Сергей Георгиевич Кара-Мурза

"Опять вопросы вождям"


ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

Интеллигенция после перестройки: пора оглядеться
Вырвать электроды из нашего мозга

Глава 1. Перестройка как промывание мозгов

Что нам в них не нравится
Наша глумливая демократия
Вспоминая мифы перестройки: рыночная экономика
Возвращаясь к аксиомам перестройки
Деградация логического мышления: издержка перестройки или культурная диверсия?

Глава 2. Что мы позволили сломать

Что мы проиграли?
Россия как традиционное общество
Путь к гражданскому обществу
От чего же мы отказались?
Почему же нас так плохо кормили в СССР?"

Глава 3. Историческая ошибка народа

Грустные мысли в год крысы
Их должно резать или стричь
Когда человек глупее муравья
Слепая воля (первые заметки после выборов)
Ответ обиженному гунну
Народ всегда прав?

Глава 4. Последний рубеж – земля

Зреет очередной обман
Земля как мать народов
Прокормит ли нас проданная земля?
Кто обустроит нашу землю?
Продавать родную землю невыгодно

Глава 5. Облик честного демократа

Будущее проясняется
Безответственность либерального мышления
Куда качнется интеллигенция?
В контракте проступает кровь
Страх и жестокость демократа
Беда меньшинства
Отщепление от народа
Духовные братья крестных отцов
Миф криминальной революции

Глава 6. Попытка диалога с союзниками

В кого выстрелит прошлое?
Зачем плевать в колодец?
Белый дым
Россия, которую мы не можем терять
Привет соседям слева

Глава 7. Истмат и поражение советского проекта

Не упустить шанс
Заговор масонов или "эффект бабочки"?
Час сомнений (Опять о бабочке и законах развития)
От философии угнетенных – к философии борцов
В прошлое – с новым взглядом: книга Б. П. Курашвили о сталинизме
Смотреть вперед
Не надо размахивать парадигмой
Ненаписанная книга
Катастрофы, хаос, развитие

Глава 8. Размышляя о советском строе

Снова простой вопрос вождям
70 лет искривлений
Компартия разрешена? Приступим к критике коммунизма!
Обездоленные в СССР

Глава 9. Преодолевая хаос в мышлении

Простые вопросы вождям
Ловушки языка
Ловушки смыслов
На себя оборотиться
Эпоха политического спектакля
Нужен ли нам венгерский вариант?
Где мы теряем избирателей?
Есть ли мост через пропасть?
Опять вопросы вождям

Глава 10. В чем суть столкновения в России?

Грустные мысли в год крысы
Рана сердца, а не разума
Не подорваться на собственной мине
Деклассирование
К теории нового социализма
Колыбельная для усталой России
Чертова дюжина банкиров просит серьезных уступок

Глава 11. Спор с союзниками – не ради истины, а ради здравого смысла

Духоносная пена
Короткий ответ на длинное письмо
Ответ таинственному незнакомцу

Глава 12. Некоторые черты советской цивилизации

За ширмой либерализма
Коммунизм и религия: трудный вопрос к выборам
Долой единую общеобразовательную трудовую школу?
Долг учителя
Пещерные люди ХХ века
Не осознавая утрат
Вернемся к мифам антисоветизма: технологический риск
Село, которое сегодня уничтожают
Очереди и свобода

Заключение. Жить семьей или рынком?

Семья и рынок: два принципа жизни
Расточительство Запада
Два пути перед нами


Вы можете посетить сайты Сергея Георгиевича Кара-Мурзы: httр://karamurza.chat.ru (зеркало – httр://km.i-connect.ru), httр://karamurz.inc.ru.


ВВЕДЕНИЕ

Интеллигенция после перестройки: пора оглядеться

Революция в России, о которой говорил Горбачёв, и в которую с таким энтузиазмом ринулась наша интеллигенция, достигла поворотного пункта. Этот пункт – "не от мира сего". Он в душе каждого революционера или попутчика революции. Сегодня ни один из них, как бы ни был он защищен идеологическим угаром, цинизмом или гибкостью ума, не может уже не признать перед самим собой: смысл проекта, в котором он принял участие, ясен; этот проект, какими бы идеалами он ни оправдывался, означает пресечение всей предыдущей траектории России, ее размалывание в пыль для построения здания новой цивилизации; большинство народа этого проекта не понимает и не принимает.

Все это – очевидность, нет смысла перед собой ее отрицать, эпоха партсобраний и оправданий кончилась. Кончился и период нейтралитета, он уже невозможен. Каждый, кто делом, словом или движением души помогал разрушительному делу революции, уже не может не понимать, что несет личную ответственность. И этот разговор – не более чем напоминание, как сигнал пилоту при взлете: ты достиг точки необратимого решения. Это последний момент, когда ты можешь затормозить – или набирай скорость и взлетай. Мы видим, как резко тормозят виднейшие революционеры. Вот С. Говорухин, давший разрушителям лозунг "Так жить нельзя!". Вот Ю. Власов, сдавший вначале свой огромный авторитет в аренду циничным политикам. Вот и видный идеолог перестройки Д. Гранин, вдруг проявивший заботу об образе Зои Космодемьянской. Лев Аннинский оправдывается: "Что делать интеллигенции? Не она разожгла костер – она лишь "сформулировала", дала поджигателям язык, нашла слова". Это – вечная логика "интеллектуальных авторов" любого преступления: мол, не мы поджигали, мы только дали поджигателям спички.

Надеюсь, любой человек с тренированным умом признает (хотя бы про себя), что отрицание курса перестройки после 1988 года никак не означает ностальгии по брежневскому режиму или желания восстановить сталинизм. Что Ю. Власов или С. Говорухин вовсе не скучают по Суслову. Перестройка потому и была воспринята с энтузиазмом, что она обещала устранить обветшавшую, надоевшую и мешающую жить надстройку. И потерпеть, и поработать ради этого все были готовы. Огромные усилия по осмыслению нашей жизни и подрыву окостеневших структур открыли путь к обновлению, и перспективы были исключительно благоприятны. Перестройка стала частью русской истории. Но уже с первым криком "иного не дано!" зародилась тревога. Этот крик предвещал новый тоталитаризм революционного толка. Вершить судьбы страны снова взялась левая интеллигенция.

По традиции многие связывают левизну с ориентацией на интересы трудящегося большинства, на социальную справедливость и равенство. Это не так, хотя долгое время левизна была в услужении именно этим принципам. Но гораздо глубже – философская, а не социальная основа, мироощущение, а не политический интерес. Левые – это те, кто считает себя вправе вести (а вернее, гнать) людей к сформулированному этими левыми счастью. Кумир либеральной демократии Милан Кундера сказал: "Диктатура пролетариата или демократия? Отрицание потребительского общества или требование расширенного производства? Гильотина или отмена смертной казни? Все это вовсе не имеет значения. То, что левого делает левым, есть не та или иная теория, а его способность претворить какую угодно теорию в составную часть кича, называемого Великим Походом".

И уже тогда "консервативная" часть общества, то есть те, кто заботился прежде всего о жизни и ее воспроизводстве, задумались о том, что такое революция в конце ХХ века, какова будет ее цена. И тогда же наметился и стал нарастать разрыв этой консервативной массы и интеллигенции. Теперь он столь явен, что никто из мыслящих людей не может избежать самоанализа, не может не вспомнить вехи этих лет. И здесь я предлагаю лишь канву для такой рефлексии.

В конце ХХ в. в мире реализованы два крупных проекта по переходу от авторитарного, бюрократического и патерналистского режима к открытому обществу и либеральной экономике – в Испании после смерти Франко и в СССР. Над проектами, как сейчас известно, работали лучшие мозговые центры мировой демократии. Но сколь различны оба эксперимента! Испанцам – бережный, нетравмирующий переход без разрыва с прошлым, без сведения счетов и разрушения каких бы то ни было структур. Результат – быстрый выход из кризиса и процветание. России – революционная ломка всех систем жизнеобеспечения, раскол общества по всем его трещинам, маховик конфликтов и братоубийство. Итог – национальная катастрофа. Опять европейские умы задумали, а их "пятая колонна" реализовала в России революционный эксперимент.

Вспомним, как было дело: архитекторы перестройки предложили как средство обновления России революцию, и интеллигенция это предложение приняла. Никаких оправданий типа "мы не знали", принять невозможно. Горбачёв сказал совершенно определенно: "Перестройка – многозначное, чрезвычайно емкое слово. Но если из многих его возможных синонимов выбрать ключевой, ближе всего выражающий саму его суть, то можно сказать так: перестройка – это революция... Думается, у нас были все основания заявить на январском Пленуме 1987 года: по глубинной сути, по большевистской дерзости, по гуманистической социальной направленности нынешний курс является прямым продолжением великих свершений, начатых ленинской партией в Октябрьские дни 1917 года... Мы не имеем права снова застрять. Поэтому – только вперед!".

Конечно, даже те, кто сегодня отрезвлен, смущены. Верность "революционной присяге" – неотъемлемое свойство честного человека. С вопросом о смысле этой "присяги" я и хочу обратиться к интеллигентам, в среде которых прошла моя жизнь. К тем, кто мне дорог и с кем развела меня эта новая российская революция. Развела пока еще не по окопам – но и этот рубеж все ближе.

Любая присяга сохраняет смысл до тех пор, пока законен, легитимен тот вождь и тот порядок, на верность которому ты присягал. А эта законность сохраняется лишь покуда этот вождь и этот порядок выполняют свою исходную клятву, которую они дали некоему высшему в твоих глазах авторитету (авторитету идеи, религии, Родины). В трудные моменты истории каждый время от времени проверяет: кому он служит и молится, не изменил ли его вождь высшему авторитету – и не рухнул ли сам этот высший авторитет? Эта проверка болезненна и для многих разрушительна. Но избегать ее нельзя – слишком велик уже риск превратиться в ландскнехта, воюющего против собственного народа, а то и в его палача – ведь в самом деле к штыку приравнялось перо.

Имею ли я, всю жизнь проработавший в Академии наук, моральное право обращаться с такими словами? Ведь и я был счастлив в 1985 году, и я вложил свои силы и знания в слом старой системы, и мои абзацы в речах Горбачёва. Что из того, что сам род моих занятий (системный анализ) заставил меня уже в 1988 г. увидеть во всем проекте приоритет разрушительных ценностей? А Юрий Власов увидел лишь через три года – вина разнится немного. Сегодня я перечитал все, что профессионально писал с середины 70-х годов. Все правильно – взятое само по себе. Но став элементом того целого, что мы запомним как перестройка, это правильное приобретает характер соучастия. И жертвой преступления (пусть совершенного по недомыслию или халатности) является мирное население нашей страны, да и сама страна. А раз так, не о моральном праве надо думать и не об алиби, а сначала – об обязанности. О том, что еще можно сделать для спасения страны или хотя бы ее возрождения после уже неминуемой катастрофы.

Сейчас идеологи из интеллигенции начали готовить козлов отпущения в собственной среде, отделять "чистых", которые по определению не могут быть ни в чем виноваты, от "образованщины", которая всегда, дескать, и заваривает кашу. Они ревизуют горький самоанализ русской интеллигенции начала века ("Вехи" и "Из глубины"). Они заранее сдают будущему суду совести основную массу "рядовых", которые составляли "чистую" часть революционных митингов. Вот С. Аверинцев производит селекцию: "Нельзя сказать, что среди этой новой получившейся среды, новосозданной среды научных работников и работников умственного труда совсем не оказалось людей с задатками интеллигентов. Мы знаем, что оказались. Но... единицы".

Не к этим "единицам" я обращаюсь, они уверили себя в непогрешимости, да и роль этих людей почти сыграна, их ждут честно заслуженные кафедры – от Гарварда до захудалого колледжа в штате Айова. Я обращаюсь к тем, с кем работал и жил бок о бок, занимая у них до получки и давая взаймы. К тому седому кандидату наук, который читает в метро "Комсомольскую правду" и поет песни Булата Окуджавы. Который совершил гражданский подвиг, строя, как муравей, мощную науку с такими скромными средствами, что американские науковеды до сих пор не могут поверить и растерянно сверяют цифры. А сегодня он искренне ринулся в новую утопию, даже не попытавшись свести в ней концы с концами. Это и есть наш интеллигент, генетически связанный и с Родионом Раскольниковым, и с Менделеевым. Это и есть замечательное и одновременно больное порождение нашей земли, как бы ни глумился над интеллигенцией журнал "Столица". И без всякой радости я говорю именно о болезни – болезни, которой почти никто из нас не избежал.

Давайте пройдем, шаг за шагом, по основным постулатам нынешней революции, которой присягнула российская интеллигенция. По утверждениям, будто новая революция предназначена была лишь разрушить "империю зла", но не Россию. Будто она несет нам здоровую, эффективную экономику, обновленную духовность и нравственность. Будто она поднимает на новый, высокий уровень науку, культуру, весь интеллектуальный климат общества. Будто перестройка и реформы Гайдара – великая, оздоровляющая Реформация, в горниле которой отсталая Россия будет подготовлена к посвящению в сонм цивилизованных стран.

Рассмотрим здесь один постулат.

Цель революции – дать свободу советскому человеку и установить демократический строй

Идеологи перестройки, выкинув знамя свободы и демократии, избежали обсуждения этих категорий. А ведь смысл их сложен, определяется всем культурным контекстом. Разве все равно, идет ли речь о свободе Разина или Джефферсона (который умер крупным рабовладельцем), о свободе Достоевского или фон Хайека? Трактовка свободы в перестройке выглядит поистине жалкой. Опрос общественного мнения в 1989 г. показал потрясающий отрыв интеллигенции от основной массы советского народа. Главным событием 1988 года большинство респондентов из интеллигенции назвало акт свободы – "снятие лимитов на подписку"! Для других групп это – вывод войск из Афганистана, полет корабля "Буран", землетрясение в Армении, события в Нагорном Карабахе или 1000-летие крещения Руси. А тут – "снятие лимитов на подписку"!

Бороться за какую свободу присягали наши м.н.с. и инженеры? За свободу от чего? Ведь абсолютной свободы не существует, в любом обществе человек ограничен определенными структурами и нормами – просто они в разных культурах различны. Но эти вопросы не вставали – интеллигенция буквально мечтала о "свободе червяка", не ограниченного никаким скелетом (в статье "Патология цивилизации и свобода культуры" Конрад Лоренц писал: "Функция всех структур – сохранять форму и служить опорой – требует, по определению, в известной мере пожертвовать свободой. Червяк может согнуть свое тело в любом месте, где пожелает, а мы, люди, можем совершать движения только в суставах. Но мы можем выпрямиться, встав на ноги – а червяк не может").

В условиях удивительной философской всеядности интеллигенции с борцов за свободу очень быстро была сброшена тесная маска антисталинизма. Противником была объявлена несвобода, якобы изначально присущая России – "тысячелетней рабе". Что же мы видим сегодня, когда старый порядок сломан? Какую демократию принесли архитекторы перестройки и их последователи? Как они выполнили свою клятву? Не будем вспоминать избиения демонстрантов или экстремистские заявления Г. Попова о том, что он готов выпустить против "голодных бунтов" артиллерию и авиацию. Рассмотрим спокойные, "философские" рассуждения Г. Бурбулиса. Он дает такое толкование свободы, которое надо отчеканить на фасаде "Белого дома". Страна, говорит, больна, а мы поставили диагноз и начали смертельно опасное лечение вопреки воле больного.

Итак, мы опять в антиутопии, теперь "демократической". Свобода – это рабство! Да был ли на свете тоталитарный режим, который действовал бы не "во благо народа", просто не понимающего своего счастья? Когда над страной проделывают смертельно опасные (а по сути, смертельные) операции не только не спросив согласия, но сознательно против ее воли – это свобода или тоталитаризм? По Бурбулису – свобода, ради которой не жаль и погибнуть. А для тех, кого режут на "операционном столе" – антинациональный тоталитаризм.

Довольно откровенно было определено и отношение к демократии – в связи с соглашением в Беловежской пуще о ликвидации СССР. Что мы слышим от демократа Бурбулиса? Что СССР был империей, которую следовало разрушить, и он очень рад, что это удалось благодаря умным "проработкам". А как же референдум, волеизъявление 76 процентов граждан (да и последующие опросы, подтверждающие тот выбор)? Как можно совместить понятие "демократия" с радостью по поводу того, что удалось граждан перехитрить и их волю игнорировать? Совместить можно лишь в том случае, если и здесь перейти к новоязу: "Демократия – это способность меньшинства подавить большинство!".

Опять хочу подчеркнуть, что в политической практике ничего нового Бурбулис уже открыть не может – здесь все ясно. Важен факт хладнокровного сбрасывания маски. Ведь можно было и вопрос о распаде СССР трактовать мягко: мол, референдум был в марте, а после августа ход событий приобрел бурный и необратимый характер и мы, демократы, как ни старались выполнить наказ народа, сделать этого не смогли и т. д. Нет, сказано откровенно: большинство хотело сохранения СССР, а мы – нет. И мы его разрушили. Политика режима по отношению к воле, предпочтениям, пусть даже предрассудкам большинства носит демонстративный характер.

И все это уже после расстрела детей в Ходжаллы – они своей смертью оплачивают радость по поводу крушения империи. После бойни в Бендерах и Курган-Тюбе. После того, как остались без хлопка русские ткачи и без цветных металлов – машиностроение России. Погружением в катастрофическую разруху обернулся для нас геростратов комплекс Бурбулиса и олицетворяемого им режима. Ведь мог бы сделать по этому поводу скорбное лицо – нет, откровенная радость. Притворяться уже нет надобности.

Как видим, даже хилая овечья шкура демократической фразеологии сбрасывается. Вот интеллектуал перестройки Н. Шмелёв предупреждает: "Революция сверху отнюдь не легче революции снизу. Успех ее, как и всякой революции, зависит прежде всего от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать сопротивление отживших свое общественных настроений и структур". Понимает ли интеллигенция, взявшая на себя в этой революции роль штурмовиков, что носитель "отживших свое общественных настроений" – подавляющее большинство народа, а "структурой", сопротивление которой надо сломить, являются старшие поколения, построившие и защитившие страну?

Речь о демократии может идти, лишь если граждане понимают смысл всего происходящего. Но ведь язык, на котором вполне сознательно говорят власти, не понимает подавляющее большинство не только населения – депутатов парламента! Вслушайтесь в доклады Гайдара и посмотрите на лица депутатов в зале – они отключаются на третьей фразе, как только начитавшийся плохо переведенных учебников премьер запускает свои "ваучерные облигации" или "кривые Филлипса". Да разве ответственно информирующий (не говорю – советующийся) политик употребляет такой язык! И разве не знает внук двух писателей, что элементарная вежливость запрещает использовать выражения, которых не понимает (или может неправильно понять) слушатель?

Все, что здесь сказано, вовсе не имеет целью оправдать оппозицию. Тем-то и отличается демократия от тоталитаризма, что не требует она имитировать единение, а позволяет выложить на стол реальные противоречия идеалов и интересов и устанавливает способ достижения согласия. Интеллигент вправе ненавидеть "люмпенов", презирать их отсталость и реакционность, но демократия обязывает его честно выяснить волю большинства и признать его верховенство. Этого нынешний режим не делает и демократическим ни в коей мере не является. Поскольку он пришел к власти через обещание демократии, он представляется режимом политического мошенничества. Присяга ему утеряла силу. Этот режим, быть может, наберет силу и путем обмана, угроз, насилия, с помощью Запада сможет превратиться в сильный тоталитарный режим. В этом случае интеллигенция просто станет его соучастником со всеми вытекающими последствиями.

И пусть сегодняшние интеллигенты-перестройщики вспомнят слова, с которыми в сборнике "Из глубины" обратился в 1918 г. к интеллигенции правовед И.Покровский: "Кошмар пока растет и ширится, но неизбежно должен наступить поворот: народ, упорно, несмотря на самые неблагоприятные условия, на протяжении столетий, и притом в сущности только благодаря своему здравому смыслу, строивший свое государство, не может пропасть. Он, разумеется, очнется и снова столетиями начнет исправлять то, что было испорчено в столь немногие дни и месяцы. Народ скажет еще свое слово!

Но как будете жить дальше вы, духовные виновники всего этого беспримерного нравственного ужаса? Что будет слышаться вам отовсюду?".

("Правда". Сентябрь 1992 г.)

Вырвать электроды из нашего мозга

События последних двух лет что-то нарушили в нашей способности мыслить и вспоминать. Видимо, это – защитная реакция организма. Иначе не смогли бы мы видеть ежедневно на экране растерзанных детей, пикирующие на наши города бомбардировщики и вереницы беженцев – и все это под литавры "общечеловеческих ценностей". Нас оглушили, как оглушают быка перед забоем – ради его же блага. Когда говоришь даже с близким человеком, поражает, как медленно, с трудом движется он от мысли к мысли. Их как будто обволокло ватой. А затронешь больное – человек начинает дрожать от внутреннего напряжения. Какие тут дискуссии, каждый разговор – пытка, будь ты хоть патриот, хоть демократ.

Но надо эту боль преодолевать, даже нанося друг другу раны. Апатия мысли – верная гибель. И не о взрослых уже речь, а о детях и внуках. Нам же, пятидесятилетним, которым удалось прожить без войны, придется умереть гораздо более трудной и горькой смертью, чем нашим отцам. Смертью поколения, которое не уберегло страну. Ведь мы уже почти подготовлены к тому, чтобы увидеть, как сержанты и лейтенанты НАТО занимают кресла операторов у наших ракет и радаров – в порядке "культурного обмена". И всего-то надо будет пообещать нашим полковникам добавку к пенсии долларов в тридцать – и весь имперский дух из них вон.

Предлагая читателю мои размышления, я отдаю себе отчет, что и мои мысли тяжелы и вялы. Исчезла изощренность, нюансы и юмор, которыми полны были наши демократические дебаты десять лет назад. Какой уж тут юмор, сегодня он уместен у Хазанова. Да у маленького господина Флярковского, который весь изъёрзался на экране от радости, что Россия потеряла порты и на Черном, и на Балтийском море. И все-таки, мы пообвыкли, удары уже держим, можем глядеть отстраненно. Одна часть существа корчится от слов и улыбок "садистов культуры", а другая – анализирует и запоминает.

Одно выступление в парламенте депутата В.Шейниса вдруг дало мне нить к пониманию нашей странной оторопелости при виде творящегося разбоя. Мы молчим, разинув рот, а если кто-то и посмеет "возникнуть", тут же поднимается дежурный профессор или правозащитник и затыкает ему рот одним из двух аргументов: "Это – наследие старого режима!" или "Мы это уже проходили!". И при этих магических заклинаниях что-то щелкает в мозгу у слушателей и взывать к их разуму в связи с тем, что происходит именно сегодня, на их глазах – бесполезно.

В.Шейнис поднялся на трибуну потому, что в дебатах о ваучерах кто-то указал на совершенно очевидный факт: большая часть чеков будет скуплена иностранцами, к ним перейдет контроль над промышленностью, России уготована роль сырьевого придатка. Спорить с этим невозможно, мы знаем, что за ваучер сегодня дают от 10 до 20 долларов. Американский бродяга на свое месячное пособие по безработице может купить 100 чеков – достояние, созданное трудом жизни 5-6 поколений ста русских семей и защищенное десятком солдатских смертей. А племянник шейха из Омана, если демократы охмурят народ со своим референдумом, сможет приобрести все Нечерноземье. Пусть покуда полежит про запас.

Шейнис ничего этого и не отрицал, а изобразил удивление: о чем, мол, речь? Ведь ничего не изменилось – СССР и раньше был сырьевым придатком Запада. Я, дескать, как видный ученый из ИМЭМО, это доподлинно знаю, поверьте мне на слово. И депутаты, для которых слово Науки все равно что откровение Божье, смущенно умолкли. И тогда я понял, для чего нам в первые четыре года перестройки вбивали в голову, как гвоздь, эту мысль: СССР – сырьевой придаток, все его благополучие стояло на вывозе минеральных ресурсов. Нефетедоллары! Газопроводы! И никто в этом не усомнился – ведь правда, вывозили и нефть, и газ.

Гвоздь этот так и остался в мозгу. А раз так, то вроде ничего и не меняется. Были придатком и будем – о чем же спорить. А дело-то в том, что гвоздь был вбит заранее, чтобы разрушить в мозгу те клетки, которые стояли на страже здравого смысла в этом вопросе. Ибо вывоз ресурсов из СССР и вывоз ресурсов из сырьевого придатка – вещи несопоставимые и принципиально разные. Никаким придатком СССР не был, у нас была "закрытая" экономика. И ученый Шейнис это знает, да не говорит. А вот сегодня под его прикрытием действительно меняется наше положение в мире. Слом государства и державного мышления при поддержке интеллигенции открыл путь хищникам и создал условия для разграбления России.

По данным "Файненшнл таймс", в 1986 г. из СССР было вывезено 30 тыс. т. меди, в 1990 – 180, а в 1991 – 230! Аналогичное положение с никелем, алюминием и другими стратегическими ресурсами. Произошел качественный скачок, нашему хозяйству просто вскрыли вены. Но чтобы мы это не заметили, нас предварительно загипнотизировали грехами СССР. И немаловажно, что СССР считал себя обязанным понемногу повышать благосостояние граждан, и купленные за нефть итальянские сапоги наши женщины покупали за 150 рублей. Сегодня же миллиарды долларов за украденные у нас ресурсы оседают на счетах "предпринимателей". А в страну ввозятся "мерседесы" для жирных котов, баночное пиво для телохранителей и ликеры для их баб. В 1992 году, судя по заявлениям руководителей таможни и МВД, ограбление России резко ускорилось (тонна нефти при ее цене на мировом рынке около 90 долл. нередко продавалась за 2 доллара).

Что нас ждет дальше, видно по поведению мощного интеллектуального лобби, нашептывающего, как в "Независимой газете", что "следовало бы перестать пугать себя образом России как сырьевого придатка чужеземцев", что надо "не чураться той роли, которая нам достанется по справедливости". И вновь дается слово "отставному" архитектору перестройки А. Н. Яковлеву: "Без того, чтобы иностранному капиталу дать гарантии свободных действий, ничего не получится. И надо, чтобы на рынок были немедленно брошены капиталы, земля, средства производства, жилье".

И ведь при этом прекрасно знает А. Н. Яковлев, что новый режим пока что не создал ничего, что мог бы "бросить на рынок", что он разворовывает то, что создали поколения с державным мышлением. Как заметила та же "Независимая газета", "поскольку в стране почти ничего не производится и совсем ничего не строится, предметом вожделения победителей становится то, что было создано при ненавистном тоталитарном режиме".

Верным признаком планомерного превращения России в сырьевой придаток служит удушение национального производства даже простых вещей. Что, мы не умели делать ситро? Еще пять лет назад магазины были завалены всякими "Саянами", "Байкалом" и "Буратино". Сегодня молодые инженеры на каждом углу продают сладенькую жидкость ядовитого цвета, произведенную из сточных вод химических заводов Запада. И цель тут – не только прибыль, а и разрушение самосознания промышленной страны, создание комплекса колонии. Все это прошли страны третьего мира, не нашедшие сил сбросить с себя удавку.

Кстати, иностранцы нередко бывают большими патриотами России, чем ее реформаторы и ее интеллигенция. Британский специалист по вопросам приватизации, директор Института Адама Смита Мэдсен Пири сказал: "Я бы серьезно вас предостерег от соблазна торговли вашей землей. Одно дело – продать земельный надел своему гражданину или приватизировать домовое владение с участком, где оно располагалось, другое – продажа земли иностранному капиталу... Для самого привередливого иностранного бизнесмена достаточно твердой гарантией его вложений является аренда на 50 или 99 лет".

Точно так же, как и убеждение в том, что мы всегда якобы были сырьевым придатком Запада, вбивались в нашу голову и другие штампы – нас готовили к тому, что все беды стократно умножатся, но мы смолчим, ибо "все это было". Так нас убедили, что мы очень бедно живем – и большинство в это поверило. Сегодня старики съезжаются, чтобы сдать или продать одну из квартир (а завтра продадут и вторую). А потом будут, как в Чикаго, ночевать на улице в картонных ящиках – но в мозгу, вместо памяти, будет механическим голосом звучать вбитая диктором Митковой мысль: "Как бедно мы жили до перестройки! Так жить нельзя!".

Точно так же нас убедили, что у нас очень плохое здравоохранение. И ведь ни один продажный писака не сказал то, что был обязан при этом сказать: в США 35 млн. человек вообще не имеют доступа ни к какой медицинской помощи. То есть, даже если бы мы по волшебству стали столь же богаты, как США, и тогда огромная масса людей была бы выброшена из нормальной жизни. Ведь отлучение от врача – само по себе колоссальный удар. Но так богаты, как США, мы при Гайдаре не станем. Я уж не говорю о том, что убожество нашей медицины – миф. Она во многом не похожа на западную, но при тех средствах, которыми она располагала, она берегла наше здоровье несравненно лучше, чем это смогла бы сделать западная медицина. Да что теперь об этом говорить!

Вспомним и такую, совсем уж простую кампанию – вдруг пресса подняла бум по поводу "очередей, унижающих человеческое достоинство". Каждый, вплоть до Горбачёва, считал своим долгом лягнуть СССР в это место. И ведь поверили, даже люди, которые с войны помнили, что такое настоящие очереди. Сегодня кое где люди уже проводят ночи у костров, греясь в очередях и ожидая подвоза хлеба – и все бормочут, как сомнамбулы: как же мы могли так долго жить в СССР с его унизительными очередями! Кстати, если бы среди продажных журналистов-международников нашлось хоть немного честных людей, они рассказали бы нам об очередях в благополучных городах Запада. Об очередях в дешевых лавках на окраинах, где продают в полцены подгнившие помидоры и завядшую капусту и куда женщины с их сумками на колесах приходят за 2-3 километра. Впрочем, Цветову в таких лавках покупать не было нужды.

По-иному видится сейчас и вся шумиха с "гласностью". Сначала недоумевали: какая гласность? В Карабахе льется кровь, а нам толкуют о "тиграх Тамил Илама". В Кузбассе бастуют, а понять, из-за чего, невозможно. Ведь уже было видно, что поток информации, действительно необходимой для определения позиции и даже поведения людей, резко сократился по сравнению с эпохой "тоталитаризма", когда все было предсказуемо. Но сегодня ясно – целью кампании было приучить людей к мысли, что тотальная информационная блокада, которой подвергли людей "демократы", это просто медленное, трудное изживание пороков советской системы. Ведь сегодня газеты, тем более оппозиционные, почти недоступны населению. А ложь и замалчивание реальности телевидением тотальны. О важнейших событиях и проблемах сообщается туманными и пошлыми прибаутками и нелепым видеоматериалом.

Взять хотя бы приватизацию. Огромное потрясение для страны, моментальное разрушение той экономической, социальной, культурной и даже мистической структуры, в которой всегда существовала Россия, даже не объяснено в нормальном, часовом докладе президента или Гайдара. Вместо этого – обрывки интервью, даваемых в коридоре толпе клоунов от прессы, не проясняющие ни одного вопроса. Поразительно, как могли журналисты принять на свое лицо каинову печать провокатора, ведущего свой народ на просто к обрыву, а к воронке братоубийства. Неужели хоть кто-то из них искренне думает, что люди простят весь этот обман?

И не только обман, но и глумление, которым он сопровождается. Простят 7 ноября 1992 г., когда все программы телевидения издевались над праздником, который, по их же собственному утверждению, дорог 50-ти проц. жителей (41 проц. нейтральны, а 8 проц. не определили отношения)? Не понять митковым и гурновым, что люди в этот день вспоминают уже и не 1917 год, а свою страну, охватывают одним взглядом и всю ее, и всех погибших за нее. Митковы эту страну ненавидят, это их дело. Но какое же гадкое надо иметь воспитание, чтобы не потерпеть и не умолкнуть хоть в сам день праздника тех, кто оплачивает их кусок хлеба.

Перечень идеологических кампаний, забивавших нам в мозг обезоруживающие его гвозди (или электроды), можно продолжать и продолжать. Вспомните сами, как обрушились на нас потоки "сведений" о проституции в СССР, о коррупции, о льготах номенклатуры. И когда все эти "блага" сегодня приобрели масштабы, удушающие страну, стали сутью планомерно создаваемого социального порядка, эти "спонтанные" кампании видятся как элементы единой целостной программы. И вовсе не о реабилитации советского порядка я думаю (на его глубокую критику "демократы", кстати, и не идут, ибо паразитируют на его самых важных пороках). Мы должны вновь научиться думать своей головой – в тем же усилием, как учится говорить контуженный.

Все эти статьи, газеты, митинги оппозиции – это судорожные, уже почти безнадежные попытки остановить сползание многомиллионной массы дорогих друг другу людей в бессмысленное взаимоистребление. Евразийский тип сознания – будь то в России или ее сестре Югославии – оказался очень хрупким, а наше традиционное общество – беззащитным против некоторых идей-вирусов. Умные палачи, подготовленные в лучших университетах мира (включая МГУ им. М. В. Ломоносова), нашли его уязвимые точки. 12 декабря, после "беловежского совещания" и уничтожения СССР М. С. Горбачёв с удовлетворением заявил: "Я сделал все... Главные идеи перестройки, пусть не без ошибок, я протащил... Дело моей жизни совершилось".

