратился из Нью-Йорка в Чикаго{1031}. Освальд получил работу на складе, расположенном как раз на пути предстоящего следования кортежа Кеннеди в Далласе, и Валли получил работу на складе на пути будущего маршрута кортежа Кеннеди в Чикаго. Как Освальд в Далласе (до того, как провел лето в Новом Орлеане), Валли устроился на работу печатником. Его взяли в компанию IPP Litho-Plate, расположенную на бульваре Уэст Джексон, 625 в Чикаго.

При содействии дружелюбного риелтора мне удалось побывать на крыше здания, в котором Томас Артур Валли работал в ноябре 1963 г. Вид, открывшийся с Уэст Джексон, 625, был поразительно похож на вид с техасского школьного книгохранилища, где я побывал во время поездки в Даллас.

Когда летом 2001 г. я пришел в дом 625 на бульваре Уэст Джексон, старое восьмиэтажное здание уже было переделано под многоквартирный дом для любителей лофтов. Согласно документам чикагской инспекции по строительным нормам и правилам, здание, на крыше которого я стоял, было построено не позже 1913 г.{1032} С крыши хорошо просматривался участок, где 2 ноября 1963 г. президентский лимузин Кеннеди должен был сделать плавный поворот на съезде с Северо-западной скоростной автомагистрали (сегодня, по иронии судьбы, она носит имя Кеннеди) на бульвар Уэст Джексон. Точно так же тремя неделями позже лимузин сделает плавный поворот перед книгохранилищем в Далласе. В Чикаго кортеж президента Кеннеди, проехав еще один квартал, проследовал бы мимо рабочего места Валли – точно так же, как он проехал мимо рабочего места Освальда в Далласе тремя неделями позже.

Рабочее место Валли в IPP Litho-Plate обеспечивало лучший обзор движения кортежа 2 ноября в Чикаго по сравнению с так называемым снайперским гнездом Освальда в Далласе. Освальд работал на шестом этаже. Расположенное на три этажа ниже рабочее место Валли делало его главным подозреваемым, поскольку он имел возможность беспрепятственно выстрелить в проезжающего прямо под ним президента. В то же время неустановленные снайперы могли бы застрелить Кеннеди с выгодных скрытых позиций и исчезнуть, оставив Валли для полиции.

На жизнь Томаса Валли оказали влияние два человека, которым он должен быть особенно благодарен за то, что не стал козлом отпущения в деле об убийстве президента, чуть было не произошедшем под его окном в Чикаго. Лейтенант Беркли Мойланд, сотрудник Департамента полиции Чикаго, стал первым ангелом, который спас Валли от участи, которая вот-вот выпадет Освальду. Спустя годы после отставки, когда здоровье Мойланда стало ухудшаться, он решился рассказать сыну о встрече с Томасом Артуром Валли. И даже тогда он добавил осторожно: "Пожалуй, тебе не стоит никому рассказывать об этом, но ты должен это знать"{1033}. По его словам, Министерство финансов США по каким-то причинам запретило ему делиться с кем-либо этой информацией{1034}, хотя история и казалась достаточно безобидной.

Осенью 1963 г. лейтенант Мойланд имел привычку завтракать в кафетерии на Уилсон-авеню в Чикаго, где у него был знакомый управляющий. Однажды в конце октября управляющий рассказал полицейскому в штатском об одном завсегдатае, высказывавшем угрозы в адрес президента Кеннеди, который должен был прибыть в Чикаго на той неделе. Менеджер сообщил Мойланду, в какие часы к ним обычно заходит этот посетитель. Мойланд решил его дождаться и, когда управляющий показал того человека, Мойланд подошел с подносом к столику Томаса Валли, сел и завязал с ним беседу{1035}.

Мойланд сразу заметил, что Валли – надломленный, психически неуравновешенный человек. Он также понял, что у Валли, скорее всего, есть оружие, что вскоре и подтвердилось{1036}. Он четко объяснил Валли, что его угрозы в адрес президента до добра не доведут. Когда Мойланд описывал этот разговор сыну, он отметил, что сидящий перед ним человек отнесся к его словам трезво, особенно после того, как Мойланд признался, что он полицейский{1037}.

Выйдя из кафе, Мойланд позвонил в Секретную службу и предупредил насчет Валли{1038}. Ему ответили, что Секретная служба возьмет ситуацию под контроль. В результате, как мы уже знаем, Валли был допрошен и взят под наблюдение полиции. Однако не Мойланд, а информатор ФБР под оперативным псевдонимом "Ли" предотвратил действия более опасной группы из четырех вооруженных винтовками человек, которые представляли реальную угрозу для Кеннеди и, стало быть, для потенциального "мальчика для битья" Валли.

Беркли Мойланду перезвонил сотрудник Министерства финансов (Секретная служба подчинялась Министерству финансов) и взял с него слово хранить полное молчание по этому вопросу. Человек из министерства дал полицейскому строгие указания: "Ничего не пишите об этом. Ничего не говорите об этом. Просто забудьте об этом"{1039}. Тем не менее в последние годы жизни Мойланд все-таки рассказал эту историю сыну, который, в свою очередь, поделился ею со мной 30 лет спустя.

В отличие от истории в Далласе, засекреченная история Беркли Мойланда имела мирное завершение. Лейтенант Мойланд и Томас Валли встретились в кафе еще раз, но уже в более непринужденной обстановке – "просто поболтать", как выразился Мойланд{1040}.

Завершая рассказ, отставной полицейский сказал сыну, что через некоторое время получил по почте открытку со словами "благодарю вас". Он понял, что она от Томаса Артура Валли. Подписи на открытке не было. И все же Мойланд был уверен, что она пришла от психически неустойчивого, но благодарного человека, которого он предостерег за завтраком, а потом передал в руки Секретной службы{1041}.

Благодаря вмешательству Беркли Мойланда и неизвестному информатору "Ли" Томас Артур Валли избежал позорной участи – стать в глазах общества убийцей президента Кеннеди. Его арестовали под вымышленным предлогом за два с половиной часа до запланированного прибытия Кеннеди в Чикаго. Однако, как было известно чикагской Секретной службе, двое из четырех снайперов все еще оставались на свободе.

В 16:30 в пятницу, 1 ноября, когда части мятежников окружали президентский дворец Зя Лонг в Сайгоне, президент Зьем позвонил послу Лоджу. После их разговора Лодж сообщил о содержании беседы в телеграмме-молнии в Госдепартамент. Госдепартамент передал телеграмму в ЦРУ, Белый дом и министру обороны:

Зьем: Несколько воинских подразделений подняли мятеж, и я хочу знать: как к этому относятся США?

Лодж: Не думаю, что я достаточно хорошо информирован, чтобы вам что-то сказать. Я слышал стрельбу, но не владею всей информацией. [В действительности Лодж получал регулярные отчеты Конейна с командного пункта мятежников в штаб-квартире Объединенного генерального штаба армии Южного Вьетнама.] Кроме того, сейчас в Вашингтоне 4:30, и правительство США, вероятно, просто не могло выработать какую-то точку зрения. [Лодж прекрасно знал, что чиновники ЦРУ, Госдепа, Белого дома и Министерства обороны в Вашингтоне в этот час не спали, читая его и конейновские доклады о перевороте, которому они же содействовали.]

Зьем: Но у вас должны быть какие-то общие представления. В конце концов, я глава государства. Я старался выполнять свой долг. Я хочу сейчас делать то, чего требуют долг и здравый смысл. Я полагаю, что долг превыше всего.

Лодж: Вы безусловно выполнили свой долг. Как я говорил вам не далее чем сегодня утром, я восхищаюсь вашим мужеством и вашим великим вкладом во благо вашей страны. Никто не может отобрать у вас заслуг за все, что вы сделали. Сейчас меня беспокоит ваша физическая безопасность. По имеющимся у меня сведениям, лица, ответственные за происходящие события, предлагают вам и вашему брату безопасный выезд из страны, если вы сложите полномочия. Вы знаете об этом?

Зьем: Нет. [Следует пауза. Из слов Лоджа Зьем понимает, что американский посол поддерживает тесные контакты с руководителями путча.] У вас есть мой телефонный номер?

Лодж: Да. Если я могу сделать что-либо для вашей физической безопасности, пожалуйста, позвоните мне.

Зьем: Я пытаюсь восстановить порядок{1042}.

Войска мятежников всю ночь обстреливали казармы президентской гвардии и дворец Зя Лонг. В 3:30 в субботу генералы отдали приказ штурмовать дворец, который охраняли лояльные Зьему гвардейцы.

Агент ЦРУ Люсьен Конейн был рядом с генералами в штабе мятежников. Он продолжал выполнять функции их советника. Генералы вызвали его за несколько часов до начала мятежа. По их просьбе Конейн захватил с собой "все имеющиеся в наличии деньги", забрав из оперативных фондов ЦРУ сумму в пиастрах, в пересчете на доллары составлявшую 42 000, – "на провиант для повстанческих войск", по словам Конейна{1043}, и, возможно, как ранее выразился Лодж, "для подкупа потенциальной оппозиции"{1044}. Конейн принес и специальный радиотелефон, чтобы "передавать информацию о перевороте в [сайгонскую] резидентуру и другим сотрудникам ЦРУ, входившим в его сеть"{1045}. Кроме того, генералы наладили для него прямую линию связи с посольством США. Конейн находился в самом сердце коммуникационной сети заговора, простиравшейся от командного поста генералов до штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли и Ситуационного центра в Белом доме. В плане связи "консультант по заговору" Люсьен Конейн был отлично экипирован для того, чтобы использовать тайную власть, источник которой находился далеко от Вьетнама{1046}. И он, и генералы знали, что имена настоящих консультантов, рекомендации которых он передает, никогда не будут названы.

Двое из тех, чьи рекомендации Конейн передавал генералам, находились в Ситуационном центре Белого дома. Пока президент спал в эти предрассветные часы, Макджордж Банди и Роджер Хилсман внимательно изучали подробнейший отчет Конейна о ходе переворота. Уже заглядывая вперед, они телеграфировали в сайгонское посольство, что, если переворот закончится успешно, генералам нужно будет оправдать его в глазах общественности, заявив, что "Ню пошел на сговор с Севером, чтобы предать дело борьбы с коммунизмом. Следует в самое ближайшее время обратить их внимание на важное значение этого аргумента"{1047}. Сотрудники посольства передали это сообщение через Конейна и в ответной телеграмме написали Банди и Хилсману: "Ваши соображения доведены до сведения генералов"{1048}.

Рекомендации Банди и Хилсмана, которым генералы следовали после переворота, ставили новое препятствие на пути политики вывода войск. Повторение во Вьетнаме того, что Кеннеди уже сделал в Лаосе и что собственные советники Кеннеди назвали "предательством дела борьбы с коммунизмом", будет использовано как обоснование и оправдание сайгонского переворота в глазах общественности. Банди и Хилсман еще больше осложнили для Кеннеди переговоры по выводу войск из Вьетнама. Кроме того, формулировку "предательство дела борьбы с коммунизмом" уже можно было использовать для обоснования вашингтонского переворота.

Генерал Тран Ван Дон, в своих мемуарах осторожно описывая сайгонский переворот, обнародовал еще одно, более актуальное поручение, которое оперативник ЦРУ Конейн передал генералам. Когда генерал Дон сказал Конейну, что, по его подозрениям, братья Нго могли уже покинуть дворец, Конейн раздраженно ответил: "Зьема и Ню необходимо найти любой ценой"{1049}.

В пятницу, когда стемнело, Зьем и Ню выбрались из дворца, проскользнув мимо солдат, окруживших дворцовый парк. Помощник отвез их в Чолон, где китайский бизнесмен приютил их на ночь в своем доме{1050}. Из Чолона Нго Динь Зьем и сделал свой последний телефонный звонок Генри Кэботу Лоджу. В разные годы Лодж несколько раз описывал переворот, но никогда не упоминал этот звонок. О последнем разговоре Лоджа и Зьема рассказал главный помощник Лоджа Майк Данн в интервью, которое он дал в 1986 г., спустя год после смерти Лоджа{1051}.

Зьем решил поверить прощальным словам Лоджа, сказанным в пятницу днем: "Если я могу сделать что-либо для вашей физической безопасности, пожалуйста, позвоните мне". В субботу утром Зьем так и сделал.

"В то утро, – рассказал Майк Данн, – Зьем спросил [в телефонном разговоре], можем ли мы что-то сделать. Лодж положил трубку и вышел что-то выяснять. Я держал телефонную линию свободной… Лодж сказал Зьему, что предоставит им с братом убежище и сделает для них все, что может. Я хотел выехать за ними – на самом деле я спросил Лоджа, могу ли выехать из посольства и забрать их. Я сказал: “Потому что они собираются их убить”. Прямо так ему и сказал"{1052}.

Данн думал, что, если Лодж немедленно примет решение, отправив его забрать Зьема и Ню из Чолона, их жизни будут спасены – чего и хотел президент Кеннеди, которого представлял Лодж. Но Лодж ответил: "Мы не можем. Мы просто не можем так впутаться"{1053}.

Люсьен Конейн в интервью сказал, что в субботу Зьем сделал еще три звонка генералам и в конце концов сдался, "попросив только о безопасном проезде до аэропорта и возможности покинуть Вьетнам"{1054}. По словам Конейна, затем он позвонил в резидентуру ЦРУ. В ЦРУ ему сказали, что "требуется 24 часа на то, чтобы найти самолет с достаточной дальностью полета, позволяющей без дозаправки доставить братьев в страну убежища"{1055}. ЦРУ не планировало эвакуацию Зьема и Ню, чтобы спасти их от убийц. И, по версии Управления, ВВС США во Вьетнаме не располагали самолетом с достаточной дальностью полета, чтобы доставить Зьема и Ню в страну, готовую дать им убежище, хотя, по всей видимости, один самолет уже стоял заправленным, чтобы доставить Лоджа в Вашингтон. Братьям Нго пришлось оставаться в Сайгоне, пока генералы решали их судьбу. Это не заняло много времени.

В 8:00 в субботу Зьем и Ню покинули дом в Чолоне и отправились в католическую церковь по соседству. Был День поминовения усопших. Хотя ранняя месса уже закончилась, братья смогли получить причастие у священника незадолго до того, как конвой из бронетранспортера и двух джипов с крупнокалиберными пулеметами на крышах остановился перед церковью.

Узнав о местоположении братьев Ню, генерал Минь послал команду из пятерых человек, чтобы их забрать. Среди находившихся в бронетранспортере военных были майор Зыонг Хье Нга, член националистической организации "Дай Вьет", особенно враждебно относившейся к Зьему{1056}, и личный телохранитель Миня, капитан Нгуен Ван Нюнг, которого описывали как профессионального головореза, лично убившего 40 человек{1057}.

Зьем и Ню стояли на ступенях церкви. Телефонные переговоры с Лоджем и генералами создали у Зьема впечатление, что их с братом отвезут в аэропорт, откуда они улетят в другую страну. Он спросил, можно ли заехать во дворец, чтобы собрать вещи. Офицеры ответили, что им приказано доставить его прямо в штаб-квартиру{1058}.

Когда Зьема и Ню подвели к бронетранспортеру, они выразили удивление тем, что им не предоставили нормальный автомобиль. По словам свидетеля, "Ню возмущенно сказал, что не подобает президенту ехать таким образом"{1059}. Братьям показали, как через люк забраться в машину. Капитан Нюнг последовал за ними. Он связал им руки за спиной. Майор Нга остался наверху, за турелью. В руках у Нга был автомат. Конвой тронулся.

Когда в 8:30 машины прибыли в штаб-квартиру Объединенного генерального штаба армии Южного Вьетнама, люк бронетранспортера был открыт. Зьем и Ню были мертвы. Обоих "застрелили в затылок", согласно отчету Лоджа, отправленному двумя днями позже{1060}. Ню, кроме того, нанесли удар ножом в грудь и несколько раз выстрелили в спину{1061}. Спустя годы двое из присутствовавших в конвое офицеров так описали убийство Зьема и Ню: "Нга расстрелял их в упор из автомата, а капитан Нюнг… изрешетил их пулями, а потом воспользовался ножом"{1062}.

В субботу, 2 ноября, в 9:35 президент Кеннеди проводил в Белом доме совещание со своими главными советниками по Вьетнаму. К началу совещания судьба Зьема и Ню оставалась неизвестной. Вошел Майкл Форрестол и протянул президенту телеграмму. Телеграмма была от Лоджа. Лодж сообщал: "Зьем и Ню мертвы, руководители заговора утверждают, что они покончили жизнь самоубийством"{1063}. Но Кеннеди знал, что их, несомненно, убили. Генерал Максвелл Тейлор, который присутствовал на совещании, так описал реакцию президента:

"Кеннеди вскочил из-за стола и выбежал из кабинета с таким выражением смятения и ужаса на лице, какого я никогда у него раньше не видел. Он всегда настаивал на том, чтобы самым большим наказанием для Зьема стало изгнание, и считал – убедили его в этом или он сам себе внушил, – что смена правительства может быть осуществлена без кровопролития"{1064}.

Узнав о смерти Зьема и Ню, Кеннеди был "мрачным и разбитым", по словам Артура Шлезингера, который "не видел его таким подавленным со времен залива Свиней"{1065}.

Как и в случае с заливом Свиней, Кеннеди взял на себя ответственность за ужасные последствия решений, в которых он сомневался, но сомневался недостаточно. В случае с заговором он поддался давлению телеграммы от 24 августа, после которой все покатилось по наклонной, пока он пытался убедить Лоджа пойти на переговоры со Зьемом, а Зьема – сменить курс, пока еще есть время. Оба отказались сотрудничать. Он послал Торби Макдональда в Сайгон, чтобы тот обратился к Зьему лично и попытался спасти ему жизнь. Зьем снова не отреагировал. И когда Зьем наконец сказал Лоджу, а по факту – Кеннеди: "Скажите нам, чего вы хотите, и мы это сделаем"{1066}, было уже поздно – до переворота оставались считаные часы. Лодж задержал передачу примирительного послания Зьема так, чтобы Кеннеди получит его, когда будет уже слишком поздно.

Кеннеди знал о многих, если не о всех закулисных маневрах, помешавших ему своевременно связаться с Зьемом, а Зьему – с ним. Но еще он знал, что ни за что не должен был соглашаться с телеграммой от 24 августа. И знал, что с самого начала мог использовать все свое влияние, чтобы не допустить переворота, но не сделал этого. Он пошел одной дорогой с лоббистами заговора, хотя шел медленно и неохотно и искал возможность свернуть. Он принял ответственность за последствия, которых старался избежать – за смерть Зьема и Ню, – но в конечном итоге старался недостаточно.

И снова, как с заливом Свиней, он обвинял ЦРУ в манипуляциях, и в этом случае – в убийстве. Разгневанный закулисной ролью ЦРУ в убийстве Зьема и Ню, он сказал своему другу, сенатору Джорджу Смэтерсу: "Я должен что-то сделать с этими ублюдками". Он говорил Смэтерсу, что "нужно отобрать их непомерную власть"{1067}. Кеннеди повторил свои слова после залива Свиней, когда сказал, что хочет "разорвать ЦРУ на тысячу кусочков и развеять их по ветру"{1068}.

Похожую боль Кеннеди уже испытал, когда узнал о совершенном при поддержке ЦРУ убийстве другого лидера националистического движения.

За три дня до того как Джон Кеннеди занял пост президента США, 17 января 1961 г., конголезский премьер-министр Патрис Лумумба был убит бельгийским правительством при участии ЦРУ{1069}. Как заметила автор книги "Конголезские телеграммы" (The Congo Cables) Мадлен Калб, "по большей части ощущение необходимости неотложных действий в первые недели января [1961 г.], которое привело к смерти Лумумбы, проистекало… от страха перед предстоящими переменами в Вашингтоне", связанными с инаугурацией Кеннеди{1070}. Не случайно, что Лумумбу спешно казнили за три дня до того, как пост президента США перешел к человеку, чье самое известное выступление в сенате на темы внешней политики содержало призыв к независимости Алжира. Речь, произнесенная в июле 1957 г. сенатором Джоном Кеннеди в поддержку алжирского освободительного движения, вызвала международный резонанс, и более консервативно настроенные критики (включая даже Эдлая Стивенсона) утверждали, что сенатор слишком далеко зашел в поддержке африканского национализма{1071}.

В 1959 г., за год до избрания президентом, Кеннеди говорил, обращаясь к сенату: "Называйте это национализмом, называйте антиколониализмом, называйте как хотите, но Африка переживает революцию… Слова прозвучали – и распространяются как лесной пожар почти на тысяче языков и диалектов – что нет больше необходимости вечно оставаться в нищете или вечно оставаться в оковах"{1072}. В Африке и Европе Кеннеди получил широкую известность как сторонник африканского национализма. Он даже включил поддержку африканского движения за независимость в свою предвыборную кампанию 1960 г., неоднократно повторяя: "Мы потеряли позиции в Африке потому, что не замечали и не хотели замечать потребности и чаяния народов Африки"{1073}. Стоит отметить, что в его выступлениях в ходе предвыборной кампании 1960 г. Африка упоминается 479 раз{1074}.

В ЦРУ серьезно отнеслись к симпатиям, проявляемым Кеннеди к африканскому национализму. Приближалась его инаугурация, и глава резидентуры ЦРУ в Леопольдвиле Лоуренс Девлин заявил о "необходимости принять “решительные меры”, пока не станет слишком поздно"{1075}. Аналитик ЦРУ Пол Саква отметил в одном из интервью, что решение передать Лумумбу в руки его убийц приняли люди, "получавшие финансовую поддержку и постоянные советы из резидентуры ЦРУ"{1076}. ЦРУ поспешило, и Лумумба был убит руками бельгийских партнеров Управления за три дня до того, как Кеннеди принял присягу в качестве нового президента США.

Четыре недели спустя, 13 февраля 1961 г., Кеннеди по телефону сообщили запоздалую новость об убийстве Лумумбы. Фотограф Жак Лоу сделал знаменитый снимок президента в этот момент. Эту фотографию можно увидеть на суперобложке книги Ричарда Махони "Джон Кеннеди: испытание в Африке" (JFK: Ordeal in Africa). Видно, что Кеннеди охвачен ужасом. Он зажмурился и прижимает пальцы правой руки ко лбу, и кажется, что только прижатая к уху телефонная трубка не дает ему упасть.

Когда Лумумбу убивали, Кеннеди еще даже не был президентом. Однако он понимал, что если бы в качестве избранного президента публично сделал заявление в поддержку Лумумбы, то мог бы предотвратить его убийство. Когда в ноябре 1960 г. Кеннеди выиграл выборы, Лумумба, находившийся в тот момент под домашним арестом, как-то сумел отправить ему телеграмму, поздравив и выразив восхищение поддержкой, которую избранный президент оказывал независимости Африки{1077}. Кеннеди тогда спросил Аверелла Гарримана: "Следует ли нам помочь Лумумбе?" Гарриман ответил: "Я не уверен, что мы сможем ему помочь, даже если бы захотели"{1078}.

Несмотря на симпатию к Лумумбе, Кеннеди не выступил в защиту конголезского лидера в последние недели перед его убийством и своей инаугурацией. Получив спустя месяц запоздалое известие о гибели Лумумбы, Кеннеди испытал острую боль от того, что не помог ему.

Реакция президента на сообщение об убийстве Зьема была еще острее. На этот раз он чувствовал особую ответственность, поскольку содействовал, пусть и нехотя, заговору. Если бы он отбросил президентскую осмотрительность и высказался решительно, то мог бы спасти жизнь Зьема. Изрядно скомпрометированный вьетнамский лидер, с которым Кеннеди мог бы когда-нибудь договориться о прекращении войны, сейчас был мертв. Все это только укрепило его неприятие войны во Вьетнаме и решимость выйти из нее.

В самый последний момент, в 10:15 в субботу, 2 ноября, пресс-секретарь Белого дома Пьер Сэлинджер объявил, что поездка президента Кеннеди в Чикаго отменена. Решение об отмене визита было принято так поздно, что самолет с прессой уже вылетел в Чикаго. Сэлинджер сказал оставшимся в Белом доме журналистам: "Президент не будет присутствовать на футбольном матче". По словам Сэлинджера, вьетнамский кризис требовал присутствия Кеннеди в Вашингтоне{1079}.

Агенты чикагского отделения Секретной службы знали, что другой причиной для отмены визита в последний момент было предупреждение, которое они отправили в Белый дом: предполагается, что два снайпера с винтовками ждут в засаде где-то на маршруте президентского кортежа. Другие два потенциальных стрелка уже были задержаны, за третьим, Томасом Артуром Валли, следила чикагская полиция.

Следует обратить внимание на время, 9:10 по центральному поясному времени (10:10 по восточному времени){1080}, когда Валли был арестован сотрудниками разведывательной службы полиции Чикаго Дэниэлом Гротом и Питером Шурла. Исходя из того, что прессе объявили об отмене поездки в Чикаго в 10:15 по восточному времени (9:15 по центральному времени), даже экстренное решение об отмене визита должно было быть принято как минимум за 10 минут до официального заявления – следовательно, власти должны были знать об отмене к 10:00 по восточному времени (9:00 по центральному времени).

Почему полицейские, которые всю ночь наблюдали за потенциальным убийцей президента, ждали, пока президент не отменит свою поездку, и только после этого задержали подозреваемого? Создается впечатление, что два связанных с разведкой полицейских должны были не задержать Валли, а следить за ним до тех пор, пока президента действительно не застрелят. Для того, чтобы заговор с целью убийства президента оказался успешным, нужно было, чтобы Валли, козел отпущения, оставался на свободе – и он действительно оставался – до тех пор, пока Кеннеди не прилетит в Чикаго и будет застрелен. Если целью полицейских было, как утверждается, "убрать Валли с улицы" и защитить президента, то почему Валли не арестовали до того, как властям стало известно, что Кеннеди не едет в Чикаго?

В следующие понедельник и вторник Морис Мартино собирал информацию о чикагском заговоре у своих агентов Секретной службы. В отличие от обычной практики расследований, им приказали не готовить никаких отчетов самим. Выполняя распоряжение Мартино, чикагские агенты продиктовали рапорты старшему секретарю отделения Шарлотте Клапковски, а затем сдали блокноты со своими записями. Глава Секретной службы Джеймс Роули позвонил Мартино из Вашингтона и попросил, чтобы в чикагском отделении использовали особый регистрационный номер для этого дела – COS (Central Office Secret, "Центральное отделение, секретно"). Такой регистрационный номер, как позднее Болден объяснил следователям из Палаты представителей, был нужен для того, чтобы засекретить документы о чикагском заговоре, позволив правительству не дать их использовать в ходе расследования и отрицать сам факт их существования{1081}. Во всем чикагском отделении только Мартино писал и видел официальный, засекреченный отчет. Он немедленно отослал его со спецкурьером в Вашингтон Джеймсу Роули{1082}.

Абрахам Болден настороженно наблюдал за подготовкой сверхсекретного доклада по чикагскому заговору, о котором было известно очень узкому кругу людей. После трагедии в Далласе он будет задаваться вопросом, что случилось с этой важнейшей информацией, которая могла бы спасти жизнь президента. Между тем он, уже известный своей критикой неудовлетворительной работы охраны Кеннеди, чувствовал, что к нему относятся с растущим подозрением из-за того, что он знал лишнее о чикагском заговоре.

Болдену неожиданно приказали отбыть в Вашингтон 17 ноября. Там Налоговая служба США предложила ему провести тайное расследование в отношении сотрудников аппарата Конгресса. Ему сказали, что он станет другой личностью по имени Дэвид Бейкер. Он должен будет сдать все атрибуты, указывающие на его принадлежность к Секретной службе. Ему сказали, что прежняя личность по имени Абрахам Болден будет уничтожена, вплоть до того, что ликвидируют даже записи о его рождении.

Болден недоумевал, почему именно его выбрали для выполнения такого задания. У Налоговой службы были собственные тайные агенты. Неужели в их глазах он был настолько ценным сотрудником, что его захотели забрать из Секретной службы? Все это показалось ему подозрительным. Он отказался от предложения{1083}.

Однажды солнечным утром 2001 г., когда мы с Болденом беседовали на заднем дворе его дома в южной части Чикаго, он оторвался от садовых работ и тихо сказал, что, по его мнению, в середине ноября 1963 г. его планировали убить{1084}. Как и в тысячах случаев, когда готовились похищения и убийства латиноамериканских активистов, его готовили к исчезновению. После провала чикагского заговора, нацеленного на убийство Кеннеди, Эйб Болден слишком много знал. Хотя 17 ноября Болдену и удалось избежать вашингтонской ловушки, по возвращении в Чикаго его не покидала тревога. Он чувствовал, что должно произойти нечто ужасное, и сказал жене и секретарше в отделе Секретной службы, что, по его предположению, президента собираются убить{1085}.

В следующую пятницу, 22 ноября, во второй половине дня он пошел в одну из чикагских закусочных, чтобы получить информацию о поддельном чеке. По телевизору передали экстренное сообщение о том, что Кеннеди застрелили. У Болдена подкосились ноги. Случилось то, чего он боялся{1086}.

Вернувшись на работу, Болден поднял перед коллегами вопрос об очевидной связи между чикагским заговором и сегодняшним убийством президента в Далласе. Большинство агентов Секретной службы согласились, что связь действительно существует{1087}. Однако старший спецагент Мартино быстро прекратил все разговоры на эту тему. Он велел подчиненным верить в то, что Ли Харви Освальд был стрелком-одиночкой. Никакой связи с Чикаго нет. Забудьте про 2 ноября в Чикаго. Точка{1088}.

В январе 1964 г. Секретная служба пошла на беспрецедентный шаг, приказав всем агентам сдать удостоверения на замену. Агентам Секретной службы полагался небольшой, размером с паспорт, документ, который содержал личные данные и назывался служебным удостоверением. Когда пришел приказ о том, что все агенты должны заново сфотографироваться и получить новенькие удостоверения, Болден заподозрил, что удостоверения Секретной службы использовали как средство прикрытия при покушении на президента Кеннеди{1089}.

Болден продолжал размышлять о неудовлетворительной работе президентской охраны, чему был свидетелем на службе в Белом доме. Он также думал о связи между Чикаго и Далласом и задавался вопросом, не следует ли сообщить эту информацию Комиссии Уоррена. Он ждал благоприятного момента для разговора на запретную тему. Следующей весной такая возможность представилась.

17 мая 1964 г. Болден прибыл в Вашингтон для прохождения месячной программы обучения в школе Секретной службы. В первый же день он попытался связаться с Комиссией Уоррена. Однако его начальство из Секретной службы предвидело, что он проявит инициативу. Болден понял, что его передвижения по Вашингтону внимательно отслеживаются. Прибывший вместе с ним чикагский агент постоянно держал его под наблюдением. После безуспешных попыток дозвониться 17 мая до советника Комиссии Уоррена Ли Рэнкина он догадался, что чикагский агент наверняка его подслушивал{1090}.

На одном из первых занятий Болдена 18 мая из Секретной службы пришел приказ о возвращении его в Чикаго, чтобы, как было сказано, принять участие в расследовании деятельности группы фальшивомонетчиков. В Чикаго Болден был арестован своими же коллегами. Морис Мартино обвинил его в попытке продать фальшивомонетчику документы Секретной службы. Болден заявил, что обвинение нелепо. Он предстал перед окружным судом по обвинению в вымогательстве денег для совершения мошенничества, препятствии правосудию и тайном сговоре{1091}.

Дело по трем пунктам обвинения рассматривалось 11-12 июля 1964 г. окружным судьей Дж. Перри. Присяжные зашли в тупик – половина считала Болдена виновным, половина – нет. Судья Перри сказал, что использует редкую судейскую прерогативу и дал совет присяжным заседателям о том, какое выносить решение на основании представленных доказательств: "По моему мнению, доказательства подтверждают вердикт о виновности по пунктам 1, 2 и пункту 3"{1092}. Не считавшие Болдена виновным присяжные не пошли на поводу у судьи, и жюри так и не пришло к единому мнению. Судебный процесс был объявлен аннулированным{1093}.

При повторном рассмотрении дела судьей Перри 12 августа 1964 г. Абрахам Болден был признан виновным по всем трем пунктам. Обвинение строилось на свидетельских показаниях обвинявшегося в подделке денег Джозефа Спаньоли. В дальнейшем, когда дело самого Спаньоли рассматривал тот же судья Перри, Спаньоли потряс суд, признавшись, что солгал под присягой, когда давал свидетельские показания против Болдена{1094}. Он сказал, что дать ложные показания под присягой ему велел прокурор Ричард Сайкс{1095}.

Последовал ряд апелляций, но приговор Абрахаму Болдену так и не был отменен, несмотря на документальное свидетельство пристрастности судьи Перри и лжесвидетельства Спаньоли. Болден считал, что причиной неправосудного приговора и повторных отказов в удовлетворении его апелляционной жалобы было давление со стороны высокопоставленных лиц. Он провел в федеральных тюрьмах три года и девять месяцев{1096}.

Когда Болден находился в заключении в федеральной тюрьме в Спрингфилде, он заранее продумал, как незаметно дать знать жене и адвокату, что ему крайне необходима помощь. Он должен будет послать письмо с понятным только им знаком, указывающим на то, что настало время выразить решительный протест по поводу того, что с ним делают{1097}.

Вскоре такое время настало. Тюремные власти поместили Болдена в психиатрическое отделение тюремной больницы. Тюремщик сказал: "Ты забудешь, как тебя звать, когда мы закончим с тобой"{1098}. Болдену давали затуманившие сознание препараты. К счастью, другие заключенные научили его, как притвориться, что глотаешь таблетки. Болден отправил своему адвокату письмо с условным знаком, и тот сообщил об опасности Барбаре Болден. Она немедленно отправилась в тюрьму, где высказала категорический протест против обращения с супругом{1099}.

"Она спасла мне жизнь", – не уставал повторять г-н Болден во время моих бесед с ним и г-жой Болден, вспоминая, как она настойчиво боролась за него, пока он находился в психиатрическом отделении в Спрингфилде.

За годы заключения Абрахама Барбаре Болден с двумя сыновьями и дочерью пришлось пережить ряд нападений со стороны неизвестных: их дом в южном районе Чикаго пытались взорвать, подожгли гараж, который сгорел дотла, выстрелили в окно, устроили слежку за г-жой Болден, бросили кирпич в ее автомобиль{1100}.

В декабре 1967 г. в тюрьму к Болдену пришли трое: его адвокат по назначению суда, критиковавший работу Комиссии Уоррена Марк Лейн и помощник окружного прокурора Нового Орлеана Джим Гаррисон, который к тому времени уже вел собственное расследование убийства Кеннеди. Выслушав Болдена, посетители предали его показания широкой огласке в печати, проведя параллели между заговорами в Чикаго и Далласе. За обнародование информации об убийстве Кеннеди через посетителей Болдена перевели в одиночную камеру{1101}.

Выйдя из тюрьмы осенью 1969 г., Абрахам Болден в течение почти 40 лет продолжает рассказывать исследователям и писателям о чикагском заговоре против Кеннеди, несмотря на все испытания, которые его прямота принесла в прошлом. Уйдя на пенсию в 2001 г. с поста менеджера по контролю качества на промышленном предприятии, Болден написал автобиографию, публикация которой намечена примерно на то же время, что и выход этой книги[62]. Я глубоко благодарен за сердечность, гостеприимство и мужественную готовность Абрахама и покойной Барбары Болден говорить правду, невзирая на мощное противодействие. Став свидетелями неизъяснимого еще до убийства Джона Кеннеди и продолжая свидетельствовать об этом в новом столетии, они помогли нам понять значение чикагского прецедента для Далласа.

Первоначально расследование чикагского заговора с целью убийства президента Кеннеди было расценено как успех Секретной службы. Сорвав чикагский заговор, Секретная служба выполнила свою обязанность защищать президента. Как бы то ни было, информатор ФБР, известный как "Ли", заставил федеральную систему безопасности в Чикаго действовать должным образом. Предоставленная "Ли" ключевая информация о заговоре распространилась достаточно глубоко по системе, чтобы принудить систему функционировать в Чикаго так, как ей полагалось, хотя заговорщики и контролировали основные компоненты системы. Как будто внезапно сработала охранная сигнализация, которую отключил сотрудник ФБР Мартин Гислинг, отменивший наблюдение службы безопасности за Освальдом. Но сирена звучала недолго и только в одном месте – в Чикаго. Когда заговор переместился в Даллас, снова наступила мертвая тишина.

Расследование Секретной службы, сорвавшее чикагский заговор против президента Кеннеди, должно было сорвать и далласский заговор. В обоих случаях главные действующие лица были идентичны: притаившаяся в укрытии команда снайперов в сочетании с козлом отпущения – связанным с ЦРУ "психом-одиночкой", расположившимся в здании непосредственно на пути движения кортежа. То, что Секретная служба обнаружила в Чикаго, должно было сделать невозможным то, что было затем скопировано в Далласе.

Однако заговорщики восстановили контроль над ситуацией. На этот раз они перерезали провода у президентской сигнализации. Они засекретили историю в Чикаго. Они заткнули рот всем свидетелям, которые могли дать показания о ситуации, сложившейся до покушения, таким как Абрахам Болден, чьи сигналы опасности, как и сигналы "Ли", если бы их услышали, могли реанимировать президентскую систему безопасности. Тотальное сокрытие информации о сорванном заговоре во всей системе государственных полицейских органов обеспечило успех второму заговору.

Хотя информацию о провалившемся чикагском заговоре держали в тайне, Томас Артур Валли все же стал козлом отпущения, хотя и второстепенным. Он оказался единственным из арестованных по чикагскому делу, чье имя опубликовали в прессе. Валли сделали козлом отпущения через месяц после ареста и через 12 дней после гибели Кеннеди в Далласе. В газете Chicago American 3 декабря 1963 г. появилась статья об аресте Валли под названием "Копы схватили вооруженного врага Кеннеди". Неназванные детективы, которые обнародовали месячной давности информацию об аресте Валли, характеризовали его как "недовольного коллекционера огнестрельного оружия, настроенного против Кеннеди и делавшего агрессивные заявления накануне покушения на покойного президента"{1102}. Похожая статья об аресте Валли, основанная на информации, поступившей от неназванных федеральных агентов, вышла в тот же день и в Chicago Daily News{1103}.

Анонимные полицейские детективы и федеральные агенты, которые после покушения в Далласе сообщили журналистам о произведенном месяцем ранее аресте Валли в Чикаго, ни разу не упомянули о задержании и допросе Секретной службой двух подозреваемых снайперов. После 2 ноября 1963 г. они, как и двое их оставшихся на свободе соратников, исчезли без следа. Расследованию далласского заговора позволили идти гладко, как будто чикагской схемы никогда не существовало. Приказы сверху обеспечили необходимую амнезию. Сотрудник Министерства финансов приказал лейтенанту полиции Чикаго Беркли Мойланду забыть о знакомстве с Томасом Артуром Валли. Старший спецагент Секретной службы Морис Мартино отправил в вашингтонскую штаб-квартиру помеченную грифом "совершенно секретно" докладную записку о группе из четырех снайперов, и в Вашингтоне ее сделали недоступной. Но даже глубоко запрятанная, эта докладная спустя 30 лет стала проблемой для Секретной службы. В январе 1995 г. Секретная служба специально уничтожила все документы о чикагском заговоре с целью убийства президента Кеннеди (наряду с другими ключевыми документами по обеспечению безопасности президента), когда Совет по пересмотру материалов об убийстве президента США Джона Кеннеди затребовал доступ к этим документам{1104}.

Покушение в Далласе удалось, поскольку разведывательное сообщество ничего не знало о предшествующей попытке. После Далласа общественности предъявили Валли, создавая видимость существования другого одиночки "с винтовкой" типа Ли Харви Освальда. Реальные параллели между двумя связанными с ЦРУ козлами отпущения, которых устроили на работу в местах, возвышающихся непосредственно над маршрутом президентского кортежа, исчезли без следа вместе со снайперами, стоявшими за этими параллелями.

Как Чикаго стал моделью для Далласа, так Сайгон стал фоном для Чикаго. Фактическая синхронность успешного осуществления сайгонского заговора с целью убийства Нго Динь Зьема и провала чикагского заговора с целью убийства Джона Кеннеди дает веские основания полагать, что они были скоординированы в одном масштабном сценарии. Если бы Кеннеди убили в Чикаго на другой день после расправы со Зьемом и Ню в Сайгоне, сопоставление событий дало бы идеальную формулу, чтобы скормить публике: "Кеннеди убил Зьема и получил по заслугам".

Легенда для далласского сценария с участием вооруженного мятежника Ли Харви Освальда была создана по такому же шаблону. На основании заявлений, сделанных рядом чиновников из ЦРУ перед авторами широко растиражированных книг и статей, Джона Кеннеди после смерти обвинили в попытке убить Фиделя Кастро, за что якобы помешанный на Кубе Ли Харви Освальд, вообразивший себя заступником Кастро, отомстил Кеннеди. Как в случае с чикагским заговором, если бы он удался, финалом далласского заговора стал перенос вины на жертву: "Кеннеди пытался убить Кастро и получил по заслугам".

Осенью 1963 г., когда президент приказал вывести войска США из Вьетнама, ему старались помешать и друзья, и враги, в равной степени придерживавшиеся преобладавшего взгляда на войну. Все они считали, что лучше него знают, что нужно сделать для победы во Вьетнаме и в других частях земного шара для уничтожения заклятого врага. Ужас, испытываемый Кеннеди перед ядерной войной, которой удалось избежать во время Карибского ракетного кризиса, тревога по поводу американских войск во Вьетнаме и поворот к мирным отношениям с Никитой Хрущевым и Фиделем Кастро, по мнению критиков, заставили его симпатизировать коммунизму.

Нашим специалистам по тайным операциям, находящимся в тени и подотчетным только своим собственным теням, было известно, что скрывается за кажущимся пораженчеством Кеннеди. Абсолютная цель – победа над коммунистическим злом – оправдывала любые средства, включая убийство президента. За сорванным заговором в Чикаго должен был последовать успешный заговор в Далласе.


Глава шестая. Вашингтон и Даллас

Спустя полтора месяца после Карибского ракетного кризиса Никита Хрущев отправил Джону Кеннеди личное письмо, в котором изложил ви́дение мира, которое они могли бы воплотить вместе. "Мы полагаем, что вы сможете получить мандат на следующих выборах", – с удовлетворением писал Хрущев человеку, который был его противником в самом опасном противостоянии за всю историю человечества. Советский лидер с надеждой обращался к Кеннеди: "Вы будете президентом США в течение шести лет, что мы воспримем с удовлетворением. В наше время шесть лет в мировой политике – большой срок". Хрущев верил, что "за это время мы могли бы создать хорошие условия для мирного сосуществования на Земле, и это высоко оценили бы не только народы наших стран, но и все остальные народы"{1105}.

Сын Хрущева Сергей сказал, что ракетный кризис заставил его отца увидеть все в другом свете. То же самое можно было сказать о Кеннеди. Лидеры двух сверхдержав едва не испепелили миллионы, и все же в этой духовной тьме они перешли от страха к доверию. Их продолжавшаяся в течение года переписка заложила фундамент для этого перехода. Обращение Кеннеди за помощью в период кризиса, быстрый отклик Хрущева и соглашение, к которому они в результате пришли, заставили их доверять друг другу. По словам Сергея, "отец, поскольку он доверял президенту США, был готов к долгому периоду сотрудничества с Джоном Кеннеди"{1106}.

В это время надежд в Ватикане встретились папа Иоанн XXIII[63] и Норман Казинс, два человека, которые содействовали диалогу между Кеннеди и Хрущевым, диалогу, который столь многое обещал. Папа Иоанн XXIII умирал от рака. Когда весной 1963 г. они с Казинсом беседовали в кабинете папы, папа Иоанн XXIII только что закончил писать энциклику "Мир на Земле", одна из тем которой – углубление доверия путем преодоления идеологических барьеров – воплощалась тогда в отношениях между Кеннеди и Хрущевым. Вспоминая об их беседе 10 лет спустя, Казинс писал, что умирающий папа несколько раз повторил одну фразу, которая, казалось, подводила итог его полному надежд посланию о мире на Земле: "Нет ничего невозможного"{1107}.

С помощью папы Иоанна XXIII даже Кеннеди и Хрущев начали верить в то, что нет ничего невозможного. Это было справедливо и для добра, и для зла. Угрожавшие друг другу ядерным адом, оба лидера пришли к осознанию взаимной зависимости. И поскольку на грани ядерной войны они поняли, что зависят друг от друга, мир на Земле сейчас стал возможен.

В своем выступлении в Американском университете Кеннеди обратился к американцам, призывая их осознать, что, хотя у Соединенных Штатов и Советского Союза есть разногласия, в итоге две страны все же зависят друг от друга: "Если сейчас мы не можем покончить с нашими разногласиями, то можно, по крайней мере, сделать так, чтобы они не угрожали миру. Ведь нас в конечном счете объединяет как минимум то, что мы все живем на этой маленькой планете, дышим одним воздухом, растим наших детей с надеждой на лучшее будущее. И все мы смертны"{1108}.

Все стало возможным, когда Кеннеди и Хрущев поняли, что зависят друг от друга. После речи Кеннеди о мире они с Хрущевым продемонстрировали решимость сохранить мир, поразительно быстро подписав Договор о запрете испытаний ядерного оружия – к смятению военных, разведывательного сообщества и бизнесменов. Власть имущие активно инвестировали в холодную войну и их объединяла жесткая теология войны. Они верили, что безбожный коммунистический враг должен быть уничтожен. Их взгляды были полной противоположностью взглядам папы Иоанна XXIII, который верил, что нам всем нужно освободиться от зла войны через диалог, уважение и углубление взаимного доверия. Антикоммунисты, царствовавшие в нашем полицейском государстве, думали, что единственный способ покончить с холодной войной – это ее выиграть.

Однако потрясенные Карибским кризисом Кеннеди и Хрущев отказались от абсолюта идеологий и поняли ценность сохранения мира. Не менее важным было то, что эту ценность поняли и народы обеих стран. Обычные люди, ощутившие свою беспомощность во время ракетного противостояния, хотели, чтобы миротворческий процесс продолжался. Хрущев видел, что выступление в Американском университете и запрет на испытание ядерного оружия обнадежили русских. К концу лета 1963 г. Кеннеди почувствовал, что и в умонастроениях американцев произошел значительный сдвиг.

Когда в сентябре 1963 г. Кеннеди отправился по западным штатам с серией выступлений, посвященных природным ресурсам и охране окружающей среды, он, к своему удивлению, обнаружил, что всякий раз, стоило отклониться от темы и упомянуть Договор о запрете ядерных испытаний, люди отвечали овациями. Он обнаружил, что его первые шаги к налаживанию мира с Хрущевым стали пользоваться популярностью в тех частях Америки, которые обычно считались оплотом холодной войны. Когда он выступал в Мормонской скинии в Солт-Лейк-Сити, в самом, казалось бы, сердце консерватизма, собравшиеся пять минут аплодировали ему стоя{1109}. Удивленные корреспонденты из журналистского пула Белого дома в разговоре с пресс-секретарем Пьером Сэлинджером предположили, что президент неожиданно нащупал новое для общества стремление к миру. Сэлинджер согласился. "Мы обнаружили, что мир – актуальная тема", – сказал он{1110}. В ходе турне по Западу Кеннеди понял, что в своей избирательной кампании он может уделять вопросу мира гораздо больше внимания, чем думал.

Более того, теперь у него был тайный политический союзник в лице Хрущева, который в переписке признал, что второй президентский срок Кеннеди "мы воспримем с удовлетворением". Прошел не просто один год из тех шести лет, на протяжении которых, как сказал Хрущев, он надеялся вместе с Кеннеди работать "для мирного сосуществования на Земле". Оба добились многого. Не было ничего невозможного для них в оставшиеся, как надеялся Хрущев, пять лет их совместной миротворческой работы.

После успешно проведенной Норманом Казинсом по поручению Кеннеди общественной кампании в поддержку договора о запрете испытаний ядерного оружия надежда на мир стала заразительной. По готовности Хрущева к переговорам и по общественной поддержке Договора о запрете ядерных испытаний Кеннеди понимал, что мирное окончание холодной войны уже просматривалось. Не было ничего невозможного.

Однако для серых кардиналов системы, которой, на первый взгляд, управлял президент США, поворот Кеннеди и Хрущева к миру представлял серьезную угрозу. Растущее единство президента с избирателями в вопросе мира только увеличивало эту угрозу, делая второй срок Кеннеди предрешенным. Как было известно элите холодной войны, Кеннеди уже готовился к выходу из Вьетнама. Серые кардиналы боялись, что вскоре он сможет при поддержке общественности осуществить выход США из войны в рамках широкой программы установления мира с Хрущевым (и может быть, даже с Кастро).

Для людей, обладавших огромной властью в холодной войне, все, казалось, было поставлено на карту. С позиции их находившейся под угрозой власти и того, что они должны были сделать, они тоже думали, что невозможного нет.

Ли Харви Освальда методично готовили к его роли козла отпущения в Далласе, точно так же, как готовили Томаса Артура Валли в Чикаго. Валли избежал своей участи, когда два бдительных человека, лейтенант полиции Чикаго Беркли Мойланд и информатор ФБР, известный как "Ли", предотвратили покушение в Чикаго. Освальду не повезло. Невидимые руки продолжали готовить его будущее обвинение. Освальд или кто-то, игравший его роль, продолжал ввязываться в истории, явно рассчитанные на то, чтобы привлечь к себе внимание, и оставлял улики, которые потом можно будет использовать для изобличения Ли Харви Освальда как убийцы президента. Как бы то ни было, Комиссия Уоррена[64] в конечном итоге проигнорировала либо отбросила большую часть этих улик, поскольку они говорили об участии разведслужб, по меньшей мере, столько же, сколько о вине самого Освальда.

В пятницу, 1 ноября, в то самое время, когда чикагский заговор провалился, внимание окружающих привлек мужчина, который покупал патроны к винтовке в оружейном магазине Morgan’s Gun Shop в Форт-Уорте, штат Техас. Свидетель Дьюи Брэдфорд позднее сказал ФБР, что мужчина был "грубым и наглым". Он хорошо запомнился другим посетителям магазина и, похоже, именно этого добивался. Он вступил в разговор с Брэдфордом и сказал, что служил в морской пехоте – деталь, соответствовавшая биографии Освальда. Дьюи Брэдфорд был в магазине с женой и шурином. Увидев впоследствии фотографию Освальда в журнале Life, все трое согласились, что грубый "бывший морпех", с таким шумом покупавший патроны для винтовки, был Ли Харви Освальдом{1111}.

Но был ли это Освальд или некто на него похожий и игравший его роль? Зачем "бывший морпех" так демонстративно скандалил, покупая патроны? В докладе Комиссии Уоррена этот инцидент проигнорировали, тем самым избежав вопроса о возможной провокации.

На следующий день молодой человек зашел в салон по продаже автомобилей Downtown Lincoln Mercury неподалеку от Дили-плаза в Далласе. Он сказал продавцу, Альберту Гаю Богарду, что интересуется покупкой красного Mercury Comet. Молодой человек назвался Ли Харви Освальдом и сказал Богарду, что сейчас у него нет денег на первый взнос, но, как вспоминал продавец в беседе с фэбээровцами, "он получит кое-какие деньги через две-три недели и заплатит за машину наличными"{1112}. "Освальд" согласился на предложенную Богардом пробную поездку в красном Comet. Эта поездка хорошо запомнилась Богарду, поскольку "Освальд" разогнался "до 120, а потом 135 км/ч" на автостраде Стеммонс-фривей, совпадавшей с запланированным маршрутом кортежа Кеннеди через 20 дней{1113}. Вернувшись в автосалон, молодой человек повел себя еще более нахально, но заметно разозлился, когда напарник Богарда, Юджин Уилсон, попытался сразу продать ему Comet, для чего потребовалось бы проверить кредитоспособность покупателя. "Освальд" вызывающе заметил: "Может, мне стоит вернуться в Россию и купить машину там"{1114}.

Комиссия Уоррена в своем докладе оставила без внимания провокационное поведение молодого человека в Downtown Lincoln Mercury, отметив, что он не мог быть Освальдом – описание внешности не подходит, Освальд не умел водить машину и в тот день находился в другом месте{1115}. Но Комиссия Уоррена оставила без упоминаний другую возможность – что "вернувшийся из России" молодой человек, у которого "скоро появятся деньги" на покупку автомобиля за $3000, разумеется, был не Ли Харви Освальдом, а самозванцем, подбрасывавшим сфабрикованные улики против человека, чьим именем пользовался как своим.

О чем думал Джон Кеннеди в то время, когда заговор с целью его убийства набирал обороты? Было ли у него ощущение, что он, как писал Томас Мертон, "отмечен для убийства"? Мертон был поэтом и автором книг на религиозные темы, а не политическим аналитиком. В его понимании исходным условием для убийства был не столько политический заговор, сколько духовный прорыв президента Кеннеди к "глубине, человечности и некой полноте бескорыстия и сострадания, не только к отдельным людям, но к человечеству: более глубокой форме самоотверженности". В траппистском монастыре в Кентукки, на второй год президентства Кеннеди, Мертон надеялся и молился, как он писал другу, что "может быть, Кеннеди когда-нибудь чудом совершит такой прорыв"{1116}.

Через девять месяцев после того, как Мертон написал эти строки, Никита Хрущев, в ком святости было не больше, чем в Джоне Кеннеди, помог Кеннеди совершить прорыв – в самый разгар Карибского ракетного кризиса, "чудом" – и Кеннеди в тот же критический момент "чудом" помог совершить прорыв Хрущеву. Чудо, ставшее продолжением процесса, о котором говорил в своей энциклике папа Иоанн XXIII, состояло в диалоге, взаимном уважении и согласии между двумя политическими противниками в наивысшей точке самого опасного кризиса в истории человечества. Два человека тогда, рискуя своей жизнью и положением, вместе повернулись к "более глубокой форме самоотверженности", которую описывал Мертон. Этот прорыв к человечности, согласно неумолимой религиозной логике Мертона, отметил Кеннеди для убийства. Не зная ни о каких заговорах, Томас Мертон просто понимал, что, если Кеннеди суждено испытать ту глубокую перемену, которая необходима для выживания человечества, сам он, вполне возможно, может не выжить: "Такие люди в скором времени бывают отмечены печатью насильственной смерти"{1117}. Поставленный в таком религиозном контексте, как и вся эта книга, вопрос, знал ли Кеннеди, состоит не в том, знал ли он о каких-то конкретных замыслах заговорщиков – это маловероятно. Вопрос в том, знал ли он, говоря словами другого поэта, какой ответ носит ветер, иначе говоря – предчувствовал ли свою смерть. И судя по тому, что мы знаем о Кеннеди, он давно прислушивался к ответу, который носил ветер.

Биограф Джона Кеннеди Ральф Мартин заметил: "Кеннеди часто говорил о смерти и часто – об убийстве Линкольна"{1118}. Авраам Линкольн для Кеннеди был образцом сохранения убеждений в опасной ситуации и готовности умереть за них. В тот день, когда Кеннеди и Хрущев урегулировали ракетный кризис, Джон сказал своему брату Роберту, намекая на убийство Линкольна: "Этим вечером мне нужно пойти в театр"{1119}.

Кеннеди готовил себя к тому же концу, который встретил Линкольн в свой вечер в театре. Как мы знаем из воспоминаний Эвелин Линкольн, секретарши Кеннеди, он записал на листке бумаги молитву Линкольна: "Я знаю, что Бог есть, и я вижу, что надвигается буря. Если у него есть место для меня, я считаю, что я готов"{1120}.

Кеннеди любил эту молитву. Он процитировал ее на ежегодном президентском молитвенном завтраке 1 марта 1962 г.{1121}, и снова процитировал ее в своей речи во Франкфурте 25 июня 1963 г.{1122} Что более важно, он сделал эту молитву своей. Еще со времени своего чудесного спасения в водах пролива Фергюсон Паседж Кеннеди знал, что Бог есть. В нарастающем конфликте с ЦРУ и военными он видел приближающуюся бурю. Если у Бога есть место для него, он верил, что и он готов встретить бурю.

В последние месяцы жизни президент говорил о своей смерти с друзьями так свободно и часто, что их это шокировало. Некоторые находили это ненормальным. Сенатор Джордж Смэтерс сказал: "Не знаю, почему, но смерть стала для Джека чем-то вроде навязчивой идеи"{1123}. Но если понимать, как давили на Кеннеди те, кто хотел войны, и чем Кеннеди рисковал, добиваясь мира, его осознание собственной смерти выглядит понятным. Он видел мощь системы. Он знал, кем были его враги и чему он противостоял. Он знал, что должен сделать, начиная с отхода с позиций холодной войны, о чем говорил в Американском университете, и до мирных переговоров с Хрущевым и Кастро и вывода американских военных из Вьетнама. Понимая цену мира, он принимал риск. Смерть не была для него неожиданностью.

Уже почти 10 лет его любимым стихотворением было "Свидание", написанное Аланом Сигером, американским поэтом, павшим на Первой мировой войне. В стихотворении Сигер предчувствовал свою смерть и присягал ей. Еще до вступления Соединенных Штатов в войну Алан Сигер, недавно окончивший Гарвард, записался добровольцем во Французский иностранный легион. Он был убит 4 июля 1916 г., во время атаки на немецкие позиции на севере Франции{1124}.

Рефреном повторявшаяся строка "Однажды смерть назначит мне свиданье" четко выражала испытываемое Джоном Кеннеди глубокое чувство близкой смерти. Эти слова выпускника Гарварда, который, как и Кеннеди, добровольцем ушел на войну, стали частью размышлений Кеннеди о смерти. Свидание Кеннеди со смертью началось уже давно – с гибели членов экипажа его торпедного катера, с темных вод пролива Фергюсон Паседж, которые уносили его в открытый океан, с раннего ухода из жизни его брата Джо и сестры Кэтлин, – и продолжалось приступами мучительных болей, никогда не оставлявших его надолго в покое. Слова его речи в Американском университете были искренними: "Все мы смертны".

Он прочел "Свидание" Жаклин в 1953 г., в первую ночь, которую они провели дома в Хайянисе после медового месяца{1125}. Жаклин выучила стихотворение наизусть и в течение многих лет уже сама читала его мужу. Осенью 1963 г. Джеки разучила стихотворение с их пятилетней дочерью Кэролайн. И именно в исполнении Кэролайн "Свидание" прозвучало пророчески как никогда.

Утром 5 октября 1963 г. президент Кеннеди в Розовом саду встречался с членами Совета национальной безопасности. Неожиданно рядом с отцом появилась Кэролайн – она хотела ему что-то сказать. Кеннеди попытался переключить внимание девочки, не прерывая совещание, но Кэролайн заупрямилась. Президент улыбнулся и повернулся к ней, приготовившись ее выслушать. Кэролайн посмотрела отцу в глаза и начала читать стихотворение:

Однажды смерть назначит мне свиданье

Там, на ничейной и глухой земле,

Когда весна прошелестит во мгле,

Наполнит воздух яблоневый цвет.

Однажды смерть назначит мне свиданье,

Когда восторжествует вешний свет.

Она меня подхватит невзначай

И поведет, рыдая, в темный край,

Закроет очи, охладит дыханье,

А может быть, меня минует тьма?

Однажды смерть назначит мне свиданье

На склоне сокрушенного холма,

Как только в наступающем году

Все первоцветом заметет в саду.

Ты знаешь, Боже, как хотелось мне

Туда, где благовонья и атлас,

Где нежится любовь в блаженном сне,

С дыханьем сочетается дыханье

И тихо пробужденье настает…

Но все же смерть назначит мне свиданье

В горящем городе, в полночный час,

Когда весна на север повернет.

И, верный долгу, я не подведу:

Я на свиданье вовремя приду[65]{1126}.

Когда Кэролайн закончила читать стихотворение, советники Кеннеди по национальной безопасности сидели как оглушенные. Один из них, спустя 30 лет вспоминая эту сцену, написал, что связь между отцом и дочерью была такой, что "казалось, будто оба они слышат какую-то “внутреннюю музыку”, которой он старался ее научить"{1127}.

К музыке смерти Джон Кеннеди прислушивался давно. Он не боялся ее, более того, он приветствовал ее до тех пор, пока мог хранить ей верность. От частого повторения и обдумывания слова "Однажды смерть назначит мне свиданье", предсказывавших конец его собственного земного путешествия, стали его любимыми, наравне с молитвой Линкольна, строками. И сейчас, слыша, как дочь повторяет слова его собственного принятия смерти, окруженный членами Совета национальной безопасности, противостоявшими его прорыву к миру, он мог еще раз повторить свою клятву – не опоздать на свое главное свидание.

Как он написал сам себе во время ночного полета два года назад, Кеннеди знал, что Бог рядом, и видел надвигающуюся бурю. Бурей, которой он боялся, была ядерная война. Если у Бога были планы на Кеннеди, которые помогли бы отвести эту бурю от человечества, Кеннеди верил, что он готов к свиданию со смертью.

Ли Харви Освальда продолжали подставлять. После 22 ноября несколько человек в Далласе заявили, что в сентябре и ноябре видели, как человек, похожий на Освальда, тренируется в стрельбе из винтовки. И снова Освальд (или его дублер) действовал так, чтобы привлечь к себе внимание. Выступавший свидетелем перед Комиссией Уоррена Малкольм Прайс – младший запомнил, как на стрельбище далласского спортивного комплекса Sports Drome мужчина, похожий на Освальда, попросил помочь пристрелять его винтовку. Прайс рассказал Комиссии Уоррена, что дело было в конце сентября, поздно вечером, "было уже совсем темно" и он осветил фарами своей машины мишень, чтобы помочь мужчине. После того как Прайс отрегулировал оптический прицел винтовки, "Освальд" уложил три пули в яблочко мишени, освещенной автомобильными фарами{1128}. Прайс сказал, что видел в Sports Drome, как этот же мужчина практиковался в стрельбе из своей винтовки в середине октября и еще раз в ноябре, незадолго до убийства Кеннеди{1129}.

Свидетель Гарланд Слак вспомнил, как мужчина, похожий на Освальда, стрелял в Sports Drome из винтовки 10 и 17 ноября. Слак хорошо его запомнил, потому что мужчина нарывался на скандал. 17 ноября, после того как Слак установил свою мишень и приготовился стрелять, мужчина стал палить по мишени Слака, "расстреляв все патроны". Когда Слак начал возмущаться, мужчина повернулся и, как сказал Слак, смерил его "взглядом, который я никогда не забуду"{1130}.

Освальд (или его дублер) снова старался запомниться людям в ситуациях, которые в ретроспективе должны навести на мысль, что он готовился к покушению{1131}. На первый взгляд, тот факт, что предполагаемый убийца тренировался в стрельбе из винтовки, укрепляло доводы Комиссии Уоррена против Освальда. Однако утверждение свидетеля, что какой-то Освальд практиковался в стрельбе из винтовки, вызывало обескураживающий вопрос – как Освальду удалось быть в двух местах одновременно. Как мы видели, в конце сентября ЦРУ уже задействовало Освальда в Мехико, в другом срежиссированном сценарии, не менее очерняющим его репутацию. В конечном итоге "Освальда, тренировавшегося в стрельбе из винтовки", пришлось вычеркнуть из официальной биографии Ли Харви Освальда, которую правительство сочинило для доклада Комиссии Уоррена.

Ибо, согласно докладу Комиссии Уоррена, 28 сентября 1963 г., когда Малкольм Прайс освещал фарами своей машины мишень на стрельбище Sports Drome и помогал пристрелять винтовку человеку, который выглядел как Освальд, "Освальд, как известно, находился в Мехико". Далее в докладе говорилось: "Поскольку сопоставление событий, засвидетельствованных Прайсом и Слаком, убедительно указывает на то, что они описывают одного и того же человека, есть основания полагать, что Слак также описывал не Освальда, а другого человека"{1132}.

Авторы доклада Комиссии Уоррена сами загнали себя в угол, где им пришлось столкнуться с тем, что слишком много Освальдов одновременно совершали слишком много вызывающих подозрение действий. Если Освальд, "как известно", находился в Мехико и вызывал подозрения, посещая русское и кубинское посольства{1133}, то кем же был другой Освальд, который в то же самое время вызывал подозрения на стрельбище в Далласе, где просил отрегулировать оптический прицел своей винтовки?

Авторы доклада искали запасной выход из угла с двойниками-Освальдами. В попытке внести ясность они заявили, что, когда 10 ноября Гарланд Слак видел того же напоминающего Освальда человека, которого видел Малкольм Прайс, на сей раз стреляющего из винтовки в Sports Drome, "имеется убедительное доказательство того, что 10 ноября Освальд находился в доме Пейнов в Ирвинге и не покидал его, чтобы отправиться на стрельбище"{1134}. Итак, в Sports Drome на самом деле был не Освальд. Но если Ли Харви Освальд действительно вместе с женой и дочерьми находился у Пейнов, кем тогда был двойник Освальда, который в то же самое время, за 12 дней до убийства Кеннеди, снова стрелял по мишеням на далласском стрельбище?

Спустя неделю тот же двойник Освальда привлек к себе внимание в Sports Drome, намеренно и неоднократно стреляя по мишени другого человека, а когда тот возмутился, смерил его холодным взглядом. Кем был этот провокатор, выглядевший как Ли Харви Освальд? Почему он так старался, чтобы его заметили, вел себя вызывающе и "расстрелял все патроны" на далласском стрельбище всего за пять дней до того, как кортеж президента должен был проехать мимо рабочего места настоящего Ли Харви Освальда?