Понять, почему рожденный на русской земле человек выбирает такую цель делом своей жизни, можно только в рамках фрейдизма. Но нам сейчас не до этого. Мы должны, несмотря на боль и отказываясь от анестезии новых идеологов, вырвать все эти гвозди и электроды, которые нам вбили в голову. Это нужно сделать всем – демократам и патриотам, красным и белым. Сегодня они по-разному дергают ручками только потому, что получают разные сигналы. Но если сделают сверхусилие и вернутся к здравому смыслу, то отпадут, как шелуха, эти хитро построенные барьеры, рассекающие наш народ. И появится у нас трудное, но достойное будущее.

("Правда". Ноябрь 1992 г.)


Глава 1. Перестройка как промывание мозгов

Каждая революция в той или иной степени разрушает культурные основы прежнего образа жизни, означает отказ от традиций, разрыв непрерывности. Для этого надо создать "переходный период" – хаос, безвременье, кризис культуры, "время гибели богов".

Горбачёвская перестройка, как преамбула "реформы", была громадной культурной программой – программой слома культурных оснований целой цивилизации, каковой был СССР (Российская империя). Скажу коротко, что чувствую я как частица той части народа, что стала жертвой этой программы, а потом уж затрону ее частные стороны.

Что нам в них не нравится

На днях Бэла Куркова умильно представила лидеров трех "партий" демократов: Гайдара, Явлинского и Б. Федорова. Они в лучшем свете хотели выразить самую свою суть. Гайдар даже назойливо позировал на могиле дедушки – чекиста и пулеметчика. Все у него идет в дело, как у немцев пепел и волосы. Глядя на них всех вместе, я лучше понял, что нам в них не нравится. Изложу это без эмоций, не касаясь даже страшных результатов их программы.

Речь, ясно, идет не о трех личностях, а обо всей этой многоголовой гидре. Все они – ее части. Дадут по зубам одной голове, лезет она под крыло, зализываться. Тут работает другая, даже критикует предыдущую. А дело делают одно, и сердце у них у всех одно. И не нравится нам именно это сердце. В нем отрицание почти всего того, что мы с детства, много веков почитаем как добро. В нем ненависть к тому, что нам кажется достойным и красивым. И в нем тотальная, тупая, тевтонская агрессивность, которая не оставляет места на земле иным людям и иным идеалам.

Они назвали свою паству "новыми русскими" – "поколеньем, что выбрало "пепси"! На здоровье. Кто им не давал? Уже двадцать лет как удовлетворяли им эту их жизненную потребность, урывали из валютных запасов, от лекарств и станков, денег им на "пепси", стояло оно на всех углах. Но нет, им этого мало – они пришли, чтобы я не мог выпить квасу за 3 коп. Чтобы я не мог жить по моему вкусу и по моим средствам. Мне противна эта их нетерпимость носорогов.

Они с самого начала не скрывали своей неприязни и даже ненависти к нам – к тем, кто вырос похожим на свою неяркую землю, жил в мире и с нею, и с другими такими же людьми. Как только нас ни обзывали в этой их "демократической прессе". Как противны им были наши повадки, наш способ трудиться, наша манера ходить, говорить, смеяться. Все им было не так. Надо только удивляться, как добродушно люди к этому относились – посмеиваясь, скорее, над собой. Посмотрите, как изгаляется какой-нибудь Хазанов, как издевается буквально над всеми нашими черточками, даже над русской военной формой – а народ в зале сидит и хохочет. Но эти господа переборщили, злоупотребили добродушием – вот это нам не нравится.

"Демократы" с самого начала заявили, даже с надрывом, в пику нам, что их бог – Золотой Телец, что они поклоняются Мамоне. Дальше – жадность просто неприличная, тянут и сосут, где только могут. Это даже вызывало какую-то жалость: люди с дефектом, убогие, нашли такую отдушину для самоутверждения. Ведь мы подумали: дадим им в нашем обществе нишу для существования, как-нибудь уживемся. Они свои комплексы утолят и в норму вернутся. Но не тут-то было. Они задались целью навязать эти свои комплексы всем, всей стране. Всех заразить вирусом стяжательства, разрушить во всех нас, особенно в молодежи, всякие светлые помыслы и радости. Так подлый душой сифилитик, в злобе на здоровых людей, счастлив кого-нибудь заразить, рассеять свою болезнь. Что может быть противнее!

Когда эти люди пришли к власти, в России официально воцарилась мораль Хама. Важное оружие "демократов" – ТВ. Посмотрите, как оно показывает митинги оппозиции. Чтобы возбудить и настроить обывателя, подонки-космополиты с ТВ выбирают лица страждущих, отчаявшихся старух и стариков. Да, к нам на митинги идут эти люди, полные горя и страсти. Да, они сходят с ума от боли и страха за Россию и за своих близких. Это – доведенный до крайности образ наших отцов и матерей. Господа-демократы злорадствуют, что эти старики ограблены и больны, что они кричат что-то нечленораздельное. Демократы пользуются услугами этого ТВ, они улыбаются, смакуют эти образы – как, мол, непригляден их противник! Они апеллируют к самому гнусному и подлому в душе своих сторонников. Мне противна их низость, полное отсутствие благородства и такта.

С их приходом к власти вся наша общественная жизнь, все наши проблемы бытия, все более и более тревожные, стали излагаться глумливым, ерническим тоном. Все бодренько, с шуточками – ни слова попросту, понятно и серьезно. Даже политики оппозиции, стараясь до предела заполнить данное им скудное экранное время, вынуждены обращаться к народу через пошлые ТВ-шоу, с гадкими комментариями и гоготом подставной "молодежной аудитории". Демократы, захватив средства информации, без которых человек не может жить, втискивают наши трудные и даже трагические раздумья в сценарий гаденького спектакля. Мне противна их психология грызуна: ради мелкого политического выигрыша испоганить сам воздух человеческого общения.

Чтобы создать себе "социальную базу", особенно в среде молодежи, демократы не обратились к ним со словом Добра, с высокими или хотя бы красивыми идеями, пусть даже заемными. Их идеолог прямо сказал: "Мы должны загадить социализм, как мухи засиживают лампочку". Они, пользуясь захваченными деньгами и прессой, стали разлагать молодежь. Они стали культивировать в наших детях пороки и слабости – так уличные торговцы наркотиками создают свой рынок, уговорами и угрозами заставляют детей пристраститься к зелью, и те становятся и покупателями, и мелкими торговцами. Зачем самые многотиражные газеты демократов стали пропагандистами сексуальных извращений? Зачем ТВ, находящееся под полным контролем демократов, показывает в самое активное время порнографические фильмы, которые и на Западе пускают лишь после двух часов ночи? Ничего хорошего нельзя ждать от политиков, которые, чтобы укрепить свое влияние, прибегают к услугам растлителей.

Придя к власти, демократы постарались утвердить принцип "человек человеку – волк" как закон жизни. Они вытравили из политики и идеологии самую обыденную доброту и сострадание, которые извечно были частью нашей культуры. Такая нарочитая жестокость по отношению к слабым и обездоленным, которую они демонстрируют в своих выступлениях и поведении, была абсолютно немыслима в поведении русской интеллигенции. Когда Гайдар, Явлинский или Федоров рассуждают об экономике, они напоминают генерала Пауэлла, который у карты излагает план бомбардировки Ирака. В обоих случаях из рассуждений полностью исчезает живой человек. Они – как инопланетяне, у которых под искусственной кожей человека чешуя каких-то ящеров.

Придя к власти, "демократы" стали упорно давить и разрушать именно те общественные устройства и привычки, которые необходимы для поддержания духовной жизни России. Так они уже практически уничтожили русскую науку – всемирную культурную ценность, которую Россия, при участии Европы, создавала и пестовала целых триста лет. Это – такая по затратам незначительная вещь, что никакого экономического смысла уничтожать ее не было. Во всех действиях по удушению и распылению нашей науки видна была какая-то болезненная мстительность "демократов". Как будто русские их смертельно обидели, выделив из себя это духовное явление. А сегодня они глумливо показывают по ТВ какие-то собрания академиков, те бессильно машут руками, просят пощадить, что-то смешно доказывают, под издевательские присказки мальчиков с ТВ.

А что сделали эти господа с нашей армией! Армия была жертвенная часть нашего народа, наша крепость и наша вторая Церковь – со времен Ильи Муромца и Добрыни. "Демократы" соблазнили, подкупили, растлили генералов, затянули в спекуляции и махинации офицеров. Заразили их комплексом вины с помощью своих хитроумных провокаций, толкнули их в наемники. Измазали образ Армии кровью и нарядили офицера в фуражку вермахта, нацепив на нее пошлого, никому не греющего душу орла. Думаю, даже капитан Русаков, что нанялся расстрелять Верховный Совет, не испытывает симпатий к этим господам.

Из всей семейки "демократов" один Гайдар считает, что сгорел уже полностью, и открыто работает только на кучку "новых русских". Потому-то он и хвастается, что сумел 4 октября 1993 г. организовать демократическое дно Москвы для избиения депутатов. Выполнил роль генералов Корнилова и Краснова, которые сплоховали при защите Керенского, а теперь вообще в России отсутствуют. Мы помним толпу пьяных мародеров, от которых депутатов защитили автоматы "Альфы". Мы помним, как гайдаровские "дружинники" гоняли, как зайца, старого профессора, депутата Челнокова – а гаденыш с ТВ, показывая этот позор России, на весь мир захлебывался от восторга. Кого сегодня надеется прельстить Гайдар, рассказывая об этом своем подвиге? На чьи симпатии рассчитывают Явлинский и Федоров, подверстав свои чистые личики к образу Гайдара?

Живущему своим трудом человеку всегда претит теневая, закулисная власть, будь то власть масонов, тайных спецслужб или мафии. "Демократы" и пришли как видимые представители теневых сил. Откуда ни возьмись, вылезли серенькие, еле ворочающие языком кандидаты наук, вдруг объявившие себя главными авторитетами в экономике, праве, национальных отношениях. Какие силы вытолкнули их наверх? Кто тасует их, как колоду, передвигая с одного места на другое? Кандидат наук случайно на этот уровень не всплывет, никакая волна демократической революции его туда не забросит. Это все равно что скромному научному сотруднику вроде Борового вдруг превратиться в миллиардера – взял и заработал. Пружины их карьеры темны, и на кого они работают, понять невозможно.

Вот Явлинский, в тот момент просто частное лицо, почему-то едет арестовать Министра Внутренних дел СССР. И тот совершенно необъяснимо "кончает с собой", да еще вместе с женой, да еще аккуратно кладет пистолет на тумбочку. Почему там оказался Явлинский? Кто выписал ему мандат? Что за чин у него в неведомой нам иерархии? Кто назначил его, автора призрачной программы "500 дней", в "оппозицию"? Как противна эта их возня у постели больной страны. Сколько яда уже влито под видом лекарств!

Как по-детски радуются эти экономисты-"демократы", что взяли нас обманом. Явились под видом врача, мыли руки, делали ученый вид – а сами обшарили карманы больного. И обман-то дешевый, шит белыми нитками, люди даже стесняются его разоблачать, а уж так они горды. Так и прет из них восхищение самими собой, глупое неуважение к обманутым. Посмотрели бы на себя на телеэкране – ведь неприглядное зрелище.

Вот, все наперебой деланно ужасаются: как это находятся люди, которые хотели бы вернуться в советское прошлое! Какой, дескать, абсурд – вспоминать, сколько стоил хлеб или метро в советское время. Тут же, как бы забыв эти свои насмешки, подлаживаясь под взгляды нормального человека, признают, что этот нормальный человек хочет простых и понятных вещей: надежной работы, скромного достатка, теплого жилища и безопасности на улице. И всего этого большинство наших сограждан уже лишены или неуклонно лишаются. Но сказали бы Явлинский и Федоров – почему же так абсурдно, на их взгляд, желать возврата к советской жизни? Ведь именно эти простые и понятные ценности мы там и имели с гарантией. У наших "демократов" расщепленное сознание и они не видят дикого противоречия в своих словах – или считают нас идиотами? Скорее, второе. Сами себя уже обманывают, и в этом своем самообмане выглядят жалко и противно.

Нам всем стыдно смотреть друг другу в глаза, мы свидетели огромной неприличной гадости, что произошла с нашего попущения с Россией. Люди еще не знают, что им делать со всеми этими суетливыми обманщиками, но у большинства при виде их становится муторно на душе.

("Советская Россия". Октябрь 1995 г.)

Наша глумливая демократия

Одна из самых трагических сторон любой революции в том, что она поднимает с морального дна ущербных людей и дает им власть. И они рвутся к этой власти, чтобы в период безвременья, прикрываясь "революционной целесообразностью", поглумиться над людьми, отыграться на них за все свои комплексы и обиды. Такие люди с энтузиазмом кидаются в революцию и легко переходят с одной стороны на другую, следуя своей главной цели. Глумливый хам у власти – вот что ранит чуть ли не каждого мирного жителя и остается в памяти как преступление революции.

Перестройка и ельцинская реформа – революция особого рода. Она происходит, когда четвертой властью стали пресса и телевидение. И это такая власть, от которой не может укрыться ни один человек. Сегодня никто не может жить и действовать без информации, и люди вынуждены впускать в свой дом дикторов, обозревателей, а за ними и целый сонм "духовных лидеров". И именно к этой власти пришли сегодня глумливые и мстительные люди.

Как они упиваются своей властью и своей безнаказанностью! Сидят за толстыми стенами телецентра, под защитой ОМОНа, имеют отмычку в каждую квартиру и могут говорить любые гадости, отравлять в доме воздух – зная, что их лицо на экране неуязвимо. Ну, раз в год прорвется через кордоны кучка отчаявшихся жертв, плюнет в лицо. Так им это только радости и злости добавляет – утрутся и испытают новый прилив сил.

Казалось, мы уже начали привыкать к издевательствам – к радостным воплям по поводу распада "ненавистной империи", лишения России портов и т. д., к постоянным попрекам нашей "нации рабов и лентяев", неспособной войти в XXI век. Но когда "демократическое телевидение" вдруг начинает слезливо разыгрывать патриотическую ноту, голова снова идет кругом. Яд, добавленный в такую музыку, опять проникает в сердце. Эта "патриотическая" кампания началась в связи с Днем Победы и будет, видно, сопровождать всю ударную программу по принятию новой конституции. Капиталистическую фразеологию пока что придется приглушить.

Трудно было новым идеологам резко сменить пластинку после того, как Великая Отечественная война была представлена "столкновением двух мусорных ветров" (Е. Евтушенко), как нам сообщили мнение В.Гроссмана, что "наше дело было неправое" и что советский строй вообще был хуже гитлеровского. После того, как долго пытались уговорить признать предателя Власова национальным героем. Настолько трудно было сменить эту пластинку, что даже перед Минутой молчания 9 мая диктор ТВ прочел всем нам нудную и пошлую антисоветскую лекцию. Есть же такие паскудники!

И нашли соломоново решение – сделать идеологический акцент не на Победе, а на "уважении к ветеранам". Да и не на уважении, а на жалости. Какие они, мол, бедные, воевали неизвестно за что, а теперь мы (!) не умеем их ценить, оставили их без пенсии, без лекарств и т. п. И опять через эту слезливость прорывалось глумление – ослиные уши не спрячешь. "Московский комсомолец" посвятил ветеранам первую страницу с огромным заголовком: "Их осталось совсем мало". Дескать, ура! скоро заживем свободно. А писатель-"демократ" Василь Быков даже развивает в журнале "Столица" такую теорию: "В ближайшие 10-20 лет, я думаю, ничего хорошего нам не светит. Перемены к лучшему могут произойти лишь за пределами физического существования нынешних поколений. Когда окончательно уйдут из жизни те, кто безнадежно отравлен ядом большевистской идеологии... Когда не только не останется ничего, напоминавшего о последних резолюциях очередного съезда, но и ни одного деда или бабки, хранящих память о дефицитах, репрессиях, коллективизации... По-видимому, Моисей был человек умный, недаром же он водил свой народ по пустыне сорок лет, а не четыре года". Насчет Моисея помолчим, а вот насчет русских дедов и бабок – разве нет у демократического Запада какого-нибудь дуста с приятным запахом, который бы сократил столь нежелательное Быкову "физическое существование нынешних поколений"? Впрочем, и нынешние дети на всю жизнь запомнят дефицит 1992 года, когда у власти был Василь Быков и его друзья. Сорока годами наши моисеи явно не обойдутся, и, похоже из пустыни они нас выводить не собираются.

А вот в каких терминах обозреватель "Комсомольской правды" Л. Никитинский советовал больше не избивать ветеранов, как 23 февраля 1991 года: "Вот хромает дед, бренчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон, даже ископаем, допустим, его стариковская настырность никак не соответствует дряхлеющим мускулам – но тем более почему его надо теснить щитами и баррикадами?". После 1 Мая и он стал требовать крови – но дело даже не в тяготению к тоталитаризму, а в гнусной радости "интеллигента", которому власть дозволила издеваться над людьми. Это качество нашей элиты таит большую угрозу для социального мира, чем самая жестокая эксплуатация и материальные лишения.

Да и эти лишения вызывают у "реформаторов" необъяснимую, какую-то анормальную реакцию. Так, всем известно положение пенсионеров. Они в свое время вступили с обществом в "трудовой договор". Работали всю жизнь за весьма скромную зарплату, а общество в лице государства обязалось обеспечить им до самой смерти старость с вполне определенным уровнем потребления (мы этот набор благ прекрасно помним). Этот уровень постоянно повышался в течение четырех послевоенных десятилетий и уже воспринимался как естественное право человека. Около 30 млн. человек свою часть договора выполнили. Теперь наступило время выполнять свою часть договора обществу. Никакой отсрочки старики дать не могут, никакого рыночного рая вкушать не будут. Как же ведет себя "демократический режим"? Он грабит этих стариков, отказываясь отдавать им заработанное. Он хладнокровно крадет их накопления. Он снижает их потребление ниже физиологического уровня выживания. Если при советской власти на месячную пенсию можно было купить 1000 кг. картошки, то осенью 1992 года – 60.

На деле, при реальных ценах, пенсионеров обрекли на голод и угасание, на попрошайничество и зависимость от не всегда благодарных детей. Само представление нового режима о том, что входит в перечень витальных потребностей пенсионера, говорит или о патологической ненависти к старшим поколениям, или о непроходимой глупости чиновников. Лишая стариков возможности совершить многие исполненные глубокого смысла, поистине ритуальные траты, "либералы" разрубают связь поколений, что равноценно "частичному убийству" миллионов старых людей и есть важный вклад в одичание молодых.

И никакой благотворительностью да разговорами о защите "социально слабых" интеллигенция уже свою совесть не очистит. Старики – никакие не "социально слабые" и подачки им – никакая не благотворительность. Это поколения, цинично ограбленные "демократическим" режимом, который пришел к власти и удерживается у нее благодаря усилиям либеральной интеллигенции. 30 млн. стариков – "чистая", неприкрытая жертва на алтарь новой утопической идеологии, и возможность отмолить этот грех быстро сокращается с каждой очередной смертью одного из ограбленных.

Видны ли хоть следы угрызений совести, раскаяний, хотя бы неловкости у лидеров либеральной интеллигенции? Никаких! Напротив, они наращивают издевательства. Вот автор закона о приватизации, видный ученый-гуманитарий Е.Г.Ясин шутит: "Я как-то говорил с одним исключительно умным человеком, очень известным западным ученым – Биллом Нордхаузом, так он предложил: "Вы на время, когда у вас весь этот кошмар будет, "повесьте" над страной спутники и пускайте в эфир "Плейбой ченел". Может, это отвлечет?". Нация переживает беду – даже "предприниматели" вынуждены заливать водкой угрызения совести. За год Россия потеряла 1,5 млн. неродившихся детей, поколение 1992 года рождения понесло страшный урон. Не издевательство ли – советовать нам развлечься порнографией по специальному каналу спутниковой связи? С западным ученым все ясно – с какой стати он должен любить или хотя бы жалеть наших стариков. Но ведь Ясин – светоч интеллигенции, которая пока еще декларирует свою принадлежность к России. Принимает она на себя ответственность за эту его шутку? Ведь в ней отразилась вся нравственность экономической реформы.

В своем глумлении над всем советским наши идеологи утратили способность взглянуть со стороны на самих себя. Вот 10 мая – передача о соцреализме ("Большой скандал"). Гнусавыми голосами поют ведущие "Умом Россию не понять" и другие "песни" на стихи Тютчева. Как смешно! Художник А.Ф.Герасимов показан в своей мастерской в карикатурном виде, в ускоренной съемке – разве отменена уже в России правовая защита достоинства человека (пусть и умершего)? Разве не подлость со стороны государства предоставлять врученный ему на сохранение киноархив для издевательства над человеком, который простодушно разрешил себя снять в мастерской?

Гротескно даны портреты советских военных и ученых времен войны. Вот Буденный. Какие усы – ха-ха-ха! Как приятно этим юнцам смеяться над человеком, который уже в японскую войну был награжден солдатским Георгиевским крестом всех степеней – за редкостное личное мужество и воинскую честность. Поэтому над ним и издеваются с таким сладострастием.

А вот картина Налбандяна "Встреча творческой интеллигенции" (с Хрущёвым). Очень кстати, ибо позволяет сравнить с похожей встречей сегодня. Сколько мы слышали о том, что тоталитарное советское государство заставляло прислуживать интеллигенцию, и все наши Эйзенштейны, Станиславские и Улановы имеют перед нацией тяжелый грех верноподданичества. То ли дело демократия! То ли дело наш гордый Марк Захаров! Но что же мы видим? Не службу режиму и даже не службу любимому президенту (хотя, согласитесь, непросто поверить, что Смоктуновский или Ахмадулина искренне полюбили Ельцина). Мы видим просто неприличное поведение. Такого поведения не приняли бы ни Сталин, ни даже Брежнев, и невозможно представить, чтобы так вели себя Яншин или Фадеев. Не может же не понимать Эльдар Рязанов, что его фильм о Наине Иосифовне – это нравственное падение (как бы высоко партия президента ни ценила его пропагандистский эффект). И встает важный для понимания всего происходящего вопрос: зачем? Зачем крупный художник, вошедший в историю нашей культуры и мирового кино, достаточно обеспеченный, марает свое имя? Как ни крути, одно из двух: или нынешний режим несравненно тоталитарнее прошлого и уже смог запугать художников каким-то новым, небывалым страхом – или эти художники по своим моральным качествам и в подметки не годятся ни Яншину, ни Улановой. А может, и то, и другое?

Да, СССР был идеократическим государством. Но люди-то были выше этой схемы. И Уланова, и Налбандян укрепляли общество, чтобы оно могло функционировать, чтобы люди могли работать, воевать, воспитывать детей. Обвинять за это художника, глядя сегодня "с другой кочки" – глупо, а издеваться – гнусно. Кстати, сегодня художественная интеллигенция пытается укрепить общество несравненно более идеократическое, чем было уже даже при Хрущёве. "Рынок" – так, как он представляется, потерял всякие рациональные черты и превратился в заклинание, в идею-идола. Но в качестве идола это идея предельно пошлая.

Заметим к тому же, что наши "рыночники" клеймят художников советского прошлого именно за то, что те удовлетворяли существовавший тогда платежеспособный спрос – то есть именно работали на рынок. Но насколько человечнее и чище был этот спрос по сравнению с сегодняшним! Вспомним фильмы того же Эльдара Рязанова. А сегодня прекрасные актеры собираются, чтобы снять "по прозе Брюсова" фильм ужасов, где Вертинская разыгрывает сексуальную сцену с ведьмой-лесбиянкой. С вершины этого "социального заказа" вы оплевываете искусство советского периода?

И встает вопрос: зачем, и так имея практически полную власть, издеваться над людьми? Зачем дразнить гусей? Неужели у наших дорвавшихся до власти интеллигентов накопилось столько комплексов, столько невыплеснутой желчи? Сопоставляя все, что довелось видеть, слышать и читать за восемь лет, не могу принять эту "уважительную" причину. И желчь, и комплексы есть – но есть и хладнокровный расчет профессионала, умело разрушающего национальное самосознание народа как целого. Разъединить людей, лишить их чувства локтя а то и натравить друг на друга можно лишь испоганив дорогие для всех образы и символы. Разрушив признаваемые всеми авторитеты. Ибо именно разрушение символов и авторитетов порождает их извращенное подобие – насилие. Это досконально изучено философами и историками (особенно теми, кто наблюдал фашизм в Германии). Глумление над нашими святынями – главный инструмент "социокультурной подготовки" реформ.

Насколько точен выбор объектов для глумления (что говорит о профессионализме), мне объяснили специалисты. Читал я лекцию в Бразилии перед обществом психологов и психоаналитиков. Тему они задали такую: "Технология разрушения культурных устоев в ходе перестройки". Я рассказывал факты, приводил выдержки из газет. А смысл слушатели понимали лучше меня. Особенно их заинтересовала кампания по дискредитации Зои Космодемьянской. Мне задали удивительно точные вопросы о том, кто была Зоя, какая у ней была семья, как она выглядела, в чем была суть ее подвига. А потом объяснили, почему именно ее образ надо было испоганить – ведь имелось множество других героинь. А дело в том, что она была мученицей, не имевшей в момент смерти утешения от воинского успеха (Как, скажем, Лиза Чайкина). И народное сознание, независимо от официальной пропаганды, именно ее выбрало и включило в пантеон святых мучеников. И ее образ, отделившись от реальной биографии, стал служить одной из опор самосознания нашего народа. И те, кто над этим образом глумился, стремились подрубить именно эту опору.

Конечно, вся эта братия многого добилась. Омрачила закат стариков, изгадила души юношей и девушек, расколола множество семей. Но стоит оглянуться и на историю. Революционный слом общества, осуществленный при их участии, вступает в новую фазу. Демократический миф исчерпал себя, и грядущий тоталитаризм может укрепиться лишь опираясь на темные, архаические чувства и стремления людей. И – таков уж непреложный закон – революция на этом этапе начинает пожирать тех своих детей, которые выполняли грязную идеологическую работу. Самые глумливые и будут отданы на съедение – не взыщите, господа московские комсомольцы. И когда я гляжу на их смазливые лица, мне кажется, что из них уже исходит слабое сияние – они уже идут к невидимой гильотине.

("Правда". Июнь 1993 г.)

Вспоминая мифы перестройки: рыночная экономика

Как и всякая революция, перестройка средствами идеологического воздействия опорочила в общественном сознании образ прошлого (как обычно, многократно преувеличив его дефекты) и пообещала взамен обеспечить народу благоденствие. Радикальная интеллигенция приложила огромные усилия, чтобы эта идея "овладела массами", и она добилась своего. И при этом сразу же проявилась родовая болезнь русской интеллигенции – в своих экономических воззрениях она опять гипертрофирует роль распределения в ущерб производству.

Социологи в 1989 г. установили: на вопрос "Что убедит людей в том, что намечаются реальные положительные сдвиги?" 73,9 проц. респондентов из числа интеллигенции ответили: "Прилавки, полные продуктов". В этом есть что-то мистическое. Ведь это значит, что для них важен даже не продукт потребления, а образ этого продукта, фетиш, пусть недоступный – ясно, что наличие продуктов на прилавках вовсе не означает его наличия на обеденном столе. Они на это соглашались – пусть человек реально не сможет купить продукты, важно, чтобы они были в свободной продаже. Здесь проявился тот религиозный смысл понятия свободы, который мотивировал интеллигенцию в перестройке.

Точно так же, каждый понимал, что и при "социализме" можно было моментально наполнить прилавки продуктами, просто повысив цены (причем сравнительно немного, без разрушительной "либерализации") – ведь ломились от изобилия рынки, да и появившиеся уже коммерческие магазины. Но повысить цены не позволяла "система", и это препятствие решили удалить.

С. Л. Франк в своей "Этике нигилизма" говорит о корнях революционизма интеллигенции и его связи с "распределительным" мировоззрением: "Так как счастье обеспечивается материальными благами, то это есть проблема распределения. Стоит отнять эти блага у несправедливо владеющего ими меньшинства и навсегда лишить его возможности овладевать ими, чтобы обеспечить человеческое благополучие". Потому-то вторым по значению критерием достижения целей перестройки 64,4 проц. интеллигентов назвали "Лишение начальства его привилегий".

Фетишизация рынка (важного механизма, но механизма распределения) началась с 1988 года, но уже и раньше состоялась атака на саму идею жизнеобеспечения как единой производительно-распределительной системы. За 1988-92 годы было подорвано воспроизводство основных фондов промышленности. Сейчас страна "проедает" остатки инфраструктуры, созданной "тоталитарным" режимом.

Каков же был тот магический аргумент, который убедил интеллигенцию в необходимости не реформировать, а сломать экономическую систему, на которой было основано все жизнеобеспечение страны? Ведь не шуточное же дело было предложено. Аргументом была экономическая неэффективность плановой системы. Но сам этот аргумент был сформулирован как заклинание. Многомиллионный слой интеллигенции, привыкшей логично и рационально мыслить в своей профессиональной сфере, поразительным образом принял на веру, как некое божественное откровение, разрушительную идею, воплощение которой в жизнь очевидно потрясало весь образ жизни огромной страны. Никто даже не спросил, по какому критерию оцениваем эту эффективность (в мыслях-то было "полные прилавки"). А ведь основания для сомнений были, их даже никто и не скрывал. Более того, невозможно предположить, что архитекторы перестройки и их интеллектуалы-экономисты выдвигали этот тезис искренне – они реальность знали достаточно хорошо. Вот их самые грубые подтасовки:

1. Как стандарт сравнения экономики СССР были взяты развитые капстраны – очень небольшая группа, в которой проживает лишь 13 проц. человечества. Этот выбор абсолютно ничем не обоснован ни исторически, ни логически – кроме того, что СССР, отказываясь "влиться в эту цивилизацию", добился с Западом военного паритета (что действительно достойно изумления).

2. За 400 лет капстраны сформировали главную производительную силу своей экономики – "индустриального человека" с особой мотивацией и экономическим поведением (даже с особой физиологией, в частности, суточными биоциклами). СССР прошел первичный этап массовой индустриализации одно-два поколения назад и такой рабочей силой еще не обладает. По этому ресурсу сравнение просто некорректно, а эффективность – это результат, соотнесенный с ресурсами.

3. В ХХ веке, особенно сейчас, состояние экономики во многом определяется использованием новых технологий. СССР был лишен (а Россия будет лишена несмотря ни на какой антикоммунизм) доступа к продукту мощного совокупного научно-технического потенциала капиталистического мира. Собственная же наука могла обеспечить хорошими технологиями лишь немногие ключевые отрасли. По этому ресурсу сравнение некорректно.

4. Страны "первого мира" получили для своего развития огромный стартовый капитал из колоний. На эти деньги было создано "работающее" до сих пор национальное богатство (дороги, мосты, здания, финансовый капитал и т. д.). СССР не имел таких источников, Россия не эксплуатировала, а инвестировала национальные окраины. Различие в накопленном за века богатстве не отражается в статистике, и мы просто не имеем о нем представления. Только долго пожив за границей, оцениваешь величину разрыва на всех уровнях техносферы. Действующий фонд жилищ и зданий Западной Европы создан за 5 веков. Практически вся территория Германии покрыта канализационной сетью. А когда немецкая компания зажаривает свинью, для ее разделки используется два десятка разных ножей, пилок и щипцов. Чтобы прийти к этому от нашего "топора да долота", нам надо еще долго-долго вкладывать средства вопреки убогому критерию "эффективности". Форсированное преодоление этого разрыва отвлекало от "наполнения прилавков" очень большие ресурсы.

5. За последние 50 лет развитие протекает нелинейно. Сравнивать экономические системы, находящиеся на разных стадиях своего жизненного цикла, неправомерно. СССР в 70-80-е годы вошел примерно в ту фазу индустриализации, которую Запад прошел в 30-е годы с тяжелейшим структурным кризисом. Напротив, в 50-60-е годы никому и в голову не приходило говорить о неэффективности плановой экономики. В те годы виднейшие экономисты США писали, что рыночная экономика, конечно, менее эффективна, чем плановая, но это – та плата, которую Запад должен платить за свободу.

6. Рыночная экономика существует в форме единой, неразрывно связанной системы "первый мир-третий мир". Т.н. развитые страны представляют собой лишь витрину, небольшую видимую часть айсберга этой системы. Эта часть потребляет около 80 процентов ресурсов и производит около 80 проц. вредных отходов. Массивная часть ("третий мир") поставляет минеральные, энергетические и человеческие ресурсы и принимает отходы. В Школе управления им. Кеннеди Гарвардского университета, где так долго сидел Явлинский, на дверях семинара по глобальным проблемам я видел плакатик: "Помните, что один гражданин США вносит в создание "парникового эффекта" такой же вклад, как 1450 граждан Индии".

Отработав экономические и политические рычаги (внешний долг, подготовка "демократической" элиты, коррупция, "Буря в пустыне"), первый мир создал эффективную систему сброса в третий мир не только отходов и вредных производств, но и собственной нестабильности и кризисов. Латинская Америка при весьма высоком уровне развития и образования погружена за 80-е годы в тяжелейший кризис при постоянном росте производства и извлечения природных ресурсов. Некоторым дают выйти из кризиса лишь из политических соображений (Чили – ради борьбы с идеями социализма, Мексике – как соседу США, "буферной зоне"). Механизмы создания "контролируемого кризиса" и извлечения ресурсов прекрасно известны команде Гайдара. Эти механизмы внедряют в России сознательно.