Более важным, чем установление личности имитатора, был вопрос о том, кто стоял за его провокационными поступками. Кто курировал двойника Освальда? Комиссия Уоррена никогда не задавалась этим вопросом. Она просто отмахнулась от того факта, что человек, похожий на Освальда, демонстративно практиковался в стрельбе из винтовки с оптическим прицелом на далласском стрельбище в течение двух месяцев, предшествовавших покушению. Хотя "практиковавшийся в стрельбе из винтовки Освальд" и "Освальд в Мехико" каждый по отдельности работали на основанную на косвенных доказательствах версию правительства о вине Ли Харви Освальда, оба они пересекались по времени, и выходило, что с Освальдами перебор. Освальдов, обеспечивавших компромат на Ли Харви Освальда, оказалось больше, чем доклад Комиссии Уоррена мог использовать или даже объяснить{1135}.

Как Ли Харви Освальда подставляли в качестве исполнителя, так и Советский Союз, вместе с его менее сильным союзником, Кубой, подставляли в качестве заказчика, изображая как империю зла, стоявшую за убийством президента. Все это на самом деле были образы реальных заговорщиков, но сознательно разработанные образы, искусно преподнесенные американским гражданам. Блестяще разработанный сценарий убийства Кеннеди, сцена за сценой разыгрывавшийся до смертельного финала, основывался на нашей манихейской теологии холодной войны. После полутора десятков лет систематической пропагандистской обработки американское общество привыкло к демонизации коммунизма и поверило, что безбожники-коммунисты, вооруженные атомными бомбами, представляют абсолютное зло, противостоящее Богу и демократическому Западу. В контексте такой дуалистической теологии родного президента, искавшего мира с врагом, могли безнаказанно убрать тайные агентства его полицейского государства. Разведывательные органы США, координируемые ЦРУ, осуществили убийство президента по пропагандистскому сценарию, который проецировал имманентно присущее заговору зло на наших противников в холодной войне. Советский Союз, чей лидер стал тайным партнером Кеннеди в миротворческом процессе, должен был оказаться главным козлом отпущения.

Советское посольство в Вашингтоне получило 18 ноября 1963 г. неряшливо напечатанное, пестревшее ошибками письмо, отправленное 9 ноября из Далласа. Письмо было подписано "Ли Х. Освальд". Время для доставки письма было выбрано не случайно. Содержание письма делало его пропагандистской бомбой в холодной войне. Взорвать бомбу должно было убийство президента Кеннеди. В контексте произошедшего в Далласе четыре дня спустя письмо создавало впечатление, что Советский Союз организовал заговор с участием Освальда, чтобы убить президента США. В частности, три абзаца возлагали вину за убийство на русских.

Первый абзац гласил: "Настоящим сообщаю вам о событиях современи [так в оригинальном тексте] моих встреч с товарищем Костиным в посольстве Советского Союза в Мехико, Мексика"{1136}.

Под "товарищем Костиным", как отмечалось в докладе Комиссии Уоррена, "несомненно, подразумевался Костиков"{1137} – Валерий Владимирович Костиков, сотрудник КГБ, работавший под дипломатическим прикрытием консулом в советском посольстве в Мехико. Как мы видели, Костиков был не простым агентом КГБ. Согласно Кларенсу Келли, возглавлявшему ФБР с 1973 по 1978 г., Валерий Владимирович Костиков являлся "офицером, отвечавшим за подрывную деятельность в Западном полушарии – в том числе и прежде всего за убийства"{1138}. Он был, по словам Келли, "самым опасным террористом КГБ, прикомандированным к этому полушарию!"{1139}

Итак, письмо от "Ли Х. Освальда" из Далласа, доставленное в советское посольство в Вашингтоне, начиналось с упоминания недавних встреч Освальда в советском посольстве в Мехико с главным советским специалистом по политическим убийствам в Западном полушарии. Это был тот самый агент КГБ под прикрытием, специализировавшийся на физических ликвидациях, Валерий Костиков, которого уже подставили как русского куратора Освальда в сфальсифицированных телефонных звонках и расшифровках переговоров "Освальда"{1140}. Теперь ту же самую компрометирующую Освальда связь декларировали в (сфабрикованном) письме в самое важное советское посольство в мире. Пропагандистскую бомбу прислали в посольство за четыре дня до того, как президентский кортеж проедет рядом с местом работы Освальда (тайные снайперы будут ждать где-то в другом месте Дили-плаза, точно так же, как планировалось в Чикаго). Фитиль от бомбы тянулся в Даллас. Когда Кеннеди убьют, письмо, уличающее Освальда в связи с Костиным-Костиковым, можно будет выложить американскому народу. Можно будет одновременно объявить виновными и Ли Харви Освальда, и его очевидных спонсоров – Советский Союз и Кубу. Предполагаемой кульминацией этого сценария должна была стать не только смерть президента, но и победоносная упреждающая атака на противников, с которыми он вел переговоры о мире.

В третьем абзаце письма было написано: "Я не планировал посещать советское посольство в Мехико, поскольку они были не подготовлены, если бы я мог посетить советское посольство в Гаване как планировалось, в посольстве там было бы время завершить наши дела"{1141}.

В этом месте акцентируются и советское участие в заговоре, и соучастие Кубы. Первоначально "Освальд" намеревался "завершить наши дела" в советском посольстве на Кубе, в котором, по его словам, были лучше подготовлены, чтобы уладить с ним дела (до его возвращения в Даллас заговорщики уже начали обратный отсчет времени). Однако из-за неудачи с получением кубинской визы, пишет Освальд, он был вынужден заниматься "нашими делами" непосредственно с советским менеджером по политическим убийствам Костиковым в Мехико. Как мы уже знаем, экзальтированный, находящийся под наблюдением ЦРУ Освальд в Мехико пытался сразу получить кубинскую визу. Письмо, 18 ноября доставленное в советское посольство в Вашингтоне, – попытка задокументировать сорвавшийся план предполагаемого убийцы получить в сентябре кубинскую визу, чтобы затем отправиться в гораздо более безопасное место – на коммунистическую Кубу – и там "завершить наши дела" с Советами.

В четвертом абзаце говорилось:

"Конечьно [так в оригинальном тексте] советское посольство не виновато, они были, как я говорю, неподготовлены, кубинское консульство виновно в грубейшем нарушении правил, я рад, что с тех пор его заминили [так в оригинальном тексте]".

Здесь этот "Освальд" демонстрирует свое владение конфиденциальной информацией, касающейся внутренних дел кубинского диппредставительства. Кубинский консул Эусебио Аскуэ, не особо церемонясь, выставил 27 сентября провокатора Освальда (или кого-то, выдававшего себя за Освальда) из кубинского посольства в Мехико. В своем письме русским оскорбленный Освальд выражает справедливое негодование из-за "грубейшего нарушения правил" "кубинским консульством". Так или иначе, он удовлетворен тем, что Аскуэ больше не является консулом. В действительности Эусебио Аскуэ заменили на посту кубинского консула в Мехико 18 ноября{1142}, в тот самый день, когда письмо Освальда пришло в советское посольство. Освальд, которому уготована роль козла отпущения в Далласе, здесь демонстрирует то ли пророческий дар, то ли детальное знакомство с внутренним механизмом работы кубинского правительства – еще одна улика против него.

Как и вся почта, приходившая в советское посольство, письмо Освальда было перехвачено, вскрыто и скопировано ФБР до того, как попало в посольство. Директор ФБР Эдгар Гувер описал эту секретную процедуру новому президенту, Линдону Джонсону, в телефонном разговоре в 10:01 в субботу, 23 ноября. Это был тот самый разговор, в ходе которого, как мы видели в главе 2, Гувер представил Джонсону полученные в Мехико свидетельства либо кубино-советского заговора с целью убийства Кеннеди, в котором участвовал Освальд, либо (что более вероятно) заговора ЦРУ, в котором использовался двойник Освальда. Пытаясь выбрать из двух в равной степени неприятных альтернатив, Джонсон услышал от Гувера следующее:

"Да, у нас есть копия письма Освальда в советское посольство в Вашингтоне, в котором он задает вопросы и жалуется, что ФБР преследует его жену и допрашивает ее. Естественно, информация в этом письме – мы обрабатываем всю почту, которая приходит в советское посольство, – это очень секретная операция. Ни одно письмо не поступает в посольство без того, чтобы мы его не проверили и вскрыли, так что мы знаем, что они получают"{1143}.

Гувер уже мог подозревать, что письмо Освальда, как и история с Мехико, продолжением которой оно являлось, было сфабриковано ЦРУ, и последствия этой фальшивки крайне опасны. В беседе с Джонсоном он преуменьшил значение письма, упомянув его менее важные фрагменты, в которых "Освальд" жалуется, что ФБР допрашивает его жену{1144}. Гувер не стал упоминать о контактах предполагаемого убийцы с Костиным-Костиковым в Мехико, которые с первого же взгляда указывали на участие Освальда в советском заговоре.

Когда Ли Харви Освальда арестовали в Далласе и американская пресса назвала его убийцей президента, в высших эшелонах советского руководства поняли, что письмо Освальда, 18 ноября доставленное в их посольство, наверняка было придумано, чтобы их подставить. Реакция Советов на ситуацию, опасность которой они поняли сразу после Далласа, оставалась неизвестной до самого конца XX в., когда Советский Союз распался. Основная часть долгое время засекреченных документов, которые президент России Борис Ельцин неожиданно передал президенту США Биллу Клинтону во время их встречи в Германии в июне 1999 г., была посвящена этой реакции{1145}.

Как видно из переданных Клинтону архивных советских документов, во вторник, 26 ноября 1963 г., спустя день после похорон президента Джона Кеннеди, советский посол в США Анатолий Добрынин[66] отправил из Вашингтона в Москву телеграмму с грифом "совершенно секретно / высший приоритет". Темой телеграммы было подозрительное письмо Освальда, полученное советским посольством за четыре дня до убийства.

Добрынин телеграфировал в Москву:

"Прошу вас принять к сведению письмо Освальда от 9 ноября, текст которого был переслан в Москву по каналам наших ближайших соседей [по соображениям безопасности].

Это письмо – явная провокация: оно создает впечатление, что мы поддерживали тесную связь с Освальдом и использовали его в каких-то своих целях. Оно абсолютно не похоже на все остальные письма, которые посольство ранее получало от Освальда. Также сам он никогда не посещал наше посольство. Подозрение, что письмо является подделкой, подкрепляется тем фактом, что оно напечатано на пишущей машинке, в то время как другие письма, которые посольство получало от Освальда, были написаны от руки.

Создается впечатление, что это письмо сфабриковано теми, кто, судя по всему, замешан в покушении на президента. Возможно, Освальд сам написал это письмо под диктовку, в обмен на какие-то обещания, и затем, как мы знаем, его просто устранили, когда необходимость в нем отпала.

Компетентные органы США, вне всякого сомнения, знают об этом письме, поскольку корреспонденция посольства является объектом постоянного надзора. Тем не менее в настоящее время они не используют эту информацию. Также они не запрашивают у посольства информацию о самом Освальде; возможно, они ждут другого момента"{1146} (курсив как в русском оригинале).

"Компетентные органы США", начиная с Линдона Джонсона и Эдгара Гувера, разумеется, знали о провокационном письме, которое, о чем в свою очередь были осведомлены Советы, прошло через фильтр американских разведслужб, как проходила вся корреспонденция посольства. Мы знаем, что Гувер сообщил Джонсону о письме в разгар его первого рабочего утра на президентском посту. Добрынин не только увидел в письме явную фальшивку, состряпанную убийцами Кеннеди (либо продиктованную Освальду "в обмен на какие-то обещания" до того как "его просто устранили"). Советский посол уловил растерянность "компетентных органов США", не знавших, как обращаться с сомнительным мексиканским свидетельством, содержавшимся в письме. Согласится ли правительство США, теперь возглавляемое Линдоном Джонсоном, обвинять Советский Союз в убийстве Кеннеди, как, несомненно, планировали сценаристы убийства?

Пока советские лидеры размышляли над этим вопросом и тем, как им следует отреагировать на то, что их подставляют, Джонсон решил забраковать состряпанное ЦРУ мексиканское доказательство советского заговора. Он очень хорошо понимал, как на него начнут давить ястребы, если раскроется коммунистический заговор с целью убийства Кеннеди. О том, как сильно мексиканская история занимала Джонсона в его первый рабочий день на посту президента, можно судить по меморандуму, который директор ЦРУ Джон Маккоун продиктовал спустя два дня{1147}. После тревожного звонка Гувера в 10:01 президент уже в 12:30 встретился с Маккоуном для того, чтобы более подробно ознакомиться с "информацией, полученной из Мехико"{1148}. История в Мехико заставила Джонсона создать специальную комиссию для расследования обстоятельств убийства – идея, которой он вначале противился. В телефонных беседах с председателем Верховного суда Эрлом Уорреном и сенатором Ричардом Расселом Джонсон упомянул информацию из Мехико, которая, как он боялся, может стать поводом для ядерной войны и требует создания специальной комиссии{1149}. Он сказал Расселу: "И мы должны убрать это [вопрос убийства Кеннеди] со сцены [Мехико], где они подтверждают, что Хрущев с Кастро делали то и делали это, и толкают нас к войне, которая может убить 40 млн американцев за один час"{1150}.

Комиссия Уоррена должна была обеспечить прикрытие в виде убийцы-одиночки для заговора, с доказательствами которого столкнулся новый президент. Версия убийцы-одиночки избавила бы Джонсона от необходимости решать вытекающую из мексиканских доказательств дилемму, выбирая между противостоянием с Советским Союзом как главным козлом отпущения в деле об убийстве или противостоянием с ЦРУ как с фактическим убийцей. Джонсон, что делает ему честь, отказался возлагать вину за убийство Кеннеди на Советы, но решил не ссориться с ЦРУ из-за того, что оно натворило в Мехико, что чести ему уже не делает. Таким образом, если вторая цель заговора была заблокирована, то его главная цель была достигнута. Обязанности президента вновь состояли в контроле за интересами, приоритетами и выгодами холодной войны. Умер не только Джон Кеннеди – умерла его политика прорыва. Позволив убийцам остаться безнаказанными, преемник Кеннеди в Белом доме согласился замалчивать заговор с целью убийства президента и похоронить не только Кеннеди, но и его поворот к мирным отношениям с коммунистами.

Посол Добрынин в телеграмме в Москву от 26 ноября рекомендовал советскому правительству передать американским властям последнее письмо Освальда, "поскольку, если мы его не передадим, организаторы этой провокации смогут использовать этот факт, чтобы попытаться бросить на нас подозрения"{1151}.

Анастас Микоян, первый заместитель председателя Совета министров СССР, в ответной телеграмме согласился с Добрыниным:

"Вы можете послать [государственному секретарю США Дину] Раску фотокопии переписки между посольством и Освальдом, включая его письмо от 9 ноября, но не дожидаясь запроса от властей США. Отсылая фотокопии, укажите, что письмо от 9 ноября не поступало в посольство до 18 ноября; очевидно, что его где-то задерживали. У посольства возникли подозрения относительно этого письма сразу после его получения; это была либо фальшивка, либо сознательная провокация. Посольство оставило письмо Освальда без ответа"{1152}.

Передав "письмо Освальда" Соединенным Штатам, Советы избавились от связанной с ним угрозы пропагандистского ущерба. Советское руководство дало понять, что не позволит себя запугать. Письмо было явной фальшивкой, и обвиняло не получателей, а отправителей. У Лэнгли было больше оснований бояться его обнародования, чем у Москвы.

Правительство США уже признало этот прискорбный факт. Как только Джонсон, а за ним и его правительство, решили отвергнуть улики из Мехико как слишком взрывоопасные, Комиссия Уоррена получила противоречивый мандат. Как сказал Расселу Джонсон, он хотел от Специальной комиссии, чтобы та "взглянула на факты и добавила любые другие факты, какие захочет, и определила, кто убил президента"{1153}. Однако, как он подчеркнул в разговоре с Расселом, ему еще больше хотелось убрать вопрос об убийстве Кеннеди "со сцены [Мехико]", поскольку мексиканская улика только на первый взгляд указывала на Советский Союз, но на деле выдавала ЦРУ. Невыполнимая задача Комиссии Уоррена, "в интересах национальной безопасности" (читай: "в интересах защиты разведывательных служб США от национального позора, а их руководителей – от уголовного преследования"), состояла в том, чтобы убедительно, на хорошо документированной основе доказать, что убийца действовал в одиночку. Для этого Комиссия должна была скрыть, в частности, критически важную улику из Мехико, которая так встревожила Линдона Джонсона в первые часы его президентства.

Подброшенное ЦРУ "письмо Освальда", датированное 9 ноября, которое в советском посольстве получили 18 ноября и признали фальшивкой, привело к обратному эффекту. Официальная дипломатическая передача письма советским послом правительству США делала этот документ частью официального отчета. Если советские лидеры предпочли поступить так, они могли бы сделать этот дипломатический процесс и содержание самого письма гласным. Правительство США попало в ловушку. Письмо (его фальшивый характер становился все более и более очевидным) нужно было скрыть либо найти ему объяснение. Письмо, изначально задуманное для того, чтобы одурачить американскую общественность, могло вместо этого привести ее к настоящим убийцам. Как можно было скрыть или объяснить это подброшенное ЦРУ письмо?

Для Комиссии Уоррена главным свидетелем против Ли Харви Освальда, не считая его вдовы Марины, была Рут Пейн. Как мы знаем, после того как Джордж де Мореншильдт покинул Даллас, благодетелями Освальдов стали Рут и Майкл Пейн. Именно Рут Пейн в октябре 1963 г. устроила Освальда на работу в школьное книгохранилище. И именно ее показания Комиссии Уоррена придали другой смысл письму Освальда, которое угрожало раскрыть роль ЦРУ в убийстве президента.

В марте 1964 г., через четыре месяца после того как советское посольство передало письмо Соединенным Штатам, определив его как подделку либо сознательную провокацию, Рут Пейн засвидетельствовала, что в субботу 9 ноября 1963 г. она видела, как Освальд у нее дома печатал что-то на ее пишущей машинке. Ее свидетельские показания, помимо подтверждения того, что Освальд действительно писал письмо, позволили запротоколировать в Материалах Комиссии версию письма, отличавшуюся от той, что получили в посольстве. Новая, устраивающая правительство США, версия письма обнаружилась в показаниях Пейн, в виде черновика, который, по ее словам, Освальд случайно оставил на ее секретере.

Пейн заявила, что, хотя это и не в ее характере, и "обычно она не сует нос в чужие дела"{1154}, она тайком прочла написанный от руки черновик письма, который Освальд сложенным оставил на ее столе после того, как напечатал окончательную версию. Она переписала черновик, пока Освальд принимал душ. Пейн, хотя она, по ее словам, "не привыкла ни к каким ухищрениям"{1155}, впоследствии забрала черновик письма и спрятала в своем столе, чтобы отдать его фэбээровцам, когда они в следующий раз придут с ней побеседовать{1156}.

Пейн заявила, что письмо вызвало у нее любопытство, прежде всего потому, что Освальд, печатая, чем-то прикрывал черновик, явно чтобы не дать ей увидеть его содержание. Однако потом она сказала, что он забыл о черновике, оставив его валяться на столе несколько дней, что и позволило ей скопировать его содержание, забрать черновик и спрятать до тех пор, пока она не сможет отдать его ФБР. Согласно Пейн, Освальд забыл о черновике, хотя до того он якобы нервничал из-за того, что она может его случайно прочесть{1157}.

Помимо непоследовательностей в рассказе Рут Пейн, возникает еще один, более серьезный вопрос. Черновик письма Освальда, который, по утверждению Пейн, она спрятала и отдала ФБР, в результате попал в материалы Комиссии Уоррена как более полная версия письма, полученного советским посольством за четыре дня до убийства президента Кеннеди. Слова, которые автор вычеркнул в черновике, были использованы для переосмысления напечатанного письма, применительно к намерениям Освальда. Однако черновик представлял значительный контраст с провокационным письмом, отосланным в посольство. Кроме того, особенности черновика свидетельствовали, что его написал не Освальд, а кто-то другой, возможно, даже спустя несколько месяцев после появления напечатанной версии письма. Цель сфабрикованного, более безобидного "черновика" состояла в том, чтобы обезвредить взрывоопасную связь Освальд – Советы в Мехико, которую Линдон Джонсон отбросил и которая при ближайшем рассмотрении могла опасно близко подвести к ЦРУ.

В статье, посвященной сопоставлению полученного советским посольством письма и его предположительного черновика, исследователь Джерри Роуз указывает на странную инверсию ошибок в двух документах, якобы написанных Освальдом, печально известным своими проблемами с грамотностью{1158}. Хотя только три ошибки в рукописной версии были исправлены в напечатанной версии, в черновике было в два раза больше исправлений правильного написания на неправильное – результаты противоположны тому, чего можно было бы ожидать при переносе черновика в более выверенную, напечатанную версию. С точки зрения композиции выглядит так, будто напечатанная версия предшествовала черновику.

Что более важно, абзацы в черновике переставлены так, чтобы приуменьшить значение контактов Освальда с советским и кубинским посольствами и вместо этого подчеркнуть его трения с ФБР{1159}. Также в черновике слова, которые наводят на мысль о советском заговоре, "время завершить наши дела" (вызывающие в воображении зловещие "дела" с "товарищем Костиным" – Костиковым и советским посольством, смысл которых в напечатанном письме так и не раскрывался) заменены словами, которые обеспечивают невинное объяснение, "время на то, чтобы помочь мне" ("помощь", как объясняется в черновике в вычеркнутых словах, нужна для того, чтобы Освальд "смог бы получить необходимые документы, о которых просил"){1160}.

Используя черновик как средство толкования, авторы доклада Комиссии Уоррена пытались подыскать невинное объяснение чересчур разоблачающему письму Освальда, которое получили в советском посольстве: "Определенный свет на возможное значение [письма] можно пролить, сравнив его с предварительным наброском. Если изучить различия между черновиком и итоговым документом, и особенно если принимать во внимание вычеркнутые слова, становится ясно, что Освальд намеренно затуманивает действительное положение вещей с тем, чтобы его поездка в Мексику выглядела как можно более таинственной и важной.

"…По мнению Комиссии, основанному на изучении личности Освальда, письмо представляет собой не более чем неуклюжую попытку снискать расположение советского посольства"{1161}.

Толкуя напечатанное письмо с точки зрения очень сильно отличавшегося от него черновика, Комиссия Уоррена пыталась свести взрывоопасный смысл письма, отосланного в советское посольство, к попытке Освальда самоутвердиться. То, что можно было рассматривать как фальсифицированное, опасно разоблачительное письмо, задним числом оправдывалось другим, по всей видимости, фальсифицированным и столь же разоблачительным черновиком того же самого письма.

Вызывавший не меньше подозрений "оригинал" рукописного черновика, который стал ключом к толкованию письма Освальда в советское посольство, затем оказался в распоряжении одного-единственного человека. Члены Комиссии Уоррена решили по просьбе Рут Пейн вернуть ей оригинальный документ, предположительно написанный Освальдом. Его вернули в мае 1964 г., за четыре месяца до того, как Комиссия выпустила свой официальный доклад, построенный на этом же документе как на основном доказательстве{1162}.

В Комиссию Уоррена, возглавляемую председателем Верховного суда, входили некоторые из самых многоопытных юристов страны. Они знали о юридической важности сохранения улик в деле об убийстве президента Соединенных Штатов. Тем не менее они практически без рассуждений санкционировали возврат написанного от руки предполагаемым убийцей письма ценной свидетельнице, которая это письмо и предоставила Комиссии.

После этого Комиссия Уоррена цитировала в своем отчете документ, которым уже не располагала, чтобы завуалировать сфальсифицированное письмо Освальда, предназначенное для того, чтобы подставить Советы. Но, поскольку оно оставило слишком явный след, письмо в советское посольство в конечном счете угрожало раскрыть заговор ЦРУ как против президента Кеннеди, так и против Советского Союза.

Насколько реальной была угроза использовать убийство президента Кеннеди для оправдания нападения на Кубу и Советский Союз?

Если снять шоры, которые надела на нас Комиссия Уоррена, то можно увидеть, что письмо, отправленное в советское посольство, имело целью привязать Советы и кубинцев к убийству президента Соединенных Штатов. Это была очевидная тактика двойного заговора в духе "победитель получает все": один замысел – убить президента, который готов вести переговоры об окончании холодной войны, и другой, с дальним прицелом – воспользовавшись сфальсифицированным доказательством, показать, что СССР и Куба несут ответственность за это убийство, оправдав, таким образом, решение нанести упреждающие удары по этим коммунистическим странам.

С самого начала пребывания в должности президента на Кеннеди давили, чтобы он принял решение о нанесении превентивного ядерного удара по Советскому Союзу. Хотя такая "выигрышная стратегия" оставалась сверхсекретным военным приоритетом, давление на Кеннеди с требованием утвердить ее было настолько сильным, что истину почувствовал даже монах в тишине монастыря в Кентукки.

Всю первую половину 1962 г. когда Карибский кризис становился все ближе, Томас Мертон делился своими интуитивными догадками о нарастающей опасности нанесения Соединенными Штатами превентивного удара со всеми, до кого мог дотянуться. Эта тема многократно звучала в его распечатанной на мимеографе книге "Мир в постхристианскую эру", которую он разослал множеству друзей (в том числе Этель Кеннеди). В этой пророческой книге он писал: "Нет никакого сомнения в том, что на момент написания этих строк самым серьезным и крайне важным шагом в политике Соединенных Штатов является это неопределенное, но растущее убеждение в необходимости превентивного удара"{1163}.

С холмов Кентукки Мертону удалось верно разглядеть ситуацию в Вашингтоне: Объединенный комитет начальников штабов действительно давил на молодого главнокомандующего Джона Кеннеди, настаивая, чтобы он поддержал стратегическую необходимость первого удара. Впервые эта тема была поднята летом 1961 г., на совещании Совета национальной безопасности. Обсуждавшиеся вопросы сохранялись в тайне до тех пор, пока в 1994 г. с документов совещания не сняли гриф "совершенно секретно". Экономист Джеймс Гэлбрейт, сын друга Кеннеди, посла в Индии Джона Кеннета Гэлбрейта, был одним из авторов статьи, в которой на основании только что рассекреченного документа разоблачался план нанесения первого ядерного удара, проталкиваемый высокопоставленными военными{1164}.

На совещании СНБ 20 июля 1961 г. генерал Хики[67], возглавлявший в Объединенном комитете начальников штабов подкомитет по общей оценке обстановки, представил план внезапного ядерного удара по Советскому Союзу "в конце 1963 г. после периода обострения напряженности"{1165}. Среди других выступающих с планом упреждающего удара были генерал Лайман Лемницер, председатель Объединенного комитета начальников штабов, и директор ЦРУ Аллен Даллес. Военный советник вице-президента Линдона Джонсона Говард Беррис написал меморандум для Джонсона, который не присутствовал на заседании.

Согласно меморандуму Берриса, президент Кеннеди поднял ряд вопросов по представленному докладу об упреждающем ударе. Он спросил, каковы оценки ущерба для СССР в результате упреждающего удара, его последствия в случае осуществления в 1962 г. и сколько времени американским гражданам придется прятаться в убежищах от радиоактивных осадков после такого удара{1166}. Хотя меморандум Берриса представляет ценность с точки зрения раскрытия плана первого удара, в нем нет упоминания о крайне негативной реакции Кеннеди. Мы впервые узнаем об этой реакции из устного рассказа Розуэлла Гилпатрика, заместителя министра обороны при Кеннеди. Гилпатрик так описал внезапное завершение совещания: "В конце концов Кеннеди поднялся и вышел прямо на середине обсуждения, и на этом все закончилось"{1167}.

Возмущение, которое Кеннеди испытывал на этом заседании Совета национальной безопасности, также описывается в книгах, написанных Артуром Шлезингером – младшим, Макджорджем Банди и Дином Раском{1168}. Ни один из них, однако, не говорит, что причиной возмущения стало то, что участники заседания сосредоточились на обсуждении первого удара. Авторы описывали заседание в самых общих чертах: "общая оценка обстановки, ежегодный брифинг по “судному дню” с анализом вероятности ядерной войны" (Шлезингер){1169} или "обычный формальный брифинг по оценке всеобщей ядерной войны между двумя сверхдержавами" (Банди){1170}. Однако как бы ни ужасала Кеннеди всеобщая ядерная война, его демонстративный уход был ответом на более конкретное зло в собственных рядах: американские военные лидеры и лидеры ЦРУ пытались заручиться его поддержкой в реализации плана нанесения ядерного удара по Советскому Союзу.

Кеннеди не просто демонстративно покинул заседание. Он сказал, что думал о самом обсуждении. Возвращаясь с Раском в Овальный кабинет "со странным выражением лица", как выразился Раск, Кеннеди повернулся и сказал госсекретарю: "И мы считаем себя людьми"{1171}.

Слова "И мы считаем себя людьми" были сказаны с особым упором на "мы", в это "мы" он включил и себя, поскольку серьезно обсуждал вопрос о превентивном ядерном ударе по миллионам других людей, обсуждал, пока тема не стала ему настолько отвратительна, что он ушел с заседания. Его демонстративный уход явно не понравился военной верхушке и руководству ЦРУ.

Как бы то ни было, слова Кеннеди "И мы считаем себя людьми" продолжали относиться к нему самому, потому что его все глубже втягивали в планы развязывания ядерной войны полицейским государством.

В конце зимы 1962 г. Томас Мертон заканчивал книгу "Мир в постхристианскую эру", а Кеннеди в это время одолевали нарастающие проблемы холодной войны. Мертон сумел разглядеть, что тогда происходило. Он писал, что "влияние лагеря сторонников жесткого курса становится все более очевидным. Если раньше президент Кеннеди утверждал, что Соединенные Штаты “никогда не нанесут удара первыми”, то сейчас он заявляет, что “нам, возможно, придется проявить инициативу” в использовании ядерного оружия"{1172}.

Мертон намекал на настораживающее заявление Кеннеди, которое прозвучало в марте 1962 г. в интервью журналисту Стюарту Олсопу для статьи в Saturday Evening Post. Олсоп записал следующее:

"Хрущев не должен быть уверен в том, что при угрозе жизненно важным интересам Соединенные Штаты никогда не нанесут первый удар. По словам Кеннеди, “в некоторых случаях нам, возможно, придется проявить инициативу”"{1173}.

Заявление Кеннеди потрясло Хрущева. Как только слова Кеннеди о первом ударе попали на первые страницы мировой прессы, Кремль отдал приказ о повышенной боеготовности{1174}. Когда в мае пресс-секретарь Кеннеди Пьер Сэлинджер посетил Хрущева в Москве, советский руководитель рассказал ему о том, как его встревожило это заявление.

Сэлинджер ответил, что Кеннеди имел в виду только "случай масштабного нападения [Советского Союза] с применением обычных видов оружия на Западную Европу"{1175}. Действительно, в статье слова Кеннеди были употреблены именно в этом контексте. Даже если это так, последствия упреждающего применения ядерного оружия в любом конфликте вышли бы далеко за пределы Европы.

Хрущев, который до того момента тепло отзывался о Кеннеди, воспринял оправдания Сэлинджера скептически. Он сказал: "Даже Эйзенхауэр или Даллес не сделали бы такого заявления, как ваш президент. Теперь он вынуждает нас пересмотреть нашу собственную позицию"{1176}.

И Хрущев сделал такой "пересмотр". Через два дня после отъезда Сэлинджера из Москвы Хрущев, будучи в Болгарии, впервые задумался о размещении на Кубе ракет с ядерными боеголовками{1177}. Его идея заключалась, прежде всего, в том, чтобы удержать Соединенные Штаты от вторжения на Кубу. К тому же Соединенные Штаты уже разместили свои ракеты в Турции у границ Советского Союза{1178}. Но именно заявление Кеннеди о первом ядерном ударе спровоцировало Хрущева на пересмотр советской позиции.

Во время долгих бесед Сэлинджера с Хрущевым в мае 1962 г. советский лидер также дал ясно понять, что они с Кеннеди могли бы вместе выбрать иной путь вместо того гибельного, по которому тогда шли (и который через пять месяцев приведет к Карибскому кризису). Он с удовлетворением рассказал Сэлинджеру о мирном разрешении Берлинского кризиса, достигнутом вместе с Кеннеди в 1961 г., о чем мы уже знаем.

Хрущев поведал, как он велел министру обороны маршалу Родиону Малиновскому "отвести танки немного назад и спрятать их за зданиями, где американцы их не увидят. Я сказал Малиновскому, что если мы сделаем это, то в течение 20 минут американские танки тоже отойдут, и это положит конец кризису".

Хрущев широко улыбнулся Сэлинджеру. "Получилось так, как я и говорил. Мы отошли. Вы отошли. Вот что значит военное искусство!"{1179}

Благородное отступление Хрущева у Берлинской стены в ответ на просьбу Кеннеди, переданную по неофициальным каналам{1180}, позже повторится в Карибском кризисе.

Как мы знаем, Кеннеди испытывал непомерное давление со стороны как военных, так и гражданских советников, призывавших нанести удар по советским ракетным позициям на Кубе. Он не только противостоял давлению, но и выработал совместно с Хрущевым решения на основе взаимных уступок, положившие конец кризису. Члены ОКНШ были в ярости от его категорического отказа от нападения.

Президент сказал Артуру Шлезингеру: "Военные сошли с ума. Они хотели это сделать"{1181}. Под "этим" он подразумевал нападение на Кубу и, возможно, также упреждающий удар по Советскому Союзу. Для Объединенного комитета начальников штабов мирное разрешение кризиса Кеннеди и Хрущевым означало упущенную возможность победить врага, удачную возможность "выиграть" холодную войну.

После мирного разрешения Карибского кризиса Кеннеди весь последний год своего президентства испытывал давление военных, настаивавших на стратегии превентивного удара.

Через месяц после Карибского кризиса Объединенный комитет начальников штабов принялся активно продвигать идею наращивания американских стратегических сил до достижения потенциала обезоруживающего первого удара. Члены комитета направили 20 ноября 1962 г. меморандум министру обороны Макнамаре, в котором говорилось: "Объединенный комитет начальников штабов считает, что достижение потенциала первого удара и осуществимо, и желательно…"{1182}

Министр обороны США Роберт Макнамара, зная о позиции Кеннеди, в тот же день написал президенту о проблеме, с которой они столкнулись: "Мне стало ясно, что в основе предложений ВВС, как по RS-70 [бомбардировщику], так и по остальным позициям Стратегических сил ответного удара, лежит концепция достижения потенциала первого удара"{1183}. Макнамара объяснил президенту, что проблема ВВС сводилась к следующему: следует ли ВВС США "попытаться достичь потенциала для начала термоядерной войны, в которой ущерб, причиненный нам и нашим союзникам, можно было бы считать приемлемым с точки зрения какого-то разумного определения понятия “приемлемый”"{1184}. Макнамара сказал, что, по его мнению, от достижения потенциала первого удара "как задачи политики США следует отказаться" и что США не следует наращивать силы для обеспечения возможности первого удара{1185}.

За два месяца до гибели Кеннеди ему представили еще один доклад подкомитета по общей оценке обстановки касательно планирования превентивной войны. На этот раз Кеннеди, подготовленный двухлетней борьбой с генералами, уже знал, что услышит. И теперь он не собирался демонстративно уходить.

Архивисты из Госдепартамента сообщили, что доклад подкомитета по общей оценке обстановки, который был представлен президенту Кеннеди на заседании Совета национальной безопасности 12 сентября 1963 г., "не обнаружен"{1186}. Однако в нашем распоряжении есть письменные свидетельства, проливающие свет на содержание вопросов, которые обсуждались на совещании{1187}. Как и в 1961 г., в основе доклада лежала идея об упреждающем ударе США по Советскому Союзу.

Выслушав доклад подкомитета по общей оценке обстановки, представленный генералом Максвеллом Тейлором[68], председателем Объединенного комитета начальников штабов, Кеннеди решил поиграть с генералами в кошки-мышки. Он начал обсуждение с вопроса, касавшегося стратегии первого удара, принятия которой, как он знал, добивались генералы. Как бы то ни было, окончательное решение оставалось за, как Кеннеди обтекаемо выразился, "политическими лидерами", т. е. за ним самим, главнокомандующим (ранее военные могли, по крайней мере теоретически, применять ядерное оружие без санкции президента).

Итак, президент спросил: "Если мы первыми нападем на СССР, будут ли потери США неприемлемыми для политических лидеров?"

Генерал ВВС Леон Джонсон[69], представлявший подкомитет, ответил: "Будут. Даже если мы нанесем упреждающий удар, уцелевшей мощи Советов будет достаточно, чтобы нанести США неприемлемые потери"{1188}.

Такой ответ Джонсона только облегчал Кеннеди задачу. Окно возможности для "успешного" превентивного удара по Советам, похоже, закрылось. Было очевидно, что СССР уже разместил достаточно ракет в защищенных от ядерного оружия пусковых шахтах для того, чтобы при первом ударе превосходящие силы США не смогли уничтожить силы ответного удара. Это означало, что военное командование Кеннеди уже не могло с прежней настойчивостью требовать от него принятия стратегии упреждающего удара. Однако, как мы увидим, ответ Джонсона не соответствовал истине в том, что касалось периода времени, о котором он говорил.

Кеннеди, используя полученное преимущество, продолжал наступать, спросив у Джонсона: "Значит, фактически мы попали в ядерный тупик?"

Генерал Джонсон согласился.

Президент сказал: "Сегодня в утренней газете я прочитал заявление Ассоциации ВВС США о необходимости достижения ядерного превосходства. Что они имеют в виду под “ядерным превосходством в ситуации ядерного тупика”? Как можно достичь превосходства?"{1189}

Кеннеди очень хорошо знал, что Ассоциация ВВС подразумевала под "ядерным превосходством в противовес ядерному тупику". Комитет Ассоциации ВВС проталкивал ту же самую возможность превентивного удара, которую давно отстаивал Объединенный комитет начальников штабов. Кеннеди хотел, чтобы Джонсон прокомментировал политику, которую Ассоциация ВВС, как и ОКНШ, проводила, не говоря об этом прямо, наперекор президенту.

Генерал Джонсон сказал, тщательно подбирая слова: "Я полагаю, что в то время, когда члены Комитета Ассоциации ВВС составляли эту резолюцию, они не располагали фактами, представленными в сегодняшнем докладе"{1190}.

Как следует из протокола совещания, генерал Джонсон под градом настойчивых вопросов президента "признал, что у нас нет возможности достичь ядерного превосходства"{1191}.

Министр обороны Макнамара вмешался, чтобы поддержать доводы президента против упреждающего удара. Он сказал: "Даже если мы потратим на $80 млрд больше [на убежища и наращивание систем вооружения], чем тратим сейчас, мы все равно потеряем как минимум 30 млн человек в США в период до 1968 г., даже если первыми ударим по СССР"{1192}.

Президент сказал: "Эти оценки потерь намного превышают те, о которых мне недавно говорили в Омахе. Насколько я помню, по оценкам SAC [Стратегическое авиационное командование], если мы нанесем упреждающий удар, наши потери составят 12 млн человек"{1193}.

Кеннеди пытался вытащить из военных правду, стоящую за статистическими выкладками в пользу политики первого удара. Во время вьетнамской войны военные подтасовали цифры, чтобы оправдать присутствие войск США.

Он продолжал давить: "Зачем нам столько ракет? Де Голль считает, что даже небольших ядерных сил, которые он планирует, будет достаточно, чтобы нанести СССР неприемлемый ущерб"{1194}.

Генерал Джонсон попытался объяснить скептически настроенному главнокомандующему, что военные могут снизить потери "за счет принятия дополнительных программ вооружения". Но Кеннеди на это не купился.

"Не будет ли это созданием избыточного потенциала?" – спросил он{1195}.

Генерал Джонсон парировал: "Нет, сэр. Мы можем снизить потери США, если выведем из строя больше советских ракет, имея больше американских ракет и повышая их точность. Чем больше советских ракет мы сможем уничтожить, тем меньше будут наши потери"{1196}. Вопросы Кеннеди вскрыли истинную цель "дополнительных программ вооружения", навязываемых ОКНШ. Их желание иметь "больше ракет и более точные ракеты" означало дальнейшие шаги в сторону обеспечения возможности США уничтожить советские силы для нанесения ответного удара до их применения.

Под вопросительным взглядом Кеннеди Джонсон прямо обрисовал последствия и цель подхода ОКНШ. Он сказал: "Каждая из [изложенных в докладе] стратегий, направленных против СССР, приводит к гибели как минимум 140 миллионов человек в СССР. Наша задача заключается в том, как обнаружить больше советских ракет до их пуска и как уничтожить больше ракет в воздушном пространстве США"{1197}.

Примерно из-за такого подхода возмущенный Кеннеди покинул заседание двумя годами раньше, сказав Раску: "И мы считаем себя людьми". И тогда, и сейчас было ясно, что первый ядерный удар означал геноцид. Теперь, в сентябре 1963 г., Совет национальной безопасности снова принялся спокойно обсуждать убийство 140 млн советских граждан в попытке США обойти советских лидеров в ядерной гонке.

Однако в этот раз Кеннеди не собирался покидать заседание. Он продолжал прощупывать планы военных насчет упреждающих ударов. Он хотел знать как можно больше, но только с другой целью. Он думал о людях, о том, как избежать массового убийства, в то время как военные думали о ракетах.

Макнамара, выступая от имени Кеннеди, напомнил, что "не существует приемлемого способа неожиданно напасть на СССР. Согласно расчетам, невозможно осуществить такое нападение, не пожертвовав жизнями 30 миллионов американцев – а это явно неприемлемая цифра"{1198}.

Макнамара добавил: "Президент имеет право получить ответ на свой вопрос: зачем нам столько оружия?"

Ответ был до боли очевиден: ОКНШ хотел обеспечить возможность уничтожить Советы упреждающим ударом. Кеннеди же видел, что наличие такой возможности у его собственного правительства представляет опасность.

Макнамара, зажатый между президентом и военными, попытался разрядить напряженность. Он сказал: "Ответ заключается в том, что в уравнениях сегодняшнего доклада много неизвестных"{1199}.

Президент сменил тактику. Он спросил, почему у Советского Союза "реально меньше вооружения", чем у США, подразумевая, что США могли бы последовать примеру СССР, а не наоборот.

Предположив, что Советы могут считать свои силы достаточными для сдерживания США, генерал Джонсон осмотрительно сказал: "Я бы очень встревожился, если бы президенту показалось, что этот доклад свидетельствует о возможности сократить наши силы и/или отказаться от запланированного наращивания. В случае сокращения мы частично потеряем превосходство над Советами"{1200}.

Кеннеди, который хотел вести переговоры об окончании холодной войны с Советами, сказал генералу: "Я понимаю".

Через некоторое время Кеннеди подытожил совещание, держась как можно миролюбивее со своим непоколебимым военным командованием: "Упреждающий удар для нас неприемлем. Таков важный вывод, вытекающий из отличного доклада"{1201}.

Он также сказал: "Это довод в пользу обычных [а не ядерных] вооружений"{1202}.

Генерал Джонсон возразил: "На основании расчетов [доказывающих ядерное превосходство США] я пришел к выводу, что мы могли бы вести ограниченную войну с использованием ядерного оружия, не боясь, что Советы в ответ перейдут к полномасштабной войне"{1203}.

Кеннеди были знакомы аргументы, направленные на то, чтобы выманить его за точку невозврата. Он сказал: "Мне говорили, что, если я когда-нибудь захочу применить ядерное оружие на поле боя, следует начать с превентивного удара по Советскому Союзу, поскольку применение ядерного оружия неизбежно приведет к эскалации, так что лучше уж мы получим преимущество, начав первыми"{1204}.

Если присутствующие и не согласились с выводами президента из доклада об общей обстановке, то, по крайней мере, его вопросы выявили то, что они думали об упреждающем ударе. Но президент поднял еще один вопрос, на который не получил от Совета национальной безопасности никакого ответа. Вопрос касался стратегической ситуации осенью 1963 г.

В середине дискуссии Кеннеди спросил: "А что если нанести упреждающий удар сегодня, когда у Советов низкий уровень готовности?"{1205}

Макнамара оказался единственным, кто отважился дать ответ. Он сказал: "В анализе, который подготовили по моему запросу, не описывается ситуация, когда превентивный удар при низком уровне готовности давал бы преимущество…"{1206}

Протоколирующий совещание СНБ сотрудник добавил в скобках комментарий между фамилией Макнамары и его словами: "(Вопрос о сегодняшней ситуации фактически остался без ответа)"{1207}.

Больше никто из советников Кеннеди не высказал мнения по поводу упреждающего удара США в тот конкретный период времени. Более того, обсуждая упреждающий удар, все имели в виду интервал с 1964 по 1968 г. Поднятый Кеннеди вопрос о ситуации в оставшиеся три с половиной месяца 1963 г. так и повис в воздухе.

Кеннеди наверняка помнил, что на совещании СНБ в июле 1961 г., с которого он демонстративно ушел, первый доклад подкомитета по общей оценке обстановки фокусировался как раз на "внезапном нападении в конце 1963 г. после периода обострения напряженности"{1208}. Кеннеди умел внимательно читать и слушать. Во втором докладе об упреждающем ударе он, видимо, также заметил небольшое, но существенное расхождение между общими временными рамками – 1963-1968 гг. – и итоговым интервалом – только с 1964 по 1968 г.

Хотя, согласно архивистам Госдепартамента, сам доклад по общей оценке обстановки "не обнаружен"{1209}, обнаружен меморандум с его описанием. В меморандуме, составленном полковником Уильямом Смитом за две недели до совещания СНБ 12 сентября 1963 г. и адресованном советнику по национальной безопасности Макджорджу Банди, говорилось: "брифинг [по общей оценке обстановки] затронет результаты анализа ряда всеобщих войн, инициированных ранее и продолжающихся в период с 1963 по 1968 г. …Вероятно, главный вывод подкомитета по общей оценке обстановки заключается в том, что в 1964-1968 гг. ни США, ни СССР не смогут пережить полномасштабный обмен ядерными ударами без весьма серьезных разрушений и крупных потерь в живой силе независимо от того, какая сторона начнет войну"{1210}.

Задавая вопросы военным по принципу игры в "кошки-мышки", президент Кеннеди использовал как будто бы успокаивающий вывод из доклада таким образом, чтобы охладить пыл сторонников упреждающего удара. Однако, учитывая, что в первом докладе об общей оценке обстановки подчеркивалось, что "конец 1963 г." – самое подходящее, с точки зрения военных, время для малорискованного упреждающего удара, второй доклад не стал открытием для Кеннеди, поскольку однозначно подтвердил, что указанное время было самым благоприятным. Приближавшуюся осень 1963 г., которая станет фатальной для Кеннеди, военные могли рассматривать как свой последний шанс "выиграть" (в их понимании) в случае упреждающего удара по Советскому Союзу, не рискуя получить ответный удар. Когда же президенту представили второй доклад об общей обстановке, в котором опасное значение конца 1963 г. было обойдено молчанием, игроки поменялись ролями. Теперь генералы стали котами, а Кеннеди – мышкой в их окружении.

Первый доклад об общей оценке обстановки явно исходил из того, что "внезапному удару в конце 1963 г. будет предшествовать период обострения напряженности"{1211}. Такому сценарию первого удара соответствовал сценарий покушения на Кеннеди. Когда в конце 1963 г. Кеннеди убили, из Советского Союза сделали бы главного козла отпущения в заговоре. Если бы эта тактика сработала и русских обвинили в преступлении века, можно не сомневаться, что последовал бы "период обострения напряженности" между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

Те, кто замыслил убить Кеннеди, хорошо ориентировались в том, как работает система национальной безопасности США. Их попытка свалить убийство президента на Советы отразила одну из сторон тайной борьбы между Кеннеди и военными лидерами вокруг упреждающего удара по Советскому Союзу. Убийцы ставили целью не только убрать президента, решительно настроенного на заключение мира с противником, но и использовать его убийство как толчок к первому ядерному удару по этому противнику.

Ли Харви Освальда продолжали "засвечивать". Дошло до попытки зафрахтовать самолет для его якобы запланированного побега на Кубу – побега, который никогда бы не состоялся.

Утром в среду 20 ноября 1963 г. автомобиль с водителем и двумя пассажирами въехал на территорию аэродрома Red Bird на окраине Далласа. Машина остановилась перед офисом частной авиакомпании American Aviation Company. Коренастый молодой мужчина и молодая женщина вышли из автомобиля и направились в офис, второй мужчина остался сидеть на переднем пассажирском сиденье.

Мужчина и женщина обратились к владельцу American Aviation Уэйну Дженуэри, который предоставлял в аренду маленькие самолеты. Они сказали, что хотят взять напрокат самолет Cessna 310 в пятницу 22 ноября, во второй половине дня. Пункт назначения – полуостров Юкатан, расположенный в юго-восточной части Мексики вблизи Кубы{1212}.

Пара очень дотошно расспрашивала Дженуэри о самолете Cessna 310: сколько он может пролететь без дозаправки? Какова его скорость? Сможет ли он при определенном направлении ветра пролететь дальше?

Уэйн Дженуэри заподозрил неладное. По его опыту, люди не задают подобных вопросов, арендуя самолет{1213}. Дженуэри решил отказать. Позже он сказал, что их вопросы навели его на мысль, что они, возможно, собирались угнать самолет на Кубу, находившуюся к востоку от полуострова Юкатан{1214}. Видимо, они рассчитывали, что он именно так и подумает.

Когда парочка, недовольная отказом, вышла, Дженуэри стало любопытно, почему второй мужчина не выходил из машины. Он хорошо разглядел сидевшего на пассажирском сиденье. В конце недели он увидел спутника подозрительной парочки по телевизору и в газетах. Это был Ли Харви Освальд (или некто, очень похожий на него).

Как и в том случае, когда он стоял на крыльце дома Сильвии Одио между Леопольдо и Анхелем, Освальд на аэродроме Red Bird был не более чем реквизитом в сцене, разыгрываемой другими действующими лицами. И сцена снова была поставлена так, чтобы скомпрометировать Освальда. Аэродром Red Bird находился всего в 8 км южнее дома Освальда, в нескольких минутах езды по скоростной автомагистрали. Очевидная цель сцены с арендой самолета, разыгранной за два дня до покушения, – показать, что Освальд планировал улететь на Кубу сразу же после убийства президента.

Поскольку Линдон Джонсон не дал хода обвинениям в адрес Советского Союза и Кубы, но на конфликт с ЦРУ также не пошел, правительству пришлось замять и инцидент на аэродроме Red Bird. Как и в случае с Одио, это было явным свидетельством заговора, и если он был организован не советскими или кубинскими агентами, то значит – агентами США.

В 1991 г., когда британский автор Мэтью Смит изучал правительственные документы, полученные по Закону о свободе информации Гарольдом Вайсбергом, исследователем убийства Кеннеди, он обнаружил отчет ФБР, содержавший сообщение Уэйна Дженуэри о происшествии на аэродроме Red Bird. Смит поехал в Даллас и показал этот отчет Дженуэри. Дженуэри был поражен увиденным там{1215}. ФБР утверждало, будто он сказал, что инцидент произошел в конце июля 1963 г., за четыре месяца до покушения, а не за два дня до него. К тому же ФБР утверждало, что поскольку прошло много времени, Дженуэри не был уверен, что это именно Освальд{1216}.

Дженуэри рассказал Смиту, что, вопреки утверждению ФБР, "это была среда накануне покушения". Освальда арестовали всего через два дня после того, как Дженуэри видел мужчину в автомобиле, поэтому он был уверен, что опознал Освальда – "дал бы девять из десяти", что это был он{1217}.

Когда Смит заметил, что убийство Кеннеди остается загадкой, Дженуэри не согласился. Он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и сказал: "За всем стояло ЦРУ"{1218}.

Смит возразил, что нельзя сбрасывать со счетов и других возможных фигурантов и начал перечислять их. Дженуэри только взглянул на него, но ничего не сказал.

Когда впоследствии Смит размышлял о спокойной уверенности Дженуэри, ему стало интересно, почему он был убежден в причастности ЦРУ к убийству{1219}. Позже он узнает (как и мы), что Уэйн Дженуэри знал гораздо больше, чем говорил.

Убийство Джона Кеннеди, подобно внезапно налетевшему торнадо, втянуло в смертельную воронку не только Кеннеди, но и других людей. Одной из жертв стала Роуз Черэми – женщина, которая предсказала убийство Кеннеди.

Спустя полдня после происшествия на аэродроме Red Bird, в ночь на среду 20 ноября, лейтенанта полиции штата Луизиана Фрэнсиса Фруге вызвали в больницу Moosa Memorial Hospital в Юнисе, Луизиана. Там ему поручили заботиться о Роуз Черэми (также известной как Мелба Кристин Маркадес), наркоманке с начинающейся ломкой. В тот вечер один из двух мужчин, с которыми она путешествовала, вышвырнул ее из бара Silver Slipper Lounge в Юнисе. Черэми вылетела прямо под машину, но отделалась небольшими ссадинами{1220}.

Фруге на машине скорой помощи повез Черэми в больницу Восточной Луизианы в Джексоне, чтобы ей купировали абстинентный синдром. Во время двухчасовой поездки она отвечала на его вопросы.

Она сказала, что вместе с двумя мужчинами ехала из Майами в Даллас, где, как она заявила, "мы собираемся убить президента Кеннеди, когда он приедет в Даллас"{1221}. Если верить Черэми, у нее и ее спутников было три задачи: "первым делом добыть денег, потом забрать ее ребенка [который находился у другого мужчины] и убить Кеннеди"{1222}. Учитывая состояние Черэми, Фруге не принял ее слова всерьез.

В больнице Восточной Луизианы Роуз Черэми снова заявила 21 ноября – в этот раз сотрудникам больницы, что президента Кеннеди собираются убить в Далласе{1223}.

Сразу после убийства Кеннеди лейтенант Фруге позвонил в больницу с просьбой не выписывать Черэми, пока он не задаст ей ряд вопросов. Когда он допросил ее в понедельник, 25 ноября, Черэми описала мужчин, с которыми ехала из Майами в Даллас, как кубинцев или итальянцев{1224}.

Вот как Фруге изложил историю Черэми в Специальном комитете Палаты представителей по расследованию убийств (Специальный комитет по расследованию убийств): "Мужчины собирались убить Кеннеди [в Далласе], а она собиралась остановиться в отеле Rice Hotel [в Хьюстоне], где для нее уже был забронирован номер, и забрать 10 кг героина у моряка, который приедет в Галвестон. Она должна была забрать деньги за наркотик у человека, который держал у себя ее ребенка, а потом отвезти наркотик в Мексику"{1225}.

Насколько надежной свидетельницей была Роуз Черэми? Полиция Луизианы решила это выяснить.

Частично рассказ Черэми полиции засвидетельствовал Натан Дарем, главный таможенный инспектор штата Техас, куда входил Галвестон. Дарем подтвердил, что судно, на котором, по словам Черэми, находился моряк с героином, должно было вот-вот войти в док в Галвестоне{1226}. Полиция проверила человека, у которого были деньги и ребенок Черэми. В нем опознали подозревавшегося в наркотрафике торговца{1227}. С помощью Черэми полицейские и таможенники попытались выследить моряка с героином и взять его с поличным при высадке в Галвестоне, но ему удалось ускользнуть{1228}. Так или иначе, полиция и таможня подтвердили ключевые детали в рассказе Черэми.

Полковник Морган из полиции штата Луизиана позвонил капитану Уиллу Фрицу из далласской полиции, чтобы рассказать об оказавшихся пророческими словах Черэми об убийстве, фактах, подтверждавших ее рассказ, и о том, что главный таможенный инспектор в Хьюстоне задержал ее для дальнейшего допроса. Повесив трубку после разговора с Фрицем, Морган повернулся к другим полицейским, находившимся в комнате, и сказал: "Она им не нужна. Они не заинтересовались"{1229}. К тому времени Освальд уже был задержан, взят под стражу и застрелен Джеком Руби. Далласской полиции не нужны были новые свидетели по делу об убийстве президента.

Главный таможенный инспектор позвонил агентам ФБР, чтобы передать им информацию, полученную от Черэми, и спросил, хотят ли они поговорить с ней. В ФБР тоже сказали, что не хотят допрашивать Роуз Черэми{1230}.

В ходе проверки истории Черэми она также сообщила Фрэнсису Фруге, что раньше работала стриптизершей в ночном клубе Джека Руби и тогда же познакомилась с Ли Харви Освальдом. Роуз Черэми не только была свидетельницей поездки в Даллас участников покушения на Кеннеди, но и знала о том, что Руби и Освальд были знакомы. Она сказала, что эти двое поддерживали близкие отношения "не один год"{1231}. Ее показания, если бы их услышали, вступили бы в противоречие с утверждениями Комиссии Уоррена, что Руби и Освальд были убийцами-одиночками и никогда не встречались.

После того, как и далласские, и федеральные следственные органы отказались допрашивать Роуз Черэми, главный таможенный инспектор отпустил ее, и она исчезла.

4 сентября 1965 г. в 3:00 тело Роуз Черэми было обнаружено на шоссе 155, в 2,5 км к востоку от города Биг-Сэнди (Техас). Согласно полицейскому отчету, Черэми попала под машину{1232}. Водитель машины, Джерри Дон Мур рассказал, что ехал из Биг-Сэнди домой в Тайлер. Вдруг по центру дороги он увидел выставленные в ряд три или четыре чемодана. Джеймс Диюджинио в своей книге об убийстве Кеннеди приводит рассказ Мура: "Он резко свернул вправо, чтобы избежать столкновения [с чемоданами]. Перед ним лицом вниз лежало тело женщины, под углом 90º к дороге, головой в сторону дороги. Мур изо всех сил нажал на тормоза"{1233}.

Дознаватель Дж. Эндрюс утверждал, будто Мур сказал, что "хотя он пытался избежать наезда, он переехал ее по верхней части головы, нанеся смертельные травмы"{1234}. Мур, напротив, заявил под присягой, что не сбивал Черэми{1235}. Он затормозил в нескольких сантиметрах от нее, подобрал и отвез ее к ближайшему доктору в Биг-Сэнди. Оттуда ее на скорой помощи доставили в больницу в Глейдуотере, где констатировали смерть до прибытия скорой помощи. Хотя у Эндрюса не было уверенности в отношении того, что произошло с Черэми, "вследствие того, что родственники жертвы не обращались с просьбой о расследовании, он закрыл дело, признав ее смерть несчастным случаем"{1236}.

Но как Роуз Черэми оказалась лежащей на шоссе 155 в 3:00 возле чемоданов, которые, как представляется, были поставлены так, чтобы приближающийся автомобиль свернул в ее сторону?

Черэми могли убить выстрелом в голову до того, как Джерри Дон Мур нашел ее на дороге. В медицинской карте глейдуотерской больницы упоминается "глубокая точечная звездчатая" рана на лбу справа. Д-р Чарльз Креншоу дал следующий комментарий в своей книге "Джон Кеннеди: заговор молчания" (JFK: Conspiracy of Silence): "Судя по описанию раны на лбу Черэми, она, согласно учебникам по медицине, могла возникнуть в случае выстрела в упор, т. е. когда ствол приставляется вплотную к телу жертвы и производится выстрел. Такие раны особенно характерны для выстрела в голову…"{1237}

Согласно компетентным органам, результаты вскрытия Черэми "не найдены"{1238}. Из-за оставшихся без ответов вопросов о смерти Черэми окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон хотел произвести эксгумацию тела. Власти Техаса отказали Гаррисону в содействии{1239}.

Даже после смерти Роуз Черэми продолжала служить источником информации об убийстве Джона Кеннеди. В 1967 г. полиция штата Луизиана назначила лейтенанта Фрэнсиса Фруге в помощники Джиму Гаррисону при расследовании убийства Джона Кеннеди. Фруге допросил владельца бара Silver Slipper Lounge, откуда 20 ноября 1963 г. Черэми вышвырнули под колеса. Мак Мэньюэл по-прежнему был владельцем Silver Slipper – известного публичного дома.

Мэньюэл хорошо запомнил ночь в Silver Slipper, когда двое парней и Роуз Черэми устроили потасовку. Мэньюэл сказал, что по приезде они хорошо выпили. Черэми "похоже, была уже под кайфом, когда приехала. Она начала скандалить. Один из парней дал ей пару затрещин и вышвырнул на улицу"{1240}.

Мэньюэл сказал Фруге, что сразу же узнал двух парней, которые вместе с Черэми вошли в Silver Slipper. Еще бы он их не узнал – он с ними работал. Он сказал, что они были "сутенерами, которые раньше бывали у меня, они привозили проституток из Флориды и отвозили их обратно"{1241}.

Лейтенант Фруге привез с собой пачку фотографий из окружной прокуратуры Нового Орлеана. На этих фотографиях Мак Мэньюэл опознал двух своих деловых партнеров. Как оказалось, круг их интересов не ограничивался организованной проституцией. Мужчинами, которых он опознал как спутников Роуз Черэми, были Серхио Аркача Смит и Эмилио Сантана – антикастровские кубинские эмигранты, работавшие на ЦРУ{1242}.

На допросе в кабинете Джима Гаррисона Эмилио Сантана подтвердил, что ЦРУ завербовало его 27 августа 1962 г., вечером того же дня, когда он из родной Кубы прибыл в Майами{1243}. Сантана сразу был нанят ЦРУ как член команды ходившего на Кубу катера, доставлявшего оружие и электронное оборудование для диверсионной деятельности под руководством ЦРУ. По его словам, он работал на ЦРУ в 1962 и 1963 гг.{1244} Кубинский рыбак, он прекрасно знал прибрежную зону, что делало его ценным лоцманом для проводки катеров, которые нелегально переправляли оперативников ЦРУ на Кубу и обратно{1245}. Он признался, что во время Карибского ракетного кризиса был лоцманом на катере с командой ЦРУ на борту, который в течение 20 дней нес вахту у берегов Кубы{1246}. Катер Сантаны должен был доставить один из десантных отрядов, который организатор спецопераций ЦРУ Уильям Харви отправил на Кубу в разгар Карибского ракетного кризиса, чем вызвал ярость Роберта Кеннеди, увидевшего в этом тайно организованную ЦРУ провокацию ядерной войны{1247}. Тогдашний отказ президента Кеннеди нападать на Кубу (как случилось и в заливе Свиней), а также его обещание Хрущеву не делать этого, разрядившее кризис, в свою очередь, вызвало гнев в ЦРУ, протянувшего свои щупальца в среду эмигрантов, куда входил и Эмилио Сантана.

По версии ЦРУ, работа Сантаны на Управление носила более скромный характер. Во время своего расследования Джим Гаррисон обнаружил документ ЦРУ, указывавший на то, что фактически Управление наняло его в октябре 1962 г., т. е. во время Карибского ракетного кризиса. В документе говорилось, что Управление расторгло контракт с Сантаной после его участия в операции по проникновению [на Кубу] в мае 1963 г.{1248}

Серхио Аркача Смит, которого Мак Мэньюал опознал как второго попутчика Роуз Черэми, играл более заметную роль в антикастровской агентурной сети ЦРУ. До свержения Батисты Серхио Аркача Смит был видным кубинским дипломатом. В своем резюме Аркача указал, что работал кубинским консулом в Мадриде, Риме, Мехико и Бомбее (последний пост при Батисте){1249}. Оставив дипломатическую службу, Аркача занялся коммерцией в Латинской Америке и к 1959 г. преуспел настолько, что завел собственную фабрику в Каракасе{1250}. В Венесуэле он стал активным членом антикастровской группы, и, вполне возможно, тогда и началась его связь с ЦРУ. 29 июня 1960 г. он был арестован властями Венесуэлы по обвинению в заговоре с целью убийства венесуэльского президента Эрнесто Бетанкура{1251}. Его освободили 14 июля 1960 г.{1252} Американское посольство тут же помогло ему вместе с семьей получить гостевые визы, чтобы они смогли выехать из Венесуэлы{1253}.

После приезда в США Аркача Смит представлял Новый Орлеан в организации "Кубинский революционно-демократический фронт" (FRD), работу которой, как следует из документов ЦРУ, "организовало и финансировало Управление"{1254}. Как отмечало ЦРУ, FRD "был прикрытием для комплектования Бригады 2506, предназначенной для вторжения [в залив Свиней]"{1255}. При проверке на полиграфе в 1967 г. Аркача признал, что они с Дэвидом Ферри в период работы на ЦРУ "помогали обучать участников вторжения в залив Свиней обращению с винтовками М-1"{1256}. После роспуска FRD Аркача создал новоорлеанское отделение Кубинского революционного совета{1257} – кубинского "правительства в изгнании", организованного ЦРУ{1258}.

Гай Банистер, детектив и бывший агент ФБР, который летом 1963 г. курировал Освальда в Новом Орлеане, также плотно работал с Аркачей Смитом в 1961-1962 гг. Банистер помог создать организацию по сбору средств для возглавляемого Смитом отделения Кубинского революционного совета{1259}. В Новом Орлеане офисы Банистера и Смита находились в одном здании – Balter Building{1260}. В начале 1962 г. они одновременно переехали в Newman Building по адресу Кэмп-стрит, 544{1261} – тому самому адресу, который был указан на некоторых листовках, распространяемых Освальдом от имени Комитета за справедливость для Кубы, когда 9 августа 1963 г. его арестовали в Новом Орлеане за нарушение общественного порядка{1262}. По словам Ричарда Рольфе, занимавшегося в Новом Орлеане связями Аркачи с прессой, Аркача откровенно рассказал ему, что работает на ЦРУ, которое при людях всегда называл "госдепартаментом"{1263}.