Если представить себе, что развитые капстраны внезапно оказались отрезанными от третьего мира, от потока его ресурсов (т. е. попали бы в положение СССР), то само понятие эффективности их экономики потеряло бы смысл – она испытала бы коллапс, после которого ввела бы жесткую систему планирования. Малейшие попытки хоть небольшой части третьего мира контролировать поток ресурсов вызывают панику на биржах и мобилизацию всех средств давления (война в Ираке, лишенная всякого идеологического прикрытия, это показала с полной очевидностью).

СССР доступа к дешевым ресурсам третьего мира (в том числе экологическим) был лишен. Никто к этому пирогу нашу экономику и не допустит, хотя моральных тормозов режим теперь не имеет. Таким образом, обещая создать "такую же" рыночную экономику, реформаторы заранее предполагают превратить в "собственный" третий мир регионы проживания нерусских народов и большинство русских областей. Отсюда – "дрейф в Азию" Татарстана и даже Карелии. Эти надежды в лучшем случае безумны.

Тезис о неэффективности советской экономики по критерию "полные прилавки" (уровень потребления) очевидно несостоятелен, если его прилагать ко всей системе "первый мир-третий мир", а не к ее витрине. В среднем уровень потребления (или шире, уровень жизни) всех людей – участников производственной цепочки капстран (включая добывающих олово боливийских индейцев или собирающих компьютеры филиппинских девочек), был гораздо ниже, чем в СССР. Две трети населения России ожидает бедность, о которой они и не подозревали – и которой никогда не знала общинная Россия.

7. Вплоть до перестройки Россия (СССР) жила, по выражению Менделеева, "бытом военного времени" – лучшие ресурсы направляла на военные нужды. Как бы мы ни оценивали сегодня эту политику, она не была абсурдной и имела под собой исторические основания. Ее надо принять как факт. Та часть хозяйства, которая работала на оборону, не подчинялась критериям экономической эффективности (а по своим критериям она была весьма эффективной). По оценкам экспертов, нормальной экономикой, не подчиненной целям обороны, было лишь около 20 проц. народного хозяйства СССР. Запад же, при его уровне индустриализации и доступе к ресурсам, подчинял внеэкономическим критериям не более 20 проц. хозяйства. Таким образом, "на прилавки" работала лишь 1/5 нашей экономики – против 4/5 всей экономики капиталистического мира. Сравнивать надо именно эти две системы. Прикиньте в уме эффективность! Да и обеспечить военный паритет на современном уровне убогая и неэффективная экономика не смогла бы. Пусть подумает наш интеллигент, что означает создать и наладить крупномасштабное серийное производство такого товара, как МИГ-29.

Интеллигенция легко восприняла фальшивые критерии эффективности, легко согласилась разрушить составляющие лучшую часть национального достояния системы военно-промышленного комплекса, она согласилась отказаться от "уравниловки", не подумав, что это означает для огромной части населения в наших реальных условиях (тем более при спаде производства). Взлелеянный сусловской идеологической машиной журналист А. Бовин пишет: "Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть" ("Иного не дано"). Как же высоко ценит себя Бовин, если считает, что и он "натерпелся" от уравниловки. И насколько же бедным воображением он обладает, если уверен, что хуже, чем мы жили лет десять назад, в принципе жить невозможно.

Интеллигенция легко согласилась на демонтаж всех тех "нецивилизованных" (т. е. отсутствующих на Западе) систем жизнеобеспечения, которые позволяли при весьма небольшом еще национальном богатстве создать всем гражданам достойный уровень жизни. Интеллигенция, шумно радуясь "освобождению мышления", с поразительной покорностью подчинилась гипнозу самых примитивных идеологических заклинаний, например, призыву перейти к "нормальной" экономике. И никто не спросил: каковы критерии "нормального"? Что же "нормального" в экономике, при которой все склады в России затоварены лекарствами, а дети в больницах умирают от недостатка простейших препаратов? Что нормального в том, что резко сократилось потребление молочных продуктов даже детьми – а молоко и сметана сливаются в канавы? Ведь это "нормально" лишь в рамках очень специфической, отнюдь не общей системы ценностей, явно противоречащей здравому смыслу. Можно было бы как-то объяснить это затмение интеллигенции, если бы в ее среде циркулировало хотя бы мифическое оправдание: мол, на пути к рынку мы должны пройти через этап полного абсурда. Но такого объяснения не дали ни Гайдар, ни Попов – а своего ума у интеллигенции уже нет. Чтобы люди не задумывались, наши демократы просто обрушили на них поток дезинформации.

Вот важнейший миф перестройки: "Необходимо ликвидировать плановую систему и приватизировать промышленность, ибо государство не может содержать убыточные предприятия, из-за которых у нас уже огромный дефицит бюджета". Реальность же такова: за весь 1990 г. убытки нерентабельных промышленных предприятий СССР составили всего 2,5 млрд. руб.! В I полугодии 1991 г. в промышленности, строительстве, транспорте и коммунальном хозяйстве СССР убытки составили 5,5 млрд. руб. А дефицит бюджета в 1991 г. составил около 1000 млрд. руб. Есть у наших идеологов совесть? И есть у их паствы разум?

На что же надеялась интеллигенция, приняв на веру миф о столь вопиющем убожестве народного хозяйства СССР, что единственным выходом было признано не его реформирование, а тотальное разрушение? Ведь самый заядлый романтик смутно все же подозревает, что какая-то система производства существовать должна, без этого не проживешь. И было воспринято, опять таки как сугубо религиозная вера, убеждение, будто стоит сломать эти ненавистные структуры плановой экономики, и на расчищенном месте сама собой возникнет рыночная экономика англо-саксонского типа. Надо только разрешить! И интеллигенция посчитала, что достаточно "продавить" через Верховные советы законы о частной собственности, и в России возникнут если на США, то уж Англия как минимум. Здесь с наибольшей силой проявилось мышление интеллигенции как больной гибрид самого вульгарного марксизма и обрывков западных идей с религиозными утопическими воззрениями. Для интеллигенции в перестройке как будто не существовало неясных фундаментальных вопросов, никакой возможности даже поставить их на обсуждение не было.

В 1990 г. был я на Западе и пригласили меня на совещание экономистов, изучающих наши реформы. Обсуждался Закон о кооперативах – с дотошностью, которой нам видеть не приходилось. Никто не сомневался в том, что закон был направлен исключительно на подрыв "тоталитарной экономики" и был сугубо политической акцией. Ликвидация монополии внешней торговли при несопоставимости внутренних и мировых цен однозначно вела к массовому вывозу ресурсов и товаров. Если цена тонны солярки в стране 5 долларов, а мировая 500 долл., то отдать ее своим колхозникам – просто святотатство. Когда я заикнулся о некомпетентности наших экономистов, меня подняли на смех. И сегодня я спрашиваю г-на Бунича, Шаталина и компанию: вы знали, что разрушаете экономику страны? Если не знали – порвите свои дипломы и выбросьте в отхожее место. Не порвут и не выбросят, ибо – знали.

Но интеллигенция, "плоть от плоти" народа – как она могла ради фантома согласиться с уничтожением величайших и абсолютных, реальных национальных ценностей? Ликвидирована наука, которую Россия строила 300 лет, кандидаты наук стоят у метро, пытаясь продать один (!) пакет кефира и все еще веря, что это и есть "нормальная" экономика. Разрушена метеослужба, которую Россия строила 200 лет и без которой она будет нести многомиллиардные убытки. Нет денег на запуски метеоракет, а нувориши куражатся, откупают межконтинентальную баллистическую ракету, чтобы послать приветствие Ельцина г-ну Бушу. Им так "ндравится". А интеллигенция аплодирует этой пошлости.

Из всего сказанного вовсе не следует, что экономика СССР была устроена хорошо или что надо вернуться к прежней системе. Это и невозможно, и не нужно. Сами принципы планирования на определенном этапе сложности и масштабов экономики исчерпали себя и превратились в тормоз. Полностью огосударствленная система стала склоняться к гигантомании и неразумным проектам. Многие функции частные и кооперативные структуры в принципе выполняют гораздо лучше, чем государственные. Устранение разнообразия вообще – путь к смерти системы. Перемены были необходимы, однако вовсе не потому, что рыночная экономика англо-саксонского типа заведомо эффективнее. Мы могли и должны были реформировать экономику на собственном фундаменте, а не взрывать его. Когда-то историки определят, из каких соображений номенклатурно-мафиозный альянс решил этот фундамент взорвать. Но уже сегодня мы знаем, что это не удалось бы сделать без пособничества интеллигенции, которая использовала все средства для помрачения общественного сознания. Сегодня мы еще можем переломить ход событий и даже использовать разрушения и травмы для обновления страны. Но если кровавое колесо покатится по России, нам придется вновь пережить и 1919 год, и Сталина. И уже приготовлен второй, после "суверенизации", таран, открывающий дорогу этому колесу – приватизация российской земли. Расчет верен и точен.

("Правда". Октябрь 1992 г.)

Возвращаясь к аксиомам перестройки

Завершился этап шоковой политической терапии: обманом, угрозами и террором людей заставили отказаться от советского строя. Положение изменилось столь же сильно, как и в момент роспуска СССР, но, как и тогда, этого еще никто не понял. А ведь этот слом глубже, чем в 1917 г. Советы и монархия – два типа власти, лежащих на одной ветви эволюции, оба они несут в себе соборное начало, в построении системы "власть-подданные" исходят из образа семьи, а не политического рынка. После 1917 г. Россия срастила сломанные кости и встала на ноги. Сегодня "закулиса" такой ошибки не повторяет, переломанные вновь кости нам сращивают под прямым углом.

К режиму Ельцина претензий нет – он делает свое дело, не отклоняясь от плана. План был предъявлен достаточно внятно. Иное дело – лидеры оппозиции. Невозможно понять, почему никто из них не сделал никакой попытки объяснить людям, что мы теряем с советской властью. Застенчиво говорили, что, мол, и старая конституция "была неплохая" – да разве в ней дело? Для советов конституция не слишком и нужна, это украшение. Суть – в соединении права и правды, на котором держится традиционное общество и которого не приемлет общество рыночное. И думаю я, что никто из лидеров-коммунистов не заступился внятно за советскую власть потому, что сам не очень-то понимает ее сути. Потому, что не хочет разобраться с фундаментальными вопросами нашего бытия, будучи весь погружен в "текущий момент". Русские философы – свидетели первых революций, писали потом, что свойственная интеллигенции нелюбовь к фундаментальным вопросам очень дорого обошлась России. Тогда цену мерили кровью граждан. Сегодня – жизнью России.

Я и предлагаю читателям: давайте сообща разбираться, ставя под сомнение самые примитивные аксиомы, которые нам вбили в голову. Именно за простыми вещами и скрывается суть. Но это – работа, а не простое чтение. И никто не даст окончательного, а тем более очевидного ответа. Я на эту работу трачу все мое время, использую все возможные источники. Помощь профессионалов получить трудно – они просто не понимают, чего я хочу, у каждого своя узкая грядочка. А ведь мы все стоим перед выбором жизнеустройства, а оно не сводится ни к экономике, ни к политике. Советская власть и цена буханки неразрывно связаны. Как нас уговорили сломать наш строй жизни? Обманули ли нас при этом? Говорит ли легкость его слома о том, что он был плох? Можно ли восстановить его корень, суть? Что нам реально предлагают взамен? Кто из нас выживет в этом новом "светлом будущем"?

За эти два года на своей шкуре мы убедились, что в "рыночном рае", куда нас железной рукой ведет Гайдар, смогут выжить немногие. Но остальные вопросы от этого не проясняются. И потом, познавать все через шкуру – слишком дорого. Надо, пока не поздно, и голову употребить. Давайте возьмем быка за рога: вспомним тот тезис, в котором даже про себя, похоже, мало кто осмеливается сомневаться. Суть его в том, что плановая экономика оказалась неконкурентоспособной. Мол, худо-бедно тянула, с голоду не подыхали, но соревнование с Западом проиграла. Так и так, надо было ее менять. Посмотрите программы наших коммунистов – они "тоже за рынок"! Значит, поверили в этот тезис, и он стал для них аксиомой, с которой спорить невозможно. Но надо.

Для начала не будем спорить по общим, "туманным" вопросам: какая экономика лучше. Ибо здесь встает проблема критериев Добра и Зла, они определяются идеалами, а об идеалах спорить бесполезно. У меня как-то спросили в интервью в Испании, не хотел ли бы я там остаться. Я сказал, что нет. Почему? Я не стал лезть в тонкости, а сказал самую простую причину: качество жизни для меня здесь низкое. Поразились, и пришлось сказать вещь вроде очевидную: как увидишь зимой ночующего на улице старика, такая тоска берет, что все блага не в радость. Подумала журналистка и говорит: это я не смогу объяснить читателям. Так что оставим пока в стороне понятия лучше-хуже, а разберем вещь абсолютную: конкурентоспособность товаров.

Это проще, ибо товар, после того как произведен, отчуждается от производителя и живет собственной жизнью. Из него исчезают "качества" экономики, а остаются лишь полезность и цена. Когда на рынке соревнуются три слитка стали одинакового качества (а оно поддается контролю), то неважно, кто их произвел: демократический "синий воротничок", задавленный планом советский сталевар или раб за колючей проволокой. Конкурентоспособность таких слитков на рынке определяется исключительно их ценой. А в случае товаров менее стандартных – соотношением "качество-цена". Это – единственный критерий. Рассуждения о том, хорош или плох план, хорошо или плохо рабство, не имеют к делу никакого отношения.

Так вот, я утверждаю, что если бы советские товары допускались на свободный рынок, то они были бы настолько вне конкуренции, что никто и не подходил бы к другим товарам, пока не раскуплены все советские. Преимущество было столь невероятно, что западные экономисты в доверительных беседах говорят, что в этом есть какая-то мистическая тайна.

Рассмотрим три хорошо известных случая очень сложных товаров: алюминий, антибиотики, поездка на метро. Чистый алюминий – идеальный случай товара, на котором идеология, экономический строй и т. д. не оставляют никакого следа. Ему даже дизайн не нужен, только установленный по мировым стандартам состав. СССР производил много этого товара, и по такой низкой цене, что с самого начала перестройки к нам хлынули жулики, которые скупали алюминиевую посуду, сплющивали ее под прессом и отправляли на свою рыночную родину (фирма "Бурда моден" даже попала за это под следствие). Вывод: по такой важной для современной технологии позиции как алюминий советская экономика производила товар, побеждавший всех своих конкурентов.

Возьмем антибиотики. Передо мной тюбик глазной мази из тетрациклина, тонкая штучка. Из последних партий советского продукта. Цена 9 коп. Как-то за границей после сильного ветра заболели у меня глаза, и пришлось мне купить такой же тюбик. Почти 4 доллара. Абсолютно такой же (видно, на Казанском фармзаводе та же импортная линия для упаковки). Как химик, я знаю, что наш тетрациклин – очень хорошего качества. Можно считать, что у меня в руке – два товара с идентичной полезностью. Различие – в цене. Когда был произведен советский тюбик, у нас на черном рынке давали за доллар 10 руб. Значит, цена нашего тюбика была 0,009 доллара. Девять тысячных! Были кое-какие дотации, но это мелочь, менее тех же 9 коп. Важно, что СССР производил товар с розничной ценой в четыреста раз ниже, чем на Западе. Если бы он мог выбросить на рынок этот товар пусть по 2 доллара, то разорил бы всех конкурентов, а на полученную огромную прибыль мог бы расширить производство настолько, что обеспечил бы весь мир.

Наконец, метро. "Произвести" одну поездку – значит приобрести и соединить огромное количество разных ресурсов, производимых страной (НИОКР, стройматериалы, машины, энергия, кадры). Сумма этих ресурсов производилась в СССР за 5,1 коп (с людей брали 5 коп, но не будем мелочиться). По качеству наше метро даже сегодня намного лучше, чем в Нью-Йорке – это, скрипя зубами, признает даже Геннадий Хазанов. В США сумма ресурсов для обеспечения одной поездки на метро в Нью-Йорке производится за 1,5 доллара (плюс дотации мэрии, нам неизвестные). Итак, если бы могли выйти на рынок в этой сфере, мы предложили бы ту же (или лучшую) услугу по цене 0,005 доллара – против 1,5 доллара. В триста раз дешевле! И не надо никаких сказочек про громадные дотации государства – у метро их было 0,1 коп. на поездку. Да и не может государство никакими дотациями покрыть разницу в сотни раз, а если может, то это дела не меняет. Значит, какая-то другая часть экономики так сверхэффективна, что позволяет концентрировать у государства совершенно немыслимые средства.

И то же самое – по всем товарам, куда ни глянь. Наши утюги имели дизайн чуть похуже западного (а технические данные – не хуже). Но они стоили 5 руб., а на Западе – 30 долл. Пусти их по 15 долл., и 90 проц. хозяек купили бы наш утюг. А вспомните: ведь 99 проц. людей поверили, будто колхозы по сравнению с западным фермером неконкурентоспособны. Нам даже показывают по ТВ, как недосягаемый идеал, "эффективных" финляндских фермеров, целый сериал. Но это же чушь! С 1985 по 1989 г. средняя себестоимость тонны зерна в колхозах была 95 руб., а фермерская цена тонны пшеницы в Финляндии 482 долл. Доллара! Колхозник мог выбросить на финский рынок пшеницу в 10 раз дешевле, чем фермер – и при этом имел бы прибыль 500 проц. Кто же из них неконкурентоспособен?

Могут сказать: выбрали три-четыре примера, они не показательны. Это не так. Я специально выбрал такие товары, в производство которых вовлекается большая часть экономики, на их цене сказывается состояние множества отраслей. Трех-четырех таких примеров из разных областей вполне достаточно, чтобы сделать вывод об экономике в целом. А если говорить, например, о такой сфере как производство оружия (где наша конкурентоспособность никогда не подвергалась сомнению), то в нее вообще вовлечена вся экономика.

Почему же на весь советский народ "команда Горбачёва" смогла напустить такое затмение? Вот два типа из тех, кто особенно восхищался успехами "рынка". Студент, который сегодня счастлив кожаной куртке и банке импортного пива. Он уже не учит сопромат, а торгует, мечтая о подержанной "тойоте". Это – уродливое, маргинальное явление. Поколение, которое растлили самой дешевой пропагандой. Но этот студент усвоил: раз мой папа может делать МИГ-29, значит, я должен потреблять как сын американского конструктора. Возможно, папа ему и нашептал этот бред.

Мы стоим перед фактом: в массе своей советская городская молодежь убеждена, что имеет право потреблять именно как буржуазия США, хотя бы мелкая. А стандартом этого потребления она считают узкий набор барахла, который советская промышленность, ориентированная на иной тип человека, вообще не производила. Для нашего студента алюминий, антибиотики, пшеница – не товар, а нечто данное свыше, "трудами дедов и отцов". Для него товар – это даже не пиво, а банка для пива, которой СССР не делал. Трагическое заблуждение социализма, "забывшего" о духовной черни. Ее и винить-то нельзя.

Другой крайний тип – "компетентный" экономист, уже из "команды Гайдара". Вот это – загадка. Из всех моих разговоров с этими людьми я вынес тяжелое ощущение интеллектуальной патологии. Полный отказ от логики (это – как минимум). Любая попытка установить "систему координат" отвергалась, любой вопрос сразу "замазывался" кучей туманных, а то и прямо ложных утверждений – тут и сталинские репрессии, и экология, и тайные страдания Шостаковича. И бесполезно было признать все это и попытаться ограничить тему: пусть мы были "империя зла", но товары-то конкурентоспособны? Куда там.

Разумеется, ни одна страна в мире не производит всего спектра товаров высшего качества. СССР, страна в промышленном отношении очень молодая, на это и не мог претендовать. Не было у нас хороших видеомагнитофонов. Ну и что? Даже глупо было этому огорчаться. Не производили мы "мерседесов". Ну и что? Зато себестоимость "жигулей" у нас была рубль за кг, около 1 тыс. руб., а на Западе их с удовольствием берут по 10 тыс. долл.

Почему же мы не конкурировали с Западом? Да потому, что никакого свободного рынка не существует – это даже не миф, а наглое вранье. Как раз потому советских производителей на рынок и не пускали, что они в два счета западных конкурентов разорили бы. Запад от нас закрыт железным занавесом – почище сталинского. А пустят нас на рынок, только когда Россию разорят политическими средствами, и мы действительно станем беспомощными. Это сегодня и осуществляется, многие наши товары уже дороже западных.

Конечно, СССР производил дешевые товары во многом потому, что имел богатейшие природные ресурсы. Но не только поэтому. Показательно, что страны бывшего СЭВ, принявшие, морщась, дозу социализма, до сих пор потрясают Запад, стоит только приоткрыть им его рынок. Вот, пишет в "Независимой газете" эксперт-демократ, сам не понимает, что пишет: "Когда французские фермеры узнают, что из Венгрии, Чехии или Словакии идут грузовики с дешевыми, буквально разоряющими их мясными продуктами, то они просто-напросто перекрывают автомагистрали и действуют партизанскими методами... Ревностно оберегают свои заповедники от вторжения конкурентов, нарушающих привычный ритм и уклад". Уточню: "партизанские методы" – это поджог грузовиков. Однажды даже сожгли колонну с живыми овцами, и горящие животные разбежались по округе. То-то было смеху. Все-таки любят французы хорошую шутку.

О чем же говорит газета, столько сил потратившая на травлю социализма? О том, что издержки производства у западных фермеров несусветно велики, и если бы они были вынуждены конкурировать, то кооперативы из бывших соцстран разорили бы их моментально. И приходится им нанимать бандитов – жечь грузовики, и газетчиков – убеждать, что французы правы, используя такие способы "конкуренции". Разорять разрешено только нас.

То, что СССР закладывал в производимые товары принадлежащие всему народу ресурсы – естественно. Они для этого и служат. Из-за этого, однако, было абсолютно недопустимым делать рубль конвертируемым до реформы цен, а тем более устранять государственную монополию на вывоз товаров. А именно это и сделали – и наши ресурсы потекли за рубеж рекой. Все это было прекрасно известно, Госкомцен СССР давал точный прогноз потерь. Страну обескровили сознательно, никакой ошибки тут не было. Можно удивляться лишь тому, что не нашлось ни видного экономиста, ни партийного работника, который обнародовал бы еще в 1990 г. смысл этой акции. Все, как попугаи, повторяли: "наши товары неконкурентоспособны, надо переходить к рынку".

И все же, выскажу пока как гипотезу: не в ресурсах дело, а именно в типе хозяйства, основанного на общенародной собственности и не ориентированного на прибыль. Суть в том, что мы называли социализмом. Даже при нашем довольно еще значительном невежестве, расхлябанности и чудовищных ошибках бюрократической машины, хозяйство было поразительно экономным, а отношение людей – рачительным. И когда живешь на Западе не как заезжий восторженный репортер, это сразу бросается в глаза – расточительство и в производстве, и в потреблении невероятное. Хотя по мелочам все о'кей.

Сегодня мы, еще не вполне разорив предприятия, сломали систему хозяйства. И что же? Цены взвились до небес, и не видно им предела. Правительство дерет драконовские налоги, а казна пуста. Обрушилось производство всех социальных благ, на статистику глядеть страшно.

А ведь возникли просто колоссальные источники экономии средств: нет гонки вооружений, нет разорительной войны в Афганистане, нет циклопических проектов века. Как великое событие мэр Москвы открывает мостик, построенный в зоопарке. Наконец, Россия стала независимой – пусть мерзнут без ее нефти грузины и украинцы, все теперь нам достается. Куда же все подевалось? Ну, украли космические суммы, но даже это – мелочь по сравнению с экономией.

А причина в том, что сломали невероятно эффективную экономическую систему. Когда-то троцкисты, у которых наши "рыночники" переняли привычку объяснять простые вещи ложными метаформами, так возражали против индустриализации: "из ста лодок не построить одного парохода". Построили! А сегодня их внучата ломают эти пароходы, обещают наломать из каждого по сотне яхт. Пытаются (а скорее, делают вид, что пытаются) встроить в какую-то дикую рыночную экономику наши неприспособленные для этого предприятия. И в этом новом строе Россия в обозримом будущем действительно будет неспособна производить конкурентоспособные товары.

Выбрали Думу, покрасили бывший Дом Советов, и возник у депутатов новый соблазн: подправить схему "реформы Гайдара", сделать ее более "социально ориентированной". Подкормить людей маленько, показать по телевизору добрые советские фильмы, даже иногда дать послушать русские песни. И все уладится, можно продолжать подпиливать устои России, но без лишнего шума. Может быть, этот новый виток обмана и удастся. Значит, тяжелее будет грех, взятый на душу нынешними поколениями, и тяжелее будут страдания наших детей и внуков в непосильной работе по возрождению России.

("Правда". Январь 1994 г.)

Деградация логического мышления: издержка перестройки или культурная диверсия?

Одно из благ, которыми нас соблазняла перестройка – "интеллектуализация" общества. Эпитеты интеллигентный, компетентный, научный стали высшей похвалой политику. Уж как потешались над Брежневым за его примитивные речи, а тезис, что "кухарка может управлять государством", вызывал просто хохот. На трибуне прочно утвердились академики – и сразу стали удивлять. На I съезде депутатов СССР один из них в связи с событиями в Тбилиси надрывно призывал, чтобы никогда в будущем "лопата сапера не была занесена над головою интеллигента". Одно это внушало ужас: к власти пришли люди, не знающие, что такое сапер, что такое лопата и что такое саперная лопатка. И это – в России!

Потом в ход пошли "компетентные" кандидаты наук, но это помогло мало. Альянс обществоведов, ученых и партийных идеологов выработал небывалый стиль мышления. Благодаря прессе он был навязан общественному сознанию и стал инструментом его разрушения, его шизофренизации. Рассуждения стали столь бессвязными и противоречивыми, что все больше людей верит, будто жителей столицы кто-то облучил неведомыми "психотропными" лучами. Никогда еще в нашей истории не было такого массового оглупления, такого резкого падения уровня умственной работы. Вспомним, как бывший декан экономического факультета МГУ Г. Попов убеждал, что приватизация торговли приведет к изобилию товаров. И ладно бы только экономист говорил такое. То же самое повторял человек с научным образованием на одном митинге. Когда я спросил, на чем основана его убежденность (ведь продукты не производят в магазине), он без тени сомнения ответил: "На Западе магазины частные – и там все есть!".

Массовая утрата здравого смысла, склонность доверять самым фантастическим обещаниям подтверждается множеством фактов. Вот видный экономист предлагает "реально оценить наш рубль, его покупательную способность на сегодняшний день" (в начале 1991 г.): "Если за него (рубль) дают 5 центов в Нью-Йорке, значит он и стоит 5 центов. Другого пути нет, ведь должен же быть какой-то реальный критерий". Рассуждение явно иррационально. Почему "другого пути нет", кроме как попытаться продать рублевую бумажку в Нью-Йорке? И как такое может придти в голову в отношении неконвертируемой валюты? Реальная ценность рубля на той территории, где он выполнял функции денег, была известна – 20 поездок на метро. То есть, рубль был эквивалентом количества стройматериалов, энергии, машин, труда и др. реальных средств, достаточных чтобы построить и содержать "частицу" метро, "производящую" 20 поездок. В Нью-Йорке потребная для этого сумма ресурсов стоит 30 долларов. Все это знали, и тем не менее даже критики правительства РСФСР не могли внятно объяснить экономическую абсурдность продажи 140 млрд. руб. И.Силаевым. Ведь во всех основных сферах производства и потребления обмен такой огромной суммы при соотношении 18 руб. за доллар в 1990 году (еще до разрушения экономики и финансов) приводил к потерям в десятки, а в ряде сфер и в сотни раз.

Вот с восторгом воспринятый лозунг перестройки, брошенный А. Н. Яковлевым: "Нужен поистине тектонический сдвиг в сторону производства предметов потребления. Решение этой проблемы может быть только парадоксальным: провести масштабную переориентацию экономики в пользу потребителя... Мы можем это сделать, наша экономика, культура, образование, все общество давно уже вышли на необходимый исходный уровень". Единственно, с чем можно согласиться, так это парадоксальность идеи Яковлева (но не любой "парадоксов друг" – гений).

Началось резкое сокращение инвестиций в тяжелую промышленность и энергетику. А ведь неразумный (или диверсионный) характер лозунга очевиден. Спросим: каково назначение экономики? Человек со здравым сознанием ответил бы: создать надежное производство основных условий жизнеобеспечения, а затем уже наращивать выпуск приятных вещей согласно предпочтениям людей.

Что касается жизнеобеспечения, то в производстве стройматериалов (жилища) или энергии (тепло) у нас не только нет избыточных мощностей, но надвигается острейший голод. Да и вся теплосеть страны на грани отказа, а это – металл. Проблема продовольствия вызвана огромными потерями продукции из-за бездорожья и острой нехватки мощностей для хранения и переработки. Закрыть эту дыру – значит бросить в нее массу металла, стройматериалов и машин. Транспорт захлебывается, героическим трудом железнодорожники в СССР обеспечивали провоз через километр пути в шесть раз больше грузов, чем в США и в 25 раз больше, чем в Италии. Но близится срыв – нет металла даже для замены изношенных рельсов. Флот настолько изношен, что наши корабли уже не пускают в приличные порты, а многие суда не выдерживают шторма и гибнут. И на этом фоне архитектор перестройки призывает к "тектоническому" изъятию ресурсов из базовых отраслей, гарантирующих и выживание, и саму возможность производства товаров потребления. А что касается приятных вещей, то еще надо спросить у людей, что им нужнее: телефон (производство кабеля, т. е. группа А) или модный магнитофон (группа Б); лекарства или элегантное кресло; мини-трактор и автобус или малолитражка "форд-фиеста", завод для которой у нас строят.

Как будто потеряв способность к простейшим логическим операциям, стала интеллигенция заглатывать абсурдные (или чудовищные) утверждения идеологов. Вот Г. Померанц пишет в "Огоньке": "По данным опроса, примерно четверть населения предпочитает жить впроголодь, но работать спустя рукава. Я думаю, что даже больше, и каждый шаг к цивилизации сбрасывает с дороги миллионы люмпенов, развращенных сталинской системой и уже не способных жить ни при какой другой". Как должны воспринимать это 50 млн. жителей России? Если следовать логике, то так: новый режим хочет установить такой уклад, что эти люди жить будут неспособны; обратно, в "казарменный социализм", режим не пустит, а будет "сбрасывать с дороги" миллионы за миллионами; у этих миллионов один выбор: безропотно умереть или начать тотальную борьбу с режимом. Так ложные альтернативы философа готовят людей к насилию. Но важны не взгляды Померанца (мечту не запретишь), а послушное, как у загипнотизированных, восприятие читателей "Огонька".

Не лучше и мышление "прагматиков". Так получилось, что с 1990 г. меня привлекали к экспертизе ряда законопроектов. Каждый раз ознакомление с документом вызывало шок. И даже не тем, что всегда в нем были идеи, порывающие с привычной моралью (пожалуй даже, идеи с людоедским оскалом). Шок вызывала иррациональность утверждений, шизофреничность логики. И когда видишь авторов этих документов – образованных людей в пиджаках и галстуках, имеющих семьи – охватывает ощущение чего-то нереального. В каком мы театре находимся? Когда же такое бывало!

Вот проект Закона о предпринимательстве, подготовлен научно-промышленной группой народных депутатов СССР, стоят подписи Владиславлева, Велихова и др. И совершенно несовместимые друг с другом утверждения, смесь обрывков социалистической фразеологии с самым дремучим утопическим капитализмом – вперемешку с заклинаниями. "В нашем обществе практически отсутствует инновационная активность!". Ну может ли в принципе существовать такое общество? Да инновационная активность пронизывает жизнь каждого человека, это – его биологическое свойство. Посмотрели бы на ребенка в песочнице. "Государство не должно юридически запрещать никаких форм собственности!" – и это после стольких веков борьбы за запрет рабства или крепостного права (кстати, возрождение рабства – реальность конца ХХ в.). "Государство должно воздействовать на хозяйственных субъектов только экономическими методами!" – во всем мире эти субъекты часто оказываются в тюрьме, а у нас, значит, бей его только рублем. "Основным критерием и мерой общественного признания общественной полезности деятельности является прибыль!" – значит, да здравствует наркобизнес, прибыль у него наивысшая. Ну не бред ли за подписью академиков? В какую цивилизацию ведут они Россию?

И ведь странные утверждения политиков, ставящие в тупик обычного человека, воспринимаются интеллигенцией совершенно спокойно. Вот Ландсбергис заявил, что Литва из СССР вовсе не выходит, ибо она никогда в нем не состояла, а была оккупирована. Я тогда был на Западе и наблюдал восприятие европейцев. Газеты напечатали карты Литвы 1939 г., никто не сомневался, что Виленский край отойдет к России, и гадали лишь о том, что будет с Клайпедой. И вдруг возникает Литва в границах Литовской СССР – и хоть бы у кого из демократов возникли малейшие сомнения. Да разве мог Ландсбергис претендовать на такую аннексию? Эти земли ему просто навязали – ну не абсурд ли!