Серхио Аркачу Смита также видели с Ли Харви Освальдом. Дэвид Льюис, ранее работавший на Гая Банистера, сообщил окружной прокуратуре Нового Орлеана, что в конце лета 1963 г. в Новом Орлеане он был свидетелем встречи в ресторане Mancuso Серхио Аркачи Смита, Ли Харви Освальда и человека по имени Карлос, фамилии которого Льюис не знал (это мог быть Карлос Кирога, общий приятель Аркачи и Освальда){1264}. Льюис сказал, что Аркача, Освальд и Карлос "участвовали в каком-то деле, которое имело отношение к Кубе", и что Аркача "похоже, был у них боссом"{1265}.

Как мы уже знаем, двойной агент ЦРУ Ричард Кейс Нагелл называл Аркачей одного из участников – наряду с Анхелем и Освальдом – встречи в августе 1963 г., на которой обсуждалось планируемое убийство Кеннеди{1266}. В заговоре с целью покушения не раз всплывало имя Аркача, и это был Серхио Аркача Смит{1267}.

Опознание Маком Мэньюэлом Серхио Аркачи Смита как одного из спутников Роуз Черэми, который, по ее словам, сказал, что они едут в Даллас и готовятся убить Кеннеди, является еще одним свидетельством активного участия ЦРУ в покушении. У Серхио Аркачи Смита, в частности, были обширные связи в ЦРУ, в том числе рабочие отношения с Гаем Банистером, Дэвидом Ферри и Ли Харви Освальдом. Утверждая, что она работала на Джека Руби, Роуз Черэми также показала, что Руби и человек, которого она опознала как Ли Освальда, хорошо знали друг друга. Роуз Черэми жила и умерла как свидетельница неизъяснимого.

Рискуя своим политическим будущим (и жизнью), Джон Кеннеди продолжал вести тайный диалог, направленный на сближение с Фиделем Кастро.

В Белом доме американский дипломат Уильям Эттвуд информировал 5 ноября 1963 г. советника по национальной безопасности Макджорджа Банди о положительной реакции премьера Кастро на закулисные контакты в ООН между Эттвудом, заместителем посла США Эдлаем Стивенсоном и кубинским послом Карлосом Лечугой. Правая рука Кастро, Рене Вальехо в телефонном разговоре с посредником Лизой Ховард сказал, что кубинский лидер готов вести переговоры с представителем Кеннеди "в любое время и понимает важность конфиденциальности для всех заинтересованных лиц"{1268}. Воодушевленный Кастро предложил для форсирования процесса послать за Эттвудом самолет в Мексику. Эттвуда доставили бы на частный кубинский аэропорт, где он мог бы конфиденциально поговорить с Кастро, и затем немедленно отправили бы обратно{1269}.

"Таким образом, – выразил надежду Кастро, – не будет риска, что его [Эттвуда] узнают в гаванском аэропорту"{1270}.

Банди после встречи с Эттвудом передал Кеннеди конкретное предложение Кастро. К счастью для истории, Кеннеди нажал на кнопку под рабочим столом для записи беседы со своим советником по национальной безопасности{1271}.

Банди рассказал президенту о сделанном Эттвуду предложении Кастро "перейти на полную конфиденциальность и начать переговоры с Фиделем о возможностях и условиях, на которых он был бы заинтересован изменить отношения с Соединенными Штатами".

Кеннеди спросил, "может ли Эттвуд съездить туда и обратно в обстановке строгой секретности?"

Банди изложил план Кастро по организации встречи, отметив, что близкая связь Эттвуда с президентом может вызвать подозрения, но добавил, что у Эттвуда, как представителя президента, было бы преимущество – он был знаком с Кастро, поскольку встречался с ним на Кубе в конце 1950-х гг.

Кеннеди сказал: "Нам придется объяснять, с какой целью там был Эттвуд. Можем ли мы вывести Эттвуда из состава [государственных] служащих… до его отъезда?"

В этот момент внимание Кеннеди и Банди отвлекло известие о том, что русские задержали британский конвой, следовавший в Западный Берлин. Когда они вернулись к теме, президент повторил: "Думаю, нам следует убрать его [Эттвуда] из списочного состава сотрудников, иначе возникнут большие проблемы".

Оба согласились. Поскольку существовал риск, что пресса может разузнать о встрече Эттвуда и Кастро, Эттвуду следует официально выйти из правительства. Эттвуд, который до дипломатической карьеры был журналистом, должен выполнить свою секретную миссию "как корреспондент"{1272}.

Кеннеди знал, что самую большую угрозу для политически взрывоопасной встречи представляет не пресса, а ЦРУ. Однако ЦРУ уже было в курсе – и делилось информацией. Как потом выяснила кубинская разведка, ЦРУ не только с самого начала внимательно следило за инициированными Кеннеди тайными контактами с Кастро – этого следовало ожидать – но и сообщило о связи Кеннеди и Кастро своей агентуре в кубинской эмигрантской среде в Майами, что вызвало взрыв негодования у эмигрантов, настроенных против Кеннеди со времени операции в заливе Свиней{1273}. От Лэнгли до Майами президента Кеннеди, стремящегося ослабить напряженность отношений с Фиделем Кастро, отныне считали предателем дела борьбы с коммунизмом.

Делая важнейший шаг к проведению тайных переговоров с Кастро, в последнюю неделю своей жизни президент Кеннеди передал кубинскому лидеру обнадеживающее послание. Послание прозвучало 18 ноября, в выступлении Кеннеди в Межамериканской ассоциации печати. Уильям Эттвуд рассказал, что Артур Шлезингер – младший, который был одним из авторов этой речи Кеннеди, говорил ему, что речь "должна была помочь мне донести до Кастро, что нормализация отношений возможна при условии отказа Кубы от выполнения работы Кремля в Латинской Америке (например, не будет пытаться саботировать – тщетно, как оказалось впоследствии – предстоящие выборы в Венесуэле)"{1274}.

В своей речи 18 ноября президент впервые подчеркнул, что союз ради прогресса "не диктует другим народам, как организовать свою экономическую жизнь. Каждая нация имеет право создавать собственные экономические институты согласно собственным национальным нуждам и желаниям"{1275}.

Кеннеди и бросал Кастро вызов, и давал ему обещание. Он сказал, что "кучка заговорщиков" сделала "Кубу заложницей иностранного империализма, инструментом для реализации чужой политики, орудием продиктованных внешними силами диверсионных действий в других латиноамериканских республиках. Это единственное, что нас разделяет. Пока это имеет место, мы ничего не сможем сделать. В противном случае все станет возможным. Когда препятствие будет устранено, мы сможем сотрудничать с кубинским народом во имя достижения тех прогрессивных целей, которые за последние несколько лет вселили в него надежды и снискали сочувствие многих людей по всему полушарию"{1276}.

В своем последнем послании Фиделю Кеннеди обещал, что если тот прекратит тайные операции Кубы в поддержку советской политики в Латинской Америке, то "все станет возможным" между Соединенными Штатами и Кубой. В тот день, когда он дал это обещание – 18 ноября, – его представитель Эттвуд сделал следующий шаг к разрядке напряженности: он по телефону договорился с Вальехо (Кастро слушал по другой линии) о согласовании повестки для диалога Кеннеди и Кастро{1277}. Эттвуд сообщил, что когда он на следующий день доложил о звонке в Белый дом, Банди сказал ему: "…Теперь, когда вопросы для обсуждения согласованы, президент захочет встретиться со мной и решить, что говорить Кастро. [Банди] сказал, что президент совершит короткую поездку в Даллас, а дальше планирует работать в Вашингтоне"{1278}. Сразу по возвращении из Далласа Кеннеди намеревался приступить к разработке конкретных элементов диалога с Кастро.

Однако ЦРУ было полно решимости как дезавуировать то, что Джон Кеннеди уже успел сказать, так и гарантировать, что он больше никогда ничего не скажет. Управление немедленно начало распространять свою интерпретацию речи Кеннеди 18 ноября, одновременно направив усилия на убийство и Кеннеди, и Кастро.

В начале сентября ЦРУ приступило к организации очередного покушения на Кастро. На этот раз конечной целью заговора было обвинение Роберта Кеннеди в убийстве собственного брата. ЦРУ планировало задействовать Роландо Кубелу[70], своего ключевого тайного агента на Кубе, известного под оперативным псевдонимом AM/LASH. Роландо Кубела был не рядовым агентом, а кубинским политическим деятелем, которому доверял сам Фидель Кастро. Во время кубинской революции Кубела сражался плечом к плечу с Кастро. Впоследствии он занимал различные посты в революционном правительстве, но разочаровался в альянсе Кастро с Советским Союзом. В 1961 г. его завербовало ЦРУ, возлагавшее большие надежды на столь ценного агента, имевшего, ко всему прочему, опыт политических убийств (в 1959 г. Кубела застрелил руководителя военной разведки Батисты{1279}). Таким образом, заговор ЦРУ с участием Кубелы имел, как выразился Кастро спустя годы, "большие шансы на успех, поскольку этот человек был из нашего окружения"{1280}.

Роландо Кубела встречался 29 октября 1963 г. на конспиративной квартире ЦРУ в Париже с Десмондом Фицджеральдом, начальником отдела специальных операций ЦРУ. В одной из самых дерзких попыток ЦРУ уничтожить обоих братьев Кеннеди Фицджеральд под вымышленным именем изображал американского сенатора, представлявшего генерального прокурора Роберта Кеннеди{1281}. После сверхсекретного Отчета генерального инспектора ЦРУ Комиссия Черча обнаружила, что заместитель директора по планированию Ричард Хелмс "дал согласие, чтобы Фицджеральд позиционировал себя в качестве личного представителя генерального прокурора Роберта Кеннеди"{1282}. Во внутреннем докладе ЦРУ деликатно было отмечено, что Хелмс также решил "не обращаться к Роберту Кеннеди за разрешением, чтобы Фицджеральд говорил от его имени"{1283}. План сработал – Кубела поверил, что представитель генерального прокурора поручил ему убить Кастро. Затем Фицджеральд специально для Кубелы заказал в оперативном отделе управления медицинских служб ЦРУ ручку с ядом: "шариковую ручку со встроенным тонким шприцем… настолько тонким, что жертва даже не почувствует укола"{1284}.

Согласно Отчету генерального инспектора, 22 ноября, "вероятно, в тот самый момент, когда застрелили президента Кеннеди, сотрудник ЦРУ встречался в Париже с кубинским агентом, чтобы передать ему орудие убийства для покушения на Кастро"{1285} – снова выступая от имени генерального прокурора Роберта Кеннеди. Как обнаружила Комиссия Черча, куратор Кубелы из ЦРУ сообщил ему, что Десмонд Фицджеральд, которого Кубела знал как "представителя Роберта Кеннеди", помог написать речь президента, которую тот произнес в Майами 18 ноября. Кубеле было сказано, "что слова про “кучку заговорщиков” означали зеленый свет для свержения Кастро"{1286}.

ЦРУ, извратив смысл речи Кеннеди, чтобы мотивировать своего наемного убийцу, запустило дезинформацию, которую будет распространять десятилетиями: в Майами президент имел в виду поощрение убийства, а не стремление к диалогу. Следующий прием ЦРУ – использование Кубелы для покушения на Кастро от имени Роберта Кеннеди – подвел фундамент под не раз повторявшееся утверждение, что Кастро в попытке отвести угрозу своей жизни заказал убийство Джона Кеннеди – и значит, Роберт Кеннеди спровоцировал убийство брата.

Когда спустя годы Артур Шлезингер – младший узнал, что ЦРУ извратило – с установкой на убийство – речь президента, написанную с его помощью, он прокомментировал это так: "Очевидно, что эти слова были явно направлены против связей Кастро за пределами региона и давали понять, если оборвать эти связи, нормализация отношений станет возможной; короче говоря, они предназначались для помощи Эттвуду [наладить диалог с Кастро], а не Фицджеральду [чтобы убить его]. Именно это имел в виду главный автор речи Ричард Гудвин"{1287}.

О смысле своей речи в Майами президент Кеннеди сразу сказал своему спичрайтеру Теодору Соренсену. Аудиторией будет Межамериканская ассоциация печати, известная Соренсену, как "весьма жесткая антикастровская группа"{1288}. Впрочем, Кеннеди сказал Соренсену, что имеет в виду и другую аудиторию: Фиделя Кастро. Впоследствии Соренсен говорил, что президент конкретно хотел такую "речь, которая откроет дверь кубинскому лидеру"{1289}.

Фидель Кастро именно так и понял слова Кеннеди – дверь открыта.

В речи, произнесенной на Кубе 23 ноября 1963 г., на другой день после смерти Кеннеди, Кастро уделил особое внимание речи Кеннеди 18 ноября в Майами, признав, что это было приглашение к сближению с ним, и оно стало угрозой для тех, кто выступал против сближения государств. Цитируя сообщения информационных агентств, он отметил враждебную реакцию эмигрантского сообщества на речь Кеннеди:

"Вот телеграммы: “Майами, Флорида: Сегодня вечером кубинские эмигранты напрасно ждали, что президент Кеннеди твердо пообещает принять энергичные меры против коммунистического режима Фиделя Кастро”.

Они пишут: “Сегодня вечером они напрасно ждали, что президент Кеннеди твердо пообещает принять энергичные меры” …Многие собрались в помещениях революционных организаций и своих домах, чтобы послушать президента Кеннеди по радио… Они слышали, как президент сказал: “Мы должны также использовать каждый имеющийся в нашем распоряжении ресурс, чтобы предотвратить появление еще одной Кубы в этом полушарии”{1290}. Другими словами, они не приняли слова “предотвратить появление еще одной Кубы в этом полушарии”, потому что увидели в них мысль о признании одной – нашей Кубы. Многие эмигранты надеялись услышать более решительные заявления по поводу освобождения Кубы от коммунизма…"{1291}

Как и эмигранты, Кастро сразу понял смысл тщательно сформулированной фразы "предотвратить появление еще одной Кубы в этом полушарии" (выделено автором). Слова, вызвавшие злобу у эмигрантов, дали Кастро надежду – надежду на диалог с противником и мир. Он продолжил комментировать сообщения печати о речи президента:

"“Майами-Бич: издатели и редакторы латиноамериканской газеты в ответ на речь, которую президент Кеннеди произнес сегодня вечером, …пишут, что он не занял достаточно сильной позиции против коммунистического режима Фиделя Кастро”.

[В другой газете говорится: ] “Теперь Кеннеди отказывается дать возможность кубинским эмигрантам наносить удары по Кубе с территории США и фактически использует военно-воздушные и военно-морские силы США для сохранения власти Кастро”. …Иначе говоря, они обвиняют Кеннеди в использовании авиации и флота для поддержки Кастро.

…Агентство UPI переполнено информацией как никогда, причем они выбирают всю критику Кеннеди в связи с его политикой по отношению к Кубе…

Как все-таки странно, что покушение на президента Кеннеди произошло как раз тогда, когда сложилось единодушное мнение против некоторых аспектов его политики. Все это очень странно"{1292}.

Кастро также прокомментировал странность сообщений информационных агентств днем раньше: убийца, Ли Харви Освальд, был установлен почти мгновенно. Он блестяще сформулировал 23 ноября 1963 г. логичные вопросы в отношении Освальда, которые тогда (как, впрочем, и по сей день) так и не задала американская пресса.

"Как может человек, заявивший, что раскроет военные секреты [как Освальд обещал Советскому Союзу], вернуться в Соединенные Штаты и не оказаться в тюрьме?..

Как странно, что этот бывший морской пехотинец отправляется в Советский Союз и пытается получить советское гражданство и что Советы отказываются принять его, а он заявляет в американском посольстве, что намерен раскрыть Советскому Союзу все секреты, которые узнал за время службы в американской армии, и что, несмотря на это заявление, его возвращение оплачивается правительством США… Он возвращается в Техас и находит работу. Все это очень странно!"{1293}

Фидель Кастро увидел на Ли Харви Освальде огромные буквы "ЦРУ". Для человека, хорошо знакомого с заговорами ЦРУ, каким был Фидель Кастро, далласская ловушка была очевидна. Вечером накануне того дня, когда Освальда заставили замолчать навсегда, Кастро задавал вопросы, из которых становилось понятно, что за Освальдом стоял неизъяснимый источник преступной силы:

"Кто же мог быть заинтересован в этом убийстве? Мог ли это быть настоящий левак, фанатик, появившийся в тот момент, когда напряженность ослабла, когда маккартизм остался в прошлом или, по крайней мере, стал более умеренным, когда был подписан договор о запрете ядерных испытаний, когда произносились [президентские] речи, которые расцениваются как мягкотелые в отношении Кубы"{1294}.

В будущем Фидель Кастро сделает вывод, что Хрущев и Кеннеди нашли правильный путь выхода из ракетного кризиса, хотя сам он был не согласен с ними. Он честно признается, что в то время был слишком слеп, чтобы увидеть возможность мирного урегулирования. В интервью 1975 г. он признал, что был "чрезвычайно раздражен" тем, как достигли разрешения кризиса, поскольку Куба оставалась беззащитной перед вторжением США. "Но если посмотреть на вещи реалистично, – добавил он, – и вспомнить историю, то станет ясно, что наша позиция была неверной"{1295}. По размышлении Кастро пришел к выводу, что "история доказала, что советская позиция [вывод ракет в обмен на обещание о ненападении] была правильной" и что данное Кеннеди "обещание не вторгаться на Кубу оказалось нерушимым, и все об этом знают. Такова правда"{1296}. Преемники Кеннеди в Белом доме сдержали это обещание, хотя и не оказывали поддержки Кеннеди в то время, когда он начинал переговоры с Кастро.

Кастро видел, как менялся Кеннеди-президент: "Мое представление о Кеннеди и его характере сложилось на основе различных поступков, различных подходов в те годы, когда он занимал пост президента. Мы не должны забывать речь, которую он произнес в Американском университете за несколько месяцев до смерти, где признавал определенные истины и выступал за мир и разрядку напряженности. Это была очень смелая речь, и в ней учитывался ряд международных реалий… Таким был Кеннеди спустя два года после избрания президентом – Кеннеди, который верил, что его переизберут, Кеннеди, который осмеливался принимать решения – дерзкие решения…

Одна из черт характера Кеннеди – мужество. Он был отважным человеком. Человеком, способным принять решение несмотря ни на что, человеком, способным пересмотреть политику, потому что имел мужество так поступить"{1297}.

Беседуя с членами Конгресса, которые посетили Кубу с визитом в 1978 г., Кастро сказал о бывшем противнике следующее: "Могу вас уверить, что к моменту убийства Кеннеди он менял свою политику по отношению к Кубе… В известной мере для нас было большой честью иметь такого соперника… Он был выдающимся человеком"{1298}.

Примерно в 11:00 в пятницу, 22 ноября 1963 г., Джулия Энн Мерсер, 23-летняя сотрудница далласской компании Automat Distributors, въехала на Дили-плаза. До проезда президентского кортежа оставалось полтора часа. Пока машина стояла в пробке, вызванной интенсивным движением по участку, который скоро станет "зоной поражения", внимание Мерсер привлек зеленый пикап, припаркованный на обочине справа от нее.

На глазах у Мерсер мужчина вышел из машины, обошел пикап и достал из кузова ружейный чехол, завернутый в бумагу. Мужчина с предметом, который явно был винтовкой, стал подниматься по засеянной газонной травой насыпи, которая вскоре станет известна как "травяной холм"{1299}.

Мерсер посмотрела на мост, образовывавший арку над улицей перед ее машиной. На мосту рядом с мотоциклом стояли и разговаривали трое полицейских. Мерсер удивило, что поднимающийся на холм мужчина с винтовкой не вызвал у них интереса.

Мерсер проехала немного вперед, ее машина теперь стояла вровень с пикапом, и она могла рассмотреть второго мужчину, который сидел за рулем. Водитель повернул голову и посмотрел прямо в глаза Мерсер. У него было круглое лицо. Он отвернулся, затем снова посмотрел на девушку. Их глаза встретились. Через два дня Мерсер увидела по телевизору убийство Ли Харви Освальда и узнала в стрелявшем водителя пикапа{1300}.

Выехав с Дили-плаза, Мерсер остановилась у любимого ресторана, чтобы перекусить. Там она встретила друзей и рассказала им о человеке с винтовкой, которого видела поднимающимся по насыпи. Она предположила, что это был агент Секретной службы. "Секретная служба не такая уж секретная", – сказала она{1301}.

По дороге из ресторана на работу Мерсер притормозила полицейская машина. Двое полицейских, которые случайно услышали ее рассказ в ресторане, сказали, что ее необходимо допросить в участке. Президент Кеннеди был застрелен на Дили-плаза, там, где она видела человека с винтовкой{1302}.

В течение нескольких часов в тот день и на следующий полиция Далласа и ФБР допрашивали Джулию Энн Мерсер. Через четыре года она увидела записи своих показаний и не поверила глазам.

В январе 1968 г., когда Джим Гаррисон проводил свое расследование убийства Кеннеди, муж Джулии Энн Мерсер позвонил Гаррисону и сказал, что они с женой сейчас находятся в Новом Орлеане и хотели бы поговорить с ним. Гаррисон встретился с супругами в их номере отеля. Как он писал, это была "очень впечатляющая пара. Он – мужчина средних лет, солидный, республиканец, член Конгресса от штата Иллинойс. Столь же приятное впечатление производила его жена, умная, со вкусом одетая – тот тип свидетеля, которого любой юрист будет счастлив представить присяжным на своей стороне"{1303}.

Гаррисон показал Мерсер распечатки ее показаний, которые Комиссия Уоррена включила в список вещественных доказательств. Внимательно читая, Мерсер качала головой.

"Все, что я им говорила, тут переиначено, – сказала она. – Они написали прямо противоположное тому, что я говорила"{1304}.

Она рассказала, что в субботу, 23 ноября, на следующий день после убийства президента, агенты ФБР предъявляли ей для опознания разные фотографии. Она выбрала четыре фотографии мужчин, выглядевших как водитель зеленого пикапа. Когда одну из фотографий перевернули, она прочла на обороте "Джек Руби"{1305}.

Мерсер сказала Гаррисону: "У меня не было сомнений насчет того, как выглядел водитель. Я не знаю, были ли на остальных трех фотографиях мужчины, похожие на Руби, или это были другие фотографии Джека Руби. Но они определенно предъявили мне фото Джека Руби и я определенно указала на него как на человека, который выглядел как водитель"{1306}.

Мерсер опознала Джека Руби за день до того, как Руби застрелил Освальда. Если бы ее свидетельские показания о том, что она видела, как Руби привез человека с винтовкой к травяному холму, стали достоянием гласности, это породило бы серьезную проблему для правительства, доказывавшего, что никакого заговора не было. Стоит ли удивляться, что, по версии ФБР, "Мерсер не смогла опознать водителя ни на одной из предъявленных ей фотографий"{1307}.

Джулия Энн Мерсер написала на принадлежавшей Гаррисону копии отчета ФБР, что опознала Руби на фотографии. Она добавила: "Я снова узнала Джека Руби, когда увидела, как он стреляет в Освальда, и сказала родственникам, вместе с которыми смотрела телевизор: “Это был тот мужчина, которого я видела в пикапе”"{1308}.

Увидев по телевизору, как Руби убивает Освальда, Мерсер сообщила в ФБР, что снова опознала в Руби водителя пикапа{1309}. В отчете ФБР об этом не сказано. Согласно отчету, Мерсер вообще не опознала Руби, не говоря уже о том, что опознала его во второй раз. В отчете ФБР утверждалось только, что ей предъявили фотографию Руби (без уточнений, что это произошло за день до того, как Руби застрелил Освальда). ФБР снова утверждало, что "она не смогла опознать в нем того человека [который вел пикап]"{1310}.

Показав Гаррисону это место, она рассмеялась и сказала: "Он был всего в нескольких футах от меня [на Дили-плаза]. Как я могла не узнать Джека Руби, когда я увидела по телевизору, как он стреляет в Освальда?"{1311}

По версии ФБР и управления шерифа Далласа, Мерсер не только не опознала в Руби водителя пикапа: ФБР и полиция также утверждали, что Мерсер сказала, что на борту пикапа черными буквами было написано "Кондиционеры"{1312}. Мерсер сказала Гаррисону, что говорила прямо противоположное: "Каждый раз, когда меня опрашивали – в том числе дважды в ФБР, – я четко заявляла, что никаких надписей на пикапе не было"{1313}.

Дезинформирующее утверждение ФБР и управления шерифа о надписи "Кондиционеры" на борту машины привело к бессмысленной возне. Агенты ФБР перерыли весь Даллас в тщательных, но бессмысленных поисках водителя такого пикапа{1314}.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что правительство не только извратило показания Джулии Энн Мерсер, но и подделало ее подпись.

Показания, данные в управлении шерифа, были подписаны "Julia Ann Mercer" и заверены нотариально. Однако в присутствии Гаррисона Мерсер поставила свою подпись под письменными исправлениями, которые только что внесла в показания – подпись отличалась от той, которую кто-то от ее имени поставил в оригинальном документе{1315}.

Мерсер заявила: "Ни одна из подписей на двух страницах этих показаний под присягой не сделана мной, хотя почерк подделан очень хорошо (за исключением написания заглавной A в моем втором имени, Ann. Я всегда пишу A с заостренной верхушкой, а тот, кто расписался за меня на этих двух страницах, оба раза писал A со скругленной верхушкой).

Кроме того, я вижу, что в качестве публичного нотариуса, заверившего якобы мои показания словами “подписано под присягой в моем присутствии”, здесь указано женское имя. Это тоже неправда". Мерсер сказала, что никаких женщин, кроме нее, во время допросов не было{1316}.

Джулия Энн Мерсер с начала расследования убийства Джона Кеннеди была одним из ключевых свидетелей. Правительство это знало. Знала это и Мерсер. Поэтому найти ее в течение десятков лет было практически невозможно.

Джим Гаррисон, "зная о внезапных смертях некоторых свидетелей, которые, похоже, видели слишком много для того, чтобы остаться в живых"{1317}, подумал, что Мерсер стоило бы подписать свое новоорлеанское свидетельство девичьей фамилией, как она сделала в Далласе. Она последовала его совету и таким образом стала недосягаемой. Тем не менее из-за того, что показания Мерсер носили критически важный характер, в конце 1970-х гг. Гаррисон предложил разыскать ее для Комитета по расследованию убийств, "если Комитет намеревается вызвать ее в качестве свидетеля и гарантирует мне, что для ее защиты будут предприняты серьезные усилия"{1318}. Ответа на свое предложение он так и не получил. Позднее Гаррисон прочел в опубликованном отчете Комитета по расследованию убийств, что он информировал Комитет о "заявлении", сделанном Джулией Энн Мерсер, но "Комитет не имел возможности установить местонахождение миссис Мерсер"{1319}.

Когда я читал решительные заявления Джулии Энн Мерсер, опровергавшие ложь правительства, мне иногда казалось, что я ее хорошо знаю. Конечно, мы не встречались. Но однажды я разговаривал с человеком, который ее знал, – с ее падчерицей. По ее словам, Джулия Энн Мерсер была "очень энергичной, очень прямодушной и очень целеустремленной"{1320} – как раз такой я ее себе и представлял. Падчерица Джулии ясно дала понять, что ее мачеха знала, что такое запугивание свидетелей, и предпочла скрыться от внимания общественности. С 1983 г., когда Мерсер дала интервью писателю Генри Херту{1321}, она остается в тени и хранит анонимность.

С того самого дня 22 ноября 1963 г., когда Джулия Энн Мерсер застряла в пробке рядом с травяным холмом, эта очень энергичная, очень прямодушная и очень целеустремленная женщина хотела узнать и рассказать правду. В глаза некоторых это сделало ее очень опасным человеком. Жизнь Джулии Энн Мерсер оказалось под угрозой. И все же она никогда не отказывалась от своих показаний и не пошла на компромисс.

Джулия Энн Мерсер подвела итог под неоднократными утверждениями правительства о том, что она не смогла опознать водителя пикапа, из кузова которого достали винтовку: "Это неправда. Я видела водителя очень четко. Я смотрела прямо ему в лицо, и он дважды посмотрел на меня. Это был Джек Руби"{1322}.

На совещании в Белом доме, проходившем во вторник 19 ноября (предпоследний вечер Кеннеди в Вашингтоне), президент сказал, что следующей весной собирается посетить Индонезию{1323}. Кеннеди наконец принял давнее приглашение президента Сукарно, харизматичного лидера развивающейся Индонезии. Сукарно пользовался в Вашингтоне дурной славой из-за своей антиамериканской риторики и воинствующего национализма третьего мира. Хотя Сукарно утверждал, что придерживается нейтралитета в холодной войне, американские аналитики считали его симпатизирующим Советскому Союзу. По крайней мере, он принимал военную помощь от Советов.

Тем не менее Кеннеди, который в Сенате прямо выказывал поддержку недавно получившим независимость странам третьего мира, в 1961 г. тепло встретил Сукарно в Белом доме. Сукарно, в свою очередь, надеялся принять Кеннеди в Индонезии. Когда в ноябре 1963 г. индонезийский лидер повторил свое приглашение, он сказал, что устроит президенту США "самый грандиозный прием, который когда-либо получал гость Индонезии"{1324}.

Непредвзятость Кеннеди по отношению к Сукарно и движению неприсоединения, которое тот представлял, снова вела к прямому конфликту президента и Центрального разведывательного управления. Заместитель директора ЦРУ по планированию Ричард Бисселл в марте 1961 г. писал советнику Кеннеди по национальной безопасности Макджорджу Банди:

"Растущая уязвимость Индонезии по отношению к коммунизму коренится как в отчетливой предвзятости Сукарно в мировой политике, так и в его внутренней политике… То, что его диктаторский режим может держаться до тех пор, пока он жив, представляется нам сутью проблемы с Индонезией"{1325}.

ЦРУ хотело смерти Сукарно и свертывания того, что оно называло "предвзятостью в мировой политике". Спустя много лет после выхода в отставку Ричард Бисселл по-прежнему оправдывал организованные ЦРУ политические убийства и в интервью отнес конголезского лидера Патриса Лумумбу и Сукарно к одной и той же категории расходных материалов: "Лумумба и Сукарно были двумя самым плохими людьми на государственной службе, о которых я когда-либо слышал. Это были бешеные псы… Я считал, что они представляют опасность для Соединенных Штатов"{1326}.

Заговоры с целью убийства таких людей, признал Бисселл, порой могут представлять "неверные решения", но только в тех случаях, когда они проваливаются. Он настаивал, что заговоры с целью убийства таких "бешеных псов" "не были чем-то безнравственным", и сожалел лишь о том, что некоторые заговоры ЦРУ провалились и стали достоянием гласности{1327}.

О заговоре ЦРУ против Сукарно стало известно при администрации Эйзенхауэра. Осенью 1956 г. Фрэнк Уиснер, тогдашний заместитель директора ЦРУ по планированию, сказал главе Дальневосточного отдела Управления: "Думаю, пора поджарить Сукарно пятки"{1328}. После этого Управление приложило руку к мятежу индонезийских военных в 1957-1958 гг., предоставило мятежникам оружие и даже использовало эскадрилью самолетов без опознавательных знаков для бомбардировки верных Сукарно войск{1329}. Тайное участие ЦРУ открылось после того, как один из летчиков, Аллен Поуп, сбросил бомбы на церковь и рыночную площадь, убив много мирных жителей. Поупа сбили и по имевшимся при нем документам идентифицировали как наемника ЦРУ{1330}. Четыре года спустя Сукарно помиловал приговоренного к смертной казни Поупа в ответ на личную просьбу Роберта Кеннеди, которую генеральный прокурор высказал во время своего визита в Индонезию. Роберт Кеннеди представлял своего брата, и таким образом его визит укрепил связь Сукарно с обоими Кеннеди.

В отличие от ЦРУ, президент Кеннеди хотел сотрудничать с Сукарно, а не ликвидировать его путем переворота или покушения. В 1961-1962 гг. президент выступал посредником в переговорах между Индонезией и ее бывшим колониальным хозяином, Нидерландами, когда назревала война между ними. Мирное разрешение индонезийско-голландского кризиса, которого Джон Кеннеди добился через ООН, позволило спорной территории Западного Ириана (Западная Новая Гвинея) перейти от Нидерландов под управление индонезийского правительства с предоставлением народу Западного Ириана возможности получить к 1969 г. независимость. В результате для ЦРУ Кеннеди оказался пособником врага. Как выразился Бисселл, "поддерживая притязания Индонезии на суверенитет над Западным Ирианом, мы можем непреднамеренно помочь укреплению режима, который по своей природе враждебен по отношению к США"{1331}.

Кеннеди, напротив, смотрел на ситуацию глазами Сукарно. Он сказал: "Учитывая такие вещи, как поддержка, которую ЦРУ оказывало в 1958 г. [антиправительственному] мятежу, частые антиамериканские высказывания Сукарно можно понять"{1332}.