Или сообщается, что восстановление Цхинвали обойдется в 40 млрд. руб. и что эти расходы покроют Грузия и Россия. Почему? Боевики Гамсахурдии, а затем Шеварднадзе расстреляли город, причем осетины за пределы своей земли и не выходили. Почему Россия должна оплачивать их преступления, да еще оставляя Южную Осетию на милость того же режима? Хороша "независимость" России по сравнению с СССР! Ведь она принципиально отказывается пресекать преступные войны, но готова оплачивать ущерб.

Выступления новых идеологов, особенно ученых, потрясают не просто каким-то принципиальным (как бы наивным) отрицанием накопленного человечеством и научного, и обыденного знания. В них обнаруживается почти мистическая тяга сказать нечто прямо противоположное знанию и опыту – причем сказать в связи с очень важным положением, на котором они и выстраивают свою идеологию. Вот передача "Момент истины" А. Караулова. На экране Святослав Федоров требует "полной свободы" предпринимателям и доказывает, что частная собственность – естественное право человека. Что обезьяна превратилась в человека именно тогда, когда получила собственность, а без нее человек превращается обратно в питекантропа. Вспомнить бы профессору, что при общинном строе люди (похожие на питекантропов не больше, чем самый цивилизованный предприниматель) жили в тысячу раз дольше, чем при капитализме. В русской общине или артели жили наши деды. Что же касается частной собственности, то даже наши кумиры, отцы-основатели США, считали, что она есть не естественное право личности, а предмет общественного договора. И потому не может не регулироваться обществом.

Но кульминацией интервью был убийственный аргумент против вмешательства государства в хозяйственную деятельность. "Экономика, – говорит С. Федоров, – это организм. А в организм вмешиваться нельзя – он сам знает, что ему лучше. Мы вот сидим, разговариваем, а печень себе работает, как надо". От кого же мы это слышим? От профессора медицины! Да не просто врача, а хирурга! Он всю свою жизнь только и делает, что вмешивается в деятельность организма, да не с лекарствами, а со скальпелем, и прямо в глаз. Каким же расщепленным должно быть сознание человека, чтобы выбрать аналогию, действующую прямо против него. И каков уровень логического мышления А. Караулова (боюсь, и зрителей), которые аномалии в аргументах Федорова не видят.

Вот другой выдающийся хирург и идеолог, Николай Амосов. По силе высказываний тянет на ранг пророка. Так представляет его газета "Поиск": "Амосов-хирург на операционном столе мог спасти одну жизнь. Амосов-мыслитель дает рецепты выживания всему человечеству". В таких рецептах прежде всего встает тема опасностей, и Амосов-мыслитель вводит важнейший постулат: "Человеку свойственно бояться. Страх пропорционален вероятности угрозы и ее отдаленности во времени". И не веришь своим глазам. Все, что мы знаем о страхе, говорит совершенно обратное. Только в очень узком диапазоне страх адекватен угрозе. А в норме – резкие отклонения в обе стороны. Таковы все крупные аварии: страх совершенно не пропорционален угрозе ни до, ни после катастрофы. Неверные сигналы дает страх и об угрозе экологических катастроф, эпидемий, социальных потрясений. Ты боишься ядерной войны, а тебя вдруг убивает сосед, напяливший форму каких-то "мхедриони".

О неадекватности страха угрозе свидетельствует огромный опыт, отраженный в фольклоре ("у страха глаза велики"). Но и научное описание страха показывает, что это – системное нелинейное явление, и ни о какой пропорциональности говорить не приходится. Здесь сильны кооперативные эффекты – страх разных людей взаимоусиливается, нередко переходя в панику, род коллективного безумия. И вот философ, игнорирующий это, начинает возводить свою идеологическую постройку на совершенно ложном постулате – но хоть бы кто-нибудь обратил на это внимание.

Сегодня, анализируя логику основных тезисов перестройки, я считаю, что грубые нарушения всех правил рассуждения были сознательными и должны рассматриваться как тяжкий грех перед страной. Огромный регресс в качестве рассуждений был вызван тем, что грубо нарушались критерии подобия, согласно которым выбираются факты, аналогии, модели. Поскольку все указания на ошибки такого рода реформаторы игнорировали, можно говорить о политических подлогах.

Подлог легко обнаружить буквально во всех ссылках на Запад как на последний аргумент, которому мы должны безоговорочно верить (не будем даже придираться к тому, что и сама западная действительность представляется ложно). Мы слышим такое: "Британская Империя распалась – значит, и СССР должен был распасться!". И никаких обоснований. А почему сравнивают с Британией, а не с Китаем или США? Или и они должны распасться и именно сегодня? Таковы и другие известные силлогизмы (например, положенный в основу указа о землепользовании: "В Голландии один фермер кормит 150 человек – Надо не позже первого квартала ликвидировать колхозы – Тогда у нас будет изобилие продуктов").

Грубо нарушаются критерии подобия и в главной идее перестройки: отказе от патерналистского государства и радикальном переходе к либеральному. О чем идет речь, не объяснили, а ведь это разные модели не государства, а всего образа жизни. Патерналистское государство воспроизводит образ семьи с солидарной ответственностью. Ты для нее стараешься, свободы твои ограничены, но она же тебя защитит и в беде не оставит. Либеральное государство воспроизводит образ рынка. Здесь никто никому ничем не обязан, каждый свободен и несет полную ответственность за свои дела и ошибки, государство – лишь полицейский, следящий за тем, чтобы на рынке не было драки. Либеральные философы доказывают, что даже социальное страхование должно быть отменено, ибо оно ущемляет свободу индивидуума. Они требуют, чтобы зарплата выдавалась человеку сполна, а он сам решит – страховаться ли ему на случай болезни или старости. Кто-то рискнет потратить эти деньги и ошибется, умрет больной под забором – но это будет его ошибка, ошибка свободного человека.

Как видим, либерализм имеет привлекательные стороны, и человек Запада ими наслаждается. Значит ли это, что так же будет счастлив русский, чуваш, якут? Архитекторы перестройки делают вид, что этой проблемы не существует, что либерализм основан на "общечеловеческих" ценностях. Но это ложь. Ценности либерализма возникли в результате распада традиционного общества, сокрушенного тремя слившимися воедино революциями: научной, религиозной и промышленной. Это и породило совершенно нового человека, проникнутого рациональным мышлением и индивидуализмом. Такой человек не упустит своего, его не обманешь на жизненном "рынке", он не будет зря рисковать. Но примените законы рынка, а не семьи, к человеку традиционного общества (каковым был и СССР) – и огромная часть населения будет моментально разорена. Иного и не может быть с людьми, приученными отдавать последнюю рубаху. Часть умрет под забором, а другая возьмет в руки вилы, винтовку, установку ГРАД – и сокрушит "кривду".

Вспомним, почему крестьяне требовали или общинного землевладения, или национализации земли. Они знали, что "свобода" (собственность на землю) быстро оставит их без надела. Потому-то общинное право запрещало закладывать землю и отдавать ее за долги (свободы пропить землю не было). А сегодня Ельцин обещает в Мюнхене расплачиваться землями за долги, сделанные Горбачёвым и Гайдаром. Закон о всеобщем обязательном образовании, конечно, ущемлял свободу индивидуума – но зато все дети учились в школе. Новый, "демократический" закон поощряет "самостоятельное обучение детей в семье" и даже предусматривает выплату родителям средних затрат на школьника. Многие семьи при быстром обеднении соблазнятся "отступными", и мы увидим в России быстрый рост неграмотности.

Искусственное втискивание человека традиционного общества в структуры либерализма заведомо приводит к деградации самых основных сторон жизни. Это – банальная истина, известная из учебников. Ее скрыли из политического интереса, но как могла интеллигенция поверить рассуждениям с такими грубыми нарушениями элементарных правил логики! Ведь не позволяет же она таких вещей в своей профессиональной работе.

Вспоминая сегодня все то, что пришлось слышать и читать за последние семь лет у наших новых идеологов, я утверждаю, что они злонамеренно подорвали существовавшую в России культуру рассуждений, грубо нарушали интеллектуальные нормы политических дебатов и привели к тяжелой деградации общественной мысли. Главной жертвой этой культурной диверсии стала интеллигенция, которая вправе предъявить режиму счет. Но и сама она, будучи проводником интеллектуально бессовестных и ущербных силлогизмов в общество, несет перед ним свою долю вины.

И дело серьезнее, чем кажется. "Подумаешь, – скажет иной читатель – логика рассуждений. Важно хорошо делать свое дело!". А ведь логика – симптом. Это все равно что сказать: "Этот человек – прекрасный оператор АЭС. Что из того, что логика его расщеплена и он, видимо, помешался. Ему же не лекции читать." Но сегодня все мы – операторы социального реактора, и наши пальцы на кнопках. Мы обязаны сделать усилие и стряхнуть наваждение.

("Правда". Сентябрь 1992 г.)


Глава 2. Что мы позволили сломать

Когда рушится устойчивый привычный порядок и буханка хлеба стоит 500 руб., а самолеты из Кутаиси бомбят цветущие Гагры и старая учительница роется в мусоре, человеку кажется, что наступает конец света. Что все это не может не кончиться катастрофой, каким-то подобием Страшного суда. Это – утешение, ведущее к апатии. Немудрено, что власти даже поощряют обличительные проповеди, дающие такое утешение. Но все хорошо в меру – передохнули в апатии, пора взглянуть на дело хладнокровно.

Что же произошло в России? Иуды-идеологи, не краснея, дают несводимые определения: крах коммунизма; распад СССР; поражение в холодной войне; возвращение в мировую цивилизацию и т. д. До того заморочили голову, что и оппозиция, какая ни на есть, повторяет то же самое. Просто в отчаяние можно придти. Видные экономисты, близкие к КПРФ, скорбят: наш социализм оказался несостоятельным. Возможно, но из чего это следует? Из того, что его погубили. Но ведь это все равно, что сказать о человеке, которому саданули ножом в спину: его организм оказался несостоятельным. А то Шахрай поучает Думу о Беловежском сговоре: "Не смешите меня! Не могут три человека развалить ядерную державу". И ему кивают: резонно. Когда здоровый парень умирает от укуса тифозной вши, никого это не смешит – а ведь на нас насекомые наползли поопаснее.

Пока мы не поймем, что речь идет не об идеологии и даже не смене политического и экономического порядка, а о попытке слома всего жизнеустройства, мы не сможем верно определить свою позицию и способ действий.

Что мы проиграли?

Пока что по этому вопросу в умах царит хаос. Люди попадают в смысловые ямы, которые сами же и роют. Вот простейшая ловушка. Лидеры-патриоты бубнят: СССР проиграл экономическое соревнование с Западом. Но ведь это же бред! Если есть война, хоть и холодная, то не может быть соревнования – это вещи несовместимые. Соревнование (спорт) – огромное и сложное достижение цивилизации. Суть его в том, что соперники меряются силами в строго регламентированных, максимально одинаковых условиях. Борцы и боксеры даже делятся на весовые категории. Судьи строго следят за устранением различий. Если плывешь брассом, то не можешь даже голову опустить под воду, чтобы уменьшить образование волны.

Если же идет война или драка, каждый соперник использует преимущества своих условий и ухудшает условия противника. Послушайте, как У. Фостер, министр при Трумэне и при Кеннеди, обосновывал удвоение военных расходов США: это, мол, заставит СССР сделать то же самое и "лишит русский народ трети и так очень скудных товаров народного потребления, которыми он располагает".

Сразу после 1945 г. Запад начал против СССР ("нации инвалидов и вдов") войну на уничтожение. Сегодня сведения об этом приходится собирать по крупицам. И не только потому, что историки продажны или запуганы. Советская пресса и тогда искажала правду, занижала опасность. Руководство СССР все делало, чтобы не допустить войны, теперь холодной, чтобы не "спровоцировать" неприятеля, чтобы не разжечь психоз в стране (у нас, кстати, за все время не нагнеталось такого страха, как на Западе).

Избегая разрыва с Западом, Сталин шел на жертвы. Так, в октябре 1944 г. Черчилль выговорил для Англии 90 проц. влияния в Греции ( а СССР – в Румынии и Болгарии). А в ноябре английские войска атаковали греческих партизан-коммунистов и поддержали профашистских монархистов. Англичане проявили тогда удивившую обозревателей жестокость, но, как вспоминает Черчилль, Сталин "скрупулезно выполнил наш октябрьский договор и в продолжение тех недель, которые длились бои с коммунистами на улицах Афин, ни "Правда", ни "Известия" не высказали ни слова упрека". То же, кстати, проделали англичане и во Вьетнаме, где вернули оружие японцам и направили их против партизан, а потом снарядили находившийся в японских лагерях французский иностранный легион и подвергли бомбардировке Хайфон с гибелью тысяч вьетнамцев – так началась война, которая длилась 30 лет.

6 марта 1946 г. в Фултоне Черчилль объявил холодную войну СССР (Ельцин назвал эту речь самой глубокой и умной). И сразу начались выступления, которые и сегодня-то читаешь с содроганием. На собрании промышленных магнатов США формулируется установка: "Россия – азиатская деспотия, примитивная, мерзкая и хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме" – это о союзнике, который вчера спасал тебя в Арденнах. И вывод: США должны получить право контроля за промышленностью всех стран, способных производить оружие, и разместить свои лучшие атомные бомбы "во всех регионах мира, где есть хоть какие-то основания подозревать уклонение от такого контроля или заговор против этого порядка, а на деле немедленно и без всяких колебаний сбрасывать эти бомбы везде, где это целесообразно".

Военный руководитель высшего ранга, генерал-лейтенант Дулитл в публичной речи заявил, что американцы "должны быть физически, мысленно и морально готовы к тому, чтобы сбросить атомные бомбы на промышленные центры России при первых признаках агрессии. Мы должны заставить Россию понять, что мы это сделаем, и наш народ должен отдавать себе отчет в необходимости ответа такого рода".

И дело было вовсе не в коммунизме, и даже не в геополитических интересах, а именно в почти религиозном стремлении ликвидировать нашу "как бы европейскую", но не западную цивилизацию. Николай Данилевский, автор теории культурно-исторических типов, писал в 1869 г.: "Европа видит в славянстве не только чуждую, но и враждебную силу". И для этого нет рациональной основы – "реальная причина ненависти лежит глубже. Она – в непостижимой глубине племенных симпатий и антипатий, которые представляют собой исторический инстинкт народов, ведущий их к неизвестной для них цели". А наш изгнанник Питирим Сорокин, ставший основателем американской социологии, поясняет тезис Данилевского: "Эта враждебность сохранялась несмотря на большие жертвы и услуги, которые Россия оказывала Европе. Россия никогда не нападала на Европу, Европа – неоднократно вторгалась в Россию, вынуждая ее защищаться и изгонять агрессора."

О дальней истории надо говорить отдельно. А сегодня даже когда Россию в трудные моменты принимали в союзники, в уме перебирали способы ее ослабления. Трумэн сказал: "Если мы увидим, что войну выигрывает Германия, мы должны помогать России, а если выигрывает Россия, то должны помогать Германии; в любом случае надо стараться, чтобы они как можно больше убивали друг друга". Ведь он это опубликовал, а его выбрали президентом!

Сегодня демпресса убеждает русских, что они должны изжить "синдром осажденной крепости" и что Запад их любит. "Независимая газета" даже публикует плакаты времен Отечественной войны, чтобы показать, как проклятый сталинизм разжигал ненависть к нашим друзьям-немцам. Вспоминать войну в таком контексте – свинство, другого слова не подберешь (не считать же редакторов "НГ" сознательными ненавистниками России). От многих немцев (в том числе из "войск противника") я слышал, что их как раз удивляло отсутствие у русских ненависти к немцам. Удивляло, насколько быстро они отходили после боя и начинали ободрять пленных и угощать их сигаретами. Замечателен рассказ Конрада Лоренца о том, как он попал в наш плен под Витебском в 1944 г. Добродушие русских солдат поразило его как антрополога. А английский биограф Лоренца пишет: "В лагере для военнопленных советские не проявили враждебности к Конраду... По его мнению, советские никогда не были жестокими по отношению к пленным. Позже он слышал ужасающие рассказы о некоторых американских и особенно французских лагерях, в то время как в Советском Союзе не было никакого садизма. Лоренц никогда не чувствовал себя жертвой преследования и не было никаких признаков враждебности со стороны охранников". И сегодня наши "демократы" совершают преступление против нации, когда со всей мощью их телевидения убеждают молодежь в том, что их деды относились к немцам как садисты. И стыдно за немцев, которые не находят в себе мужества опровергнуть эту опасную для всего мира ложь. Ведь ликвидируется огромная ценность – проверенный в мировой практике стереотип поведения победителя. К слову сказать, Запад как победитель никуда не годится. Ребенок с мускулами гориллы.

Я помню себя мальчишкой в 1944 году. У многих во дворе уже не было отцов. И заходили к нам пленные немцы – они работали на стройке и ходили без охраны. Огромные, сытые, довольные. Делали из алюминия безделушки – кольца, зажигалки – и приходили продавать. Мы их окружали, с ними разговаривали, девушки покупали колечки. И между нами был негласный уговор – как бы чем не обидеть бедных побежденных противников. Ведь в плену несладко. Сейчас, глядя как бы со стороны, через время, я с удивлением вижу, что те немцы вели себя так, будто победители – они. А наши стеснительные девушки походили на побежденных. Ничего не поняли ни немцы, ни демократы.

Холодная война не была спровоцирована СССР. Я помню те годы – ни о каком походе на Запад не могло быть и речи. И дело не только в том, что народ просто биологически нуждался в мире. А и в том, что все симпатизировали союзникам, особенно американцам. И эти симпатии никогда не исчезали, даже во времена холодной войны, которая всегда воспринималась как нечто поверхностное, политическое. Как ни страшно это звучит, сегодня впервые за всю историю в России поднимается глухая ненависть к Западу. И порождают ее наши "западники". Сознательным глумлением в организованной ими комедии с гуманитарной помощью. Ложью об ограблении побежденной Германии и издевательствах русских над немцами.

Наш либерал-интеллигент не желает слышать доброго слова о России от "своих". Пусть прислушается к тому, кого боготворит – к Эйнштейну. Вот что писала эта "совесть": "В настоящее время Россия имеет все основания считать, что американский народ поддерживает политику военных приготовлений, политику, которую Россия рассматривает как попытку сознательного запугивания..." (ноябрь 1947). "Нет абсолютно никакой вероятности того, что какая-либо страна в обозримом будущем нападет на США, и меньше всего Советский Союз, разрушенный, обнищавший и политически изолированный" (январь 1948). "Россия подвержена гораздо большей опасности, чем Соединенные Штаты, и все это знают. Мне трудно понять, как еще имеются люди, которые верят в басню, будто нам угрожает опасность. Вся политика правительства направлена на превентивную войну, и в то же время стараются представить Советский Союз как агрессивную державу" (январь 1951).

Для чего вспоминать все это? Чтобы развеять туман в голове. Прекратить бесплодные дебаты о том, что не имеет отношения к делу. Надо понять, какую заразу внесли нам сосавшие нас вши – а мы о соревновании социализма с капитализмом. Надо понять, потерпели мы поражение в войне или только в крупной операции. Если в войне, то каковы реально условия капитуляции, какие средства сопротивления остались – ведь война все же была холодная.

Пока же творится что-то странное. Оппозиция поднимает шум, если кто-то из власти о ней неуважительно сказал, зато никакой реакции на то, что правительство идет на капитализацию внешнего долга – сдачу за бесценок акций предприятий. Но ведь это и есть переход в "третий мир". Другой верный признак – допущение иностранных инвесторов с правом ввоза оборудования и материалов по их собственным внутрифирменным ценам. Это – просто закабаление, поскольку через эти цены можно из России выкачать все, не оставив ей ни копейки прибыли. Это настолько хорошо известно, что молчание оппозиции выглядит просто как соучастие в антинациональной политике. Хоть один конкретный контракт разобрала оппозиция дотошно? Слышать об этом не приходилось.

Эта постоянная сдача без боя и даже без анализа одной позиции за другой рано или поздно приведет к тому, что доведенные до отчаяния ограбленные народы пойдут в слепой ярости на разрушительные и самоубийственные действия. Но нельзя позволить нашим и западным евроцентристам быть победителями – они к этому душевно и умственно не готовы. Они по изначальной сути своей не победители, а разрушители, а разрушать Россию нельзя – двумя пальцами, как Ельцин с гранатой, тут не отделаешься.

Июль 1994 г.

Россия как традиционное общество

"Прорубив окно в Европу", Россия впустила в себя духовные вирусы Запада. Один из них – евроцентризм. Как идеология, евроцентризм сложился в век Просвещения и захвата колоний. Путь, пройденный Западом, он признает единственно правильным ("столбовая дорога цивилизации"), а все остальные есть отклонения, ведущие к отставанию и "слаборазвитости".

Евроцентризм культурного слоя России, как вирус, всегда в организме, но иногда активизируется и вызывает эпидемию. К какому расщеплению сознания он приводит, видно уже на судьбе Чаадаева, "первого русского философа", патриота России, в то же время отрицавшего весь ее исторический путь. При всякой атаке на устои России идеологи пишут на своем знамени имя Чаадаева и на все лады повторяют его стоны вроде: "ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины" или "мы составляем пробел в нравственном отношении".

Всю историю видели мы через очки Запада. Мы учили перипетии споров в Сенате Рима и схваток между Дантоном и Робеспьером, но почти ничего не знаем о цивилизациях ацтеков, Китая и Индии, не говоря уж об Африке. Восток (то есть все, что не "Запад") не имеет истории.

И для осмысления нашей истории и бытия мы применяли аппарат евроцентризма, со всеми его понятиями, идеалами и мифами. Особенно когда господствовал истмат с идеей "правильной" смены общественных формаций. Беда разразилась, когда во время перестройки евроцентризм стал официальной догмой. "Возвращение в цивилизацию" – блуждающий огонек, который привел Россию на грань гибели. На все действия реформаторов Россия отвечала "неправильно". Вот лишь некоторые из аномалий.

Стратеги перестройки предполагали, что КПСС должна растаять, как дым. Расчет был разумен: большая часть из 18 млн. членов партии вступила туда не из энтузиазма, а потому, что это было выгодно. Значит, как только пребывание в партии станет невыгодным, люди тихо разойдутся, как это и произошло в "европейских" соцстранах. Но у нас случилось иначе. КПСС не распадалась, а все более мрачнела. Пришлось ее запретить, что было важным сбоем в плане реформы. Ибо запрещенная партия выныривает, как Иванушка из кипятка, обновленной, очищенной от старых грехов.

Крах потерпела и сама идея создать в России "рыночную экономику". Для этого надо было превратить в товар три вещи: деньги, землю и рабочую силу. Вроде бы удалось начать "продавать деньги", но и то неправильно – сначала их пришлось у людей отнять через цены и лже-банки. С "рынком труда" вообще ничего не получилось. Люди, вопреки законам рынка, работают, иногда по полгода не получая зарплаты. Они отдают свой труд не как товар, а как некую общественную ценность. Зарплату они требуют не по формуле товарного обмена, а как средство существования. Аргументом редких демонстраций протеста не стало нормальное обвинение обманутого на рынке торговца: "Вы украли мой товар!". Рабочие и учителя требуют: "Заплатите, ибо мне нечем кормить ребенка!". Аргумент от справедливости, а не от рынка.

Итак, уже и "демократы" ноют: "Мы не знаем общества, в котором живем!". Фатально ли это незнание? Нет, оно не только не фатально, оно уже совершенно неоправданно. Оно уже даже постыдно. Поведение России оказывается совсем не аномальным и даже нисколько не странным, а вполне правильным, если глядеть на нее не через очки евроцентризма, а применить хорошо уже разработанное в науке представление о двух разных типах общества: современном и традиционном.

Современное общество возникло в Западной Европе на обломках традиционного общества Средневековья. Те цивилизации, где такой глубокой ломки не произошло, продолжали развиваться в условиях той или иной разновидности традиционного общества. Россия – как в облике Империи, так и в образе СССР – была классическим примером традиционного общества.

Названия "традиционный" и "современный" условны и не вполне удачны, смысл их уже не отражается выбранными словами. Кроме того, само слово "современный" для многих звучит как положительная оценка. Но раз уж эти названия давно вошли в обиход, лучше не изобретать новых. Понятия "современное" и "традиционное" общество есть абстракции. В чистом виде эти модели нигде не встречаются. Любое самое примитивное общество в какой-то мере модернизировано. А любое общество Запада (скажем, США) несет в себе какие-то архаические черты – не только как пережитки, но и порождает их в своем развитии. Нарисуем два образа крупными мазками.

Эти образы слеплены усилиями множества ученых. Много сделали историки, работавшие в ключе не истмата, а "цивилизационного подхода" – не разглядывали жизнь через призму классовой борьбы и смены формаций, а описывали зарождение, развитие и гибель той или иной цивилизации как организма. М. Вебер в социальной философии объяснял смысл этих понятий через становление современного капитализма ("духа капитализма") – но не как Маркс, не через производственные отношения, а изучая революцию в духовной сфере и культуре.

В 60-70-е годы появилось много философских работ, в которых для лучшего понимания сути Запада проводилось сравнение с обществом традиционным. Это работы о языке и цензуре, о власти, о тюрьмах и больницах, о школе, о скуке и многом другом. Важным для нашей темы было то направление в анализе культуры, которое начал М. М. Бахтин. Его анализ "культуры смеха" в период Возрождения, дает представление целого среза нашей проблемы.

Огромный материал накопили этнографы, изучавшие оставшиеся на Земле "примитивные общества". Поскольку эти работы сделаны в основном учеными Запада, они представляли собой контакт современного и традиционного общества и всегда включали в себя их сравнение. После войны сравнительный анализ человека традиционного и современного общества стал большой программой. Она вобрала в себя огромный материал наблюдений. В ней приняли участие виднейшие антропологи (К. Леви-Стросс, К. Лоренц, М. Сахлинс) и психологи (например, Э. Фромм). Много дало исследование японского стиля управления фирмами. В США были иллюзии: стоит только разгадать секрет, обучиться трем-четырем приемам, и можно с успехом внедрить японский стиль на фирмах США. Все оказалось сложнее, речь шла о глубоких различиях культур.

Наконец, История поставила жестокий эксперимент, фашизм – попытку искусственного превращения современного общества в архаическое. Сегодня, когда страсти немного остыли, изучение фашизма расширяет наши знания об обоих типах общества и тех процессах, что происходят при их насильственной трансформации.

Таковы основные источники научного знания о традиционном обществе. Это знание материалистическое, оно не включает в себя мистических понятий, не нуждается в обращении к мифам и тайнам загадочной души – русской, китайской и т. д. Все выводы можно проверить наблюдением и логикой, что и является признаком научного знания.

Помимо науки над нашей проблемы трудилось искусство. Оно создало другой, еще более обширный запас знания, "записанного" в художественных образах. Некоторые писатели приближались к осознанному сопоставлению двух типов общества (когда отражали столкновение цивилизаций, как, например, Лев Толстой). В целом, два массива знания – научное и художественное – не противоречат друг другу, а дополняют. Это подтверждает верность научной концепции традиционного общества.

Часто считают, что в промышленно развитых странах везде сложилось современное общество. Это неверно. Степень промышленного развития не есть существенный признак. Япония – развитая промышленная страна, сохранившая главные черты традиционного общества. А плантации в Зимбабве – очаги уклада современного общества. Перечислим входящие в ядро признаки, позволяющие отнести конкретное общество к тому или иному типу.

Понятие пространства и времени. Картина мироздания служит той базой, на которой строятся представления об устройстве общества. "Естественный порядок вещей" – важнейший довод идеологии. В фундаменте современного общества лежит идея свободы. Для ее становления было важно новое представление о пространстве, данное Ньютоном. Хотя мысль о бесконечности Вселенной была уже у Джордано Бруно, лишь ньютоновская механика убедила человека в этой идее.

Человек же традиционного общества видит мироздание как Космос – упорядоченное целое, с каждой частицей которого человек связан мириадами невидимых нитей, струн. К. Э. Циолковский говорил, что Земля – колыбель человека, Космос – его дом. Вот штрих: более полувека в мире ведется две технически сходные программы, в которых главный объект называется совершенно разными терминами. В СССР (теперь России) – космос, в США – sрace (пространство). У нас космонавты, там – астронавты.

Столь же различны и представления о времени. У человека традиционного общества ощущение времени задавалось Солнцем, Луной, сменами времен года, полевыми работами – время было циклическим и не разделенным на маленькие одинаковые отрезки. У всех народов и племен был миф о вечном возвращении. Научная революция разрушила этот образ: время стало линейным и необратимым. Идея устремленного вперед времени (и идея прогресса) не заложены в нашем мышлении естественным образом, это – недавние приобретения культуры.

Конечно, русские, включившись в промышленное развитие, восприняли научные представления о пространстве и времени, но так, что прежнее мироощущение при этом не было сломано. Научные представления, как инструменты, сосуществуют с космическим чувством.

Отношение к миру. Космос, в центре которого находился человек, созданный по образу и подобию Бога, обладает святостью (Гегель назвал традиционное общество "культурой с символами"). Десакрализация (лишение святости) мира началась уже в Реформации и завершилась в ходе Научной революции, которая представила мир как простую механическую машину. Разделение человека (субъект) и мира (объект) сделало отношение к миру в современном обществе рациональным. В традиционном обществе человек сохранил "естественный религиозный орган" (способность видеть священный смысл в том, что современному человеку кажется обыденным, профанным, технологическим), и он просто кожей, босыми ногами ощущает глубокий смысл бытия, хотя бы он и был атеист.

Святость мира и включение в него человека порождает в традиционном обществе единую для всех этику. Современное общество "открыто" в том смысле, что его не ограничивают барьеры, в которых "замкнуто" традиционное общество – ни Бог, ни общая (тоталитарная) этика, ни озоновый слой.

Глубоко различно отношение к земле. Недаром важнейшей проблемой реформы в России стало снятие священного смысла понятия земля. Идеологи разрушают это понятие как символ, имеющий для народов России религиозное содержание. В дебатах о собственности на землю этот священный смысл отбрасывается исключительно грубо. Подчеркивается, что земля – не более чем средство производства и объект экономики.

Антропологи специально рассматривают смысл Земли в культуре "незападных" народов. Земля – особое измерение Природы, то духовное пространство, в котором происходит встреча с мертвыми. Запрет на продажу земли является абсолютным, экономические расчеты при этом несущественны. Например, индейцев чаще всего приходилось просто уничтожать – выкупить землю не удавалось ни за какие деньги. В 1995 г. так были поголовно уничтожены два племени в Южной Америке.

Утрата естественного религиозного органа привела Запад к сугубо рациональному мышлению и замене качеств их количественными выражениями (или суррогатами). Запад "знает цену всего и не знает ценности ничего" (еще сказано: "то, что может иметь цену, не имеет святости"). Напротив, освящение многих явлений, общественных отношений и институтов (например, Родины, Государства, Армии, Труда) – важнейшая сторона культуры российских народов.

Огромное значение в традиционном обществе приобретает авторитет, не подвергаемый проверке логикой. В гражданском же обществе проверка и разрушение авторитетов стали не только нормой, но и принципом бытия, вытекающим из понятия свободы.

Представление о человеке. В современном обществе человек – свободный атом, индивидуум. Ин-дивид (лат.) = а-том (греч.) = неделимый (рус.). В России смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом – он "делим". Он есть личность как средоточие множества человеческих связей. Он "разделен" в других и вбирает их в себя. Здесь человек всегда включен в солидарные структуры (патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров). Этот взгляд очень устойчив и доминирует в России в самых разных идеологических воплощениях, что и является важнейшим признаком для отнесения ее к традиционному обществу. Современное общество требует разрушения общинных связей и превращения людей в индивидуалистов, которые уже затем соединяются в классы и партии, чтобы вести борьбу за свои интересы.

Из понятия человека-атома вытекало новое представление о частной собственности как естественном праве. Именно ощущение неделимости индивида, его превращения в обособленный мир породило глубинное чувство собственности, приложенное прежде всего к собственному телу. Произошло отчуждение тела от личности и его превращение в собственность. В традиционном обществе понятие "Я" включает в себя и дух, и тело как неразрывное целое. Отсюда – разное отношение к проституции, гомосексуализму, эвтаназии, рынку рабочей силы и другим проблемам "распоряжения" своим телом.

Отсюда и разное отношение ко многим правам, прежде всего, к праву на жизнь, на пищу. В традиционном обществе всегда сильна уравниловка – право на внерыночное получение некоторого минимума жизненных благ, принципиально отвергаемое в современном обществе (бедные есть отверженные).

Уравниловка в России заложена в подсознание, в корень цивилизации. Изменения в идеологии не меняют этого подспудного чувства. Даже в период рыночного энтузиазма общественное мнение было жестко уравнительным. В октябре 1989 года на вопрос "Считаете ли вы справедливым нынешнее распределение доходов в нашем обществе?" 52,8 проц. ответили "не справедливо", а 44,7 проц. – "не совсем справедливо". Что же считали несправедливым 98 проц. жителей СССР? Считали распределение недостаточно уравнительным. 84,5 проц. считали, что "государство должно предоставлять больше льгот людям с низкими доходами" и 84,2 проц. считали, что "государство должно гарантировать каждому доход не ниже прожиточного минимума". Это и есть четкая уравнительная программа.

Тип хозяйства. С древности различают два типа хозяйства. Один – экономия, что означает "ведение дома" (зкоса). Она не обязательно сопряжена с движением денег, ценами рынка и т. д. – это производство и коммерция в целях удовлетворения потребностей. Другой – хрематистика (рыночная экономика). Она нацелена на накопление богатства, накопление как высшую цель деятельности. В России хрематистика никогда не смогла занять господствующего положения: породив острые противоречия, она в начале века привела к революции. Нет заметных успехов в ее насильственном внедрении и сегодня. Огромный эксперимент по медленному и очень осторожному включению элементов хрематистики в структуры традиционного общества происходит в Азии, в рамках модернизации без разрушения.

Господство рыночной экономики в современном обществе было связано с новым, необычным с точки зрения традиций отношением к собственности, деньгам, труду и превращению вещи в товар. Содержание всех этих понятий настолько различается в современном и традиционном обществах, что нередко представители разных культур, даже из числа специалистов, просто не понимают друг друга, хотя формально говорят об одном и том же.

Принципиальные различия между хозяйством современного и традиционного общества показал А. В. Чаянов в своем анализе крестьянского двора в сравнении с фермером – капиталистическим предприятием на земле. Большое значение имеет и глубокое различие в отношении к деньгам – та "философия монеты", которая складывалась в течение пяти веков на Западе в недрах протестантской этики. Идея Т. Гайдара "внедрить монетаризм в России в течение 1992 года" – или фарс, или паранойя.

Представление о государстве. Уже Лютер и Кальвин произвели переворот в идее государства. Раньше оно даже обосновывалось, приобретало авторитет (легитимировалось) через божественное откровение. В нем был представитель божественного порядка – монарх, помазанник Божий, и все подданные были, в каком-то смысле, его детьми. Государство было патерналистским и не классовым, а сословным. Лютер обосновал возникновение классового государства, в котором представителем Бога стал уже не монарх, а класс богатых. Богатые стали носителями власти, направленной против бедных.

Гражданское общество породило тот тип государства, который Гоббс назвал "Левиафаном" – библейским чудовищем. Только такой наделенный мощью, бесстрастием и авторитетом страж мог ввести в законные рамки конкуренцию – эту войну всех против всех. Его легитимация производится снизу по принципу "один человек – один голос".

В традиционнои и современном обществах складываются очень различные, поразительно несхожие системы права. Право традиционное настолько кажется странным человеку Запада, что он искренне считает традиционное общество "неправовым". Напротив, приложение норм права гражданского общества к традиционному (что случалось во многих частях света в периоды "модернизаций") наносит людям и целым народам тяжелые травмы, которые порой достигали уровня геноцида.

Россия в облике СССР была государством традиционного типа, которое легитимировалось "сверху" через не подвергаемый логической проверкой авторитет идеологии. Хранителем ее ("жреческим сословием") могла быть только негосударственная структура – КПСС. Обе стороны в Конституционном суде в 1992 г. ("суд над КПСС") показали непонимание самого типа советского государства и роли в нем партии.

Насколько было широким это непонимание, показывает тот факт, что общий смех вызывало зрелище единогласно принимаемых решений в Верховных Советах. Это – типичный ритуал голосования в традиционном обществе (в то время как в парламенах Запада голосование есть ритуал, символизирующий "рынок" – конкуренцию). Антрополог Леви-Стросс специально подчеркивал: "Почти во всех абсолютно обществах, называемых "примитивными", немыслима сама идея принятия решения большинством голосов, поскольку социальное единство и доброе взаимопонимание считаются более важными, чем любая новация. Поэтому принимаются лишь единодушные решения".

В целом, традиционное общество строится в соответствии с метафорой семьи, а современное – метафорой рынка. Это само по себе не несет оценочной нагрузки. Приписывать тому или иному типу общества чудодейственные достоинства, гарантии благополучия – неправомерно. Это – чаще всего есть следствие идеологической заинтересованности или же наивного увлечения. Исторические обстоятельства в условиях глубокого кризиса могут каждое общество толкнуть в самый страшный коридор.

Знания о традиционном обществе, накопленные за последние полвека, особенно о традиционном обществе России (СССР), позволили найти уязвимые точки в этой сложной и хрупкой конструкции. Потому-то перестройка стала потрясающей по своей эффективности операцией по убийству советского общества. К несчастью, знания, полученные без любви, могут служить только для разрушения. Для восстановления России мы должны понять ее сами.

("Советская Россия". Март 1997)

Путь к гражданскому обществу

В России происходит глубокая, с травмами, модернизация – попытка заменить основные структуры и институты традиционного общества на институты общества современного, по образу Запада. Уже за время перестройки в наше сознание вошло много прекрасных, но расплывчатых образов. Один из них – гражданское общество. Никто из политиков, которые клянутся в своей приверженности этому доброму идолу, не излагает сути понятия.

Принять язык противника или даже друга – значит незаметно для себя стать его пленником. Даже если ты понимаешь слова иначе, чем собеседник, ты в его руках, т. к. не владеешь стояшим за словом смыслом, часто многозначным и даже тайным. Это – заведомый проигрыш в любом теоретическом споре. На земле же сегодня идет глобальный теоретический спор обо всей траектории мировой цивилизации, о вариантах выхода из общего кризиса индустриализма.

"Гражданское общество" – одно из понятий, ложно истолкованных, пожалуй, всеми участниками нынешней идеологической схватки в России. Иной раз даже с трибуны "патриотов" нас зовут возродить соборную и державную Россию, строя в ней гражданское общество. Конгресс Русских Общин – организация, в имени которой стоит слово "община", также ставит целью построение в России гражданского общества. Абсурд.

Мотивация вполне понятна. Культурный человек думает, что гражданское общество это ассоциация свободных граждан, которая ограничивает и контролирует действия государства, обеспечивает равенство всех граждан перед законом с помощью механизма разделения властей и приоритета права. Все это заманчиво, испытано за три века на уважаемом Западе – значит, "я, Вань, такую же хочу". Пусть и в России с понедельника будет гражданское общество, а в Архангельске зреет кукуруза.

На деле "гражданское общество" – это условное, зашифрованное наименование такого способа совместной жизни, с которым неразрывно сцеплены важнейшие условия, в совокупности и определяющие тип цивилизации – рыночную экономику и демократию, выведенный из сферы морали гомосексуализм и эвтаназию. Все в одном пакете, из формулы цивилизации нельзя выщипывать приятные нам вещи, как изюм из булки. Вероятно, многим бы этот способ жизни понравился, но идти на это надо совершенно открыто, примерять на себя не только украшения, но и связанные с ними вериги. Давайте восстановим исходный смысл этого понятия. И посмотрим, что действительное внедрение гражданского общества означало бы для России – что в ней пришлось бы ломать. Как это делать, чтобы не сломать при этом позвоночник – второй вопрос.

Нам не повезло уже с переводом, в русский язык вошел не тот синоним, так что вышло, что речь идет об обществе граждан (от слова город). На деле же в точном переводе "гражданское общество" – общество цивильное, цивилизованное. С самого возникновения понятия оно означало оппозицию "цивилизация – Природа" и "цивилизация – дикость" (иногда, мягче, варварство).

Чтобы понять, надо посмотреть, из кого состоит это цивильное, гражданское общество и каковы отношения "граждан" к тем, кто находится вне его, вне этой "зоны цивилизации". Прежде всего, для возникновения "рыночной экономики" и ее носителя – "гражданского общества", понадобилась переделка человека – Реформация в Европе, в XVI-XVII веках, освобождение человека, его превращение в индивидуума и собственника. Реформация изменила представление о человеке, отвергнув идею коллективного спасения души, религиозное братство людей. Возник принципиальный, религиозно обоснованный индивидуализм, несовместимый с коллективизмом и соборностью.

Именно освобождение от оков общинных отношений любого типа создало важнейшую предпосылку капитализма на Западе – пролетария, продающего свою рабочую силу. Это не просто неимущие, а люди, лишенные корней, освобожденные от всяческих человеческих связей (оков) – человеческая пыль.

В классовом государстве гражданского общества равенство перед законом (право субъекта) неизбежно обращается в неравенство личностей перед Богом и перед правдой. Читаем у Лютера: "Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах – богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх. Его божественной воле угодно, чтобы мы называли этих служащих ему палачей милостивыми государями". Богатые стали носителями власти, направленной против бедных (бедные становятся "плохими"). Раньше палач была страшная должность на службе государевой, а теперь – освященное собственностью право богатых, направленное против бедных. Государство перестало быть "отцом", а народ перестал быть "семьей". Общество стало ареной классовой войны, которая является не злом, а механизмом, придающим обществу равновесие.

Адам Смит так и определил главную роль государства в гражданском обществе – охрана частной собственности. "Приобретение крупной и обширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства, – писал он. – В той мере, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой богатых против бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, против тех, кто никакой собственности не имеет".

Понятие человека-атома и его взаимоотношений с обществом разработали в XVII в. философы Гоббс и Локк. Они дали представление о частной собственности. Она и стала осью гражданского общества. Человек раздвоился. Одна его ипостась – собственник, а другая ипостась – собственность. Возникла совершенно новая, нигде кроме Запада не существующая антропология – представление о том, что есть человек. Каждый индивид имеет теперь эту частную собственность – свое тело, и в этом смысле все индивиды равны. И раз теперь он собственник тела (а раньше его тело принадлежало частично семье, общине, народу), он может уступать его по контракту другому как рабочую силу.

Но на этом равенство кончается, и люди западной цивилизации делятся на две категории – на пролетариев (тех, кто не имеет ничего, кроме своего потомства – рrole) и собственников капитала (пропьетариев). Под ним – протестантское представление о делении людей на избранных и отверженных. Те, кто признают частную собственность, но не имеют ничего, кроме тела и потомства, живут в состоянии, близком к природному (нецивилизованному); те кто имеют капитал и приобретают по контракту рабочую силу, объединяются в гражданское общество – в Республику собственников. Сюда вход тем, кто не имеет капитала, воспрещен! Вот слова Локка: "главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам – сохранение их собственности". Это – полное отрицание, как отражение в зеркале, "Царства христиан", которое собирает людей в братскую общину ради спасения души (потому-то век Просвещения, во время которого формировалось гражданское общество, был назван "нео-язычеством").

Вот первый итог: установление гражданского общества требует разрушения всяческих общинных, солидарных связей и превращения людей в индивидуалистов, которые уже затем соединяются в классы и партии, чтобы вести борьбу за свои интересы. Это – полное, принципиальное отрицание соборной личности, в которой отражена суть России как особой цивилизации. Здесь пропасть, через которую нет моста. Индивид не может быть "немножко делимым". А общинное мироощущение в том и состоит, что Я включаю в себя частицы моих близких – и всех моих собратьев по народу, в том числе живших прежде и придущих после меня. А частицы Меня – во всех них, "без меня народ неполный". Я не могу быть "неделимым" – или я перестану быть русским. Мне придется стать "новым русским" или нанявшимся к ним пролетарием.

Пролетариат в гражданском обществе вел борьбу за то, чтобы "вывернуть" отношение и самому стать ядром общества, экспроприировать экспроприаторов. Тем-то Парижская коммуна отличается от русской революции: там была борьба классов, а в России борьба против наметившегося в России раскола на классы, за возвращение к Братству.

Борьба гражданского общества с пролетариатом – это на Западе. А за морями и снегами от Запада жили люди, не признающие частной собственности. Здесь царил принцип "один за всех, все за одного". Согласно теории гражданского общества, эти люди находились в состоянии дикости. Западная философия создала образ дикаря, которого надо было завоевать, а то и уничтожить ради его же собственной пользы. Колонизация заставила отойти от христианского представления о человеке. Западу пришлось позаимствовать идею избранного народа (культ "британского Израиля"), а затем дойти до расовой теории Гобино. Создатель теории гражданского общества Локк, чье имя было на знамени революционеров в течение двух веков, помогал писать конституции рабовладельческих штатов в Америке и вложил все свои сбережения в акции английской компании, имевшей монополию на работорговлю. Для Локка в этом не было никакой проблемы – негры и индейцы касательства к гражданским правам не имели, они были "дикарями".

Так гражданское общество породило государство, в основе которого лежал расизм. И объектом его были не только "дикари", но и свои неимущие – что вызывало ответный расизм с их стороны. Пролетарии и буржуи стали двумя разными расами: уже Рикардо говорит о "расе рабочих", а Дизраэли о "расе богатых" и "расе бедных". Даже столь привычное нам понятие "народ" у идеологов гражданского общества имело совсем другой смысл. Народом были только собственники, борющиеся против старого режима. Крестьяне Вандеи в "народ" не включались. Де Кюстин так пишет и о России середины XIX века: "Повторяю вам постоянно – здесь следовало бы все разрушить для того, чтобы создать народ".

Таким образом, гражданское общество основано на конфронтации с неимущими. Под его правом – террор Французской революции, который был предписан философами Просвещения и Кантом как совершенно необходимое и даже моральное явление. Большая кровь есть основа "социального контракта". Читаем в фундаментальной многотомной "Истории идеологии", по которой учатся в западных университетах: "Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата – собственности и капиталу. Демократическое государство – исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Начиная с революции 1848 г. устанавливается правительство страха: те, кто не имеет ничего, кроме себя самих, как говорил Локк, не имеют представительства в демократии. Поэтому гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как "народ" утверждается через революцию, а политическое право – собственностью. Поэтому такая демократия означает, что существует угрожающая "народу" масса рабочих, которым нечего терять, но которые могут завоевать все. Таким образом, эта демократия есть ничто иное как холодная гражданская война, ведущаяся государством". Это не ушло в прошлое с XIX веком, но невероятное количество ресурсов, извлекаемое Западом из "слабых" стран, позволяет поддерживать социальное перемирие, подкармливая половину пролетариата, превращая ее в стабилизирующий общество "средний класс".

Значит ли все это, что гражданское общество плохо, а общинность хороша, что индивидуализм – зло, а солидарность – добро? Ни в коем случае! Это – дело идеалов и веры, а о них спорить бесполезно. Ясно, что человек Запада должен жить в соответствии со своим, выстраданным им мироощущением. Попытка загнать его обратно в солидарность породила страшную болезнь – фашизм.

Не исключено, что не менее страшная, хотя и иная, болезнь поразит и Россию, если радикальный проект превращения русских, татар, манси в гражданское общество затронет тайники души. Модернизация "традиционного общества", построение на его основе многих институтов гражданского общества – процесс исключительно сложный и требует большой осмотрительности. В нем совершенно неприемлемы методы шоковой социальной инженерии. Пример бережной и постепенной, но непрерывной модернизации дает Япония. Другим вариантом быстрой модернизации была эволюция советского послевоенного общества (достаточно стравнить тип и культуру общественных отношений в ряду символических "правителей": Сталин – Хрущёв – Брежнев – Горбачёв). Эта эволюция была прервана радикальной реформой.

Традиционное общество России отнюдь не было антизападным. С гражданским обществом Запада Россия всегда искала мира и могла ужиться – если только мягко отводила его загребущие руки. Угрозу создают сегодня именно наши "западники" (вернее, евроцентристы), которые открывают этим рукам окна в Россию. Возможно, что никто и никогда по этим рукам ударить уже не сможет. Но велик риск, что это – иллюзия. И лучше было бы не переходить некоторых критических порогов напряженности.

(Не опубликовано в газете "Юридические вести". Январь 1997)

От чего же мы отказались?

Чуть ли не главным принципом, который надо было сломать в советском человеке, чтобы совершить "перестройку", была идея равенства людей. Эта идея, лежащая в самой основе христианства, стала объектом фальсификации задолго до 1985 года – как только престарелого генсека окружила интеллектуальная бригада "новой волны". Она была представлена в виде уравниловки, из которой создали такое пугало, что человек, услышав это слово, терял дар мышления. Избивая это изобретенное идеологами чучело, на деле разрушали важный духовный стержень.

Конечно, вели атаку и на все смежные идеи. Так, бубня о социальной справедливости, вспоминали "оплату по труду", заставив забыть первую, более важную часть уравнительного идеала – "от каждого – по способности". Кто об этом помнит? А ведь это – развитие одного из важнейших охранительных табу, которые дают человечеству великие религии: "каждый да ест хлеб свой в поте лица своего". Это – запрет на безработицу, и его нельзя обойти выдачей субсидий и превращением безработного в паразита. Кладя эти принципы в основу нашей совместной жизни, наши отцы и деды заключили важнейший общественный договор: каждому человеку в России будет гарантирована работа, в идеале – по его способностям. Вот в чем были равны наши люди. Мы обязались друг перед другом не выбрасывать за ворота в чем-то слабых людей, не дискриминировать эту кем-то выделенную часть, распределяя между собой их заработок. Мы обязались делиться друг с другом работой и никого не отправлять на паперть или в банду, или в сумасшедший дом – три пути для безработного.

Да, хозяйство СССР велось неважно, неповоротливо. Занять всех людей с высокой интенсивностью не умели (вероятно, и не могли, недостаточна еще была индустриализация). Высок был поэтому уровень "скрытой" безработицы. Его можно было целенаправленно снижать. Но политически активная часть граждан, и прежде всего интеллигенция, решили по-другому. Они вполне сознательно согласились на превращение скрытой безработицы в явную. Они сделали шаг, который может решить судьбу всех (и самых благополучных) – отказались от постулата равенства и разрешили режиму выкидывать из общества целые отряды трудящихся. Выкидывать со спасательной шлюпки "лишних" людей. Интеллигенты, естественно, полетели за борт первыми. А с каким восторгом слушали они недавно сладкозвучных сирен "экономической свободы".

Вот депутат Н. М. Амосов, занимающий, согласно опросам, третье место в списке духовных лидеров нашей интеллигенции, в эссе под скромным названием "Мое мировоззрение" утверждает: "Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству... За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу – ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых". И делее этот демократ предлагает применить сугубо фашистскую процедуру по отношению ко всему населению – провести селекцию на "сильных" и "слабых" путем широкого психофизиологического обследования. Понимают ли наши интеллигенты, которые следуют духовным импульсам этого "вождя", что это означает? Кто же после этого у нас "коричневый"?

В наиболее полной и поэтической форме отказ от равенства и культ сильных, находящихся "по ту сторону добра и зла", выразил Ницше в своей книге "Антихристианин". Читали наши новые идеологи эту книгу? Вряд ли – уж больно бледно и скучно они выражают ее мысли. Они – ницшеанцы вульгарные, стихийные.

У Ницше за его отрицанием человеческой солидарности хотя бы стояло жгучее желание прогресса, совершенства, возникновения "сверхчеловека". Ради этого и развил он антихристианскую и трагическую философию "любви к дальнему". "Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих". Но из какой любви к дальнему, ради какого прогресса радуется Чубайс банкротству предприятий – часто технически наиболее совершенных?

Любовь к дальнему, как с радостью предвещал Ницше, неизбежно ведет к войне. Русский философ С. Л. Франк пишет: "Деятельность любви к ближнему выражается прежде всего в миролюбивом, дружественном, благожелательном отношении ко всем людям; творческая деятельность любви к дальнему необходимо принимает форму борьбы с людьми... Любовь к дальнему требует настойчивости в проведении своих стремлений наперекор всем препятствиям; ее идеал – энергичная, непримиримая борьба с окружающими "ближними" во имя расчищения пути для торжества "дальнего".

Именно эта целостная, гармоничная этика революционной интеллигенции привела Россию к первой национальной катастрофе и заставила ее "умыться кровью". Сегодня наша интеллигенция опять с религиозной страстью исповедует "любовь к дальнему". Но делает она это на гораздо более низком нравственном уровне, чем в начале века – хотя последствия на нынешнем этапе промышленного развития будут гораздо тяжелее. Очень скоро "слабые" покажут, какие способы социального мщения открывают современные технологии. Об этом 50 лет назад предупреждал философ Тейяр де Шарден. И ни ОМОН, ни войска НАТО ничего поделать с этим не смогут. Над этим сейчас ломает голову множество экспертов во всем мире, но не могут придумать ничего лучшего, как рекомендовать более уравнительное распределение доходов – "больше социализма".

Еще более глубокая философская подкладка под отрицанием равенства – социал-дарвинизм. Учение, переносящее биологический принцип борьбы за существование и естественного отбора в общество. Это придает угнетению (и в социальной, и в национальной сфере) видимость "естественного" закона. Г.Спенсер писал: "Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих "на мели и в нищете" – все это воля мудрого и всеблагого провидения". Слышите, доценты с кандидатами, в чем причина вашей нынешней бедности? А думали, небось, что "рынок востребует ваш талант" и накажет нерадивого сантехника?

В свою очередь, социал-дарвинизм возник под влиянием мальтузианства, очень популярного в апогее рыночной экономики учения, согласно которому "слабым" не только не надо помогать выживать – надо способствовать их исчезновению через болезни и войны. А то больно много на Земле народу, прокормить невозможно. Читаешь сегодня Мальтуса, и не веришь, что он был одним из самых уважаемых людей в Англии. Сегодня наши журналы и газеты полны совершенно мальтузианских заявлений видных интеллектуалов. А ведь в русскую культуру XIX в. вход мальтузианству был настрого запрещен. Неужели действительно произошла культурная мутация России? Или только ее интеллигенции?

Когда из уст ее духовных лидеров мы слышим бледные перепевы Ницше, полезно вспомнить его собственные слова: "Сострадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь потомство, затрудняет действие природных законов эволюции. Оно ускоряет вырождение, разрушает вид, отрицает жизнь. Почему другие биологические виды животных остаются здоровыми? Потому что они не знают сострадания". Вот ведь под чем подписался Смоктуновский!

Кстати, сегодня мальтузианство и социал-дарвинизм обернулись новой гранью. Представление о том, что излишек людей на Земле делает невыносимой нагрузку на атмосферу ("озоновая дыра", "парниковый эффект"), приняло в развитых странах уже форму психоза. Вывод предельно нелеп: все беды – из-за демографического взрыва в "третьем мире" (это – мания мальтузианцев: "слабые размножаются, как кролики"). И возникает новая разновидность глобального фашизма: "передовые" страны должны объединиться и установить тотальный контроль над "третьим миром" – новый мировой порядок (кстати, поучительны здесь и мысли Н. Амосова). На деле же нагрузка на атмосферу создается практически полностью самим "первым миром". Вклад Индии в "парниковый эффект" составляет 1/50 от США. 2 процента! Кого же следовало бы "поубавить", чтобы спасти планету? Видя, к чему клонит мировая элита, так и хочется вновь спросить наших интеллектуалов: с кем вы, мастера культуры?

Наши нынешние либералы-утописты считают, что, отказываясь от идеала равенства, они утверждают идеал свободы. При этом они и малого усилия не хотят сделать, чтобы выяснить, а что же означает свобода в наших конкретных условиях. Перед их глазами разыгрывается драма: наделение меньшинства свободой разворовать общенародное достояние оборачивается лишением самых фундаментальных свобод подавляющего большинства граждан. Вспомним, что говорил один из самых авторитетных идеологов "социально ориентированного капитализма" премьер-министр Швеции Улоф Пальме: "Бедность – это цепи для человека. Сегодня подавляющее большинство людей считает, что свобода от нищеты и голода гораздо важнее многих других прав. Свобода предполагает чувство уверенности. Страх перед будущим, перед насущными экономическими проблемами, перед болезнями и безработицей превращает свободу в бессмысленную абстракцию".

Почему же этого наши интеллигенты не хотели услышать? Ведь они помогли отнять у большой части народа "свободу от нищеты и голода", всучив вместо этого "бессмысленную абстракцию". Почему с таким энтузиазмом прославляли они грядущую безработицу и ликвидацию "уравниловки", бесплатного образования и всего того, что всей массе наших людей давало очень важные элементы свободы? Неужели интеллигент может представить себе страдания других, лишь испытав их на своей шкуре? Ждать осталось недолго.

Намечающийся отход большой части граждан от уравнительного идеала (и явный отказ от него молодежи) может стать трагической и непоправимой ошибкой русского народа. Исправить ее будет трудно – как склеить распавшуюся семью. Ощущение, что тебя не эксплуатируют и в тебе не видят эксплуататора – огромная ценность. Мы в полной мере осознаем, как она важна для жизни, когда ее совсем лишимся. Как тоскует по ней человек Запада – никакой комфорт ее не заменяет. Мы эту ценность имели и, сами того не понимая, наслаждались общением с людьми – на улице, в метро, в очереди. Мы были братьями, и за этим социальным братством стояла глубинная идея религиозного братства – идея "коллективного спасения". От этой идеи отказался Запад во время Реформации, которая породила совершенно нового человека – индивидуалиста, одинокого и в глубине души тоскливого. Но Запад за эту тоску хотя бы получил компенсацию: новая этика позволила ему выжать все соки из колоний и сегодня выжимать соки из "третьего мира". Ради чего отказываемся от братства людей мы? Ведь выжимать соки теперь будут из нас.

Отказ от уравнительного идеала и стоящей за ним идеи братства означает для России пресечение всякой надежды на развитие и сохранение себя как независимой страны. Самым прямым и очевидным следствием будет разрыв исторического союза народов и народностей – распад России. Эксплуатация "слабого" неизбежно и раньше всего облекается в этническую форму. Освоение идей социал-дарвинизма сразу дает оправдание угнетению "менее развитых" народов – и борьбе этих народов всеми доступными им способами. Тут никаких сомнений нет – все это прекрасно изучено и описано. Менее очевидно, что это гасит порыв к развитию и в отдельно взятом народе – прежде всего, русском.

Наши идеологи-недоучки типа Бурбулиса не сказали (да вряд ли и знают), что за последние четыреста лет сложилось два разных типа ускоренного развития. И оба они основаны на том, что люди работают в режиме трудового подвига, соглашаясь на отсрочку материального вознаграждения. Один пример такого порыва дал западный капитализм, основанный на индивидуализме. Там общество – и рабочие, и буржуи – было проникнуто пуританской этикой. Рабочие трудились не за страх, а за совесть, при очень низкой зарплате. Хозяева же вкладывали прибыль в производство, ведя буквально аскетический образ жизни (оргии их сынков – это отклонение от "генеральной линии" и стало массовым уже после выхода на спокойный режим). Второй проект – договор трудящихся и элиты на основе солидарности, ради "общего дела". Самые яркие примеры – индустриализация Японии и СССР. Оба эти подхода были в большой мере уравнительными (в СССР – больше, чем в Японии), но главное, в обоих случаях все социальные партнеры были проникнуты державным мышлением.

Что же мы имеем сегодня в России? Отказ от уравнительного идеала (и значит, от идеи "общего дела") – и отсутствие всяких следов пуританской этики у предпринимателей. О капиталовложениях в производство и речи нет – украденное проматывается в угаре потребительства, растрачивается на жратву и предметы роскоши, вывозится за рубеж. А значит, никакого негласного общественного договора нет. И лишения людей абсолютно ничем не оправданы – Россия в результате "реформ" лишь нищает и деградирует. Ведь при помощи искусственно организованного кризиса разрушаются в первую очередь самые передовые производства. А помните, как стенал Аганбегян: ах, социализм угнетает технический прогресс! И можно понять воров, греющих руки на кризисе, но как понять того честного интеллигента который видит разграбление своего НИИ, завода или КБ, но тянет свою дрожащую от недоедания руку, голосуя в поддержку грабителей?

Конечно, сама суть равенства покрыта многослойной ложью. А в перестройке этот идеал, одна из духовных скреп всей евразийской цивилизации, был специально опорочен как, якобы, порождение большевизма. Так давайте сделаем усилие и снимем эти слои лжи. Рассмотрим суть уравнительства, его духовные корни и оценим нынешнюю реальность. Удалось "реформаторам" изъять идеал равенства из души народов России – или это лишь смена фразеологии? Ведь от этого зависит сам исход всего проекта "реформы Ельцина". Материала для анализа накоплено уже достаточно.

Суть нашего идеала равенства – в отрицании главной идеи "рыночной экономики", что ценность человека измеряется рынком. Американец скажет: я стою 40 тыс. дол. в год. "Старому" русскому такое и в голову не придет. Для него ценность человека не сводится к цене. Есть в каждой личности некая величина – то ядро, в котором он и есть "образ и подобие Божие", и которое есть константа для каждого человеческого существа. А сверх этого – те "морщины", цена которых и определяется рынком, тарифной сеткой и т. д. Отсюда и различие в социальном плане.

Если рынок отвергает человека как товар (какую-то имеющую рыночную стоимость "морщину" – мышечную силу, ум и т. д.), то из общества выбрасывается весь человек – вплоть до его голодной смерти. Никакой иной ценности, кроме той цены, которую готов платить рынок, за человеком не признается (К. Лоренц сказал о Западе: "это цивилизация, знающая цену всего, но не знающая ценности ничего"). Если "отвергнутые рынком" люди и поддерживаются социальной помощью или благотворительностью, то лишь потому, что это дешевле, чем усмирение голодных бунтов, которые к тому же делают жизнь "удачливых" слишком уж неприятной. И этот порядок оправдан культурой (всей философией свободы). Никто никому ничем не обязан!

Наше уходящее корнями в общину уравнительство – совсем иного рода, чем "равенство" гражданского западного общества (чего часто не хотят видеть патриоты). Там – равенство людей-"атомов", равенство конкурирующих индивидуумов перед законом. Великий философ Запада Гоббс дал формулу: "Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе". Наше же равенство идет от артели, где все едят из одной миски, стараясь не зачерпнуть лишнего, но роль и положение каждого различны.

В обществе конкуренции "зачерпнуть лишнего" и даже оттолкнуть соседа от миски позволяет не только философия, но и лежащая в ее основе религиозная этика (отказ от идеи коллективного спасения). Люди, выросшие на почве православия и ислама, просто не понимают такой этики. Ее отвергала и вся русская культура. Человек, просто потому, что он родился на нашей земле и есть один из нас, имеет право на жизнь, а значит, на некоторый базовый минимум обеспечения. И это – не подачка, каждый из нас ценен. Мы не знаем, чем, и не собираемся это измерять. Кто-то споет песню, кто-то погладит по голове ребенка. Кто-то зимой поднимет и отнесет в подъезд прикорнувшего в сугробе пьяного. За всем этим и стоит уравниловка.

Помню вечерние дебаты на эти темы лет тридцать назад, когда задумывалась вся эта перестройка. Сейчас удивляешься, как все совпадало: тот, кто проклинал уравниловку и мечтал о безработице (разумеется, для рабочих – очень уж они обленились), в то же время ненавидел "спившуюся часть народа". Он, мол, принципиально не оттащил бы пьяного согреться – пусть подыхает, нация будет здоровее. И доходили до фанатизма. Кто же, говорю, у нас не напивался – ведь эдак треть перемерзнет. Пусть перемерзнет! Так ведь и твой сын может попасть в такое положение – вспомни себя студентом. Пусть и мой сын замерзнет! Это и есть новое мышление. Здесь и происходит главное столкновение "реформы" с сознанием людей.

Вспомним, в концепции закона о приватизации РСФСР главным препятствием было названо "мировоззрение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников". Очевидна ложь этого тезиса (трудящиеся – иждивенцы государства!). Но важнее само признание либералами того факта, что люди в массе своей считают государство обязанным обеспечить всем членам общества на уравнительной основе некоторый разумный минимум жизненных благ. И этот минимум распределяется не на рынке, а "по едокам". Но так хочется труженикам, им не нравится видеть около себя голодных и замерзающих, даже если это лентяи. Можно сколько угодно проклинать этот "пережиток", нас не волнует его оценка Чубайсом. Важно, что он существует.

Это – архетип, подспудное мироощущение, как бы ни приветствовали рынок те же самые люди в момент голосования или в поверхностных слоях сознания, на уровне идеологии. И смешно даже думать, что этот архетип – порождение последних 75 лет или даже Российской империи. Напротив, эта империя потому и собралась в Евразии, что здесь сформировались народы со сходным мироощущением.

Вспомним Марко Поло, который почти всю жизнь прожил и пропутешествовал в созданной при Чингис-хане империи (в том числе и в России). Что же поразило его, "европейца-рыночника"? Почитаем сегодня эти свидетельства середины XIII века: "Делал государь и вот еще что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним". Или еще: "Поистине, когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Собирает он всякий хлеб: и пшеницу, и ячмень, и просо, и рис, и черное просо, и всякий другой хлеб; все это собирает во множестве. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует".

Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание – этот образ действий государства казался нам естественным. Ну подумайте сами, что, если бы Сталин в годы войны вместо карточной системы устроил бы, как сегодня, либерализацию цен? Смешно даже представить себе. И разве смогла бы Куба пережить тотальную блокаду, которую ей организовали две державы-подружки, США и ельцинская РФ, если бы вместо солидарного распределения тягот там "отпустили цены"?