Цитируя эти слова, советник президента отметил:

"Эти слова каким-то образом дошли до Сукарно, который нашел подтверждение великодушию и пониманию, когда лично встретился с президентом"{1333}. Благодаря способности поставить себя на место несомненного идеологического противника Кеннеди смог признать правоту Сукарно, установить с ним отношения взаимного уважения и предотвратить назревавшую войну между Индонезией и Нидерландами.

Одновременно с дипломатическим улаживанием конфликта между Индонезией и Нидерландами президент противостоял заговорам ЦРУ против Сукарно, подписав меморандум по вопросам национальной безопасности (NSAM) 179 от 16 августа 1962 г. Адресуя NSAM 179 руководителям Госдепартамента, Министерства обороны, ЦРУ, Агентства международного развития и Информационного агентства Соединенных Штатов, Кеннеди предписывал им руководствоваться позитивным подходом к Индонезии:

Сейчас, когда перспективы мирного урегулирования спора из-за Западного Ириана стали реальными, я считаю целесообразным эффективное использование роли, сыгранной США в этом урегулировании, чтобы двигаться к новым и более тесным отношениям с Индонезией. Я полагаю, что с разрешением этой проблемы индонезийцы также захотят двигаться в этом направлении, и часто будут к нам обращаться.

Чтобы использовать эту возможность, прошу все соответствующие ведомства проанализировать свои программы по Индонезии и определить, какие дальнейшие меры могли бы быть полезными. Я имею в виду не только дипломатические инициативы, но и возможность расширения гражданских инициатив, военной помощи и программ экономической стабилизации и развития. Государственному департаменту поручается объединить все предложения соответствующих ведомств в план действий и представить его мне не позднее 15 сентября.

Джон Ф. Кеннеди{1334}
 

Как и в случае с недавно получившими независимость африканскими государствами, тайное недовольство, которое вызывала у ЦРУ готовность Кеннеди к тесным отношениям с Сукарно, имело корни более тривиальные, чем идеология холодной войны. Как и Конго, Индонезия была богата природными ресурсами. Их разработка позволила бы Индонезии занять третье или четвертое место в списке богатейших стран мира{1335}. Американские корпорации твердо решили эксплуатировать индонезийские ресурсы в своих собственных интересах, тогда как Сукарно стремился защитить богатства страны в интересах своего народа, экспроприировав все иностранные активы. Сейчас, когда благодаря дипломатическим усилиям Кеннеди голландцы ушли со сцены, Сукарно мог положить конец и контролю иностранцев над ресурсами Западного Ириана{1336}.

С точки зрения корпоративных прибылей и идеологии холодной войны было ясно, что Сукарно должен уйти. ЦРУ было полно решимости добиться этой цели, о чем Сукарно прекрасно знал. 4 ноября 1963 г. он сказал американскому послу Говарду Джонсу, что "получил доказательства существования планов ЦРУ по свержению его и его правительства"{1337}. Джонс написал в докладе Госдепартаменту: "Сукарно подтверждает свою уверенность в том, что президент Кеннеди и посол США не действуют против него, однако он знает по прошлому опыту, что ЦРУ часто принимало участие в операциях, о которых не было известно послу и, возможно, даже Белому дому"{1338}.

Вечером 19 ноября 1963 г., когда Кеннеди сказал, что готов принять приглашение Сукарно и посетить Индонезию будущей весной, он запустил процесс радикальных преобразований, который мог бы очень наглядно продемонстрировать поддержку Кеннеди национализма стран третьего мира. Но через три дня эти коренные изменения в политике правительства США кончились, не успев начаться. Судьба самого Сукарно фактически решилась в Далласе. Как покажут последовавшие события, главным фактором, обеспечивавшим жизнеспособность независимого правительства Сукарно в окружении враждебных сил, была личная поддержка президента Джона Кеннеди.

С самого начала убийцы президента контролировали место преступления, Дили-плаза. Когда очевидцы, не раздумывая, бросились на травяной холм, чтобы задержать стрелка, который, по всей видимости, находился за забором на вершине насыпи, они сразу столкнулись с людьми в штатском, назвавшимися агентами Секретной службы. Эти люди обеспечивали и прикрывали отход снайперов, а может быть, и сами были снайперами с удостоверениями Секретной службы.

Комиссия Уоррена фактически признает, что люди в штатском на травяном холме не могли быть агентами Секретной службы. В докладе Комиссии говорится, что агенты Секретной службы, "закрепленные за президентским кортежем, оставались на своих позициях во время поездки в больницу. Никто из них не оставался на Дили-плаза и никто не входил в здание Техасского школьного книгохранилища в момент выстрелов или сразу после выстрелов… Форрест Соррелс, специальный агент, исполнявший обязанности руководителя далласского отделения, первым из агентов Секретной службы вернулся на место покушения, примерно через 20 или 25 минут после того как прозвучали выстрелы"{1339}.

Мужчины на Дили-плаза, назвавшиеся агентами Секретной службы, сыграли важную роль в покушении. Однако при этом они сами стали частью улик – благодаря показаниям свидетелей, которыми пытались манипулировать.

Далласский полицейский Джо Маршалл Смит одним из первых бросился на травяной холм после выстрелов. В рапорте начальству он написал, что сразу почувствовал запах пороха{1340}. В показаниях Комиссии Уоррена он сообщил, что на парковке за забором столкнулся с мужчиной. "Я вытащил пистолет из кобуры, но подумал, что это глупо, ведь я даже не знаю, кого ищу, и убрал пистолет. Как только я это сделал, он показал мне удостоверение агента Секретной службы"{1341}.

"Агент Секретной службы" хорошо подготовился к тому, чтобы отбить у любого желание интересоваться, по какому праву он находится за забором в месте, откуда только что стреляли в президента. "Он увидел, что я иду с пистолетом, и сразу показал мне удостоверение", – сказал Смит{1342}.

"Этот мужчина, этот тип, – рассказывал Смит в интервью, – вытащил из заднего кармана брюк удостоверение Секретной службы. Я видел такие удостоверения раньше, и его документы не вызвали вопросов ни у меня, ни у помощника шерифа"{1343}.

Однако в дальнейшем Смит, особенно после того, как узнал, что настоящих агентов там не было, понял, что человек, с которым он столкнулся, не имел отношения к Секретной службе. "Он походил на автомеханика, – сказал Смит. – На нем была спортивная рубашка и спортивные брюки. Но под ногтями виднелась грязь, и руки были как у автомеханика. Теперь-то я понимаю, что он не выглядел как агент Секретной службы"{1344}.

Еще одним свидетелем, встретившим за забором человека с удостоверением Секретной службы, был 21-летний солдат Гордон Арнольд. Арнольд столкнулся с "агентом Секретной службы" почти на том же месте, что и Смит. Но в случае с Арнольдом это произошло до покушения.

После прохождения курса начальной военной подготовки пехотинец Гордон Арнольд получил увольнительную и отправился на Дили-плаза с кинокамерой, чтобы снять президентский кортеж. Он подумал, что самой выгодной позицией будет железнодорожный мост, из-под которого на Дили-плаза выходили три улицы, и решил встать там. Для этого Арнольду нужно было пройти за забором на вершине травяного холма{1345}.

Там ему быстро преградил дорогу человек в гражданском с пистолетом на поясе{1346} и приказал молодому солдату убираться. Когда Арнольд поинтересовался, по какому праву мужчина тут командует, тот вытащил большой жетон{1347} и показал его Арнольду со словами: "Я из Секретной службы. Мне тут посторонние не нужны"{1348}.

Арнольд возражать не стал и пошел назад вдоль забора. Он чувствовал, что мужчина следит за ним. На полпути Арнольд остановился и посмотрел поверх забора – место казалось идеальным для съемки.

Мужчина в костюме снова подошел к Арнольду:

"Я же сказал убраться отсюда".

"Ладно-ладно", – сказал Арнольд, дошел до конца забора и повернул на вершину травяного холма. Став спиной к забору, он приготовился снимать кортеж. Через несколько минут появился президентский лимузин, и Арнольд начал снимать президента. В этот момент он понял, что стоит на линии огня.

"Как только машины свернули на Элм-стрит и двинулись в моем направлении, – вспоминал он, – над моим левым плечом просвистела пуля. Я сначала почувствовал ее, потом только услышал выстрел. На самом деле ты не слышишь, как свистит пуля, ты ее чувствуешь. Чувствуешь, как что-то проносится мимо, и сразу потом слышишь выстрел… Похоже на хлопок всего в метре от меня. Такое ощущение, что целились в меня"{1349}.

Арнольд бросился на землю. Он почувствовал, что у него над головой пролетела вторая пуля, и услышал второй выстрел. Ощущения были знакомые – во время военной подготовки ему пришлось немало ползать под пулеметным огнем.

Стрельба прекратилась, но Арнольд не спешил подниматься. В этот момент кто-то резко пнул его в бок.

"Вставай!" – сказал Арнольду полицейский.

Появился второй полицейский. Он плакал и дрожал. В руках он держал винтовку и нервно тыкал ей в сторону Арнольда. Полицейские потребовали у Арнольда кинопленку. Когда спустя много лет Гордон Арнольд описывал происходящее, он сказал: "Я подумал, что он [человек с винтовкой] был полицейским, потому что он был в полицейской форме. На нем не было шляпы, и у него были грязные руки. Но, собственно, в тот момент не имело значения [полицейский он или нет]. Он так плакал и трясся, и с винтовкой в руках… да я бы ему все отдал…"{1350}

Арнольд бросил камеру первому "полицейскому". Тот открыл ее, вытащил пленку и швырнул камеру обратно Арнольду. Забрав пленку, двое мужчин быстро ушли. Арнольд побежал к своей машине. Спустя два дня он уже летел на самолете на Аляску, к месту службы в Форт Уэйнрайт. Он был так напуган, что решил не рассказывать властям о происшествии на травяном холме.

Глубоко засевший страх перед "агентом Секретной службы", двумя "полицейскими" и пулями, вылетевшими из винтовки убийцы, который находился в нескольких шагах от Арнольда, долгие годы заставлял его хранить молчание. Арнольд слышал о загадочной гибели свидетелей покушения. Он был одним из самых важных свидетелей. Ему не хотелось стать мертвым свидетелем{1351}.

О своем приключении на травяном холме Арнольд рассказал очень немногим. Его история стала достоянием гласности только в 1978 г., когда один далласский репортер услышал о ней и уговорил Арнольда дать интервью{1352}.

Согласно показаниям других свидетелей, люди, утверждавшие, что они агенты Секретной службы, начали собирать важные улики сразу после покушения. Свидетельница Джин Хилл рассказала, когда она забежала за забор на травяном холме, мужчины, назвавшиеся агентами Секретной службы, обыскали ее и забрали лежавшие в кармане пальто фотографии, сделанные полароидом ее подругой Мэри Мурман{1353}. Помощник констебля Сеймур Вейцман рассказал Комиссии Уоррена о том, что встретил агентов Секретной службы за примыкавшей к забору стеной и отдал "одному из людей из Секретной службы" обнаруженный им на Элм-стрит предмет, который, по мнению Вейцмана, был фрагментом черепа президента{1354}. Подставные агенты Секретной службы, забравшие у Хилл и Вейцмана чрезвычайно важные доказательства, и не менее фальшивые полицейские, конфисковавшие кинопленку у Гордона Арнольда, зачищали место преступления спустя всего несколько секунд после убийства президента. Весь оставшийся день по этой же модели будут изыматься и другие важные улики.

Самое разоблачительное свидетельство того, что покушение обеспечивали и прикрывали фальшивые агенты Секретной службы, принадлежит Эду Хоффману. Как очевидец, Эд Хоффман обладал уникальной квалификацией – он умел видеть больше и лучше, чем большинство людей, поскольку был лишен одного из чувств, которыми они обладали – слуха. Эд Хоффман был глухонемым. Благодаря его острому зрению мы можем видеть, что происходило за забором.

Утром 22 ноября работавший в механической мастерской компании Texas Instruments 27-летний Эд Хоффман отпросился с работы, потому что сломал зуб. Когда он ехал к дантисту, толпы людей на тротуарах напомнили ему, что сегодня в Даллас приезжает президент Кеннеди. Хоффман тут же забыл о зубе и решил остановиться и посмотреть на президента, до проезда которого оставалось немного менее часа. Он припарковался на широкой обочине эстакады Стеммонс-фривей с западной стороны Дили-плаза и пошел к тому месту, откуда можно было увидеть машину президента, когда она проедет под эстакадой. Оттуда перед ним открывался панорамный вид на железнодорожный мост над Дили-плаза и участок, прилегающий к Дили-плаза за деревянным забором на вершине травяного холма{1355}.

Хотя за его спиной шумел и гудел поток машин, Хоффман ничего не слышал. Позднее он объяснил свое внимание к тому, что видел: "Думаю, мое зрение гораздо острее, чем у человека с нормальным слухом, поскольку я полностью сосредоточен на том, что вижу, и никакие звуки меня не отвлекают. Я по-настоящему наслаждался видом"{1356}.

За 45 минут до прибытия президентского кортежа Эд Хоффман полностью погрузился в наблюдение за двумя мужчинами, находившимися за штакетником на вершине травяного холма. Рядом с забором стоял коренастый мужчина в темно-синем деловом костюме и черной шляпе. Про себя Хоффман назвал его "человек в костюме". Второй мужчина был высоким, худым, в железнодорожной робе. "Железнодорожник" стоял рядом со стрелочным переводом у рельсов, в том месте, где пути, пересекая мост, шли перпендикулярно забору. Хоффмана удивило, что эти мужчины, так по-разному одетые, казалось, работают вместе. "Человек в костюме" ходил взад-вперед между забором и стрелочным переводом, у которого каждый раз останавливался и о чем-то переговаривался с "железнодорожником"{1357}.

Хоффман также заметил, как две машины заехали на автостоянку сзади забора: сначала белый четырехдверный автомобиль, затем светло-зеленый Rambler-универсал. Хоффман подумал, что водители ищут парковочные места. Проехав через стоянку, Rambler остановился рядом со стрелочным переводом. Острый глаз Эда Хоффмана отметил машину, которую он и другие свидетели через час идентифицируют как "транспорт для отхода"{1358}.

Когда Хоффман почувствовал, что президентский лимузин (которого он не мог увидеть) приближается, он заметил, что "человек в костюме" в последний раз подошел к "железнодорожнику", что-то коротко сказал и вернулся к забору. "Человек в костюме" присел, что-то поднимая с земли, а затем поднялся и стал смотреть поверх забора. В следующем кадре немого кино, разворачивающемся перед Эдом Хоффманом, он увидел рядом с "человеком в костюме" облачко дыма. Первой его мыслью было, что кто-то курит{1359}. Потом он поймет, что это дымок от выстрела, которого он не мог услышать.

Хоффман увидел, как "человек в костюме" разворачивается и в руках у него винтовка. Он побежал к "железнодорожнику" и перебросил ему винтовку. "Железнодорожник" поймал винтовку, сложил ее пополам, засунул в коричневую рабочую сумку для инструментов и побежал на север вдоль рельсов. "Человек в костюме" вернулся назад, принял беззаботный вид и начал прогуливаться вдоль забора{1360}.

За забор вбежал полицейский, наставив на "человека в костюме" револьвер. "Человек в костюме" вытянул руки, показывая, что в них ничего нет. Затем он что-то вытащил из кармана пиджака, по всей видимости, какое-то удостоверение, и показал его полицейскому. Полицейский убрал револьвер. "Человек в костюме" смешался с толпой, которая повалила из-за забора{1361}. Выбравшись из толпы, он "подошел к Rambler и сел на пассажирское сиденье. Rambler выехал со стоянки и поехал вдоль северной стороны [Техасского школьного книгохранилища]. Последний раз Хоффман видел этот автомобиль, когда он свернул направо на Хьюстон-стрит"{1362}.

Внимание Эда Хоффмана переключилось на президентский лимузин, который в этот момент выезжал на Стеммонс-фривей. Сверху Эд увидел распростертое на заднем сиденье тело президента. В правой части затылка Джона Кеннеди зияла рана. В ране виднелось что-то похожее на кровавое желе{1363}.

Хоффман уже не мог разглядеть, что происходило за забором – медленно двигавшийся товарный состав, пересекавший железнодорожный мост, перекрыл ему обзор. Поняв, что стал свидетелем покушения на президента, Хоффман бросился к своей машине. Он должен был немедленно сообщить властям об увиденном. Хоффман побывал в главном полицейском управлении Далласа и в далласском отделении ФБР – оба визита оказались безрезультатными. После покушения на президента ни у кого не было ни времени, ни терпения, чтобы понять какого-то бурно жестикулирующего и на вид ненормального парня.

Оставалась надежда на отца. Фредерик Хоффман, владелец цветочного магазина, был лучшим другом своего сына и выучил язык жестов, чтобы с ним общаться. Эд надеялся, что отец поможет рассказать его историю властям. Однако когда возбужденный Эд закончил знаками объяснять отцу, как он увидел человека, который убил президента, отец, неожиданно для сына, воспротивился тому, чтобы звонить в полицию. (Позднее Эд поймет, что отец видел, в каком опасном положении оказался его сын, и пытался его защитить.) После того как Освальда арестовали и показали по телевизору, Эд стал настаивать на том, что полиции надо сообщить, что они арестовали не того человека, но отец продолжал противиться. Наконец он согласился помочь Эду рассказать его историю "дяде Бобу" – лейтенанту Роберту Хоффману, детективу полиции Далласа, – во время семейного обеда на День благодарения, через шесть дней после убийства{1364}.

Когда Фредерик Хоффман в подробностях перевел рассказ Эда, детектив Роберт Хоффман встал из-за стола, чтобы придать своим словам больше веса, и серьезно заговорил с племянником. Отец переводил его слова на язык жестов:

"Твой отец прав. Ты должен об этом молчать. Ты в опасности".

Эд не соглашался с дядей и отцом и протестующе жестикулировал: "Настоящие убийцы сбежали! Власти не знают о выстреле из-за забора. Им нужно сообщить!"

Ответ лейтенанта полиции Далласа в переводе отца Эда был еще категоричней: "Никуда не лезь. Заткнись! Будешь говорить – тебя пристрелят!"{1365}

Три с половиной года Эд Хоффман следовал совету отца и дяди. Затем совесть взяла верх, и, без ведома отца, Хоффман записался на прием в ФБР на 28 июня 1967 г. В отсутствие сурдопереводчика он попытался с помощью жестов, рисунков и записок с обрывками фраз рассказать специальному агенту Уиллу Хейдену Гриффину о том, что видел 22 ноября 1963 г. Составленный Гриффином протокол изобиловал такими ошибками записи, если не намеренными искажениями, что в конечном итоге выходило, будто Хоффман говорит, что "не мог видеть этих [двоих] мужчин бегущими из-за забора к западу от здания Техасского школьного книгохранилища"{1366}.

Тем не менее Гриффин понял Хоффмана достаточно хорошо для того, чтобы предложить ему взятку за молчание.

После того как Хоффман использовал все доступные ему средства, чтобы донести информацию о покушении, агент Гриффин улыбнулся, ткнул в Хоффмана указательным пальцем, что означало "ты", потом приложил палец к губам, что означало "молчать". Жестами он изобразил, как достает из заднего кармана брюк бумажник, вынимает из него что-то и передает Хоффману. Чтобы стало ясно, о чем речь, он растопырил пальцы – "пять" и дважды сжал руку в кулак – "00".

Хоффман был возмущен. Он немедленно изобразил отказ от взятки.

Улыбка на лице Гриффина сменилась жестким, почти злым выражением. Он настойчиво показал жестами Хоффману: "Заткнись!"{1367}

Когда Хоффман ушел, агент Гриффин позвонил его отцу и рассказал о визите Эда в отделение ФБР. Фредерик был потрясен. Когда Эд зашел к нему в цветочный магазин, отец в отчаянии сказал: "Я ничем не смогу помочь, если они и тебя застрелят!"{1368}

Через неделю ФБР вызвало Фредерика Хоффмана для беседы и попросило оценить свидетельские показания его сына. Хоффман по-прежнему боялся, что сына могут убрать как свидетеля и поэтому не собирался подтверждать правдоподобность его истории. Однако ставить под сомнение честность сына он тоже не хотел. Брат Эда, Фред, который присутствовал при разговоре отца с ФБР, рассказывал, что Фредерик в итоге ограничился невразумительным "Я не знаю, видел ли Эд то, что он видел"{1369}.

Фредерик Хоффман, видимо, понимал, как ФБР истолкует его слова в своем протоколе. Так и вышло: "Отец Вирджила [Эдварда] Хоффмана заявил, что не верит, будто его сын видел что-то представляющее ценность…"{1370}

После смерти отца в 1976 г. Эд Хоффман в последний раз попытался 25 марта 1977 г. с частичной помощью сурдопереводчиков донести свою информацию до ФБР. Отчет ФБР и на этот раз был составлен с таким количеством ошибок, что имел мало общего с показаниями Хоффмана{1371}. Только в 1989 г. с публикацией книги Джима Маррса "Перекрестный огонь" (Crossfire), содержавшей историю Хоффмана, рассказанную через сурдопереводчика, Эд Хоффман смог наконец рассказать внимательной аудитории о том, что он видел за забором травяного холма{1372}.

Эд Хоффман стал свидетелем самого важного эпизода в сценарии убийства. "Человека в костюме", перебросившего винтовку "железнодорожнику", чтобы тот ее быстро сложил, заранее снабдили очень серьезными документами. Ему стоило только показать их настороженному полицейскому Джо Маршаллу Смиту, как тот немедленно спрятал пистолет и дал подозреваемому уйти, не задержав и не допросив его, хотя в воздухе еще висел запах пороха{1373}. Человек с документами агента Секретной службы на самом деле был хорошо подготовленным участником тщательно спланированного убийства президента. Убийцы были уверены, что документы правительственных агентов обеспечат им безопасный отход. Они были правы. Комиссия Уоррена приложила все усилия, чтобы проигнорировать очевидные доказательства того, что в президента стреляли люди, прикрывавшиеся документами Секретной службы.

Как мы узнали от агента Секретной службы Абрахама Болдена, через полтора месяца после покушения Секретная служба пошла на экстраординарные меры – изъятие и замену служебных удостоверений всех своих агентов. Это дало Болдену повод заподозрить, что убийцы президента Кеннеди воспользовались удостоверениями Секретной службы как прикрытием. Полицейский Джо Маршалл Смит, который знал, как выглядят удостоверения агентов Секретной службы, сообщил, что за забором на вершине травяного холма он встретил человека, который показал ему такое удостоверение. Возникает вопрос: кем же были выданы удостоверения Секретной службы, которые предъявляли убийцы Кеннеди?

В июне 2007 г. в ответ на поданный 15 лет назад в соответствии с Законом о свободе информации запрос ЦРУ наконец сняло гриф секретности с документов, которые в Управлении называли "фамильными драгоценностями". В огромной – 702 страницы – подборке документов был погребен меморандум, написанный Сиднеем Готтлибом, начальником отдела технических служб Управления. Готтлиб был печально известен разработкой отравленного гидрокостюма, который ЦРУ весной 1963 г. намеревалось использовать для того, чтобы убить Кастро, свалить ответственность на Кеннеди и сорвать зарождающееся кубино-американское сближение.

В секретном меморандуме ЦРУ от 8 мая 1973 г. Сидней Готтлиб утверждал, что "за все годы" его отдел "снабжал эту [Секретную] службу" "разного рода пропусками, в том числе пропусками для президентской избирательной кампании, знаками для президентских автомобилей; удостоверениями для систем безопасности"{1374}. Секретная служба предположительно заказывала свои документы в Бюро гравировки и печати, как, по словам Абрахама Болдена, это сделали при замене удостоверений агентов в январе 1964 г.{1375} Поскольку Бюро гравировки и печати, как и Секретная служба, подчиняется Министерству финансов, то с точки зрения внутренней безопасности и доступности целесообразно, чтобы оно – и определенно не ЦРУ – изготовляло удостоверения Секретной службы. Но вот вам заявление Готтлиба о том, что "годами" его технический отдел "снабжал" Секретную службу такими удостоверениями – удостоверениями, которые можно было при первой необходимости в любое время запросто выдать оперативникам ЦРУ, работавшим под прикрытием Секретной службы. Источник был все тот же.

Просматривается определенная преступная логика в том, что Готтлиб занимался изготовлением отравленного костюма для подводного плавания, предназначенного для убийства Кастро, и он же предположительно занимался изготовлением удостоверений Секретной службы, которые предъявляли убийцы на травяном холме. Но Готтлиб был всего лишь функционером ЦРУ, выполнявшим приказы, которые ему отдавали убийцы выше рангом.

О каких силах, стоящих за преступлением, говорит нам тот факт, что группа снайперов была снабжена официальными государственными удостоверениями для непосредственного прикрытия?

Разве непричастное правительство при расследовании убийства президента проигнорировало бы такое свидетельство предательства в собственных рядах?{1376}

Главным для понимания неординарности Джона Кеннеди как президента и трагического финала его президентского срока является то, что Кеннеди постоянно поддерживал связь со своим коммунистическим противником, Никитой Хрущевым.

Согласно официальному отчету Госдепартамента под названием "Обмен посланиями между Кеннеди и Хрущевым" последний контакт между Хрущевым и Кеннеди состоялся 10 октября 1963 г.{1377} В тот день в Москве после торжественной церемонии, на которой Хрущев гордо подписал исторический Договор о частичном запрещении испытаний ядерного оружия, советский замминистра иностранных дел Валериан Зорин вручил американскому послу Фою Колеру[71] письмо Хрущева для Кеннеди.

Фой Колер был не из тех послов, которые находятся на одной волне с президентом. В свое время Джон Кеннеди назначил его, жесткого сторонника холодной войны, на этот пост по рекомендации дипломатической службы{1378} только потому, что Роберт Кеннеди, который был категорически против, не смог подобрать другую кандидатуру{1379}. Отправляя в Госдепартамент письмо, которое окажется последним посланием Хрущева Кеннеди, Колер в свойственной ему манере пренебрег его важностью, чего никогда бы не допустил Кеннеди. В телеграмме Колер указал, что письмо Хрущева не содержало "ничего нового по существу"{1380}. Допустим, формально так могло и быть, но советский лидер считал свое послание Кеннеди, написанное по случаю достижения ими величайшей совместной победы, настолько значимым, что в тот же вечер оно было зачитано по московскому радио. Кеннеди посчитал бы его достаточно важным, по крайней мере для Хрущева, чтобы на него ответить. Этому не суждено было произойти.

В письме Хрущева президенту глава советского правительства последовал примеру, который дал Кеннеди в своем обращении в ООН, предложив, в свою очередь, вместе использовать Договор о частичном запрещении испытаний ядерного оружия, который "внес свежую струю в международную атмосферу", для "поиска решений других назревших международных вопросов". Затем он выделил проекты, над которыми могли бы работать обе державы: "заключение пакта о ненападении между странами НАТО и странами – членами Варшавского договора, создание зон, свободных от ядерного оружия, в различных регионах мира, запрет на дальнейшее распространение ядерного оружия, запрет вывода на орбиту объектов, несущих ядерное оружие, меры по предотвращению внезапного удара и ряд других шагов"{1381}.

"Их реализация, – писал Хрущев, – расчистила бы дорогу к всеобщему и полному разоружению и, следовательно, к избавлению народов от угрозы войны"{1382}.

Перспективы, которые видел Хрущев после подписания Договора о запрещении испытаний, были в самом оптимистичном духе созвучны обращению Кеннеди в Американском университете. В своем письме Хрущев дал понять, что готов работать с Кеннеди по целому ряду проектов. Если бы этим двум лидерам удалось осуществить – как в случае с Договором об ограничении испытаний – хотя бы несколько из предложенных Хрущевым проектов, они бы положили конец холодной войне.

Однако, получив негативный комментарий посла Колера, Госдеп засомневался, заслуживает ли послание Хрущева ответа от президента. В меморандуме Госдепа, отправленном "г-ном Клейном" советнику по национальной безопасности Макджорджу Банди, тоже не удосужились почтить вниманием письмо Хрущева: "Касательно послания Хрущева о подписании Договора о запрете испытаний ядерного оружия, Департамент в принципе не считает необходимым давать обстоятельный ответ. Нужно ли вежливо отписаться?"{1383}

Кто-то, предположительно Макджордж Банди, написал "Да" под напечатанным вопросом.

Тогда Госдепартамент подготовил "вежливый", состоявший из двух абзацев "предлагаемый ответ Президента Хрущеву" и 20 октября отправил его Макджорджу Банди. Тот черкнул на титульном листе меморандума: "Одобрено, отсылайте". Но, в отличие от других документов, которые видел и одобрил сам президент, на этом нет признаков того, что его видел кто-то, кроме советника по нацбезопасности Банди.

Так Госдепартамент отправил последнее послание Хрущева Кеннеди вместе с лаконичным президентским ответом, одобренным Макджорджем Банди, на склад ненужных вещей. В течение последнего месяца жизни Кеннеди Хрущеву ничего не поступало из Белого дома. Его полное надежд послание с приглашением к диалогу повисло в воздухе.

Спустя две с половиной недели после убийства Кеннеди последовало краткое официальное объяснение этому резкому прекращению переписки, которая, будучи продолженной, могла бы покончить с холодной войной. В Белом доме 9 декабря 1963 г. была напечатана "справка для протокола". В ней говорилось, что одобренный Банди набросок ответа так и не отослали Хрущеву "вследствие канцелярской ошибки в Государственном департаменте"{1384}.

В неподписанной справке далее говорилось: "Когда 4 декабря 1963 г. обнаружилось, что ответ не направлен, Государственный департамент выразил мнение, а г-н Макджордж Банди согласился с ним, что время для ответа упущено"{1385}.

Джон Кеннеди был мертв, и Государственному департаменту и Банди было бы неудобно направлять Хрущеву извинение от имени Кеннеди (или кого бы то ни было) в попытке объяснить "канцелярскую ошибку", которая положила конец переписке двух лидеров. Более того, узнав об этой "канцелярской ошибке", Хрущев мог бы резонно поинтересоваться: какую же поддержку получал президент от собственного правительства за месяц до убийства?

Ознакомившись с загадочной последовательностью событий, приведших к внезапному обрыву переписки Кеннеди и Хрущева, историк Майкл Бешлосс дал следующий комментарий: "Ожидая в Москве ответа от Кеннеди, Хрущев, по-видимому, задавался вопросом, почему Кеннеди не отреагировал на его теплое письмо с предложением новых возможностей для достижения мира. Наверное, после нескольких недель молчания его начали одолевать мрачные мысли: не собирается ли президент поставить крест на зарождающейся разрядке?"{1386}

По счастью, Хрущев так не думал, поскольку Кеннеди обнадежил его, воспользовавшись секретным средством. Получив послание Кеннеди через неофициальный канал связи, советский лидер знал о том, что президент вовсе не собирается предавать забвению их общие мечты о мире. В конце сентября Кеннеди дал понять Хрущеву, что он решительно настроен на продолжение переговоров с Советами о разоружении, но делать это придется с соблюдением секретности.

Благодаря открытию московских архивов после распада Советского Союза нам становится известна советская сторона истории тайных контактов лидеров холодной войны. Опираясь на ранее засекреченные советские документы, Александр Фурсенко и Тимоти Нафтали обнаружили, что "30 сентября 1963 г. Джон Кеннеди сделал попытку восстановить через своего пресс-секретаря Пьера Сэлинджера конфиденциальный канал связи с советским руководством"{1387}.

Как мы помним, осенью 1961 г. Пьер Сэлинджер получил для Кеннеди первое тайное письмо от Хрущева, спрятанное в свернутую трубочкой газету советским "издателем журнала", который на самом деле был сотрудником КГБ – советской тайной полиции. Теперь Кеннеди с помощью Сэлинджера восстанавливал этот канал в обратном направлении.

Глава московского КГБ Владимир Семичастный доложил Никите Хрущеву 2 октября 1963 г., что Кеннеди хочет возобновить функционирование тайного канала связи при содействии Сэлинджера и работающего в Вашингтоне сотрудника КГБ. Люди из ближнего окружения Кеннеди рекомендовали полковника Г. Карповича, известного сотрудника КГБ из посольства СССР в Вашингтоне, на роль тайного посредника между Кеннеди и Хрущевым{1388}. Как подтвердили Фурсенко и Нафтали на основании изученных советских документов, Хрущев "одобрил использование КГБ в качестве связного для обмена предложениями [с Кеннеди], которые нельзя направлять по обычным дипломатическим каналам"{1389}.