Но то, что казалось естественным нам, поражает и злит "рыночника". И английский биограф Марко Поло в 80-е годы ХХ века делает ему выговор: "Книга для коммерсантов должна была бы описывать урожаи и сезонные колебания цен так, чтобы дать негоциантам сведения, позволяющие получить максимальный доход от спекуляций и поместить деньги с минимумом риска. Марко же глядит по-иному, с точки зрения общественного интереса и, значит, государства; поэтому неурожай для него не средство получить большую прибыль, а огромное бедствие, опасное для мира между народами, которые его терпят. Бедствие, с которым надо бороться".

Каков же механизм уравнительного распределения благ? Великий хан Хубилай обязывал "глав администрации" в регионах делать запасы зерна за счет госбюджета и в голодные годы выдавать его, фактически, "по карточкам" – не отменяя при этом "коммерческую" торговлю. Она, кстати, была у нас и во время войны; приехал кто с фронта – всегда можно было собрать денег и купить, что надо. А уж о рынке и говорить нечего. Не знаю, как Гайдар, а я торговал в четыре года. Из одной буханки мать делала бутерброды с лярдом, я продавал и покупал отрубей и бутылку патоки. И этот рынок не разъединял людей.

В советское время способ выдачи минимума благ из общественных фондов был очищен от всякого налета "помощи". Человек получил на эти блага право – и это было прекрасно! Право это возникло при наделении всех граждан СССР общенародной собственностью, с которой каждый получал равный доход независимо от своей зарплаты. Вчитайтесь в недавние слова Г. Х. Попова (когда он еще не входил в пятерку самых богатых людей России): "Социализм, сделав всех совладельцами общественной собственности, дал каждому право на труд и его оплату... Надо точнее разграничить то, что работник получает в результате права на труд как трудящийся собственник, и то, что он получает по результатам своего труда. Сегодня первая часть составляет большую долю заработка". Попов признает, что большая часть заработка каждого советского человека – это его дивиденды как частичного собственника национального достояния. То, что сегодня трудящиеся добровольно и безвозмездно отдали свою собственность мафиозно-номенклатурной прослойке, войдет в историю как величайшая загадка всех времен и народов. Уравниловки испугались! Дай-ка я все дивиденды с моей доли буду брать себе сам! Ну, берите теперь.

Сколько же благ распределялось у нас через "уравниловку"? Неужели и вправду наши "социальные иждивенцы" объедали справных работников и получали большую часть дохода не по труду, как писал Попов? Это – ложь, специально внедренная в общественное сознание. На уравнительной основе давались минимальные условия для достойного существования и развития человека – а дальше все зависело от него самого. Он получал жилье, скромную пищу (через низкие цены), медицину, образование, транспорт и книги. Если был готов напрячься, мог заработать на жизнь "повышенной комфортности". Но уровень потребления людей с низкими доходами был действительно минимальным – на грани допустимого. Никакой уравниловки в потреблении не было, все держалось на пределе.

Наш тонкий интеллектуал А. Бовин пишет: "Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть". Сколько же поедали "лентяи", если при виде их стола текли слюнки у Бовина? Ведь он мог бы привести и цифры. Вот потребление продуктов в 1989 году людей с разным месячным доходом:

  до 75 руб. 100-150 р. свыше 200 р.
мясо и мясопродукты 27 63 95
молоко и молокопродукты 216 363 466
рыба и рыбопродукты 5 13 19
фрукты и ягоды 22 39 56

Что же означает сегодня – и не абстрактно, а вполне реально, отказ от уравниловки? На что пошла наша либеральная интеллигенция и поддержанный ею режим? Они пошли на убийство значительной части своего народа. 1992 год – это уже год социально организованной смерти. Ранней массовой смерти стариков и косвенной смерти полутора миллионов неродившихся (а ранее рождавшихся) детей. И никакими софизмами этого не скрыть. Даже захлебнувшийся "демократической" пропагандой кандидат наук не может не понять: если при катастрофическом спаде производства существенная прослойка гребет миллионы, покупает "мерседесы" и пьет ликер по 10 тыс. руб. бутылка, это может происходить только за счет перераспределения доходов. Или Ельцин уже и закон сохранения материи отменил? Опираясь на силу телевидения и ОМОН, "новый класс" вырвал кусок хлеба изо рта большей части населения. Под бурные аплодисменты Инны Чуриковой.

Зато нет дефицита – полные прилавки, о чем мечтали наши либералы. И что примечательно – появился целый легион паскудников. Они нарочно, с наслаждением демонстрируют свое богатство. Жрут бананы на глазах у детей! Они называют себя "новые русские" (хотя эта прослойка интернациональна). Да бывали такие и раньше, но мало. Помню, везли нас в теплушках в эвакуацию. Еды не было, и продать было нечего. И ехал почему-то с нами солидный мужчина с "бронью". Он покупал молоко, на глазах у целого вагона голодных детей наливал себе в кружку и с удовольствием пил. Дети плакали, по деликатности тихонько. А кое-кто не выдерживал, подходил к нему и плакал в голос. Были такие люди, были, но как-то их незаметно придушили. А сегодня, видно, их сынки дорвались до власти.

Подрубается и вторая главная опора уравнительного уклада – жилье. Пока человек имеет жилье – он человек. Государство строило жилье и оплачивало 85 проц. его содержания. Здесь отказ от уравниловки означает качественный скачок – бедняки потеряют жилье. Будут рассказывать, как в былинах, о тех временах, когда считалось безобразием, что 5,8 проц. населения живет в коммунальных квартирах – какой ужас, как мы это терпели! Б. Ельцин обещал, что Россия финансирует устройство ночлежек (он их мягко назвал "ночными пансионатами"). Из этого следует, что быстрое обнищание с потерей жилища предусмотрено.

О покупке чьих квартир взывает телевидение и тысячи расклеенных по Москве объявлений? Квартир обедневших людей, которые "уплотняются", чтобы совместно проесть жилплощадь родственника или друга. А потом? Заболел ребенок, надо денег на врача да на лекарства – и продаст мать квартиру, переедет в барак, а там и в картонный ящик. Это все известно по Чикаго да по Риму. На какую же жизнь решились обречь свой народ "реформаторы"? В 1-м квартале 1993 г. построено 4,5 квартиры на 10 тыс. населения (это при строительном буме среди богачей!) – а в 1975 году за квартал сдавалось 22 квартиры. В пять раз! А ведь это пока достраиваются дома, заложенные при советской власти.

Это самый первый слой последствий отказа России от уравнительного проекта. И не должно быть иллюзий – убийственный спад потребления массы людей организуется искусственно, из чисто политических и идеологических целей. Уровень имеющихся у страны ресурсов это никак не оправдывает. Пусть также знают сторонники "реформ", что это искусственное обеднение – эксперимент, проводимый впервые в мире. Всегда и везде в моменты острого кризиса уязвимая часть населения защищалась – субсидиями на продукты питания или карточной системой. Россия опять отдана как полигон. И удивляют не политики, они – ландскнехты. Удивляет "совесть нации", интеллигенты вроде академика Лихачева, которые приветствовали все это и использовали свой авторитет, чтобы уговорить сограждан – ввели их в соблазн.

("Правда". Ноябрь 1993 г.)

"Почему же нас так плохо кормили в СССР?"

Похоже, что "реформа" в России действительно приближается к "точке невозврата" – к созданию такой необратимой ситуации, из которой добром выйти не удастся. Это произойдет, если, как призывает А. Н. Яковлев, "реформаторам" действительно удастся "выбросить на рынок" землю российских народов. И люди хотят определить свою позицию по этому вопросу. Жаль, что на приглашение к разговору не откликнулись ни академики ВАСХНИЛ, ни ректор Тимирязевки, ни академик Аганбегян. Гордо не обращают внимания на шипение "люмпенов"? Под защитой бравого ОМОНа ученый может себе это позволить.

По письмам видно, как трудно освобождаться от вбитых нам в голову мифов. Читая письма, я узнаю себя, свои прошлые сомнения. Но главный ответ почти на все вопросы такой. Дело не в недостатке информации, а в том, что мы приняли навязанную нам фальшивую логику и играем на чужом поле по правилам, установленным недобросовестными людьми – идеологами без чести и без совести. Стоит сделать усилие, отбросить эти правила и вернуть словам изначальный смысл, и наваждение исчезает. Но как трудно сделать это усилие, как трудно допустить саму мысль, что несгибаемый борец за правду Селюнин может хладнокровно врать, а академик – фальсифицировать информацию. Во что же тогда верить? Остается здравый смысл, работа разума и старое римское правило "Ищи, кому выгодно".

Один вопрос в разных вариациях звучит во множестве писем: если в сельском хозяйстве СССР на душу населения производилось больше зерна, молока, масла, чем в США, то почему же американцы питались так хорошо, а мы – так плохо? Разделим этот вопрос на части и рассмотрим их по очереди.

Прежде всего, вопрос содержит утверждение, которое принимается как очевидное ("мы питались хуже американцев"). А между тем оно вовсе не очевидно, и никаких серьезных оснований верить в него нет. Большинство просто приняло его на веру от идеологов, которые нажимали на слабое место любого человека – всем хочется, чтобы его пожалели и посчитали страдальцем. Из каких достоверных источников мог нормальный советский человек сделать вывод, что он питается хуже американца? Что значит "хуже"? Хуже какого американца? Действительно ли тарелка борща хуже сникерса (чорт его знает, что это за дрянь нам рекламируют)? Наш честный демократ верит, что борщ хуже сникерса, хотя этого чуда и не пробовал.

Каждый согласится, что реальной возможности спокойно сравнить его собственный стол с кормежкой далекого американского друга подавляющее большинство наших людей не имело. Оно поверило в идеологический тезис, внедренный в голову путем непрерывного повторения и показа специально подобранных образов (прежде всего, фильмов). Подобрали бы другие фильмы (а их много, в том числе шедевров), и в голове у нас щелкнул бы другой выключатель.

В 1983-85 гг. советский человек в сутки потреблял в среднем 98,3 г белка, а американец – 104,4 г. Разница не такая уж большая. Американец зато съедал намного больше жиров (167,2 г. против наших 99,2) – ну и что в этом хорошего, кроме склероза? Но что поразительно – в СССР сложилось устойчивое убеждение, что мы недоедаем. Молока и молочных продуктов мы в среднем потребляли 341 кг в год на человека (в США – 260), но при опросах 44% ответили, что потребляют недостаточно. Более того, в Армении 62% населения было недовольно своим уровнем потребления молока, а между тем его поедалось там в 1989 г. 480 кг. (а, например, а Испании 140 кг.). И самый красноречивый случай – сахар. Его потребление составляло в СССР 47,2 кг в год на человека – свыше разумных медицинских норм (в США – 28 кг), но 52% опрошенных считали, что едят слишком мало сахара (а в Грузии недовольных было даже 67%). Очевидно, что "общественное мнение" никак не отражает реальность, а создается идеологами и прессой.

Другое дело, что у нас имелись все основания быть недовольными способом потребления – тем, как продукты доводятся до нашего стола. Американец или испанец спускается в лавку и в зависимости от того, сколько денег нашарит в кармане, покупает, что ему заблагорассудится. Но при чем здесь сельское хозяйство? Это зависит только от того, сколько денег в кармане у покупателя и как организована торговля. Никакого отношения к земельной собственности или организации пахоты это не имеет.

Но оставим этот первый вопрос открытым – по двум причинам. Во-первых, читатель все равно не может перенестись в США и проверить содержимое кастрюли американца. Поэтому пусть, если ему хочется, считает, что при советской власти он голодал, не будем спорить попусту. Во-вторых, из признания, что американец ел жирнее нашего, никак не вытекает, что поэтому надо разогнать колхозы и отдать землю Джону Смиту или Федьке Колупаеву. Просто никакой связи нет. Поэтому допустим, что в СССР, производя основных продуктов питания (кроме мяса) больше, чем в США, люди питались хуже. Но что же здесь удивительного?

Странно как раз то, что это вызывает удивление. Достаточно представить себе в голове или нарисовать на бумажке путь пирожка или сосиски от поля (где бы оно ни находилось) до глотки потребителя, как всякое удивление должно исчезнуть и уступить место нормальным частным вопросам. Давайте этими вопросами и займемся.

1. Какая часть произведенного в поле продукта пропадает на пути к глотке в СССР и США?

Ответ известен – в СССР пропадало во много раз больше (некоторых продуктов – до трети). При таком уровне наших потерь американцам и не надо было производить больше, они сразу получают фору. А нам, если мы не устраним причины потерь, бесполезно производить больше. На столе не прибавится. Где и почему пропадало? Тоже прекрасно известно – из-за отсутствия дорог и транспорта для своевременного вывоза, из-за нехватки мощностей по переработке (мясокомбинаты, консервные заводы), из-за дефектов организации и технологии в сфере распределения (хранение, торговля).

Сколько сгнаивали на базах ради того, чтобы украсть, а сколько – из-за слабости материально-технической базы, сказать трудно. Можем только гадать. Во всяком случае, в системе АПК усилия на транспорт, переработку, хранение и продажу продуктов составляют в США 87% (относятся к усилиям на производство продуктов в поле как 7:1), а в СССР 53% (соотношение 1,1:1). Поддержка сельского производителя у нас была в 6 раз меньше! Не говоря уже об отсутствии дорог.

Вот она – первая причина. Можно проклинать сегодня Госплан, который медленно ликвидировал явные диспропорции, но важнее посмотреть, улучшается ли положение сегодня? Не только не улучшается, но заморожены те немалые капиталовложения, которые были предусмотрены при плановой системе. Но главное – к этой причине колхозы (так же, как и фермеры США) не имеют никакого отношения. Эта ситуация создана городом. И те, кто переводит разговор в плоскость приватизации да фермеризации, рассчитывают просто на доверчивость простодушных людей. И, надо признать, в своих расчетах не ошибаются. Но за восемь-то лет перестройки мы должны были бы поумнеть.

2. С каких полей питался гражданин СССР и американец?

Выводить уровень потребления из уровня отечественного производства – это или глупость, или сознательный обман. Так, неглупый человек Аганбегян использовал любую трибуну, чтобы потребовать снижения производства тракторов – у нас их делали больше чем в самих США. Какой ужас! А о том, что тракторов в США в два раза больше (просто их производство американские корпорации перевели в Мексику), академик умалчивал.

Мы каждый день слышим от Черниченко, что, якобы, Америка нас кормит. На деле импорт зерна и мяса многократно перекрывался экспортом из СССР рыбы. Ее вывозилось по 20 кг на человека, а мяса ввозилось по 2 кг. Статистику вывоза других продуктов трудно найти, но какие-то "черные дыры" были. Бываешь за границей, и вдруг с удивлением видишь в магазине наши продукты. Видимо, кто-то спустил за бесценок. Вообще, "нешумный" вывоз добра из СССР стал резко нарастать, когда престарелого генсека окружила "новая интеллектуальная команда". И как они при этом кричали "держи вора!". Но главное, ввоз продовольствия в СССР был очень невелик по сравнению с "развитыми" странами. На душу населения ФРГ ввозила в 4 раза больше мяса, чем мы, Япония в 6 и Италия в 7 раз. Интересно, как мы всей этой шумихе легко поверили. Но вернемся к нашим заокеанским друзьям, раз уж их нам ставят в пример.

Попробуем представить, на какой земле и чьими руками производится добрая часть продуктов, которые поедает "средний белый американец". И увидим, что на его стол работает огромная доля лучших земельных угодий Африки и Латинской Америки. Данные об этом отрывочны, спруты-землевладельцы вроде "Юнайтед фрут компани" ушли в прошлое, спрятались от греха за "национальными" вывесками. Но дело от этого не меняется – субтропики и тропики пополняют стол американца.

Какова продуктивность этих земель, легко понять, взглянув на карту. Найдите Кубу – ее почти не видно. Половина земель ее принадлежала американским копаниям и давала около 7 млн. тонн сахара – столько же, сколько производили наши поля, а их было немало на Украине, в РСФСР, в Средней Азии. Потеряли США Кубу – стали покупать в Бразилии, Аргентине. Огромны плантации кофе, какао, арахиса и других орехов, которые так украшают диэту цивилизованного человека. Тихоокеанские острова и атоллы покрыты пальмами – производят кокосовое масло, на котором стоит парфюмерия США.

Кажется, мелочь – бананы. Но те, кто бывал в США или ФРГ, знают, что там это важный продукт питания, продаются на каждом углу и довольно дешево. Откуда же они берутся? От замаскированных филиалов "Юнайтед фрут". По Центральной Америке можно ехать на поезде целый день – и вокруг будут видны лишь банановые плантации. При этом из дохода, получаемого от продажи бананов в США или Европе, 89% забирает себе транснациональная компания (то есть те же американцы и европейцы), и лишь 11% достается стране, предоставившей землю и рабочие руки.

В любом магазине в США в углу стоит батарея огромных банок с апельсиновым соком. Откуда? Половину мирового экспорта дает Бразилия (в 1989 г – 650 тыс. т. концентрата). Разумеется, сок этот производится на "совместных" предприятиях (треть всего экспорта – немецкой фирмой). И при этом так устраивается "первый мир", что этот экспорт субсидируется самими же правительствами стран "третьего мира" – на каждый доллар экспортируемого переработанного сельскохозяйственного продукта Бразилия платит 1,3 доллара субсидии (давая, кроме того, кредиты и налоговые льготы). Так что, когда из России повезут продукт, выращенный на нашей приватизированной земле, мы еще будем приплачивать за это круглую сумму.

Бразилия стала и вторым в мире экспортером мяса (половину вывозимого мяса производят предприятия американского свиного короля Свифта). Мало того, Бразилия стала крупнейшим в мире экспортером соевого масла (1 млн. т.) и сои, обработанной как добавка в корм скоту (8 млн. т.). Сколько комбикорма можно произвести на основе такой белковой добавки? Так что американские и английские бифштексы во многом вскормлены бразильской соей. И не только о Бразилии речь. Даже Индия за десять лет вдвое увеличила экспорт мяса и вчетверо – фруктов и овощей.

Наконец, молодой цивилизованный американец, съев свой бифштекс величиной с лопату, закусив его ананасом и выкурив сигару из Ямайки, хочет повеселиться – не единым хлебом жив человек. Значит, ему требуется кокаин. Как сказал наш великий экономист Бунич, "в мире есть царь, этот царь всюду правит – Рынок названье ему". И огромные пространства земли в Южной Америке покрываются плантациями коки (фирма "Кока-Кола" – хороший учитель). Только в Андах на этих плантациях работает более миллиона человек! А мы все твердим, что США кормят, поят и веселят всего 3 млн. фермеров. А кому нравится героин – на того работают земля и солнце Бирмы и Таиланда. Скоро, наверное, и независимый Кыргызстан подключится, уж больно прогрессивным человеком оказался академик Акаев.

И, вспоминая о судьбе нашей земли, надо подчеркнуть особо: земли отчуждаются под бананы и коку не от избытка, соя и мясо вырываются изо рта у голодных. Недавно даже вышла научная монография – "Политэкономия голода". В ней холодным языком сформулированы законы, о которых наш восторженный демократ предпочитает не вспоминать. Но пусть вслушается хотя бы тот, кто чувствует свою ответственность за пропитание собственных детей: "Способность индивида иметь в своем распоряжении продовольствие зависит от отношений в обществе... Голод может быть вызван не отсутствием продовольствия, а отсутствием дохода и покупательной способности, поскольку в рыночной экономике лишь доход дает право на получение продовольствия... Вывоз продовольствия из пораженных голодом районов – "естественная" характеристика рынка, который признает экономические права, а не нужды."

А если перейти от холодного научного языка к реальности? Как обстоят дела в той же Бразилии, крупнейшем экспортере продовольствия? 40% населения (60 млн. человек) получают всего 7% национального дохода. Это 1,04 долл. в день, на эти деньги нельзя купить даже жмыха от сои, только ботву. Постоянное недоедание и острая нехватка в пище белка и витаминов приводит к разрушению иммунной системы и тяжелым физиологическим нарушениям. Это похоже на СПИД, и люди умирают от малейшей инфекции. О нормальном развитии и говорить не приходится.

В резолюции конференции по проблемам питания сказано: "более 40% детей, которые рождаются в Бразилии, будут физически и умственно недоразвитыми к моменту достижения зрелого возраста". Если наш демократический интеллигент считает, что бразильцам верить нельзя, то послушайте хотя бы заключение ЮНИСЕФ, все-таки орган ООН: "Тот факт, что четверть миллиона детей продолжает умирать еженедельно (один ребенок каждые две секунды) от недоедания и легко излечимых болезней, является самым тяжелым обвинением против нашего времени".

Сказано витиевато, как и положено ООН – время, видишь ли, виновато. Но кто хочет понять, поймет. Множеством способов кучка богатых "цивилизованных" стран прибрала к рукам большую часть плодородных земель всего мира и вогнала народы, живущие на этих землях, в неоплатные долги. И только чтобы выплатить проценты, да и то не успевая, эти народы вынуждены теперь отдавать во все возрастающих объемах не только минеральное сырье, древесину, рабочую силу, но и самые необходимые дома продукты питания, оставляя умирать от голода двух своих детей каждую секунду.

И наши меченные вожди ведут нас именно к этому. Мы послушно идем, бормоча: "И как это мы могли жить в СССР, так плохо питаясь? Даже сникерсов не имели! Надо немедленно разрешить куплю-продажу земли".

("Правда". Март 1993 г.)


Глава 3. Историческая ошибка народа

В последние годы в России наблюдается странное, редкое в истории явление: огромный народ как бы потерял всякую способность к сопротивлению. И речь идет о народе с мощной и гибкой культурой, с тысячелетней традицией воинской доблести и хитрости, с сильным чувством товарищества. Поддавшись внушению ничтожной по своим умственным и духовным возможностям узкой социальной группы, вошедшей в сговор с противником СССР в холодной войне, русский народ вопреки здравому смыслу и собственному интересу позволил сломать весь тип жизнеустройства, который строил тысячу лет.

Грустные мысли в год крысы

Кончилось десятилетие трудов двуглавой бригады Горбачёва-Ельцина. Никому не хочется вслух подводить итоги: победители скрывают свои приобретения, перекачивают их из одного банка в другой, путают следы. Обобранные радуются "успеху на выборах" и покупают к празднику недорогие бананы. Гордые шахтеры, проголосовав за какого-нибудь Борового, объявляют голодовку в забое – нижайше просят выдать им зарплату за октябрь. Пролетариат Москвы счастлив: бутылка водки стоит столько же, сколько четыре поездки на метро – по-старому 20 копеек.

Десять лет – такой срок, за который раскрывается суть любой программы. Уже нельзя ссылаться на лукавство политиков – сама жизнь обнажает смысл. Не по отдельным вопиющим примерам и цифрам мы можем судить о том, что произошло в стране, а по всей совокупности событий и отношений жизни. Давайте же хоть раз за десять лет скажем вслух то, что тайно думает или ощущает каждый.

Суть того, что произошло в России за это десятилетие, для меня – поражение христианства, его истощение в тысячелетней битве за человека. Что было в начале? Сообщившего, что все люди братья и в братстве могут быть спасены, народ Иерусалима через свободное и демократическое волеизъявление послал на крест. Но тогда, смертью смерть поправ, Он указал путь и свет, которым две тысячи лет питался дух человека, пусть и по-разному преломляясь в разных умах и уголках Земли. Я не говорю, что нынешнее падение христианства, пусть временное, не было предрешено издавна – это вопрос вопросов. Может, оно слишком вознесло человека, он не выдержал этого креста? Но ужасно, если мы откажемся просто по лености, даже не вникнув в суть отказа. Вспомним себя.

Мы в России жили и чувствовали, что всю ее Христос исходил босой – чувствовали, даже не зная этих строк. Когда я их услышал, мне они показались простыми и очевидными. В войну мы так и ощущали свою страну: я, трехлетний, мог бы потеряться, и пошел бы по земле – и каждый был бы мне дядя или дедушка. И каждый красноармеец согрел бы меня под шинелью или тулупом – каждого дома коснулся Христос. В голодном Челябинске большие мальчишки приспособили меня ходить нищим, а потом отдавать им сумку. Я обошел много квартир в районе вокзала и получил такой заряд любви и доброты, что порой кажется: сумей я его передать Чубайсу да Гайдару – они пошли бы и удавились, как Иуда.

Расчетливый Запад, начав исповедовать культ наживы, для успокоения совести отступил от Евангелия – снизил человека. А Россия стояла в своем подвиге долготерпенья и работы совести, с приступами самоистязания. В такой момент "пальнула пулею" в Христа, но тем и удержала его с собой на советское время, что бы ни говорили церковники-формалисты. Вот, и она ослабла духом и поддалась соблазну. Сделала выбор – так же демократически, как и тогда, в Иерусалиме. Пусть и не единогласный, да и не окончательный.

В чем же был выбор? Что горело вместе с партбилетом Марка Захарова? И далеко ли от него духовно те, кто партбилет не сжег, а спрятал его пока в сундучок? Не говорят об этом ни Анпилов, ни Бурбулис – не хотят обижать народ, поставить перед ним зеркало. Как политики, наверное, они правы. Полагается похваливать "простого человека".

Переходя на приземленные, социальные понятия, можно сказать: две тысячи лет в Европе боролись две великие идеи, по-разному выражавшие сущность человека (а на нее надстраивалось все остальное). Одна идея сформулирована уже Римом: человек человеку волк. Вторая идея – от Христа: человек человеку брат; человек, носитель искры Божьей, победил в себе волка.

На первой идее возникла цивилизация рынка, основанная на конкуренции людей. Римская пословица превратилась в чеканную формулу гражданского общества, которую дал Гоббс: война всех против всех. Формула звучала торжественно, на латыни: bellum omnium contra omnes. Культура Запада признала и утвердила с гордостью, как свою силу: волчье начало в человеке главное, оно вводится в цивилизованное русло не этикой братства, а правом и полицией.

Запомним, что эта идея человека не скрывается стыдливо, а именно утверждается. Это, если хотите – то предание, на котором стоит Запад. Виднейший антрополог из США М.Сахлинс пишет: "Очевидно, что гоббсово видение человека в его естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. Однако также очевидно, что в сравнении с исходными мифами всех иных обществ миф Гоббса обладает совершенно необычной структурой, которая воздействует на наше представление о нас самих. Насколько я знаю, мы – единственное общество на Земле, которое считает, что возникло из дикости, ассоциирующейся с безжалостной природой. Все остальные общества верят, что произошли от богов... Судя по социальной практике, это вполне может рассматриваться как непредвзятое признание различий, которые существуют между нами и остальным человечеством".

К чести человека Запада, он не заплыл жиром. Уход от Христа расщепил его совесть. Когда наши патриоты напыщенно говорят о бездуховности Запада, это противно слушать. Достоевский приоткрыл нам трагедию Запада в своей легенде о Великом Инквизиторе – а что мы в ней поняли? Больная совесть Запада родила Дон Кихота – книгу, за которую человечеству, по словам Достоевского, на Страшном суде будут прощены все прегрешения. Совесть Запада родила марксизм – целое учение о возвращении к братству (коммунизму) через преодоление отчуждения, через "выдавливание Гоббса по капле". И сегодня Запад дал нам целую плеяду философов, ученых, поэтов-гуманистов. Дал теологию освобождения с ее искренним, жертвенным и сердечным сочувствием человеку труда, угнетенному бедняку. Всего этого русские постарались не увидеть. Они слепили себе иной образ Запада.

Но вернемся к главному выбору: человек человеку волк – или брат? Ведь это и было перед нами на чашах весов. И образ человека-брата, образ солидарного идеального общества был завещан нам нашими мертвыми – от Святослава и Александра Невского до Зои и Гагарина. Они все стояли за нами, когда мы примерялись.

Особо выделим Александра Невского, которого наши предки посчитали святым, а "демократы" возненавидели самой чистой ненавистью. Этот наш государь стоял перед тем же самым выбором, причем оба варианта были даны в страшном образе нашествия. Это – не то что выбирать между сникерсом и дешевой буханкой хлеба, как "упаковали" выбор нам сегодня. Невский выбирал между тевтонами и монголами. И поехал брататься к сыну Батыя. И дело было не в официальной религии: и тевтоны, и сын Батыя были христианами. Александр, думаю, сравнил мироощущение двух врагов на глубинном уровне, на уровне бессознательного и "невыражаемого". Тевтоны шли на Русь крестовым походом, неся тоталитарное сознание Рима, в котором уже прорастали формулы Гоббса. Монголы несли идею "цветущей сложности" (выражение К. Леонтьева), которая вырастала из терпимости восточного христианства, окрашенного у них конфуцианством и буддизмом.

И здесь для нас главное – представление о человеке. Конфуцианство ставило гуманность высшей ценностью культурного человека, а служение общественному благу – высшим долгом. Буддизм подкрепил эту философию "снизу", от природы, через идею гармонии природы и человека (гармонии природного и культурного начал в человеке). Невский понял, что здесь, при всех тяготах и травмах татарского ига, нет угрозы корню России, угрозы вырастающей на нашей земле соборной личности. А ведь, захоти он, мог бы найти тысячи "дефектов" татарщины, чтобы оправдать сдачу Руси тевтонам.

Кого же послушались русские, когда Горбачёв стал нас уговаривать сдаться тевтонам, указывая на дефекты советского строя, который был лживо представлен игом, "татарщиной"? Не Александра Невского, и не Петра, и не Сталина. Послушались их антиподов и предателей. Вдруг поверили пророкам типа Солженицына – хотя никаких разумных оснований верить им не было. Иные раздули в себе жалкий патриотизм. Украинцам Мазепа вдруг стал ближе, чем татарин Кочубей, а многим русским генерал Власов ближе, чем Багратион. Как же, зов крови!

Ну ладно, Невский. Ведь оплевывали могилы отцов – совсем свежие. С какой симпатией показало ТВ Москвы бал в родовом имении Шаликашвили в Грузии. Рассыпаясь в извинениях, Шеварднадзе вернул начальнику генштаба США конфискованное имение его отца. Американский генерал милостиво простил Грузию и даже дал в имении прием, на который с трепетом явились сливки нации. Как красиво танцевали – в черкесках, на цыпочках. У кого же конфисковали это дворянское гнездо? У высокого чина СС Шаликашвили, командира танковой бригады, который передавил гусеницами много юношей из сел и деревень Грузии, а потом успел сбежать на Запад. Ну, отдай ты его сыну имение потихоньку – зачем же этот постыдный бал? Нет, грузинскую интеллигенцию, как ребенка-дебила, тянет измазаться в собственных экскрементах. Да ведь не только грузинскую.

Смотрели 1 января по ТВ юбилей Хазанова? Казалось бы, зачем это глумление над всей элитой "демократов"? Зачем было под телекамерой гнать вельмож и поэтов, патриархов и иерархов ползти на сцену целовать туфлю этого нового хана? И если бы только это. Ведь все эти вельможи были обязаны заставить своих элегантных жен и дочерей аплодировать гнусной похабщине Хазанова – так он их вязал круговой порукой унижения. Думаю, Сосковец, испив эту чашу, позавидовал князьям на Калке. Тех монголы просто задушили под коврами, на которых пировали. А ему-то жить.

Это – первые плоды того, что вслед за "культурным слоем" чуть ли не большинство русского народа согласилось перейти от солидарности к конкуренции. Сделаться всем волками и погрызть слабых. Отойти от христианской идеи человека к культу "белокурой бестии". И этот выбор был сделан как-то сразу, путем шараханья. Устояли, как каменные глыбы, лишь русские крестьяне и прочие "отсталые".

Сделав этот выбор, легко умертвили все то, что мешало приступить к наслаждению. Развалили СССР – каждый убедил себя, что это он кормил слабого соседа. "Патриоты" запричитали над русским мужиком, которого объедают все, кому не лень. Под крики "долой империю" вытащили из музея имперского орла. Клоуны оседлали трибуны: "Россия обречена быть великой державой!". Под шумок провели приватизацию – отдали заводы "сильным", оставили страну без промышленности, обрекли на голод треть сограждан, на угасание – стариков. Согласились стать колониальным народом под игом "новых русских", искусственного народа-мутанта.

И все это уже было в истории, все это прекрасно изучено на самом Западе. Об этом антрополог Леви-Стросс пишет: "Колонизация предшествует капитализму исторически и логически, и капиталистический порядок заключается в обращении с народами Запада так же, как прежде Запад обращался с местным населением колоний. Для Маркса отношение между капиталистом и пролетарием есть не что иное как частный случай отношений между колонизатором и колонизуемым".

На это согласились – и теперь пожинают законные и неизбежные плоды. КПРФ, потакая народу на площади, что-то твердит об обмане. В чем же он? По большому счету, никакого обмана не было – все было сказано совершенно ясно. Что-то приукрасили в мелочах: обещали, что будет как в Швеции, а делают как в Бангладеш. Но это несущественно. Эта реальность отличается от идеала не больше, чем реальность социализма от его идеала. Важен именно выбор идеала, а не дефекты исполнения.

Можно даже больше сказать: нынешняя действительность в самой своей сути еще несравненно гуманнее того, что будет дальше, когда новый образ жизни утвердится и изживет пережитки советского строя. Социализм еще ведет арьергардные бои, людей еще не решаются уволить с фабрик, им еще платят на уравнительной основе, нерентабельные шахты еще боятся закрыть. Но это – остатки того, что люди отвергли как принцип. Чего же вы цепляетесь за остатки? Испейте всю чашу.

Сегодня, когда я вижу старуху, продающую в метро пару носков, или молодого инженера, продающего календарик, испытываю острую жалость. Но эта жалость им не нужна. Вглядевшись, я вижу, что они не только этого хотели, но и сейчас еще хотят. Они хотят, чтобы именно это и было законом жизни, но только чтобы они лично оказались наверху. А пока им не очень везет, но это временно. И они боятся, что придут коммунисты "и все у них отнимут". И массы этих людей поразительно быстро теряют ту культурную оболочку, которую приобрели за советское время. Тот инженер рад, что может не трудиться и не напрягать свой мозг. Рад, хотя вот-вот свалится от туберкулеза. Он уже перестал мыться, хотя еще не потерял квартиру. Он чувствует, как в нем действительно побеждает звериное начало, и наслаждается этим.

Что же нам обольщаться тем, что за коммунистов проголосовало 18 млн. человек из 104? На какой призыв к спасению Родины откликнутся остальные 86 миллионов? Они еще не умылись слезами и кровью. Они еще надеются, что эти слезы и кровь достанутся не им лично, а соседям.

Может быть, жестоко говорить людям, что они на самом деле натворили или готовы натворить. Куда лучше увлекать их "позитивными образами" – социальной справедливостью, оплатой по труду. Похоже, так и думают политики. Я думаю иначе: жестоко именно не предупредить людей, которые колеблются и вошли в разлад со своей глубинной сущностью. Они поддались искусу, малодушно надеются перехитрить своих мертвых, хотя уже испытывают перед ними стыд и страх. Потакать минутной слабости – грех. Преодолеть соблазн не поздно, но уже требуется огромное и честное душевное усилие. Но если мы и дальше пойдем по дорожке самообмана, то не просто окончательно сунем шею в иго хазановых. Это иго обратит нас в прах.

("Советская Россия". Январь 1996 г.)

Их должно резать или стричь

Победив в самой тяжелой войне и проявив в ней поразительную способность к самоорганизации, инициативе и нахождению необычных, упреждающих врага решений, русский народ "ушел в отставку". Он как бы передоверил всякую заботу о своей безопасности и будущем существовании государству, а сам пошел отдыхать – на рыбалку, на садовый участок, за домино.

По инерции машина крутилась, советские майоры первыми выходили в космос, Хрущёв стучал ботинком по трибуне ООН – и это еще больше располагало к бессрочным каникулам. Порядок казался незыблемым, и государственное чувство стало совершенно абстрактным. Способный молодой человек, если его не грызла суетливая жажда карьеры, считал для себя зазорным пойти в чиновники или даже на руководящую работу в хозяйстве. Даже на должность мастера цеха умелого рабочего приходилось завлекать льготами и тянуть на веревке.

Два поколения советских людей выросло в совершенно новых, никогда раньше не бывавших в истории России условиях: при отсутствии угроз и опасностей. Вернее, при иллюзии отсутствия угроз. Причем эта иллюзия нагнеталась в сознание всеми средствами культуры, была воспринята с радостью и проникла глубоко в душу, в подсознание. Реально мы даже не верили в существование холодной войны – считали ее пропагандой. Нам казалось смешным, что на Западе устраивают учебные атомные тревоги, проводят учебные эвакуации целых городов. Нам даже стали казаться смешными и надуманными все реальные страхи и угрозы, в среде которых закаляется человек на Западе: угроза безработицы, бедности, болезни при нехватке денег на врача и лекарства. Мы даже из нашего воображения вычистили чужие угрозы, чтобы расти совершенно беззаботно.

И всего за два поколения дееспособная часть народа изменилась неузнаваемо. Советский народ остался без "сержантов" – того ядра из государственно мыслящих людей, которое пронизывает все поры общества и моментально мобилизует его в соответствии с программой выживания и победы. Говорю "сержант", потому что роль таких людей, командиров среднего звена, особенно видна в армии и тем более во время войны. Сержант вырастает из рядового, живет его жизнью и говорит на его языке – и в то же время он командир, понимает офицера и в любой момент может занять его место. Унтер-офицеры, и потом сержанты были костяком российской, а затем советской армии. Наш сержант стал открытием Великой Отечественной войны. Историки и наблюдатели отмечали эту разницу Красной и немецкой армии: когда у немцев убивали офицера, в подразделении возникало замешательство. В скоротечном бою это часто решало исход дела. Когда погибал офицер в Красной армии, в тот же момент вставал сержант и кричал: "Я командир! Слушай мою команду!". Погибал сержант – вставал рядовой с теми же словами, он уже был подготовлен к этому примером близкого товарища.

Я понимаю, что выращивание двух поколений в тепличных условиях (без реальных и крупных угроз – без "хищников") было не единственной причиной той утраты воли к сопротивлению, что проявилась сегодня. Это причина, лежащая на поверхности, с нее и проще начинать. А сначала надо описать саму проблему. Понятно, что о ней не скажет ни Чубайс, ни Березовский с его идеологической машиной. Но о ней не говорит и пусть маленькая, но все же идеологическая машина оппозиции. Это нам не на пользу.

Пройдемся сверху вниз. Везде мы видим почти одно и то же. Те, кто не примкнул к хищникам, сорганизоваться для сопротивления не могут – даже в мыслях, не говоря уж о делах. Вспомним беловежский сговор. Есть в самом акте преступления что-то загадочное. Так люди смотрят, вперившись, на руки фокусника, и не могут понять. Как это? Был голубь под шляпой и – нет его! Убийство совершили средь бела дня, при всем честном народе, но так, что жертва даже не охнула – сидит, как сидела, моргает, улыбается, а уже покойник. Тут же рядом любящие сыновья. Смотрят, как вынимают из сердца нож, аккуратно его вытирают, прикрывают ранку платочком – и ни у кого никакого беспокойства.

Один из потрясающих документов всемирной истории – стенограмма сессии Верховного Совета РСФСР, что утвердила беловежское соглашение. Ветераны, Герои Отечества, генералы Комитета Государственной Безопасности – все проголосовали послушно, как загипнотизированные, не задав ни одного вопроса. Под глумливые присказки Хасбулатова: "Чего тут обсуждать! Вопрос ясный. Проголосовали? Ну, приятного аппетита". Хотел бы я проникнуть в душу космонавта, честного и отважного человека, твердого коммуниста, любимца всего советского народа. Что он думал и чувствовал, когда нажимал на кнопку, своей личной волей узаконивая ликвидацию СССР? "Не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал?".

Конечно, надо бы узнать, почему шесть человек, проголосовавшие против, оказались не подвержены гипнозу. Сама малость цифры говорит, что это – случайный сбой. В любом аппарате бывает, даже в японском телевизоре. Может, за колонну эти люди ненароком встали или за бумажкой наклонились – оказались вне поля какого-то действия, которое отключило ум, совесть, инстинкт самосохранения и даже родительские чувства множества людей, всего состава депутатов 150-миллионного народа.

Для практических действий режима, который подрядился ликвидировать СССР-Россию, ратификация беловежского сговора и не требовалась. Все равно парламентскую демократию должны были ликвидировать, весь план реформы был с нею несовместим. Но как последний эксперимент над Россией перед утверждением рискованной программы вся эта акция имела исключительную ценность. Ликвидация державы, на что не мог бы рассчитывать даже победитель в обычной войне, несла русскому народу тяжелые бедствия – возможно, смертельные. Нет даже смысла перечислять их – они совершенно очевидны сейчас и были очевидны всегда. Иначе бы Россия не вела изнурительные войны в течение пяти веков. И вот, некая клика, внедренная в управление государством и в прессу, как вирус в клетку мозга, проводит решение о ликвидации СССР через Верховный Совет – без террора, без запугивания, без подкупа депутатов. А народ не только не сопротивляется никоим образом – он даже не безмолвствует. Он просто не замечает случившегося.

Что означал тот эксперимент? Что Россия не обладает никакими средствами защиты. Действуя умело, ее враг может добиться абсолютно всего. Россию не защищает ни армия, ни все прочие системы государства, ни партии, ни духовные пастыри (интеллигенция), ни церковь, ни сам народ в лице "трудящихся масс".

Поразительно, но оппозиция даже не зафиксировала этот небывалый факт – полную утрату всеми подсистемами государства и общества минимальной способности выполнять свои прямые обязанности по защите страны. Даже напротив, она пускает народу пыль в глаза. Например, всем очевидно, что Комитет Госбезопасности СССР своего назначения не выполнил. Враги государства заняли высшие посты, и КГБ об этом знал – но ничего не сделал. Как минимум, КГБ позорно проиграл свой бой. А судя по мемуарам многих его начальников, можно говорить и о переходе части КГБ на сторону противника. И – глазам отказываешься верить – ЦК КПРФ поздравляет "славных чекистов, надежных защитников Отечества" с каким-то их юбилеем. Как это понимать?

И ведь это перевернутое мышление присуще многим, чуть ли не всей массе наших людей. Вот, празднуют в здании МХАТ им. Горького юбилей журнала "Наш современник". В ложе для почетных гостей, рядом с Т. Дорониной – маршал Д. Язов. Ему посвящают песню, весь зал встает и устраивает ему овацию. Все правильно, он – честный человек и честно прослуживший всю жизнь Родине солдат. Пусть как Министр обороны СССР он свой бой проиграл – силы были неравны, война необычная. Но этой овацией зал как бы закрывал страницу сопротивления, переводил его в разряд славного и печального прошлого. Здесь была оборвана преемственность.

В зале не было генерал-полковника А. М. Макашова. Но где-то в задних рядах сидел В. А. Фролов, народный артист России, режиссер Театра драмы г. Орла, который в сентябре 1993 г. просто вступил в полк, охранявший Верховный Совет РСФСР, и стал в нем командиром взвода. Стал тем "сержантом", от которого бы могло начаться спасение России. Но никому из лидеров оппозиции, заполнивших сцену, не пришло в голову посадить его (или подобных ему, уцелевших в огне) в ложу рядом с маршалом и устроить овацию общую. Бои проигрываются, но сопротивление продолжается – так бы это понималось.

Когда было установлено, что с Россией можно делать абсолютно все, ее и начали обгладывать спокойно, по графику. Сначала выпустили Гайдара – изъять за одну ночь все личные сбережения целого народа и все оборотные средства народного хозяйства. Сколько-то тысяч ограбленных умерло от инфарктов, но никто и пальцем не пошевельнул, чтобы защититься. Примеру Гайдара последовали выросшие, как грибы, "частные банки", которые хладнокровно и чисто ограбили дотла тех, кто ускользнул от Гайдара, сорок миллионов человек – при полной их апатии. Ворам даже слова упрека никто не сказал. Вкладчики банка "Чара" лишь уповают на правосудие США – может, что-то отнимет у Япончика и вернет крохи русским людям.

Следующим актом выпустили Чубайса. Он произвел "приватизацию" – все национальное достояние в виде промышленности было изъято и передано под контроль десятка семейств, в которых русского человека не сыщешь днем с огнем. Каха Бендукидзе взял себе самый большой в СССР "завод заводов" Уралмаш, некий грек – один из крупнейших в мире Челябинский тракторный, и т. д. Рабочие в целом и их организации – профсоюзы, всякие ОФТ и СТК, промолчали и даже не хотели вникнуть в суть приватизации (даже в Верховном Совете СССР, когда впервые принимали Закон о приватизации, один только депутат Сухов, таксист с Украины, пытался что-то возразить).

В Челябинске рассказывают: группа с московского телевидения, проезжая мимо, решила пообщаться с людьми, которые рылись на свалке за большим заводом. Кормясь остатками советской бесхозяйственности, эти люди откапывали бракованные медные детали. Разговорившись, бывшие рабочие расстегнули свои робы и репортеры увидели страшные шрамы. Новые хозяева, "приобретя" заводы, посчитали своей собственностью и залежи лома десятилетней давности. И, чтобы отвадить жадных "люмпенов", однажды выпустили на них свору арендованных у милиции овчарок. Отлежав в больнице, кое-кто по месяцу, искалеченные люди вернулись добывать кусок хлеба – безропотно, невзлюбив лишь собак.

Так отнеслись к приватизации заводов. Немного погодя иностранным компаниям начали передавать уже и главные месторождения минеральных богатств России. Это не вызвало не только сопротивления, но даже и сомнений. Люди махнули рукой на благополучие детей и внуков. Сейчас, в соответствии с тем же графиком, началась территориальная ликвидация России – в буквальном смысле слова лишение русского народа его почвы.

Дело не только в Чечне. Россия "эвакуируется" с Севера, быстро теряет Приморье – это ведь тот же процесс, только без крови и бомбежек. Но простого и ясного слова мы не слышим от оппозиции даже по самому очевидному случаю – Чечне. Какие-то запросы в Министерство юстиции, какое-то шелестение бумагами. При чем здесь юстиция? Разве задача Думы – следить за соблюдением законов? Она должна давать политическую оценку исходя из интересов России – и приводить законы в соответствие с этими интересами, а не наоборот. Какой смысл вообще спрашивать министра того правительства, которое начало войну именно по плану раздела России, именно ради отделения Чечни? Парламент спрашивает правительство, правильно ли оно поступает. Это же театр абсурда.

И зачем напускать туману? Ведь известен совершенно жесткий и однозначный критерий суверенитета государства над территорией – он определяется тем, у кого в руках средства законного насилия. Покуда боевики Дудаева и Яндарбиева были "незаконными вооруженными формированиями", а на территории Чечни был хоть один "законный" солдат или милиционер, подчиняющийся Минобороны или МВД России, Чечня была частью Российской Федерации, хотя и в состоянии мятежа. Как только последний солдат покинет территорию, а армия и полиция Яндарбиева станут "законными" – суверенитет России утрачен. Ведь это – истина из учебника, которую вдруг "забыли" буквально все политики.

Это – апатия "наверху", какая-то замедленность реакции, желание спрятать голову в песок, забыть о реальности. Как у забеременевшей гимназистки, которая все надеялась, что "рассосется". Но можем ли мы упрекнуть вождей – ведь та же заторможенность внизу, когда уже и смерть у порога. Пишут, что вооруженные бандиты в Чечне выгнали 300 тысяч русских – среди них множество казаков. В каких-то станицах изнасиловали женщин. А что же в это время казаки? На всех форумах в Москве сидят в передних рядах – бравые, с какими-то крестами на груди. Что с ними случилось? Ведь всегда на Кавказе русским жилось непросто, но все побеждал здравый смысл. Ведь на переднем крае с "татарами" (как называли горцев) уживались даже не казаки, а переселенцы-сектанты, будущие "непротивленцы". Знаток Кавказа В.Величко пишет в 1904 г.: "Конечно, первым русским переселенцам, нашим сектантам, приходилось-таки первое время отведать татарского кинжала. Предки нынешних сентиментально-безумных духобор, доведенных до истерии графом Толстым, смотрели на этот вопрос весьма реально и татарским разбойникам давали кровавый отпор; дошло до того, что ни один вооруженный татарин не смел показываться на несколько ружейных выстрелов от сектантских селений, и духоборы достигли полной безопасности. Благодаря энергии сектантов, русское имя было в татарском населении поставлено высоко, и теперешним русским поселенцам неизмеримо легче иметь дело с татарами, чем с какими бы то ни было другими соседями".

Нынешняя ситуация трагична. Впервые в истории государство российское совершенно определенно и четко отказалось защищать не только русские интересы, но и жизни русских людей. Но вместо того, чтобы сплачиваться для своей защиты, люди надеются только на милость – на милость не друзей, а угнетателей. Такие народы, каким стали сегодня русские, "должно резать или стричь". Нас, поскольку уже полностью остригли, будет выгоднее зарезать – если не встряхнемся.

("Советская Россия". Декабрь 1996 г.)

Когда человек глупее муравья

Первым условием успешной революции (любого толка) является отщепление активной части общества от государства. Это удалось за полвека подготовки революции 1905-1917 гг. в России. "В безрелигиозном отщепенстве от государства русской интеллигенции – ключ к пониманию пережитой и переживаемой нами революции", – писал в пророческой книге "Вехи" П. Б. Струве.

Тогда всей интеллигенцией овладела одна мысль – "последним пинком раздавить гадину", Российское государство. В. Розанов пишет в дневнике в 1912 г.: "Прочел в "Русск. Вед." просто захлебывающуюся от радости статью по поводу натолкнувшейся на камни возле Гельсингфорса миноноски... Да что там миноноска: разве не ликовало все общество и печать, когда нас били при Цусиме, Шахэ, Мукдене?".

То же самое мы видели в перестройке, когда стояла задача разрушить советское государство как основу советского строя. Поднимите сегодня подписку "Огонька", "Столицы", "Московского комсомольца" тех лет – та же захлебывающаяся радость по поводу любой аварии, любого инцидента.

Под огнем оказались все части государства – от хозяйственных органов, ВПК, армии и милиции до системы школьного образования и детских домов. Л. Баткин, призывая в книге-манифесте "Иного не дано" к "максимальному разгосударствлению советской жизни", задает риторические вопросы: "Зачем министр крестьянину – колхознику, кооператору, артельщику, единоличнику?.. Зачем министр заводу?.. Зачем ученым в Академии наук – сама эта Академия, ставшая натуральным министерством?". В лозунге "Не нужен министр заводу!" – формула колоссального по масштабам разжижения общества, превращения России в безгосударственное, бесструктурное образование, которое долго существовать не может.

Интеллигенцию соблазнили на отщепенство от государства лозунгами демократии и свободы. Соблазнили подпилить сук, на котором интеллигенция сидела. Подумать только, Академия наук стала чуть не главным объектом атаки ученых-демократов! Ведь даже в 1992 г., когда удушение Академии стало свершившимся фактом, доктор наук Вяч. Иванов пишет в "Независимой газете": "У нас осталась тяжелая и нерешаемая проблема – Академия наук. Вот что мне, депутату от академии, абсолютно не удалось сделать – так это изменить ситуацию, которая здесь сложилась. Академия по-прежнему остается одним из наиболее реакционных заведений". Этот филолог и депутат считает себя вправе уничтожать, оправдываясь идеологической чушью ("реакционность"!), ядро всей русской науки, которое вовсе не он создавал. Академию наук, около которой в 1918 году Ленин запретил большевикам "озорничать". Рукоплещите "демократам", русские интеллигенты!

Но визги интеллигентов, конечно, недостаточны для свержения империй, если не удается заразить отщепенством массы. Правда, в этом всегда помогает и само государство – часть бюрократии в моменты кризисов ошибается, часть тупеет, часть активно создает хаос, надеясь поживиться. Русскую революцию Столыпин готовил в гораздо большей степени, чем большевики. Своими военно-полевыми судами, "столыпинским вагоном" и поголовными порками целых деревень он добился небывалого – отщепенства даже крестьян. Сход крестьян одной из волостей Курской губернии в июле 1906 г. постановил: "Мы полагаем, что в настоящее время глупо было бы платить подати, поставлять рекрут и признавать какое-либо начальство – ведь это все лишь к нашему вреду ведется".

Но вернемся в наши дни. Отщепенства крестьян от советского государства бесы перестройки не добились, как ни прыгали. Но в среде рабочих успех был. Каковы же были главные идеи-вирусы? Ведь к тайным страданиям Шостаковича и голодовке академика Сахарова рабочие отнеслись равнодушно – на мякине демократии их провести не удалось.

О том, каким образом советское государство реально оттолкнуло и даже озлобило значительную часть рабочих – особый разговор, и жаль, что мы никак к нему не подберемся. Но, взвешивая этот "объективный фактор", я прихожу к выводу, что он не смог бы стать решающим, если бы не был раздут, преувеличен в мозгу людей с помощью какой-то "бесспорной" идеи. Корни отщепенства рабочих – идеологические.

И здесь опять, рискуя вызвать возмущение уважаемых мною людей, я вынужден сказать, что главным троянским конем для ввода ложных идей в среду рабочих был марксизм. Упрощенный, понятный, соблазнительный, с Марксом мало общего имеющий. Этот "марксизм" был создан очень разношерстной публикой, которую объединяла лишь ненависть к советской "империи" – троцкистами, югославскими "обновленцами", нашими демократами сахаровского призыва.

Ключевыми понятиями этого "учения" были эксплуатация и прибавочная стоимость. Объектом эксплуатации были названы советские рабочие, эксплуататором – советское государство. Если требовалась совсем уж "марксистская", классовая трактовка, то пожалуйста, и класс был наготове – номенклатура.

Начиная с 60-х годов в нашей "теневой" общественной мысли идея о том, что государство эксплуатирует рабочих, изымая их прибавочный продукт, укрепилась как нечто очевидное. Отсюда вывод: сохранять советский строй – не в интересах рабочих. Этот строй – хуже "цивилизованного" капитализма. Возьмите труды марксиста, философа и профессора МГУ А. Бутенко. Сегодня, в 1996 г. он пишет об СССР: "Ни один уважающий себя социолог или политолог никогда не назовет социализмом строй, в котором и средства производства, и политическая власть отчуждены от трудящихся. Никакого социализма: ни гуманного, ни демократического, ни с человеческим лицом, ни без него, ни зрелого, ни недозрелого у нас никогда не было". Почему? Потому что "по самой своей природе бюрократия не может предоставить трудящимся свободу от угнетения и связанных с ним новых форм эксплуатации, процветающих при казарменном псевдосоциализме с его огосударствлением средств производства".

Здесь антисоветизм доведен до степени тоталитаризма: бюрократия, т. е. государство, по самой своей природе – эксплуататор! Вообще говоря, это уже не только антисоветизм, а полная, доходящая до абсурда антигосударственность. Ведь никакое государство не может выполнять своих задач, не изымая у граждан части продукта их труда. Что же, все это – ненавистная эксплуатация? И жена, берущая у мужа получку на расходы – эксплуататор? Это же чушь под видом марксизма. Откуда у нее растут ноги, да еще такие длинные?

Давайте вспоминать азы. Любое общество, не только человеческое, а даже и муравьев, живет и защищает своих членов благодаря организации и разделению "труда". Иными словами, в обществе всегда у "рабочих" изымается и перераспределяется часть их продукта (например, боевым муравьям). У людей издревле существовало два способа изъятия – через рынок и через повинность. Под повинностью понимается любое отчуждение части продукта, которое не возмещается через рыночный обмен. Когда сын кормит старуху-мать, он выполняет сыновнюю повинность, а движет им любовь и чувство долга. Есть ли здесь эксплуатация человека человеком? Для Бутенко – да, есть (хотя он и не говорит, что мать следовало бы убить).

На деле эксплуатация как изъятие прибавочной стоимости есть понятие, имеющее смысл только при наличии рынка рабочей силы. Только когда есть акт купли-продажи: я тебе рабочую силу, ты мне – ее рыночную цену. И суть эксплуатации в том, что моя рабочая сила производит прибавочную стоимость, которую присваивает покупатель – владелец капитала ("капитал – это насос, который выкачивает из массы рабочих прибавочную стоимость").

Когда же может состояться акт купли-продажи рабочей силы? Когда она превращается в товар? Только когда человек становится свободным индивидом и получает в частную собственность свое тело – когда он неделим (атом, индивидуум). Ни в семье, ни в обществах с сильными общинными связями этого условия нет. В марксистском понимании к таким случаям понятие эксплуатации вообще неприменимо. Потому-то Маркс назвал производственные отношения в таких обществах "азиатским способом производства". Здесь изъятие прибавочного продукта не замаскировано куплей-продажей, и Маркс называл такие внеэкономические отношения "прозрачными". Сам Маркс в конце жизни все больше интересовался азиатским способом производства и общиной (в том числе русской), но развить свои мысли не успел – и мы вульгаризировали и приспособили к себе те понятия, которые были развиты в приложении именно к рыночному обществу.

Чаянов старался показать, что все категории политэкономии меняют свой смысл, если в системе отсутствует хоть одна из них. Уже к батраку в крестьянском дворе понятие эксплуатации применимо не вполне – батрак "принимается в семью". Во время переписей в России было много путаницы именно потому, что батраков записывали как членов семьи – таковыми крестьяне считали всех, кто ест за одним столом.

Общества, где прибавочный продукт перераспределяется через повинности, могут быть экономически очень эффективными. Но не будем об этом спорить. Важнее заметить, что порой вся система таких отношений рушится просто от внедрения купли-продажи. Описан такой случай: была в Южной Америке процветающая (насколько возможно) индейская община. Люди охотно и весело сообща работали, строили дороги, школу, жилища друг другу. Приехали протестантские миссионеры и восхитились. Только, говорят, одно неправильно: нельзя работать бесплатно, каждый труд должен быть оплачен. И убедили! Теперь касик (староста) получил "бюджет" и, сзывая людей на общие работы, платил им. И люди перестали участвовать в таких работах, всем казалось, что касик недоплачивает. Социологи, наблюдавшие за этим случаем, были поражены, как быстро все пришло в запустение и как быстро спились жители этих деревенек.

У советского государства с рабочими были во многом внеэкономические отношения. "От каждого – по способности!" – это принцип повинности, а не рынка. Все было "прозрачно": государство изымало прибавочный продукт, а то и часть необходимого – возвращая это на уравнительной основе через общественные фонды (образование, врач, жилье, низкие цены и др.).

Была ли здесь эксплуатация? Только в вульгарном смысле слова, как ругательство. Не более, чем в семье (потому и государство было патерналистским, от слова патер – отец). Ведь сами же идеологи перестройки ругали рабочих "иждивенцами" – но кто же эксплуатирует иждивенца! Его кормят за свой счет.

Бессмысленно называть советский строй и госкапитализмом, ибо капитализм – это прежде всего свободный рынок труда и капиталов. Не было его в СССР. Напротив, госпредприятие где-нибудь в Англии есть капиталистическое, т. к. участвует, наравне с другими капиталистами, на рынке. Только прибыль обращает в казну. Государство "подрабатывает" как предприниматель.

Рабочие легко приняли лже-марксистскую формулу их эксплуатации государством потому, что все слова были знакомыми и грели душу – приятно, когда тебя жалеют. А кроме того, сама идиотская советская пропаганда внушила, что мы вот-вот будем потреблять сосисок и магнитофонов больше, чем в США. А раз не больше, значит, нас эксплуатируют. Кто? Государство.

Наверное, советское государство могло оставлять людям больше сосисок и магнитофонов. Но оно находилось в состоянии войны, пусть холодной. Это все как будто забыли (скоро вспомнят, уже начинает припекать). Поэтому главнейшей своей обязанностью государство-отец считало защиту граждан. Хоть вне, хоть внутри. И на это изымало "прибавочный продукт". В СССР было бы дикостью даже помыслить, чтобы какой-то "серый волк" из Иордании свободно ходил по русскому городу с автоматом и стрелял в русских людей. А сегодня мы это видим – и бессильны. В Ростове юноша мог всю ночь гулять с девушкой – потому что его защищало государство. Но юноша этого не понял и вырос избалованным, неблагодарным человеком.

Если откровенно, то эту защитную роль советского государства больше всего и ненавидели марксисты-антисоветчики. Вот как А. Бутенко называет советский строй в период предвоенной индустриализации: "казарменный псевдосоциализм с его тупиковой мобилизационной экономикой". Тупиковой мобилизационной! Повернулся же язык так соединить два слова. Был ли на фронте его отец?

Как мы знаем, все эти блага – безопасность и защиту, независимость страны и сытость ребенка, университет для сына и отдых в Крыму – рабочие высоко не ставили. Они совершенно равнодушно восприняли приватизацию – изъятие собственности у государства и передачу ее Боровому и Бендукидзе. При опросах обычным ответом был: "Мне все равно, работать на частника или на государство, лишь бы платили хорошо". Так что жаловаться ни на кого не приходится – получили именно то, что должны были получить. Теперь выходят с гордым лозунгом: "Дай поесть!".

Поразительно, что еще и сегодня не усомнились в тех понятиях и идеях, с помощью которых такую массу народа лишили здравого смысла. Более того, опять на заводах появились кружки политграмоты, и опять они читают худосочное изложение Маркса. И в накаленной атмосфере лепят вульгарные формулы совсем уж невпопад – кто-то, видно, подсказывает. Уже в мастере и начальнике цеха, а то и более квалифицированном товарище видят "классового врага"! Пишет один читатель, инженер с завода: "Мне, получающему 380 тыс. руб., люди, чей заработок выше даже при простоях производства, бросают в лицо: "все инженеры живут за счет нашего прибавочного продукта, пусть нам отдадут эти деньги!". И цитируют при этом... Маркса! Мне толкуют о классовой борьбе... со мной!".

В этом – самый большой провал советской системы. Ее врагам удалось натравить рабочих на государство. А теперь, почти не меняя набора своих лживых идей, враги народов России натравливают рабочих на их же товарищей. Значит, много еще горя придется пережить, пока люди протрезвеют.

("Советская Россия". Июль 1996 г.)

Слепая воля (первые заметки после выборов)

Итак, большинство политически активных (голосующих) граждан России – 40 миллионов – выбрали президентом Ельцина.

Конечно, противостояние в России заложено глубоко и закручено надолго, эти выборы – лишь эпизод в долгой борьбе, и правы те, кто призывает не унывать, а кропотливо собирать силы. Но в то же время избрание Ельцина, на мой взгляд, событие исключительно важное для осознания того, что происходит в России и в чем источники слабости оппозиции. Когда говорим оппозиция, приходится понимать коммунисты – они остались единственным ядром сопротивления курсу нынешнего режима. В этом, кстати, большая ценность выборов – выявились все подсадные утки. Всем этим "отечественным предпринимателям", "стихийным социалистам" и пр. было велено сбросить маски и сомкнуть ряды. Все это – разные колонны одной армии. А те патриоты, которые размахивали белогвардейским знаменем, но которым невмоготу быть в одной лодке с Чубайсом, замолчали (немало, впрочем, успев навредить).

Так вот, коммунисты и те, кто способен с ними сотрудничать, должны, по-моему, уделить анализу выборов много сил – не поскупиться. Работа такая большая, что еще даже нельзя претендовать на зрелые выводы. Предлагаю самые первые заметки и суждения.

Во-первых, унывать по поводу поражения действительно не стоит. На деле невозможно даже определить, что лучше в стратегическом плане – это поражение или "победа" с перевесом в 2-3 процента. Я лично думаю, что коммунисты по сути своей могут предложить только такую программу выхода из кризиса, что она потребует поддержки явного, убедительного большинства, которое увлечет за собой остальных. Как ни крути, речь идет не о том, чтобы что-то улучшить, быть помягче с бедными, меньше воровать (это – путь социал-демократов). Приход к власти коммунистов означает восстановление исторического пути к солидарному, братскому обществу. И дело не в темпе, не в резкости изменений, а в направлении.

Мандата на такой поворот, который означает разрыв с курсом режима Ельцина, нельзя выпрашивать у общества. Оно должно созреть для этого, само требовать такого поворота и призывать коммунистов к власти. Как это и произошло, например, между июлем и октябрем 1917 года. Когда лидер компартии старается понравиться телезрителям и обязан быть ласков со Сванидзе – приходить ему к власти рано. В лучшем случае в этой ситуации "коммунистов у власти" используют для того, чтобы протащить страну через самую тяжелую фазу кризиса, выполнить грязную работу по разгребанию дерьма, оставленного воровским режимом, а затем свалить на них все шишки, когда ничего из своих обещаний они выполнить не смогут.

Конечно, и такой, стратегически проигрышный вариант прихода к власти облегчил бы положение множеству людей, уменьшил разрушение страны и позволил бы передохнуть и укрепить тылы оппозиции, и за это надо было бороться. Но риск надорваться и совсем загубить дело был бы велик. По-моему, к таким перегрузкам партия еще не готова.

Не нужно тратить нервы и тешить себя возможностью подтасовок при голосовании. Ну, предположим, натянули Ельцину несколько процентов – принципиально это дела не меняет. Режим, который пришел к власти недавно и на волне поддержки большинства активной части народа, может быть устранен только при очень большом перевесе оппозиции. Кредит доверия удивительно растяжимая вещь и сохраняется даже без всяких положительных результатов. Правда, и исчезнуть он может внезапно – опротивеет режим, и все.

В нашем же случае дело гораздо сложнее, ибо для очень многих режим Ельцина принес положительные результаты, удовлетворил такие материальные запросы и духовные ценности, которые эти люди боятся потерять с приходом коммунистов. Здесь, по-моему, главный урок выборов. И если мои рассуждения верны, многое придется менять и в способе объяснения всего происходящего, и во всей политической доктрине оппозиции.

Начнем с того, что происходящее никак не укладывается в простые, привычные, разумные схемы (например, знакомые нам из исторического материализма). Вот, Зюганов говорит: "не может же народ согласиться с таким порядком, при котором один ограбил девятерых". Разумно! А на деле мы видим, что такой порядок не просто возник и существует, а что треть ограбленных молчит, а треть активно за этот порядок выступает. Значит, чего-то мы, разумные, тут не видим.

Крупнейший психолог нашего века Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал уже в 1918 г., задолго до фашизма: "Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому возрастает опасность того, что "белокурая бестия", мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями". Потом он внимательно следил за фашизмом, и все же в 1946 г. в эпилоге к своим работам об этом массовом психозе ("немецкой психопатии") признал: "Германия поставила перед миром огромную и страшную проблему". Он прекрасно знал все "разумные" экономические, политические и пр. объяснения фашизма, но видел, что дело не в реальных "объективных причинах". Загадочным явлением был именно массовый, захвативший большинство немцев психоз, при котором целая разумная и культурная нация, упрятав в концлагеря несогласных, соединилась в проекте, который явно вел к краху.