Проявление Кеннеди тайной инициативы 30 сентября было мудрым шагом в свете последующего (обдуманного или спонтанного) решения Госдепартамента прекратить его официальную переписку с советским лидером. Президент очень хорошо знал, что в деле обмена миротворческими посланиями с коммунистическими противниками он может доверять лишь немногим из его администрации. Поскольку ему приходилось иметь дело с чиновничьим аппаратом, выступавшим за холодную войну, он попросту пошел в обход Госдепа, создав альтернативный канал связи{1390}.

И все же, хотя подобная тактика была не нова для Кеннеди, поражает то, что в своей последней попытке изыскать возможности достижения мира с Хрущевым Кеннеди вынужден был полагаться не на собственный Госдепартамент, а на советскую тайную полицию, обеспечивавшую обмен секретными посланиями мира между ним и Хрущевым. Этот факт говорит красноречивее всяких слов. Из-за своего устремления к миру президент накануне поездки в Даллас оказался фактически в полной изоляции в собственном правительстве.

В 10:30 22 ноября 1963 г. шериф Билл Декер провел совещание по подготовке к визиту президента в Даллас. Декер вызвал всех своих помощников – около 100 человек{1391}. Среди них были агенты в штатском и детективы, призванные играть особо важную роль в обеспечении безопасности президента во время движения по улицам Далласа. Собравшимся сотрудникам Декер дал необычный приказ.

Шериф сказал, что "не нужно принимать никакого участия в обеспечении безопасности этого [президентского] кортежа". Шериф велел своим сотрудникам просто "выстроиться перед зданием по адресу Мейн-стрит, 505, представляя органы правопорядка"{1392}.

Шериф Декер отдал приказ о невмешательстве своим группам службы безопасности ровно за два часа до покушения на президента на Дили-плаза – как раз под окном кабинета Декера{1393}. Когда позже помощник шерифа Роджер Крейг размышлял над словами шерифа, он понял, что Декер снял службу безопасности округа Даллас, входящую в состав охраны президента Кеннеди, с самого уязвимого места на пути кортежа всего в нескольких шагах от них{1394}.

На Дили-плаза хватало высоких зданий, заборов и канализационных люков. Команде снайперов было из чего выбирать укрытие. Крутой поворот с Хьюстон-стрит на Элм-стрит заставил бы лимузин снизить скорость до минимума, делая президента практически неподвижной мишенью для перекрестного огня под разными углами. Для полицейской охраны обнаружение снайперских позиций в такой обстановке, фактически на стрельбище, было задачей огромной сложности. Удаление охраны Кеннеди сделало Дили-плаза идеальным местом для засады, устроенной с помощью тех, кто нес ответственность за безопасность президента.

Шеф далласской полиции Джесси Карри, как и шериф Билл Декер, отдал своим сотрудникам приказ покинуть Дили-плаза во время проезда президента по площади. Уильям Манчестер в своей книге "Убийство президента Кеннеди" (The Death of a President) отмечал, что Карри велел своим сотрудникам "закончить наблюдение за пятничным скоплением народа на Хьюстон-стрит и Мэйн-стрит в квартале от места засады на том основании, что поток транспорта там начнет сокращаться"{1395}.

Истина лежала глубже. Карри в своей книге "Дело об убийстве Джона Кеннеди" (JFK Assassination File) объяснил преждевременное снятие охраны президента причиной более убедительной, чем предполагаемое снижение интенсивности транспортного потока. Он сказал, что просто выполнял приказ Секретной службы: "Департамент полиции Далласа скрупулезно выполнял планы по обеспечению безопасности, разработанные мистером Лоусоном, представителем Секретной службы из Вашингтона"{1396}.

Шеф Карри и шериф Декер отдавали указания о свертывании охраны президента согласно приказам, которые сами получали от Секретной службы. Карри и Декер в Далласе выполняли приказы из Вашингтона. По заключению Специального комитета Палаты представителей по расследованию убийств, Секретная служба "определяла и контролировала функции полиции во время визита Кеннеди [в Даллас]"{1397}.

Секретная служба также внесла критические изменения в организацию охраны президента, обычно осуществлявшуюся эскортом мотоциклистов. Далласская полиция, основываясь на практике прошлых визитов высокопоставленных лиц, на предварительном совещании (представители Секретной службы на совещании не присутствовали) составила план, согласно которому эскорт мотоциклистов должен был сопровождать "президентский лимузин по обеим сторонам"{1398}, частично загораживая президента от снайперов. Однако на координационном заседании представителей далласской полиции и Секретной службы, проходившем 21 ноября, Секретная служба изменила план. Эскорт мотоциклистов переместили с позиции сбоку от лимузина (где они загораживали президента) на позицию сзади (где они не препятствовали снайперам){1399}.

Основанием для такого решения послужило якобы нежелание президента иметь мотоциклетную охрану. Капитан полиции Пердью Лоуренс, ответственный за охранное сопровождение в Далласе, сделал перед Комиссией Уоррена следующее заявление по поводу изменений, озвученных на совещании 21 ноября: "Я слышал, как один из сотрудников Секретной службы сказал, что президент Кеннеди пожелал, чтобы между ним и народом не было мотоциклистов, но хочет, чтобы они ехали сзади"{1400}.

Ответственный за подготовку визита ("разведчик" по терминологии Секретной службы) со стороны Секретной службы из Вашингтона Уинстон Лоусон, который присутствовал на совещании 21 ноября, объяснил Комиссии Уоррена: "Насколько я понял, [президенту] не нравилось, чтобы множество мотоциклов окружали автомобиль… я знаю точно, если вокруг президентского автомобиля будет много мотоциклов, то он не сможет расслышать сидящих в машине людей, которые постоянно разговаривают, но, думаю, были и другие соображения, почему он не хотел быть полностью окруженным ими"{1401}.

Озадачивает, однако, тот факт, что Кеннеди "пожелал", как объяснила Секретная служба после его гибели, отказаться от мотоциклетной охраны только в Далласе. Накануне в Хьюстоне он явно не проявлял такого желания, поскольку Секретная служба (согласно ее собственному отчету по визиту президента в Хьюстон) в обычном порядке предусмотрела мотоциклистов по обеим сторонам президентского лимузина{1402}. Специальный комитет Палаты представителей по расследованию убийств вынужден был сделать следующее заключение:

"Как ни странно, меры безопасности, ранее предусматривавшиеся в кортежах во время такого же визита в Техас, показывают, что рассредоточение мотоциклистов в Далласе по указанию Секретной службы было однозначно рискованно… вполне вероятно, что изменение Секретной службой первоначального плана размещения мотоциклистов, разработанного капитаном Лоуренсом из далласского департамента полиции, лишило Кеннеди в Далласе той безопасности, которая была ему обеспечена всего лишь днем раньше в Хьюстоне"{1403}.

И еще один немаловажный факт: Секретная служба сняла охрану, которую обычно обеспечивали ее агенты, располагавшиеся на президентском лимузине сзади на специальной подножке. Если бы агенты занимали свои обычные позиции, стоя на подножке и держась за поручни, они загораживали бы президента от снайперов или могли бы закрыть его собой в случае стрельбы. Но в Далласе их тоже убрали. Их перевели в автомобиль, следовавший за лимузином, где они никак не могли предотвратить покушение. Когда начали стрелять в президента, старший спецагент в автомобиле сопровождения Эмори Робертс приказал своим агентам "оставаться на местах, даже когда стало понятно, что по президенту стреляют"{1404}. К чести агента Клинта Хилла, он не подчинился приказу Робертса, догнал лимузин и забрался в него, но спасти президента было уже невозможно{1405}.

Объяснение, почему агентов убрали и от лимузина, заключалось в том, что якобы президент сам этого хотел. Согласно документам Секретной службы, представленным в Комиссию Уоррена, президент сказал, "что не хочет, чтобы агенты ехали на задней ступеньке его автомобиля"{1406}.

Чтобы проверить это утверждение, исследователь Винсент Паламара опросил нескольких бывших агентов Секретной службы и помощников Кеннеди в Белом доме. Все они в один голос утверждали, что, напротив, "Кеннеди не запрещал агентам ездить на лимузине сзади"{1407}.

Агент Джеральд Бен, первый источник, на которого ссылалось официальное заявление Секретной службы / Комиссии Уоррена о том, что Кеннеди велел убрать охрану от своего лимузина, дал Паламаре прямо противоположный ответ: "Не припомню, чтобы Кеннеди когда-нибудь говорил, что не хочет никого на задней подножке автомобиля"{1408}.

Вопреки заявлению Секретной службы о том, что им приходилось иметь дело с упрямым президентом, который возражал против присутствия агентов в своем лимузине, бывший агент Роберт Лилли сказал: "О, я уверен, он так не говорил. Когда он стал президентом, он всегда соглашался с нами. Очень легко соглашался. Типа: “Парни, как скажете, так и будет”"{2052}.

Даже агент Флойд Боринг, наиболее часто цитируемый источник Комиссии Уоррена, сказал о президенте: "Он ничего не говорил им… с Кеннеди было очень легко… он вообще не вмешивался в наши дела"{1409}. После опросов Паламары сразу стало ясно, что удаление агентов с президентского лимузина в Далласе "было решением Секретной службы, а не желанием Кеннеди, как говорит нам “официальная” история (устами [Джима] Бишопа от лица Комиссии Уоррена и [Уильяма] Манчестера от лица Секретной службы). Секретная служба лгала, чтобы свалить вину на Кеннеди"{1410}.

Помимо снятия охраны с Дили-плаза и президентского лимузина Секретная служба также предусмотрела на пути кортежа поворот, снизивший скорость лимузина Кеннеди до минимума. Это вынужденное замедление поставило последнюю точку в организации западни – теперь дело было за снайперами. Сотрудник Секретной службы, ответственный за организацию визита, Уинстон Лоусон дал добро на фатальный крутой поворот на Дили-плаза, когда 18 ноября они с далласским старшим спецагентом Форрестом Соррелсом совершали пробный проезд по маршруту кортежа{1411}.

Итак, Секретная служба не только запланировала поворот, тем самым грубо нарушив собственное правило обеспечения безопасности: минимальная скорость президентского лимузина должна составлять 70 км в час{1412}. По приказу из Вашингтона организация, призванная обеспечивать безопасность президента, создала вакуум безопасности на площади Дили-плаза вокруг президентского лимузина, а также в окружающих зданиях.

Полковник ВВС Флетчер Прути, который помогал контролировать организацию охраны президента Эйзенхауэра во время визита в Мехико, сказал, что для таких сугубо опасных мест, как Дили-плаза, у Секретной службы есть правило: "приказать, чтобы все окна были закрыты и опечатаны. Заклеить полоской бумаги с печатью, которая информирует всех работающих в здании: “НЕ открывать это окно”. Допустим, вы говорите, да, но как вы проконтролируете, скажем, сотни людей? Это нетрудно. Вы ставите на крышу человека с рацией. Расставляете снайперов с винтовками на стратегических позициях. Еще одного человека с рацией размещаете в центре площади на газоне, чтобы он вел наблюдение снизу вверх. Увидев открытое окно, он немедленно передает по радио: “третий этаж, четвертое окно открыто, прием”. Снайперы берут окно под прицел, а тот, кто дежурит на крыше, сбегает вниз и проверяет, почему окно открыто (оказывается, какая-то секретарша открыла его, чтобы поглазеть на проезжающего президента), и приказывает: “Закрыть это окно!” И его закрывают. Есть радиосвязь. Все осуществимо"{1413}.

Тем не менее, как мы уже видели, к моменту стрельбы единственными "агентами Секретной службы" на Дили-плаза были самозванцы и киллеры с фальшивыми удостоверениями, позволяющими скрыться с места преступления и обманом забрать у свидетелей важнейшие улики, которые потом пропадут. Вакуум, созданный по приказу из Вашингтона, был немедленно заполнен. По мере поэтапного удаления охраны президента с Дили-плаза его убийцы тут же занимали ее место.

Не посвященный в вашингтонские планы помощник шерифа Роджер Крейг, услышав первый выстрел, действовал быстро. До этого, выполняя приказ шерифа Декера, Крейг просто стоял вместе с другими помощниками шерифа перед зданием суда на Мейн-стрит, 505. В 12:30 лимузин президента Кеннеди проследовал мимо здания суда всего в полутора метрах от Роджера Крейга. Лимузин свернул с Мейн-стрит на Хьюстон-стрит. Наконец, он совершил невероятно медленный поворот и выехал на Элм-стрит. И тут Крейг услышал винтовочный выстрел. Он рефлекторно нарушил строй и бросился в сторону Дили-плаза. Не успев добежать до угла, он услышал еще два выстрела{1414}.

Джона Кеннеди уже не стало, но работа Роджера Крейга на президента только началась.

Следующие 10 минут Крейг опрашивал свидетелей и искал следы пуль на улице. Когда в 12:40 он внимательно изучал бордюр тротуара на южной стороне Элм-стрит, послышался громкий свист с противоположной стороны улицы. В неопубликованных мемуарах "Когда они убивают президента" (When They Kill a President) Роджер Крейг описал, что он увидел, когда его внимание привлек свист:

"Я повернулся и увидел белого мужчину 20 с лишним лет [которого позже Крейг, к недовольству Комиссии Уоррена, опознает как Ли Харви Освальда], сбегающего с травяного холма со стороны Техасского школьного книгохранилища. Светло-зеленый Rambler-универсал медленно ехал по Элм-стрит в западном направлении. За рулем сидел крупный латиноамериканец с темными вьющимися волосами, одетый в светло-коричневую куртку типа ветровки. Он смотрел на бегущего к нему человека. Он притормозил у северной обочины и посадил человека, который спускался с холма. Я попытался перейти Элм-стрит, чтобы остановить их и выяснить, кто они. Однако из-за интенсивного движения на дороге мне это не удалось. Они уехали по Элм-стрит в западном направлении"{1415}.

Крейга поразила стремительность, с которой эти двое покинули место покушения, тогда как все вокруг бежали туда в надежде что-нибудь увидеть. Крейгу это показалось подозрительным, и он решил доложить об этом руководству на командном пункте полиции. Он побежал к Техасскому школьному книгохранилищу и спросил, есть ли там кто-нибудь из участников расследования. Стоявший на ступеньках человек в сером деловом костюме повернулся к Крейгу и сказал: "Я из Секретной службы"{1416}.

Роджер Крейг передал человеку в костюме имеющуюся у него информацию, наивно полагая, как он сказал позже, что на командном пункте каждый человек – сотрудник органов. Как ни странно, "агент Секретной службы", казалось, не заинтересовался тем, что рассказал ему Крейг о двух уехавших с места покушения мужчинах, но затем внезапно оживился. Он принялся делать записи в блокнотике, когда Крейг рассказывал о Rambler-универсале – автомобиле, который, как вскоре узнает Крейг, по описанию будет похож на "универсал", принадлежащий Рут Пейн, приютившей Марину Освальд{1417}.

В тот же день Роджер Крейг узнал, что далласская полиция задержала человека, подозреваемого в покушении на президента. Крейг сразу же подумал о человеке, бегущем с травяного холма. Он позвонил шефу отдела по расследованию убийств капитану Уиллу Фрицу. Фриц попросил его прийти и взглянуть на подозреваемого.

Вскоре после 16:30 Крейг заглянул в кабинет Фрица и узнал в задержанном того самого человека, который бежал с травяного холма к машине, – Ли Харви Освальда{1418}.

Когда Фриц и Крейг вместе вошли в кабинет, Фриц сказал Освальду: "Этот человек видел, как ты уходил".

Освальд заволновался. Он сказал: "Я же вам об этом говорил".

Фриц сказал успокаивающим тоном: "Не нервничай, сынок. Мы просто стараемся выяснить, что случилось".

Затем Фриц спросил Освальда: "А как насчет автомобиля?"

Освальд наклонился вперед и положил обе руки на стол. Он сказал: "Тот универсал принадлежит миссис Пейн. Не пытайтесь втянуть ее в это дело".

Потом он откинулся на спинку стула и сказал, понизив голос: "Теперь все узнают, кто я такой".

Крейг подчеркнул, что Освальд, произнося эти слова, выглядел подавленным. Он сказал "Теперь все узнают, кто я такой", будто с него только что сорвали маску{1419}.

В этот момент Фриц попросил Крейга выйти из кабинета, но было уже поздно – и для правительства, и для Роджера Крейга. Помощник шерифа Крейг увидел и узнал слишком много.

В это же время шериф Декер позвонил Фрицу и попросил срочно зайти к нему. Желание Декера поговорить с Фрицем лично, а не по телефону, было настолько велико, что шеф убойного отдела отложил допрос Освальда и направился через 15 кварталов в офис шерифа, чтобы встретиться с ним с глазу на глаз{1420}.

Почему Декер оторвал Фрица от допроса Освальда, причем в самом начале, на такой критической стадии? Почему именно в суете и хаосе первых часов расследования, когда необходимо быстро собирать показания и улики, шерифу Декеру понадобилось заставлять капитана Фрица тащиться через полгорода, вместо того чтобы обсудить вопрос по телефону?{1421} Очевидно, шерифу нужно было поговорить с шефом убойного отдела в обстановке абсолютной секретности, не рискуя быть подслушанными по телефону.

Хотя мы не знаем, что именно Декер говорил Фрицу за закрытыми дверями, Пенн Джонс – младший, отважный местный журналист, который исследовал самые темные закоулки Далласа, заметил, что "доступ к информации о покушении диктовался необходимым для выполнения должностных обязанностей объемом знаний", – другими словами, информацию получали только те, "кому нужно знать". Раз уж Освальд вышел из кинотеатра живым и сидел сейчас в кабинете капитана Уилла Фрица, значит, Фриц вошел в круг тех, “кому нужно знать”"?{1422}

Та часть правды о событиях в Далласе, которую помощник шерифа Роджер Крейг засвидетельствует в последующие годы, подтверждалась показаниями многочисленных очевидцев. Эд Хоффман видел, как "человек в костюме" садился в светло-зеленый Rambler-универсал, который увез его с автостоянки у книгохранилища. Кто-то видел автомобиль марки Nash Rambler, кто-то – какого-то подозрительного типа, садившегося в универсал. Рассказы этих свидетелей в совокупности с показаниями Крейга позволяют нам заключить, что Rambler был автомобилем для отхода, и это, в свою очередь, дает ключ к тайне Ли Харви Освальда.

Кэролин Уолтер, работница швейной фабрики, стояла на Хьюстон-стрит у края Дили-плаза, ожидая президентский кортеж. В какой-то момент Уолтер кинула взгляд на книгохранилище. На одном из верхних этажей{1423} она заметила мужчину в белой рубашке, который, будто хвастаясь перед всем миром, высунулся из окна на юго-восточном углу здания, держа в руках винтовку. У мужчины были светлые или светло-каштановые волосы, и он смотрел на улицу – туда, где из-за угла вот-вот должен был появиться кортеж. Казалось, мужчина позирует для картины "Наемный убийца поджидает свою жертву"{1424}.

Однако Кэролин Уолтер приметила и второго, еще более таинственного человека, который стоял рядом с человеком с винтовкой. Головы второго мужчины не было видно из-за грязного стекла в верхней половине окна. Она сумела разглядеть только его фигуру от пояса до плеч, профессионально отметив коричневый пиджак человека без головы{1425}.

Выше по улице находился еще один свидетель, который тоже видел человека в таком пиджаке. В нескольких шагах от Техасского школьного книгохранилища стоял Джеймс Ричард Уоррел – младший, недоучившийся в школе 20-летний парень. Когда кортеж проехал мимо, Уоррел услышал выстрел. Он поднял глаза на здание, высившееся над ним, и увидел ствол винтовки, высовывавшийся из окна на пятом или шестом этаже. Ствол был направлен в сторону лимузина. Казалось, что из винтовки стреляют. Уоррел посмотрел вперед. Он увидел, что тело президента сползает на сиденье{1426}.

Уоррел в ужасе развернулся и побежал вверх по улице, услышав еще два выстрела. Потом раздался четвертый выстрел (что противоречило информации о трех выстрелах, зафиксированной в деле Освальда). Пробежав квартал, Уоррел остановился, чтобы перевести дух, оглянулся{1427} и увидел человека в пиджаке, выбегающего из книгохранилища. Пиджак у него был расстегнут, полы развевались на ветру. Джеймс Уоррел повернулся. Как и мужчина в пиджаке, он убежал с места происшествия{1428}.

Показания третьего свидетеля связывали человека в пиджаке с Rambler-универсалом. В момент покушения Ричард Рэндолф Карр, безработный металлург, поднимался на девятый этаж недостроенного нового здания суда. Он искал прораба, чтобы узнать насчет работы. Дойдя до шестого этажа, Ричард Карр остановился передохнуть. Он бросил взгляд на книгохранилище и увидел человека, который выглядывал из окна верхнего этажа, второго по счету окна от юго-восточного угла здания. Позже Карр описал его как "мужчину плотного телосложения в шляпе, светло-коричневом пиджаке и очках в роговой оправе"{1429}.

Примерно через минуту Карр услышал звук, похожий на автомобильный выхлоп или взрыв петарды. За ним с небольшим интервалом последовали еще два. С высоты той точки, откуда хорошо просматривалась Дили-плаза, он посмотрел в сторону трехполосного шоссе под эстакадой, откуда, как ему казалось, доносился шум, и увидел падающих на землю людей{1430}. Карр спустился по лестнице, чтобы узнать, что произошло. На Хьюстон-стрит он с удивлением увидел того самого человека в пиджаке, которого ранее заметил в окне книгохранилища. Мужчина быстро шагал, оглядываясь, в сторону Карра{1431}. Карр наблюдал, как он завернул за угол и быстро прошагал квартал в восточном направлении. Затем человек в пиджаке сел в Rambler-универсал выпуска 1961 или 1962 г., припаркованный на Рекорд-стрит. За рулем сидел "молодой негр"{1432}. Rambler уехал в северном направлении.

Универсал проехал два квартала на север, повернул налево на Элм-стрит и проехал по этой улице еще полтора квартала. Вскоре его там заметили Роджер Крейг и еще четверо свидетелей, которые видели, как он резко затормозил перед школьным книгохранилищем.

Хелен Форрест наблюдала ту же сцену, но с другой стороны улицы. Форрест рассказала историку Майклу Курцу, что стояла на склоне травяного холма, когда увидела, что "какой-то человек внезапно выбежал из книгохранилища через черный ход, сбежал с холма и сел в Rambler-универсал"{1433}. Как и Роджер Крейг, Хелен Форрест без колебаний идентифицировала бегущего человека. "Если это был не Освальд, – сказала она, – то его брат-близнец"{1434}. Свидетельство Форрест было подтверждено другим очевидцем, Джеймсом Пеннингтоном{1435}.

Показания Крейга, Форрест и Пеннингтона о человеке, которого водитель Rambler забрал с травяного холма, подтвердили проезжавшие водители – Марвин Робинсон и Рой Купер.

Проезжавшему вскоре после покушения мимо склада школьных учебников Марвину Робинсону пришлось резко затормозить, когда прямо перед его Cadillac у обочины остановился светлый Rambler, чтобы забрать мужчину, спустившегося с травяного холма со стороны книгохранилища{1436}. Работник Робинсона Рой Купер, ехавший непосредственно за ним, рассказал сотрудникам ФБР, что видел, как чуть было не произошла авария. По словам Купера, спускавшийся со склона человек махнул рукой, чтобы Rambler остановился, затем прыгнул в него, и Rambler умчался в сторону далласского района Оук-Клифф{1437}, где вскоре был убит полицейский из Далласа Дж. Типпит и где потом в кинотеатре Texas будет арестован Ли Харви Освальд.

Комиссия Уоррена отвергла подкрепленные множеством очевидцев показания Роджера Крейга в отношении Освальда и машины для отхода, поскольку Комиссия к тому времени уже решила, что Освальд покинул место преступления на городском автобусе и никак иначе{1438}. В докладе Комиссии Уоррена рассказ Крейга о диалоге с Освальдом в кабинете Фрица так же не был принят во внимание, поскольку Фриц отрицал даже то, что Крейг заходил в кабинет{1439}. Как мы уже знаем, этот капитан Уилл Фриц, вероятно, после того как попал в число тех, "кому нужно знать", сказал полиции штата Луизиана, что не заинтересован в допросе Роуз Черэми как свидетельницы и исключил ее показания с такой же легкостью, с какой дискредитировал Крейга. К помощнику шерифа Крейга будут предъявлять претензии еще и в связи с тем, что он неверно указал марку автомобиля: согласно отчету ФБР, у Рут Пейн был не Nash Rambler, а Chevrolet-универсал 1955 г. выпуска{1440}. Если судить по источнику информации, этому отчету не стоит верить. Как мы увидим дальше, написавший его агент ФБР позже признается комиссии Конгресса, что по приказу фэбээровского начальства уничтожил ключевую улику в деле о покушении{1441}.

Отклонив свидетельские показания Роджера Крейга, Комиссия Уоррена смогла проигнорировать значение слов Освальда капитану Фрицу. Согласно Роджеру Крейгу, Освальд сообщил, что его подвезли на "универсале" и что владелицей машины была миссис Пейн, которую Освальд попросил не впутывать. Его реакция на этот момент допроса и слова "Теперь все узнают, кто я такой" наводят на мысль об агенте под прикрытием, который только что засветился.

Конечно, он ошибался, думая, что теперь все узнают, кто он такой. Через два дня после этого Освальд будет мертв. И никто за пределами тайного круга не узнает, кем он был на самом деле. Стоило Освальду только начать выдавать правду о своей жизни под прикрытием, как ему тут же заткнули рот.

К моменту гибели президента Кеннеди самым близким для него человеком была жена Жаклин. Ее присутствие в Далласе рядом с мужем было проявлением растущей взаимной поддержки после смерти сына Патрика Бувье Кеннеди в августе 1963 г., смерти, которая морально опустошила обоих. По реакции Джона Кеннеди на смерть сына мы можем понять скрытую правду о жизни президента.

Хотя Кеннеди был рыцарем холодной войны, поставившим человечество на грань ядерной катастрофы, в его характере была и толика стремления к миру, которую Бог смог развить в нечто новое. Что же питало его трансформацию? Пытаясь понять, каким образом произошла резкая смена политического курса, когда Кеннеди с Хрущевым нашли выход из Карибского ракетного кризиса, я немало ломал себе голову над тем, что в характере Кеннеди позволило ему перейти на сторону мира. Какова первопричина его превращения из президента полицейского государства в лидера, понимавшего, что он должен служить не стране, а человечеству, и поплатившегося за это, как предвидел Томас Мертон, жизнью?

Одной из естественных причин такой перемены была, как я полагаю, его любовь к своим детям и способность выйти за рамки семьи и увидеть в них всех детей мира. Читая историю его жизни, поражаешься глубине его любви к Кэролайн и Джону и глубокой боли, которую им с Жаклин принесла смерть Патрика.

Утром 7 августа 1963 г., когда у Жаклин Кеннеди начались преждевременные схватки, Джон Кеннеди был на встрече с Норманом Казинсом и группой гражданских активистов, которые должны были организовать общественность на выступление с требованием ратификации Сенатом Договора о запрещении ядерных испытаний в атмосфере{1442}. Как мы уже убедились, Кеннеди понимал, что договор о запрещении испытаний был критически важен для его президентского срока, но на успешное решение этого вопроса надежды было мало даже после проведенных переговоров с Хрущевым. Кеннеди знал, что самые большие трудности ждали его не в Москве, а в Вашингтоне. Теперь, когда они с Хрущевым достигли соглашения по договору, встал вопрос о том, как добиться его утверждения Сенатом.

Учитывая, что холодная война продолжала занимать прочные позиции в американском обществе и Конгрессе в частности, президент считал, что получение в Сенате необходимых двух третей голосов в поддержку договора было бы "сродни чуду"{1443}. Тем не менее он сообщил своим советникам, что твердо намерен любыми средствами добиваться одобрения Сенатом договора, даже если это будет стоить ему выборов 1964 г.{1444}

Причину такой твердости в позиции по договору о запрете испытаний, являвшимся важным первым шагом на пути к миру, легко понять, зная, что Кеннеди не раз говорил друзьям о том, какой ужас внушает ему ядерная война: "Я постоянно думаю о детях, не только о своих или ваших, а о детях во всем мире"{1445}.

Роберт Кеннеди, лучше чем кто бы то ни было знавший о глубочайшей тревоге брата, сказал, что во время Карибского ракетного кризиса "мысль, которая больше всего его беспокоила и которая рисовала гораздо более страшные перспективы войны, чем можно было представить, была мысль о смерти детей в этой стране и во всем мире – молодых людей, которые были совершенно ни при чем, которые даже ничего не сказали, которые ничего не знали о конфронтации, но чья жизнь закончится так же, как и жизнь всех остальных. У них никогда не будет шанса принимать решения, голосовать на выборах, баллотироваться на какой-либо пост, возглавлять революции, определять свои собственные судьбы"{1446}.

Президент Кеннеди все острее осознавал, что дети во всем мире и так уже были невинными жертвами радиоактивных осадков, выпадающих вследствие испытания ядерного оружия Америкой и другими державами.

Как мы уже знаем, Кеннеди был талантливым слушателем. Порой ему хватало одной фразы, чтобы понять судьбоносную истину.

Однажды он разговаривал в своем кабинете с советником по науке Джеромом Визнером о радиоактивном заражении в результате американских и советских ядерных испытаний. За окнами Белого дома шел дождь. Кеннеди спросил Визнера, как радиоактивные осадки попадают из атмосферы на землю.

– Выпадают с дождем, – ответил Визнер.

Президент повернулся к окну и посмотрел на дождь, поливающий Розовый сад.

– Вы имеете в виду, что радиоактивные вещества могут находиться в этом дожде? – спросил он.

– Возможно, – сказал Визнер.

Визнер вышел из кабинета. Кеннеди несколько минут сидел в тишине, наблюдая, как в саду идет дождь. Отвечавший за расписание встреч президента секретарь Кенни О’Доннелл вошел и тихо вышел. О’Доннелл никогда прежде не видел Кеннеди таким подавленным{1447}.

А позднее, в августе 1963 г., советники увидели, что Кеннеди как никогда решительно настроен ратифицировать договор о запрещении ядерных испытаний. Причину он объяснил 26 июля 1963 г. в телевизионном выступлении в поддержку договора:

"Это договор для нас всех. Он особенно касается наших детей и внуков, и у них нет лобби здесь, в Вашингтоне".

Он подчеркнул, что в первую очередь на карту поставлены "дети и внуки с раком костных тканей, лейкемией, ядом в легких".

Одно из самых незабываемых высказываний Кеннеди: "Порок развития даже у одного ребенка, ребенка, который может родиться через много лет после того, как нас не станет, должен волновать нас всех"{1448}. Эти слова были сказаны за две недели до смерти его новорожденного сына.

Утром 7 августа, когда Кеннеди был в Белом доме на совещании с Норманом Казинсом и Комитетом граждан в поддержку Договора о запрещении ядерных испытаний, Кенни О’Доннелл "получил известие из Хайянис-Порта о том, что Джеки оперируют в больнице на авиабазе Отис: рождение младенца на пять недель раньше срока потребовало срочного оперативного вмешательства"{1449}.

Минутой позже Эвелин Линкольн, секретарь президента, передала Кеннеди записку. Норман Казинс заметил, как омрачилось его лицо, когда он прочитал ее. Кеннеди поднялся и ушел в свой кабинет, внезапно прервав совещание{1450}. Он сразу же вылетел на авиабазу, чтобы быть рядом с Джеки.

Ко времени прибытия на базу его сын Патрик Бувье Кеннеди весом 2,1 кг уже родился с помощью кесарева сечения и был помещен в кувез. Недоношенный новорожденный "страдал синдромом респираторного дистресса, при котором в кровь поступает недостаточно кислорода"{1451}. Капеллан авиабазы сразу же его окрестил. Пока Джеки находилась в хирургическом отделении, муж согласовал с врачами перевод Патрика в Бостонскую детскую больницу, где уровень технического оснащения был выше. В ожидании кареты скорой помощи Кеннеди привез кувез с Патриком в палату Джеки, где она в первый и последний раз увидела сына{1452}.

На следующий день состояние Патрика ухудшилось, и врачи поместили его в барокамеру высокого давления в Гарвардской школе здравоохранения. Кеннеди провел ночь в приемном покое. 9 августа в 2:00 президента разбудили и попросили подойти к барокамере сына. Когда врачам стало ясно, что время Патрика сочтено, они вынули его из камеры, чтобы отец мог с ним попрощаться. Когда 9 августа в 4:04 Патрик умер, прожив всего 39 часов 12 минут, отец держал его за пальчики{1453}.

Кеннеди вернулся в свою комнату, сел на кровать и зарыдал. Вертолет доставил его в больницу на авиабазе Отис, где они с Джеки провели час наедине{1454}.

В своем умирающем ребенке Кеннеди видел других больных детей. Ожидая, когда ему покажут Патрика в последний раз, он увидел в другой палате ребенка с сильными ожогами. Он узнал имя матери, попросил ручку и бумагу и написал ободряющую записку, которую просил передать ей{1455}. Вернувшись в Белый дом с глубоким осознанием, что такое смерть детей, он принялся с удвоенной решимостью добиваться ратификации Договора о запрещении ядерных испытаний. Благодаря кампании по мобилизации общественного мнения, проведенной Норманом Казинсом и Комитетом граждан, общественное мнение в корне изменилось.

Казинс направил президенту Кеннеди 28 августа оперативный отчет "по вашим конкретным предложениям по общественной кампании за ратификацию договора о запрещении ядерных испытаний". В докладной записке президенту Казинс отметил ряд рекомендаций, которые дал Комитету граждан на совещании 7 августа. Казинс также перечислил мероприятия комитета, выполненные за прошедшие три недели. Сюда входила программа работы с населением при участии представителей крупного бизнеса и науки, видных религиозных деятелей, фермеров, ученых и руководителей университетов, союзов, газет, ключевых штатов, а также либеральных организаций, таких как Национальный комитет за разумную ядерную политику, Объединенная ассоциация всемирных федералистов и Американцы за демократические действия{1456}. Все они были названы Кеннеди на совещании 7 августа, как раз перед тем, как он получил сообщение об экстренной операции Жаклин и срочно покинул Белый дом. В результате активной августовской кампании под руководством Казинса, которую он в общем виде описал в докладной записке человеку, стоявшему за всем этим, американское общество изменило мнение по важному вопросу, касающемуся холодной войны. Народ, как и его президент, был более открыт для перемен, чем Конгресс. Но сенаторы тоже почувствовали ветер перемен и поддержали новую возможность.

В сентябре Сенат одобрил договор решающим большинством голосов (80 против 19). Чудо свершилось. Произошло это – с помощью созданной президентом уникальной коалиции – настолько легко, что будущие историки даже не сочтут великим достижением этот успех Кеннеди, принятие Договора об ограничении ядерных испытаний, когда после Карибского ракетного кризиса не прошло и года.

Близкий друг Джона и Жаклин Кеннеди рассказал о том, как тяжело они переживали смерть Патрика и как это сблизило их{1457}. В конечном итоге поэтому в Далласе они оказались вместе. В конце октября Джеки удивила мужа тем, что легко согласилась сопровождать его в ходе политического визита в Техас{1458}, куда раньше ей ехать не хотелось, поскольку они ожидали, что в этой части страны к ним отнесутся враждебно. Она снова удивила его во время поездки – после теплого приема в Сан-Антонио, Хьюстоне и Форт-Уорте сказав, что поедет с ним куда угодно в том году.

Кеннеди улыбнулся, повернулся к Кенни О’Доннеллу и сказал: "Ты это слышал?"{1459} Они приготовились садиться в самолет на Даллас.

Спустя три часа Джеки сидела рядом с Джоном на заднем сиденье лимузина, въезжавшего на Дили-плаза. На следующей неделе она опишет журналисту Теодору Уайту смерть своего мужа, непосредственным свидетелем которой была. Ее описание убийства станет доступно для американского общества только в 1995 г.:

"Выхлопные трубы мотоциклов стреляли, были слышны эти маленькие хлопки; потом раздался один громкий звук такой; я думала, это глушитель мотоцикла. Затем я увидела, что [губернатор] Коннали [который сидел впереди; в него только что попала пуля] схватился за руку и твердит “нет, нет, нет-нет-нет” и трясет кулаком – потом Джек обернулся, и я обернулась – все, что я помню, было серо-голубое здание впереди; потом Джек повернулся назад, с таким изяществом; его лицо было таким ясным в этот последний момент; он протянул руку, я увидела, как отлетает кусок его черепа; телесного цвета, не белый – он протягивает руку – и я вижу, как этот идеально чистый кусок отделяется от его головы…"{1460}

Джеки инстинктивно в ответ на роковой выстрел, который снес затылочную часть черепа ее мужа, попыталась залезть на багажник автомобиля и подобрать этот осколок. Агент Секретной службы Клинт Хилл, который выбежал из ехавшей сзади машины охраны и вскочил на подножку лимузина, стал свидетелем отчаянной попытки Жаклин Кеннеди собрать голову мужа.

По словам Хилла, после второго выстрела, который снес президенту кусок черепа, "г-жа Кеннеди вскочила с сиденья и, как мне показалось, потянулась за чем-то, что соскальзывало с правого заднего бампера"{1461}. Хилл схватил ее, вернул в машину и забрался на спинку заднего сиденья. Сверху ему было видно, что "правая задняя часть головы президента отсутствовала"{1462}.

Если "правая задняя часть головы президента отсутствовала", что вскоре подтвердят врачи и медсестры Парклендской больницы, то пуля, оставившая такое внушительное выходное отверстие, должна была прилететь спереди, а не сзади, не со стороны Техасского школьного книгохранилища, где находился Освальд.

Жаклин Кеннеди отчетливо помнила дорогу в больницу:

"Я старалась прикрыть это волосами, но спереди ничего не было видно – хотя вроде должно было быть – а сзади, понимаете, все это было, и я старалась собрать все вместе…"{1463}

Однако это яркое описание попыток прикрыть зияющую рану было удалено из ее показаний перед Комиссией Уоррена, под предлогом того, что его размещение было бы "бестактным"{1464}. Возможно, более важным для цензоров было то, что из слов Жаклин всем стало бы понятно, что стреляли спереди.

По меньшей мере часть "чего-то", за чем, по словам Клинта Хилла, Жаклин так отчаянно тянулась с багажника лимузина, предположительно была найдена на следующий день студентом подготовительных медицинских курсов. В 17:30 в субботу, 23 ноября Уильям Аллен Харпер делал фотографии на треугольном травяном газоне в центре Дили-плаза. Примерно в 8 м позади слева от того места на Элм-стрит, где выстрел снес президенту заднюю часть черепа, Харпер обнаружил в траве большой осколок кости. Он отнес предмет, который впоследствии станет известным как "фрагмент Харпера", в Методистскую больницу своему дяде, д-ру Джеку Харперу, который передал его д-ру А. Кэрнсу, главному патологоанатому больницы{1465}.

Д-р Кэрнс, д-р Харпер и еще один патологоанатом, д-р Джерард Ноутбум, внимательно изучили фрагмент кости размером 5×7 см и пришли к единому мнению, что это фрагмент затылочной части человеческого черепа{1466}. Патологоанатомы также отметили наличие свинцового налета на фрагменте, свидетельствующего об ударном воздействии пули{1467}. Случайная находка и идентификация ее происхождения станут одним из важнейших доказательств правительственного заговора по сокрытию фактов.

Через девять лет учившийся в магистратуре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе студент-физик Дэвид Лифтон сопоставил сделанную далласскими патологоанатомами идентификацию "фрагмента Харпера" с официальными правительственными рентгенограммами черепа убитого президента. Лифтон сначала пришел в замешательство от результатов сравнения. Потом, словно удар молнии, пришло понимание: если д-р Кэрнс и его коллеги были правы, "рентгенограммы никак не могут быть подлинными, ибо природа наделила нас всего одной затылочной костью, и затылочная кость президента Кеннеди не могла лежать в траве на Дили-плаза и одновременно присутствовать на рентгенограммах его черепа, сделанных в ту ночь в [госпитале ВМС] Бетесде"{1468}.

Рентгенограммы, сделанные во время вскрытия, использовались как неопровержимое доказательство того, что в задней части черепа не было выходного отверстия – и следовательно, не было убийцы спереди. Но 21 человек – врачи, медсестры и агенты Секретной службы, присутствовавшие в Парклендской больнице в Далласе – все они в своих первых показаниях говорили, что видели большую рану в правой задней части черепа{1469}. Согласно рентгеновским снимкам, этому "более научному" доказательству, все они должны были ошибаться. С другой стороны, Комиссия Уоррена проигнорировала заявление д-ра Кэрнса, сделанное, когда его опрашивало ФБР, о том, что "фрагмент Харпера" "выглядел так, как будто принадлежал затылочной части черепа"{1470}, именно той части, где на рентгеновских снимках никаких повреждений не было видно. Что-то странное происходило в темноте рентгеновского кабинета.

Сопоставив место "фрагмента Харпера" на черепе с рентгеновскими снимками головы президента, Дэвид Лифтон написал д-ру Сирилу Вехту, критику Комиссии Уоррена, что фрагмент Харпера "был медицинским аналогом легендарной половинки долларовой купюры, которую приносят на встречу с незнакомцем, где надежность визави подтверждается наличием у него второй половинки… [К] огда человек приходит на встречу с одной половинкой купюры, и вторая сторона предъявляет ту же самую половинку, это может означать только одно"{1471}.

Д-р Дэвид Мэнтик, онколог-радиолог с ученой степенью по физике, в 1993-1995 гг. изучал патологоанатомические рентгенограммы в Национальном архиве, чтобы определить их подлинность. Он использовал оптический денситометр для измерения количества света, пропускаемого различными участками официальных рентгеновских снимков. Более плотные участки черепа в обычной ситуации дают на пленке более светлое изображение, участки, на которых кость отсутствует, – более темное. Мэнтика озадачил заметный контраст между передней и задней областями черепа Кеннеди, очевидный даже для невооруженного глаза. Измерив оптическую плотность изображения на рентгенограммах, он обнаружил нечто, по его словам, "крайне необычное. Задняя белая область пропускала почти в тысячу раз больше света, чем темный участок!"{1472} Снимки показывали значительно более высокую плотность костей в задней части черепа Кеннеди по сравнению с передней. Получалось, что рентгеновский снимок составили из двух. Показатели оптической плотности свидетельствовали о фальсификации, а именно о том, что над оригинальным рентгеновским снимком разместили "заплатку", чтобы прикрыть заднюю область черепа, соответствующую дефекту кости, часть которого приходилась на "фрагмент Харпера". Дефект свидетельствовал о выходном отверстии, и очевидная цель фальсификации заключалась в том, чтобы скрыть доказательство выстрела спереди, который, судя по словам персонала Парклендской больницы, оставил в задней части головы отверстие размером с кулак{1473}.

Тесты д-ра Мэнтика подтвердили радикальную гипотезу. Патологоанатомические рентгенограммы черепа, на которых "фрагмент Харпера" волшебным образом воссоединился с черепом мертвого президента, одновременно существуя в другом месте, однозначно были подделаны. Именно то, на чем правительство основывало свою версию стрелка-одиночки – патологоанатомические рентгенограммы – теперь стало самоочевидным свидетельством подделки. Научное доказательство, заявленное Комиссией Уоррена, было подделано в темноте рентгеновского кабинета. Благодаря экспериментам д-ра Мэнтика, проведенным во время посещений Национального архива (сегодня доступных любому, кто наберет в Google запрос Twenty Conclusions after Nine Visits), неизъяснимое было изучено, проверено и задокументировано.

В случае с официальными рентгенограммами точное замещение "фрагмента Харпера", создавшее видимость того, что обломок разрушенной пулей кости по-прежнему присутствовал в черепе убитого президента, разоблачило правительственную операцию прикрытия. Когда "лучшее доказательство" наконец было изучено независимым экспертом, тесты показали, что снимки были подделаны. Ключевой момент доклада Уоррена оказался фальшивкой. Фрагмент черепа, который Жаклин Кеннеди так отчаянно старалась достать, спустя десятилетия упрямо вернулся, чтобы обвинить правительство.

Где же находился Ли Харви Освальд в тот момент, когда президента Джона Кеннеди застрелили на Дили-плаза?{1474}

Согласно имеющейся в докладе Комиссии Уоррена записи допроса Освальда, на вопрос, "в какой части здания он находился в то время, когда в президента стреляли", "он ответил, что примерно в это время обедал на первом этаже"{1475}. Освальд добавил, что "он пошел на второй этаж, где стоял автомат с кока-колой и взял бутылку колы для ланча"{1476}.

Один из ключевых свидетелей, чьи показания утаило ФБР, утверждал, что Освальд находился на втором этаже в столовой для сотрудников (где стоял автомат с кока-колой) в 12:15.

Кэролайн Арнольд работала секретаршей у заместителя директора книгохранилища. Она знала Освальда, поскольку он обычно останавливался у ее стола на втором этаже и просил разменять доллар на монетки в пять и 10 центов{1477}.

В интервью далласскому журналисту Эрлу Голцу Арнольд сказала, что "22 ноября 1963 г. видела Освальда в столовой на втором этаже, когда выходила из здания книгохранилища, чтобы посмотреть на президентский кортеж"{1478}.

Арнольд рассказала писателю Энтони Саммерсу, что видела Освальда "около 12:15. Может быть, чуть позже"{1479}. Эрлу Голцу она говорила, что вышла из здания в 12:25, за пять минут до того, как в президента стреляли{1480}.

Кэролайн Арнольд четко помнила все, что тогда делала, поскольку была беременна и очень внимательно следила за своим самочувствием. Перед тем как выйти на улицу смотреть на президента, она захотела пить. Зайдя в столовую, чтобы напиться воды, она увидела Освальда{1481}. В ретроспективе оказалось, что для нее это стало самым памятным событием того незабываемого дня.

"Не помню, чтобы он [Освальд] что-то делал, – рассказывала она. – Он просто сидел в одной из кабинок справа от входа в комнату. Он был один, как обычно, и, видимо, ел свой ланч. Я не разговаривала с ним, но хорошо его разглядела"{1482}.

Кортеж запаздывал. По расписанию президент должен был проехать мимо книгохранилища в 12:25{1483}, через 10 минут после того, как Кэролайн Арнольд увидела Освальда сидящим в кабинке столовой на втором этаже. Если убийца планировал стрелять в президента Кеннеди из окна шестого этажа в 12:25, стал бы он засиживаться в закусочной на втором этаже в 12:15?

В 12:31 далласский патрульный полицейский М. Бейкер в сопровождении управляющего книгохранилищем Роя Трули бежал по лестнице склада с пистолетом наготове. Примерно через минуту с четвертью – полторы минуты после того, как на Дили-плаза раздался первый выстрел, Бейкер распахнул дверь столовой на втором этаже{1484} и окликнул Ли Харви Освальда, который направлялся к автомату с кока-колой{1485}.

"Подойдите сюда", – приказал Бейкер. Освальд повернулся и подошел к нему{1486}. Бейкер спросил у Трули: "Вы знаете этого человека? Он работает здесь?"{1487}

Трули ответил утвердительно. Бейкер огляделся по сторонам, вышел и направился вверх по лестнице. Освальд купил в автомате бутылку колы, судя по тому, что через минуту миссис Р. Рейд, старший клерк Техасского школьного книгохранилища, увидела, как он выходит через канцелярию на втором этаже с бутылкой колы в руке{1488}.

Комиссия Уоррена решила, что Освальду, после того как он предположительно выстрелил в президента и губернатора Коннали, еле-еле хватило времени, чтобы спрятать винтовку и спуститься на четыре этажа в столовую. Однако, согласно и Бейкеру, и Трули, Освальд выглядел на удивление спокойно. Отвечая на вопросы Комиссии Уоррена, Бейкер подтвердил, что Освальд "не выглядел запыхавшимся" и "внешне не проявлял никаких эмоций"{1489}. Трули сказал, что Освальд "не производил впечатления возбужденного, слишком обеспокоенного или испуганного"{1490} человека, который совершил преступление века и быстро спустился на несколько этажей.

Как объяснить самообладание предполагаемого убийцы? Тут могло бы помочь свидетельство Кэролайн Арнольд. Ее встреча с Освальдом в столовой за несколько минут до того, как Бейкер и Трули столкнулись с ним на том же месте, доказывает, что они застали Освальда за тем же занятием, что и она, – за ланчем, а не за убийством президента. Но это было не то объяснение, которое требовалось. Арнольд не пригласили для дачи показаний Комиссии Уоррена.

Через 15 лет после убийства Кэролайн Арнольд, сменившая к тому времени фамилию на Джонстон, с удивлением узнала, что в отчете ФБР о ее допросе 26 ноября 1963 г. показания искажены. ФБР, как она выразилась, "неверно процитировало" ее заявление о том, что она видела Освальда в столовой на втором этаже непосредственно перед тем, как вышла на улицу, чтобы посмотреть на президента{1491}. Вместо этого в отчете ФБР говорилось, что, выйдя на улицу и "остановившись перед зданием книгохранилища" в ожидании кортежа, она "подумала, что мельком увидела Ли Харви Освальда, стоявшего в вестибюле" на первом этаже{1492}.

"Все было абсолютно не так, – заявила она журналисту Dallas Morning News. – Для этого мне пришлось бы повернуться лицом к зданию, когда на самом деле я хотела увидеть кортеж. Зачем бы мне было поворачиваться назад и смотреть на здание? Это бессмыслица"{1493}.

Как и в случае с Джулией Энн Мерсер, то, что Кэролайн Арнольд видела 22 ноября 1963 г. – Освальд за ланчем на втором этаже, не собирающийся стрелять в президента с шестого этажа – не вязалось с версией правительства. Кэролайн Арнольд была свидетельницей неизъяснимого.

Консультант Комиссии Уоррена Дэвид Белин писал: "Розеттским камнем [ключ к расшифровке египетских иероглифов] к раскрытию убийства президента Кеннеди является убийство полицейского Дж. Типпита"{1494}. С точки зрения Комиссии Уоррена, убийство Типпита, который предположительно помешал убийце скрыться после того, как тот убил Кеннеди, должно доказывать, "что Освальд был способен на убийство"{1495}.

Критиковавший Комиссию Уоррена Гарольд Вайсберг, напротив, увидел в убийстве Типпита способ натравить общество на Ли Харви Освальда: "С самого начала [шаткие], подготовленные полицией доказательства [виновности Освальда] требовали готовности поверить в эту виновность. Эту готовность обеспечило наклеивание на Освальда черной метки “убийцы копа”"{1496}.

Согласно докладу Комиссии Уоррена, отслеживание пути Освальда от Дили-плаза до убийства Типпита началось со свидетельских показаний Говарда Бреннана, 45-летнего слесаря по паровому отоплению, который стоял через дорогу от книгохранилища и смотрел на президентский кортеж. Сразу после покушения Бреннан сказал полицейскому, что видел, как мужчина, стоявший у окна на шестом этаже склада, выстрелил из винтовки по президентскому кортежу{1497}. В докладе Комиссии Уоррена говорится, что Бреннан описал стрелка как "белого, худощавого, весом около 75 кг, примерно 180 см ростом, лет 30 с небольшим". Это описание, под которое Освальд подходил, было по рации передано полицейским машинам в 12:45{1498}. Однако, как указывает Марк Лейн, "никакого стоявшего мужчины, стрелявшего [из окна шестого этажа] быть не могло, поскольку, как доказывают фотографии здания, сделанные через несколько секунд после покушения, окно было открыто не полностью, только в нижней части, и человеку, стрелявшему из положения стоя, пришлось бы стрелять через стекло"{1499}. Далее, не выдерживают критики и показания Бреннана о том, что стрелявший "стоял, опираясь на подоконник"{1500}, поскольку подоконник от пола отделяли всего 30 см и окно было открыто примерно на 35 см{1501}. "Ключевой свидетель" Говард Бреннан никак не мог дать столь точное описание стрелка, но если Комиссия Уоррена смогла привести только его показания как основание для переданного полицейским в 12:45 описания, получается, что описание Освальда могли дать только заговорщики?

Предположительно на основе только что переданного по радио словесного портрета полицейский Типпит остановил свою машину в 13:15, чтобы допросить идущего по Восточной Десятой улице далласского района Оук-Клифф мужчину. Мужчина застрелил Типпита и скрылся с места преступления. Спустя полчаса поступило сообщение, что этот мужчина проскользнул в кинотеатр Texas. Полицейские ворвались в кинотеатр и арестовали человека, которого вскоре идентифицировали как Ли Харви Освальда.

Как подчеркивает Вайсберг, убийство Типпита обеспечило эффектное подкрепление предполагаемому убийству Освальдом Кеннеди. В то же время убийство коллеги мотивировало далласскую полицию застрелить вооруженного Освальда на месте в кинотеатре, устранив козла отпущения до того, как он мог бы заявить, что его подставили.

И снова сценарий убийства был разыгран с изъянами. Освальд вышел из кинотеатра живым. И как в дрянном кино, где снимают несколько вариантов одной сцены, используют дублеров и режиссер торопится, в экранной версии этого снятого для нас фильма концы с концами не сходятся. Попытка Комиссии Уоррена слепить кино про стрелка-одиночку привела к неправдоподобному сюжету.

Согласно докладу Комиссии Уоррена, в период между покушением на президента Кеннеди в 12:30 и убийством полицейского Типпита в 13:15 Ли Харви Освальд совершил следующие действия.

После того как убийца-одиночка из окна на шестом этаже Техасского школьного книгохранилища{1502} застрелил президента и ранил губернатора Коннали, он спрятал винтовку и быстро спустился на четыре этажа в буфет, где видели, как он спокойно собирался купить в автомате бутылку кока-колы{1503}, затем вышел из здания и прошел семь кварталов{1504}, сел в автобус, который направлялся в сторону книгохранилища, но сошел с автобуса, когда тот застрял в пробке, и шел три или четыре квартала, пока не поймал такси{1505}. Он хотел уступить такси пожилой женщине, когда она попросила водителя помочь ей найти такси (она отказалась от его предложения, что позволило ему продолжить путь, не меняя такси){1506}, проехал на такси 4 км – на пять кварталов дальше места, где снимал комнату{1507}, расплатился, вышел и пешком вернулся на пять кварталов назад в свой пансион{1508}. "Он зашел в свою комнату, пробыл там три или четыре минуты"{1509}, взял куртку и пистолет и вышел{1510}. Хозяйка видела, как он стоит перед окном на остановке автобусного маршрута в северном направлении{1511}. По-видимому, не дождавшись автобуса, он очень быстро прошел пешком в южном направлении еще 1,5 км{1512}. Согласно хронометражу Комиссии, на все эти действия, совершенные после убийства президента, ушло 45 минут{1513}. После этого, говорят нам, Освальд из своего пистолета хладнокровно застрелил Дж. Типпита на тихой улице далласского района Оук-Клифф и "ушел, на ходу выбросив стреляные гильзы из пистолета"{1514}, тем самым намеренно оставляя полиции улики для баллистической экспертизы. Таким образом, он лишил себя шанса на спасение и стал центром крупномасштабного полицейского преследования. Полиция арестовала его в кинотеатре Texas в 13:50{1515}.

В таком насыщенном сценарии участвовал не только Освальд, но и его двойник и помощники из закулисья. В 12:40, как раз в то время, когда помощник шерифа Роджер Крейг и Хелен Форрест видели, как Освальд садился в Rambler-универсал у книгохранилища, бывшая квартирная хозяйка Освальда Мэри Бледсоу видела, как он садился в автобус за семь кварталов от книгохранилища{1516}. Освальд говорил капитану Уиллу Фрицу, что ехал на автобусе, но из-за пробки пересел в такси{1517}. Билет на автобус, найденный при аресте в кармане рубашки, казалось бы, это подтверждал{1518}. Однако, когда Фриц сказал Освальду, что Крейг видел, как он уезжал на машине, Освальд агрессивно заявил: "Тот универсал принадлежит миссис Пейн. Не пытайтесь втянуть ее в это дело"{1519}.

Когда он понуро добавил: "Теперь все узнают, кто я такой", похоже, будто Освальд имел в виду, что его (или двойника) отъезд в универсале и связь автомобиля с миссис Пейн были ключами к его настоящей личности.

Если в универсал сел не он, тогда Роджер Крейг и Хелен Форрест видели, по мнению Форрест, "его брата-близнеца"{1520}. Человек, которого увез Rambler с, по словам Крейга, "крупным латиноамериканцем" за рулем{1521}, был либо Освальдом, либо его двойником.

Помимо таинственного автомобиля Nash Rambler, который заметили многие свидетели, давшие взаимодополняющие показания: Крейг, Форрест, Пеннингтон, Карр, Робинсон и Купер, возможно, фигурировали и две другие, еще более загадочные машины, с помощью которых Ли Харви Освальд сумел осуществить свои невероятные перемещения. Другая машина возникла из ниоткуда, когда он прибыл к дому, где снимал комнату.

После того как в 13:00 Освальд вошел в свою комнату, хозяйка, миссис Эрлин Робертс, увидела, как прямо перед домом остановился полицейский автомобиль. Она рассказала Комиссии Уоррена, что в машине были два полицейских в форме. Водитель дважды подал сигнал "бип-бип"{1522}, затем мягко тронулся с места и повернул за угол{1523}.

Через "три-четыре минуты"{1524} Освальд вернулся из комнаты и вышел на улицу. До того как внимание миссис Робертс переключилось на что-то другое, она видела его перед домом на остановке автобуса, следующего в северном направлении. Через 12 минут, если верить Комиссии Уоррена, Освальд убивает полицейского Типпита на углу 10-й улицы и Паттон-авеню, т. е. на расстоянии около полутора километров в противоположном направлении. Каким образом он успел за такое время добраться туда и убить Типпита, да и убивал ли он его вообще, никогда не было точно установлено{1525}.

Возможно, он сел в машину далласской полиции, которая ненадолго припарковалась у дома, два раза тихо просигналила – бип-бип – и отъехала за угол (возможно, только для того, чтобы сделать круг вокруг квартала и вернуться за ним). Эрлин Робертс сообщила Комиссии Уоррена номер полицейской машины – 107{1526}. Как выяснят члены Комиссии, у далласского департамента полиции в тот момент не было автомобиля с номером 107. Он был продан торговцу подержанными автомобилями 17 апреля 1963 г. Далласская полиция вновь начнет использовать номер 107 только в феврале 1964 г. через три месяца после покушения{1527}. Если Робертс правильно запомнила номер автомобиля, то звуковой сигнал Освальду дали два человека в форме полицейских на фальшивой полицейской машине. Возможно, они привезли Освальда в кинотеатр Texas, где были расставлены сети для его ареста с последующей ликвидацией, в то время как Освальд-двойник высадился из автомобиля Nash Rambler, прошел небольшое расстояние до угла 10-й улицы и Паттон-авеню, где и состоялась фатальная встреча с полицейским Типпитом.

В докладе Комиссии Уоррена говорится, что Типпит был убит "примерно в 13:15" после встречи с человеком, идущим на восток по южной стороне Паттон-авеню: "Общее описание этого человека соответствует словесному портрету, переданному на полицейской волне. Типпит остановил человека и позвал его в патрульную машину. Тот подошел к машине и обменялся несколькими словами с Типпитом через правое окно. Типпит вышел из машины и обошел ее спереди. Когда Типпит дошел до левого переднего колеса, мужчина выхватил пистолет и произвел несколько выстрелов. Четыре пули попали в Типпита, и он скончался на месте. Преступник направился обратно в сторону Паттон-авеню, выбросив стреляные гильзы и зарядив пистолет новыми патронами"{1528}.

Когда убийца торопливо удалялся с места преступления, по-прежнему держа пистолет в руках, его, согласно докладу Комиссии Уоррена, видели как минимум 12 человек: "К вечеру 22 ноября пятеро из них на опознании в полиции указали на Ли Харви Освальда как человека, которого они видели. То же самое сделал шестой свидетель на следующий день. Трое других впоследствии опознали Освальда по фотографии. Двое свидетелей показали, что Освальд похож на человека, которого они видели. Один свидетель признал, что был слишком далеко от стрелявшего, чтобы уверенно опознать его"{1529}.

Последним убегающего человека, которого позже опознали как Освальда, видел Джонни Кэлвин Брюэр, менеджер обувного магазина Hardy’s Shoestore, расположенного через три дома от кинотеатра Texas. Заметив у магазина человека, показавшегося ему подозрительным, Брюэр вышел на улицу. Он увидел, как мужчина заскочил в находившийся по соседству кинотеатр. Кассир Джулия Постал подтвердила Брюэру, что мужчина не покупал билета. Она вызвала полицию{1530}.

Так или иначе, человек, который застрелил Типпита, скрылся с места преступления, проник в кинотеатр Texas незадолго до 13:45 и был опознан как Ли Харви Освальд, задал очередную загадку. Снова оказалось, что Освальд был в двух местах одновременно.

Согласно буфетчику кинотеатра Уоррену "Бучу" Берроузу, Ли Харви Освальд вошел в кинотеатр где-то между 13:00 и 13:07, за несколько минут до убийства полицейского Типпита в нескольких кварталах от театра{1531}. Если это так, то показания Берроуза исключают возможность убийства Типпита Освальдом. Возможно, по этой причине представитель комиссии Уоррена задал Берроузу прямой вопрос: "Вы видели, как [Освальд] вошел в кинотеатр?" и получил честный ответ: "Нет, сэр, не видел"{1532}. Однако читающий эти показания не знает, что буфетчик Буч Берроуз не мог со своего рабочего места увидеть, как кто-то входит в театр, если только этот человек не проходил через его рабочую зону. В беседе со мной Берроуз объяснил, что между буфетом и входной дверью есть перегородка. Кто-то мог войти в театр, пройти один лестничный пролет до балкона и остаться незамеченным со стороны буфета{1533}. По словам Берроуза, так, очевидно, и произошло в случае с Освальдом. Тем не менее Берроуз знал, что Освальд вошел в кинотеатр "между 13:00 и 13:07", потому что вскоре после этого видел его в кинотеатре. Он сказал мне, что в 13:15 продал Освальду попкорн{1534}, но об этом Комиссия Уоррена его не спрашивала. Как раз во время покупки Освальдом попкорна – в 13:15, полицейский Типпит, как следует из доклада Комиссии Уоррена, и был застрелен{1535} – очевидно, кем-то другим.

Буч Берроуз был не единственным свидетелем, к тому времени заметившим Освальда в кинотеатре. Человек, которого вскоре опознают как убийцу президента, своим странным поведением привлек внимание нескольких зрителей. В поисках места в одном из последних рядов правой стороны партера Освальд протиснулся мимо 18-летнего Джека Дэвиса и сел рядом с ним. Поскольку во всем зале на 900 мест было менее 20 человек, Дэвис удивился, что этот человек сел так близко к нему. Какова бы ни была причина, мужчина просидел там недолго. Освальд (как позже опознает его Дэвис) быстро поднялся, пошел по проходу и сел рядом с кем-то еще в почти пустом зале. Через несколько минут он снова встал и вышел в фойе{1536}.

Дэвис подумал, что, очевидно, Освальд кого-то искал{1537}. При этом он наверняка искал кого-то, с кем не был лично знаком. Он каждый раз подсаживался к кому-нибудь только на время, необходимое для получения условленного сигнала, не получив которого перемещался к другому человеку в надежде, что он тот, кто нужен.

В фойе Освальд в 13:15 купил в буфете у Буча Берроуза попкорн{1538}. Берроуз рассказал автору Джиму Маррсу и мне, что видел, как Освальд вернулся в зал и сел рядом с беременной женщиной{1539} – видимо, в очередной бесплодной попытке найти нужного человека. По словам Берроуза, спустя несколько минут "беременная женщина поднялась и направилась в дамскую комнату". Он "слышал, как дверь туалета закрылась как раз перед тем, как в театр ворвалась далласская полиция"{1540}. Джек Дэвис сказал, что "примерно через 20 минут" после возвращения Освальда из фойе (когда Берроуз увидел, что Освальд сел рядом с беременной женщиной) в зале зажегся свет и ворвались полицейские{1541}.

Арест Освальда проходил довольно необычно. Полицейские вошли в кинотеатр через передние и задние двери, заблокировали все выходы и окружили Освальда. Полицейский М. Макдональд и еще трое полицейских вышли в зал из-за киноэкрана. Когда включили свет, Макдональд принялся внимательно рассматривать зрителей{1542}. Джонни Брюэр, который видел, как похожий на Освальда человек нырнул в кинотеатр, показал Макдональду, где он сидел – в партере, в третьем ряду с конца{1543}. Хотя подозреваемый был уже опознан и обнаружен, Макдональд и сопровождающий его полицейский, вместо того чтобы задержать его, принялись обыскивать людей, которые находились между ним и ими{1544}. По мере того как полицейские медленно подбирались к Освальду, становилось похоже, будто они провоцировали подозреваемого на побег. Попытка скрыться дала бы повод разъяренным коллегам Типпита застрелить Освальда на месте{1545}.

Когда Макдональд, наконец, добрался до подозреваемого в третьем ряду сзади, Освальд встал и вытащил пистолет. Пока он боролся с Макдональдом и другими подоспевшими полицейскими, они услышали, как щелкнул курок его оружия, давшего осечку{1546}. Освальда, однако, не застрелили на месте, а скрутили и взяли под стражу. Полицейские вытолкали его и, посадив в патрульную машину, повезли в Главное управление полиции Далласа, располагавшееся в мэрии.

Буч Берроуз, который был свидетелем ареста Освальда, поразил меня заявлением, что видел второй арест, произошедший в кинотеатре всего лишь "тремя-четырьмя минутами позже"{1547}. Он сказал, что на этот раз далласская полиция арестовала "двойника Освальда". Берроуз сказал, что второй человек "выглядел почти как Освальд, как будто он был его брато