Почему, уже после войны, Юнг говорил о том, что проблема, которую Германия поставила перед миром, огромная и страшная? Потому, что это был лишь пример того, как идеологи разбудили и "раскачали" скрытые, скованные разумом и нравственностью устремления человеческой души – коллективное бессознательное – и этот зверь начал действовать способом, который невозможно было предсказать. Это было предупреждение миру: в общественных делах, особенно "ломая и перестраивая", надо быть очень осмотрительными, действовать без заклинаний, путем разумного и осторожного диалога.

Почему я припомнил это предупреждение Юнга? Не для того, чтобы уподобить кого-то фашистам. А потому, что поведение огромных масс населения нашей страны обусловлено, на мой взгляд, не разумным расчетом, не "объективными интересами", а именно всплеском коллективного бессознательного. Это поведение в высшей степени не разумно и кажется той части народа, которая психозом не захвачена, непонятным и необъяснимым. В некоторых частях сломанного СССР раскачанное идеологами коллективное бессознательное уже привело к крайним последствиям. Возьмите Армению. Нет смысла искать разумных, пусть и эгоистических, расчетов в ее войне с Азербайджаном. Это – массовый психоз, вызванный политиками для более "безобидной" цели, для свержения советского строя и разрушения СССР.

Многие в рядах оппозиции думают, что если бы им во время выборов дали больше экранного времени, позволили бы донести до народа свою правду, то положение резко изменилось бы. Я так не считаю. Какую еще правду надо доносить, когда она вопиет на каждом шагу – на улице, на работе, в троллейбусе, который взрывается в центре Москвы. Жизнь дает такой пропагандистский материал, что по сравнению с ним всякие выступления Зюганова бледнеют. Что толку говорить с экрана: "Доменных печей погашено больше, чем во время войны!", если тебе искренне отвечают: "Вот и хорошо!". Весь строй рассуждений коммунистов рассчитан на здравомыслящего человека. Но для тех, в ком коллективное бессознательное вырвалось своей неожиданной стороной и подавило разум, этот строй мысли не только чужд и непонятен, он им противен. Он вызывает обратный эффект. А вот бессвязная, рваная, полная темных эмоций речь Ельцина близка и привлекательна. Нельзя сказать понятна – ибо она воспринимается не разумом, а подсознанием.

Какой же стороной вырвалось коллективное бессознательное русского народа и куда оно нас сейчас влечет? Ведет ли оно, как верещат демократы, к либеральному открытому обществу, рыночной экономике, правовому государству и прочей сладенькой дребедени? Год за годом накапливалось много признаков, а выборы уже показали четко: раскрепощенное перестройкой коллективное бессознательное влечет нас совсем в другую сторону. Оно лишь на коротком пути было попутчиком демократов, когда ломали порядок. Советский, социалистический, тоталитарный – как угодно его назови, неважно. Суть в том, что ломали порядок и создавали хаос.

В дураках при этом осталась либеральная интеллигенция, должна же это она наконец признать. Второй раз в истории она раскачала коллективное бессознательное русского народа и оказалась растоптанной в возникшем хаосе (об этом криком кричат русские философы в книгах "Вехи" и "Из глубины", понятнее Юнга). В первый раз Россия "кровью умылась", и каким-то чудом коммунисты сумели овладеть разбуженной энергией и направить ее на строительство, создать новый порядок. Это – поразительная историческая заслуга большевиков, какое-то прозрение на них снизошло. Повторите-ка их опыт, господа Горбачёв да Чубайс.

Почему же интеллигенция не поняла этой стороны советского проекта? Из-за легкой внушаемости и поразительного отсутствия исторического чувства. В советской идеологии история была искажена – вместо бунта "свято-звериной" русской души революция была представлена как разумное и чуть ли не галантное классовое столкновение (возможно, это умолчание было оправданным – не поминать лиха). Сказано было: красные за социализм, белые за капитализм, победил прогресс – просто и понятно. А ведь главной, стихийной и страшной силой было антицивилизационное бунтарское движение. Для него одинаково были чужды и белые, и красные – носители того или иного порядка. Его туманно назвали "зелеными" и изобразили в кино в образе гротескных махновцев. А ведь это течение пронизывало все слои общества и было повсеместным, ползучим, "молекулярным". От этих стычек и малых войн между дворами, деревнями, бандами в Гражданскую войну погибло во много раз больше людей, чем от военных действий красных и белых.

Кто же сегодня поддержал Ельцина, если не считать ничтожную кучку "новых русских" с их разумным, даже циничным расчетом и сбитую с толку интеллигенцию (об этих особый разговор)? Поддержали именно те, в ком взыграло обузданное советским строем антицивилизационное коллективное бессознательное. Возникновение индустриальной цивилизации было "скачком из мира приблизительности в царство точности". Скачком очень болезненным. И это царство – еще островок в мире, и нас тянет вырваться из него обратно в мир.

Эти массы людей, освобожденные с заводов и из КБ, от норм права и нормальной семейной жизни, правильно поняли клич Ельцина: "Я дал вам свободу!". Но это – не свобода, о какой мечтали Сахаров и А. Н. Яковлев, не свобода западного индивидуума, зря они радовались грядущему хаосу. Это – именно "воля, волюшка", которую Яковлев так ненавидит. Свобода казаков, ватаги, банды. Артели челноков и рэкетиров – это казаки конца ХХ века, сбежавшие на новый Дон от крепостного права завода и университета. В самом понятии рынок их слух ласкали эпитеты: свободный, стихийный регулятор. А понятие плана отталкивало неизбежным: плановая дисциплина, неукоснительное выполнение.

И к этим людям, как запорожцы босым, но пьяным и веселым, коммунисты взывают: выберите нас, мы восстановим производство и вернем вас к станку и за парты. И удивляются, когда те бегут голосовать за Ельцина.

Почему я говорю, что выборы стали важнейшим, окончательным экспериментом? Потому, что носители идеи либерального порядка с треском провалились, один за другим. Отшвырнули Гайдара, вытерли ноги о Горбачёва, оставили с носом Явлинского. Кадеты, либералы и меньшевики, как и в революцию, отброшены народной стихией. За кого голосовали? За искреннего капиталиста и мастера своего дела С. Федорова или либерала гарвардского помета Явлинского? Нет, за Ельцина и Лебедя, выступающих в гриме крутых громил. Остались две силы: те, кого с натяжкой принимают пока за большевиков (коммунисты из КПРФ, к которым примкнули и те, кто мечтал быть "белым"), и те, кто взялся охранять хаос. Пока что "новые русские" с этими заодно, но деньги и семьи отправляют за рубеж.

В недавней статье Жанна Касьяненко пишет, как таксист, который ее вез, перед выборами опасался: "Придут коммунисты, опять всех загонят на заводы". И она поражалась: что же в этом плохого? Она – в той части народа, которая продолжает следовать голосу разума. Но политик сегодня бессилен, если он не поймет этого таксиста и не найдет такой путь к новому порядку, чтобы нам снова не "умыться кровью".

Неподалеку от моего участка тоже строит дом и сажает картошку человек, в котором, почти как для учебника, соединились чудесные свойства и слабости русской души. Готов поделиться всем, что у него есть, бежит помочь всем и каждому, за любое свинство готов дать в морду, даже смешно приложить к нему западные мерки рынка и прав человека. Человек удивительно деликатный, хоть и выглядит медведем. Иногда приходил излить душу: родной завод, где проработал двадцать лет, совсем разворовали. У директора завода в приемной ОМОН, по цехам ходит с телохранителями – это когда же такое могли себе представить! А перед вторым туром выборов вышел я в огород понурый, а он меня пожалел и успокаивает: "Ты, Григорьич, не кручинься, не допустят, чтобы коммунисты пришли к власти". И потом зло говорил о "деревенских" – все они голосовали за Зюганова, а теперь запили с горя.

Чем же ему так противны коммунисты? Он не читает газет и не смотрит телевизор – не жертва манипуляции. Равнодушен к историям о ГУЛАГе и не соблазнен приватизацией. Он просто счастлив воле. Его отправили в неопределенный отпуск, а ему мало что и надо, и у него отключилось чувство ответственности за страну в целом. Его мир – картошка, банька, маленькая внучка, с которой он катается по траве, приятели в деревне, с которыми можно душевно распить бутылку. Он не лентяй, встает с солнцем, но вырвался из индустриального "царства точности" и вернулся почти в язычество. Все эти ценности коммунисты обещают отобрать и уверены, что делают для этого человека благо.

Конечно, все мы испытываем тягу к такому бегству от цивилизации, это и есть наш архетип. Мы и совершаем порой такое бегство на время, отдыхаем душой. Но когда это происходит с половиной народа, и он начинает "жечь костры и в церковь гнать табун", то это – катастрофа. И чем она кончится, пока не ясно. И это – вовсе не возврат к досоветской российской цивилизации, это именно пробуждение в нас гунна. А гунн сегодня может сколько-то времени выжить только истребляя все вокруг – пока его не истребят.

Глядя на моего соседа, я думаю, что та невероятная индустриализация, которая легла на плечи русских крестьян, потом война, потом вся эта гонка развития как будто сжали несколько поколений нашего народа слишком тугой пружиной. Начали при Брежневе давать послабку – неумело. А потом что-то стронули, стали ломать – и пружина вырвалась. И масса людей счастлива. Скудеет их потребление, рушится страна, уходят в банды сыновья, а они к этому равнодушны. Главное, сброшены оковы цивилизации, и они гуляют, как махновцы на тачанке. И при этом есть президент, который это одобряет и даже бросает им на прокорм и пропой последние богатства страны. С нашим атаманом не приходится тужить. Как же не голосовать за него?

Где разрешение этого противоречия? Как эту волю совместить с правдой того тракториста, который страдает при виде незасеянных полей и пьет горькую после поражения Зюганова? Это – новая "огромная и страшная проблема". Нет ответа в учебниках, надо думать самим. Вот сейчас – главная работа для коммунистов. Разобраться, без упрощений, хотя бы в среде своих, а не тратить почти весь пыл на критику противников. Им от этого ни жарко, ни холодно.

В современной западной философии, которая остро переживает общий кризис индустриальной цивилизации, есть взятый у поэта XVIII века Гельдерлина принцип: "Там, где зреет смертельная опасность, там растет надежда на спасение". Нормальные человеческие инстинкты – сохранение жизни, продолжение рода – будут разворачивать вырвавшееся, как обезумевший табун, коллективное бессознательное русского народа его созидательной стороной. Надо лишь помогать этому, стремясь, чтобы силы спасения выросли раньше, чем смертельная опасность созреет вполне.

А ведь таких источников опасности у нас три. "Новые русские", эта социальная группа-пиявка, досасывают последнюю кровь хозяйства России. И эта пиявка не отвалится – налажена откачка нашей крови за рубеж. Культурный слой нации, интеллигенция утратила память, чувство реальности и способность к здравому мышлению. И народ тычется за ней, как слепой, а в доме пожар. Так давайте определим места, где "зреет опасность". Там надо лелеять ростки надежды.

("Советская Россия". Июль 1996 г.)

Ответ обиженному гунну

Статья "Слепая воля" вызвала много писем, и в них – важные мысли. Надо их обсудить.

Пусть простят меня товарищи, но интереснее всех письма противников. Тех, кто считает, что выбор 3 июля избиратели сделали правильный и разумный (неважно даже, голосовал ли сам автор письма за Ельцина). Один такой автор сам 30 лет проработал на заводе, вырвался оттуда благодаря Ельцину и обратно не желает. Видимо, неплохо устроился. Он обижается, что я вроде бы его обозвал гунном. Зря обижается, а другие зря обижаются за казаков – это понятия условные, метафоры. Нельзя же в краткой статье все разжевать. Образ гунна дал А.Блок в поэме "Скифы", и сегодня эта поэма для нас очень важна. Тогда Блок предупреждал Запад: если он порвет с Россией, она не защитит его от гунна, но откуда этот гунн возьмется, было неясно. А он сейчас вырастает и из нас, и из недр Запада – и нет защитницы-России. Но это – другая тема.

Важно, как этот "не гунн" с 30-летним заводским стажем объясняет позицию рабочих: "Реакция современных рабочих на останавливающиеся заводы – это протест против политики военного коммунизма, которая проводилась во времена застоя". То есть, рабочие якобы рады разрухе, ибо освобождены от "новой формы рабского труда", какой был уклад советского хозяйства. Пойду, вырву себе глаз, пусть у моей тещи будет зять кривой. Капитализм, даже дикий, автор ценит намного выше: "Частник – пиявка, гад, сволочь, платит мало, но оплачивает по труду, хотя и по своим принципам".

Не будем придираться к нелепости: можно платить или по труду, или "по своим принципам" – и то и другое никак. Частник платит именно не по труду, и это понятно последнему ежу в Африке. Иначе бы частник не был пиявкой. Но это автор письма ему прощает за старую, изобретенную пятьсот лет назад этими пиявками приманку: разделять людей по доходам, создавать из общества "воронку", где каждый тянется наверх, в узенький носик. И, как считает мой оппонент, советские рабочие, ставшие "челноками", выиграли: "Основная масса рабочих и технической интеллигенции подались в челноки. Конечно, это несчастные люди, не уверенные в завтрашнем дне, всего боящиеся и бесправные, но... Но у них выполняется принцип "как потопаешь, так и полопаешь", т. е. оплата по качеству и интенсивности затраченного труда".

Выходит, какой-то категории людей стало важно не то, много или мало он получает ("частник, гад, платит мало"), а чтобы сосед получал меньше тебя. Ведь произошло небывалое снижение уровня оплаты труда по сравнению с советским строем. В СССР рабочий получал 6-7 рублей в час. Для удовлетворения основных жизненных потребностей (пища, жилье, транспорт) это было примерно столько же, сколько получал рабочий на Западе (8-10 долларов в час). По автомобилям и видеомагнитофонам не дотягивали, но надо все же брать главное. За час труда на советском заводе человек получал 35 буханок хлеба или 60 литров бензина. Хлеб и энергия – абсолютные, всеобщие эквиваленты жизнеобеспечения. Сегодня рабочий в РФ в среднем получает полдоллара в час. Это меньше одной буханки хлеба или 1 литр бензина. И масса рабочих – не против этого строя! Горняки объявляют голодовки в забоях, но стараются ни словом не обидеть политический строй. Лишь просят Президента, чтобы велел плохим начальникам вовремя выдавать им жалкую зарплату. Как это объяснить? Новосибирск – город с полутора миллионами самых квалифицированных рабочих и инженеров – проголосовал за Ельцина.

Значит, многим людям стало важно самоутверждаться через деньги, через разницу в доходах, и они перешли в "новую веру" – поверили в главный принцип буржуазной морали: "иметь – значит быть". Советский режим на это перерождение значительной части народа (и прежде всего верхов, а за ними и рабочих) никак не ответил. КПРФ сегодня тоже никак не отреагировала. Все время говорят об ограблении, о социальных благах советского строя, а эти люди готовы получать и потреблять гораздо меньше, но работать у гада-частника, а не у государства-"рабовладельца".

Важно, что эта потребность – духовная и жгучая. И это именно всплеск коллективного бессознательного, разумным это никак не назовешь – какой разумный человек станет радоваться разрухе, при которой уничтожаются рабочие места для целых поколений! Вместо улучшения своего в чем-то неудобного дома – сжечь его посреди зимы! Отомстили советскому строю! Но проблема в том, что духовная потребность становится материальной: известно, что в своих желаниях и потребностях человек не является разумным и далеко уступает в этом животным. Маркс хорошо сказал: животное хочет того, в чем нуждается, а человек нуждается в том, чего хочет.

Человек, который поверил в "закон воронки" и мечтает стать богаче соседа через конкуренцию, а не быть равно зажиточными через сотрудничество – самый рьяный защитник капитализма, хотя бы сам он умирал от голода. Диалог с ними для КПРФ труднее, чем с банкирами в Давосе, те – люди разумные. Но диалог этот необходим, и надо к нему приступать.

Обидевшись за гуннов, мой оппонент упрекает меня ("профессора") в том, что я отрекся от классов и классовой борьбы – критикует с позиций марксизма. А на деле подтверждает мою мысль: решив не улучшать, а сломать советский строй, который был цивилизацией, недовольные рабочие и ИТР вовсе не стали буржуа и пролетариями, не разделились на классы. Они именно деклассировались и выпали из цивилизации. Радоваться остановленным заводам – это и быть гунном. "Полопаешь так, как потопаешь" – это и есть мышление гунна. И зря воспевают "труд" челнока. Какой это труд? Какого класса? Это – набеги за добычей, рысканье по джунглям, хоть и каменным, поиск кореньев и падали.

Что еще меня поразило в этом письме, так это глубина, на которую проник в сознание вульгарный исторический материализм. Массы действительно поверили в существование "объективных законов исторического развития", и для оправдания своих действий и желаний всегда могут выудить из истории аналогию, которая вроде бы все объясняет. Автор письма пишет: "Тогда после военного коммунизма последовал НЭП, сейчас также, правда, по инициативе США". Так сказать, Джордж Буш – это Ленин сегодня. При внешней нелепости сравнения НЭПа с ельцинской разрухой здесь – важная мысль. Многих людей тянет к мелкому бизнесу и торговле, их и соблазнили и мобилизовали ("инициатива США") для слома советского порядка. Но через НЭП мы выходили из разрухи, а потом пришел железный, но наш и для нас, порядок сталинских пятилеток. После ельцинского "НЭПа", по логике самого автора письма, придет порядок США и для США – как на Гаити. Иного не дано. Ибо на завод гунн не вернется (да и завода уже не будет) и за коммунистов голосовать не станет.

И еще о челноках и "НЭПе по-американски". Наши социологи ни гу-гу о таком социальном явлении, в которое вовлечено 12 миллионов граждан. Придется почитать американских. Явление это в истории уникальное и вовсе не стихийное. Это – именно политика, разработанная мозговыми центрами США. Родилась идея создать такую уродливую "социальную нишу" в 1989 г., когда готовились планы шоковой терапии для Польши и Чехословакии. А реализовал первым эту программу Бальцерович в Польше: уже в 1990 г. на 35 млн. поляков было 30 млн. выездов за границу за покупками. Была задача: перед приватизацией оттянуть рабочих с заводов, деклассировать их, чтобы не осталось коллективов, которые могли бы сопротивляться передаче собственности. Куда оттянуть такую массу? Эксперты предложили свернуть нормальную торговлю и задержать на время развитие крупного торгового капитала – поощрять дикую для конца ХХ века мелочную, базарную торговлю с рук. Говорилось тогда в западной прессе, что это создаст питательную среду для преступности, что казна не получит от торговли налогов, что социальные издержки будут просто чудовищны. Но все это признали приемлемым ради решения политической задачи – слома общественного строя.

Таков НЭП "по инициативе США". Что же он означает для общества и самих челноков? Думаю, одно из крупномасштабных преступлений ХХ века. Произведено искусственное снижение социального положения, квалификации, самоуважения огромных масс людей, которые еще вчера были необходимыми и продуктивными членами общества. То, чем занимаются у нас эти торговцы, бывшие рабочие и инженеры, на Западе оставлено, как скрытая благотворительность, для маргиналов – спившихся безработных, наркоманов, подростков-цыган. Когда в РФ политические задачи будут решены, торговый капитал, обладающий транспортом, электронными системами информации и расчетов, оборудованием и помещениями складов и магазинов, разорит и ликвидирует всех этих челноков и ларечников в течение месяца. Как бы они ни "топали", их издержки на единицу товара в сотни раз превышают издержки нормальной торговли, не надо строить иллюзий.

Не может мой освободившийся от советского завода оппонент этого не понимать. Лучше бы прямо сказал: взыграло в части народа стяжательское начало, захотелось потоптать ближних, вот и позавидовали тем, за бугром. А теперь уж стыдно признаться, когда сами оказались в дураках.

Встав в обиженную позу, мой читатель ушел от главного вопроса: означает ли вся программа режима Ельцина в совокупности децивилизацию России? Ведь слова "гунн, казак" и обиды – мелочь, а это – главное. Сейчас стало общепризнанным, что в России происходит деиндустриализация. Это официально признал, будучи первым замом премьера, Сосковец. Это, по сути, признает и автор письма, говоря о превращении основной массы рабочих и технической интеллигенции в челноков и пр.

Деиндустриализация, то есть уничтожение промышленной системы огромной индустриальной страны ("НЭП по инициативе США"), – явление в мире небывалое и истории не известное. Ни одной побежденной в "горячих" войнах стране таких условий не ставили. Небольшой эксперимент проводят над Ираком, но ни в какое сравнение с Россией это не идет, так как режим власти там сменить не удалось. Вопрос в том, может ли промышленно развитая страна, лишившись промышленности, одновременно не претерпеть других видов распада – культурного, правового, демографического. То есть, уцелеть как цивилизованная страна со своим местом в истории. На основании всей совокупности данных, которыми я располагаю как научный работник именно в этой области, я ответственно заявляю, что нет. Деиндустриализация означает полное, по всем позициям, разрушение страны как цивилизованного общества.

И какими бы дефектами советского строя и личными удобствами при режиме Ельцина ни оправдывали свою позицию на выборах те, кто проголосовал за продолжение его программы, они должны осознать свою ответственность. Какие бантустаны нарежут из России в годы "пятилеток по инициативе США" после Ельцина – это второй вопрос. Пока что задача – содрать с России наросшее на нее за тысячелетие "мясо" цивилизации и разбудить гунна, который разрушит все ее белокаменные дворцы и заводы.

("Советская Россия". Октябрь 1996 г.)

Народ всегда прав?

Идут и идут письма в ответ на мою статью "Слепая воля". Люди расширяют тему, но больше всего звучит мысль: рабочие отказались от советского строя и даже сегодня поддержали его могильщика Ельцина потому, что в СССР была уравниловка и все считали, что им недоплачивают – по сравнению с соседом, который работает хуже и которому следовало бы платить меньше. КПСС не нашла решения этой проблемы, а теперь и от КПРФ нет ясного ответа. Вот и результат.

В эти же месяцы я побывал на разных "круглых столах", где рассуждали об итогах выборов, и там настойчиво звучала мысль (особенно в среде патриотов): народ всегда прав, а виновата оппозиция, которая "не сумела, не нашла и т. д.". Тут приходят к общности взглядов лидеры и люди, пишущие из "гущи жизни" – не отмахнешься. Задумаемся, верно ли в принципе и помогает ли просветить оппозицию само это незыблемое утверждение: народ всегда прав! Или, в чуть сокращенном варианте: рабочий класс всегда прав! Что отдельный человек нередко ошибается – все согласны. А народ?

Если взглянуть с точки зрения демократа, тезис "народ всегда прав" (или "народ – носитель правды") вообще не имеет смысла. Ибо для демократа народа как единого организма не существует. Есть лишь некоторое количество "человеческой пыли" – индивидуумов, неделимых атомов человечества. Они в своих решениях автономны и равны: один человек – один голос. Принимается то решение, за которое подано больше голосов. Ясно, что проблема правды при этом вообще не встает, ибо при сложении индивидуальных голосов никакого надличностного знания или прозрения не возникает. Все решает право. При демократии право обязывает меньшинство подчиниться выбору, сделанному большинством.

История как будто подтверждает это видение демократа. Когда народы бывали поставлены перед выбором, они неоднократно делали фатальные ошибки – даже с точки зрения своих собственных интересов, не говоря уж о "вечных" идеалах.

Предание гласит: народ Иерусалима демократическим путем, причем почти единогласно, решил послать на крест Христа и освободить разбойника. И это не было следствием манипуляции сознанием. НТВ и ОРТ тогда не было, а Понтий Пилат постарался внятно объяснить людям суть выбора. Народ не узнал мессию. Кое-кто скажет: ну, то евреи, русские бы не ошиблись. Это не меняет дела, но постулат теперь должен звучать менее фундаментально: "русский народ всегда прав". Ясно, что это – еще более сомнительное утверждение.

Второй пример: рассудительный немецкий народ в подавляющем большинстве поддержал Гитлера и весь его безумный проект. Сказать, что это был колоссальный обман, было бы большой натяжкой. Суть национал-социализма и план превратить Россию в "жизненное пространство" немцев были изложены вполне ясно. Речь идет о выборе народа. Этот выбор был ошибочным.

Третий пример: выбор умудренного веками армянского народа – расплеваться с Россией и начать безумную войну против Азербайджана. Пусть весь этот проект родился в воспаленном мозгу интеллигенции, нельзя отрицать, что он был с энтузиазмом воспринят большинством. Сегодня всем ясно, что выбор армянского народа был ошибочным – даже при том, что из политических соображений и Запад, и режим Ельцина оказывают Еревану большую поддержку, а не то совсем бы захирели.

Повторяю, что демократа очевидные ошибки, совершенные целыми народами, не смущают. Если народ – лишь сумма индивидуумов, а индивидуум вполне может ошибаться, то сумма ошибочных мнений без всяких проблем ведет к общей ошибке.

Я, как и многие, отвергаю это представление о человеке и обществе. Мы утверждаем, что человек – не индивидуум, а личность, связанная незримыми нитями со своими собратьями. Вместе мы – народ, общность надличностная, обладающая коллективным разумом и коллективным бессознательным, устойчивой исторической памятью и устойчивыми понятиями о Добре и зле. Многие из тех, кто это признает, выводят отсюда, что когда решения отдельных личностей, со всеми их слабостями и соблазнами, соединяются в "мнение народное", то возникает новое качество, действует мистика прозрения – и это мнение несет истину. Народ прав! А если народ расколот, то каждая часть имеет "свою правду", и нельзя говорить, что она просто ошибается – надо эту правду "понять".

Я лично признаю, что соединение личных мнений в "народное" создает новое качество, мудрость высшего порядка. Но я отрицаю мистическое могущество этого коллективного разума. Ему тоже свойственно ошибаться, нередко по нескольку раз подряд. И личность не имеет права безропотно склоняться и уничижаться перед мнением народным – при всем к нему уважении. В судьбе всех людей, и верующих, и атеистов, произвело поворот христианство, которое нагрузило нас свободой воли – и личной ответственностью. Ни коллективизм, ни государственность, ни соборность их не отменяют. В заблуждениях и слабостях не спрятаться за спину народа или класса. Потрясает фраза из Библии: "И у поколения было собачье лицо" – вот что бывает без свободы воли.

Вот я и предлагаю рассмотреть проблему, не считая заранее, что если рабочие мечтали жить по принципу "как потопаешь, так и полопаешь", а советский строй эту их мечту не осуществлял, то они были правы, позволив этот строй уничтожить. Правы только потому, что они – народ. Нисколько не считая, что советский строй был в этом хорошо устроен, я утверждаю, что здесь народ (вернее, его влиятельная часть – рабочие) ошибся, причем жестоко. Изложу свои доводы, над которыми мне пришлось думать более тридцати лет.

Пришлось даже не по моей воле. Одно время, давным-давно, моим соседом по коммуналке был шофер-дальнерейсовик. Сильный и дремучий, прямо зверь. После рейса бивал жену, и она скрывалась в нашей комнате (он уважал мою мать). Этот человек отличался тем, что подолгу задумывался над отвлеченными проблемами. Одной из них и была мера труда. Он приходил ко мне и начинал пытать: почему я, окончив МГУ, работая с утра до ночи в лаборатории, получал 105 руб., а он, тупой неуч и пьяница, почти 400. "Здесь что-то не так. Будет беда," – говорил он. Я не соглашался, указывая, что шоферов не хватает, а в МГУ конкурс 18 человек на место. И мы с ним пытались этот клубок распутать, перечисляли все тяготы и награды его и моей работы, искали денежную меру. Оказалось, дело очень сложное. Он рассуждал не так, как народ – и потому заставил и меня думать. Потом я читал, что мог, и выведывал на Западе.

В чем же, на мой взгляд, ошибки рабочего, который "сдал" советский строй, потому что ему, токарю-виртуозу, недоплачивают, а соседу-неумехе переплачивают? Ошибок несколько.

1. Сделаем мысленный эксперимент: представим, что какой-то ангел (или демон) точно, до копейки, обозначил цену труда каждого человека, и через кассу каждому в день получки был вынесен приговор – "кто сколько стоит". Стали бы люди, включая "токаря-виртуоза", счастливее? Почти наверняка – нет, не стали бы. Начали бы распадаться не только коллективы, дружеские компании, но и семьи. Наша "цена" должна быть тайной, мы всегда должны считать себя немножко недооцененными и великодушными. У нас эту тайну создавала "уравниловка". На Западе другой метод – зарплату там платят строго конфиденциально. Никаких ведомостей товарищи не видят, а спросить: "Сколько ты получаешь?" – верх неприличия. Я, по глупости, спрашивал, и даже близкие друзья мне отвечали уклончиво и очень раздраженно.

За вспыхнувшей в 60-е годы ненавистью к уравниловке скрывалась не жажда благосостояния (оно как раз повышалось), а именно соблазн самоутвердиться через деньги в своем ближайшем окружении. Это желание вообще иллюзорно, а для трудящихся – разрушительно. Здесь – ошибка, меньшее зло хотели поменять на большее, а получили кошмар.

Внешне это – измена именно общинному духу как стержню русской цивилизации (а на деле – соблазн, погоня за блуждающим огоньком). Надо вспомнить: при общинном строе самые сильные и самые ловкие едят меньше слабых и неспособных. Это оплачивается любовью и уважением. Так и возник человек, в стае обезьян иные порядки. Но это – ошибка высокая, от томления души.

2. Ошибка земная, на шкурном уровне, в том, что рабочие поверили, будто "рынок" всем воздаст по труду. Надо только уничтожить советский строй. Пусть меня простят товарищи рабочие, в этом вопросе их обманули, как маленьких. Обман из нескольких слоев.

Во-первых, рынку в принципе наплевать, какой ты там мастер или виртуоз, для него есть один критерий – прибыль. Купят ли твою рабочую силу и почем, определяется только тем, принесет ли использование твоей рабочей силы прибыль и какую. Сегодня половина наших рабочих-виртуозов не стоит у станка, а таскает тюки с барахлом. И с точки зрения рынка это разумно. Они не знали, что так будет? Не хотели знать? Что ж, вышла ошибка.

Во-вторых, реальный капитализм распределяет зарплату вовсе не по труду и даже не по рыночной стоимости рабочей силы, а исходя из баланса силы. Токарю-виртуозу в ФРГ платят 15 долл. в час, такому же токарю в Бразилии 5 долл., в Чехии 2, а в России 1. Почему? По кочану – вот самый верный ответ. Но русский токарь почему-то решил, что если он поможет Ельцину уничтожить СССР, то ему будут платить, как немцу. Почему он так решил? Я думаю, что не подумал хорошенько. Ошибся.

В-третьих, на заводах самого Запада проблема нормирования и оценки труда не решена точно в такой же степени, как это было в СССР. В этом смысле уничтожение советского строя ничего не дало и не могло дать, это была с точки зрения интересов рабочего класса огромная глупость. Вместо того, чтобы постепенно искать, улучшать и даже бороться – уничтожили свой родной дом. Дети малые, неразумные – и избалованные. Ленин писал, что рабочие обязаны бороться с советским государством, ибо любое государство, если с ним не борется трудящийся, бюрократизируется и тупеет. Бороться – и охранять! А рабочие снюхались с начальством и дали себя подпоить и развратить мелкими подачками. А сейчас они не голосуют за КПРФ, потому что придет она к власти – и опять обюрократится. Ждут, чтобы в России к власти пришли ангелы. А если не ангелы, то пусть уж лучше будут черти из табакерки Международного валютного фонда.

Запад решает проблему оплаты с помощью множества ухищрений, не пытаясь стать справедливым ангелом, но главное – при помощи кнута безработицы. Практически вся рабочая молодежь "пропускается" через безработицу, и этот урок остается на всю жизнь. Получив работу, человек так за нее держится, что бузить из-за того, что "менее способному соседу платят столько же, сколько мне" – и в голову никому не придет. Там даже и поверить не могут, что это создавало серьезные проблемы в СССР, просто не понимают. Если бы кто-то и начал бузить, ему бы ответили: "Сколько кому платят – не твое собачье дело. Получи расчет и катись".

Наконец, главная, на мой взгляд, ошибка относительно капитализма. Я и сам ее осознал, когда в 1989 г. приехал работать в Испанию. Утром по радио случайно услышал выступление католического священника, и он сказал: "в рыночной экономике наверх поднимается не тот, кто умнее или кто лучше работает, а тот, кто способен топтать товарищей – только по их телам можно подняться наверх". Сказал, как отчеканил, а мы все мусолим вокруг да около.

Даже если бы Россию не стали уничтожать, даже если бы наши заводы удалось превратить в частные фирмы без остановки производства, токарь-виртуоз никогда бы не поднялся наверх. Да, он получил бы свою чечевичную похлебку и даже подержанный "опель", но наверх бы все равно поднялся паскуда, будь он хоть трижды дебил и неумеха. То, что мы видим сегодня – не просто норма, это лучший вариант. Наверх поднялись паскуды еще совестливые, еще советской закваски.

Рабочие в массе своей ошиблись. Но я верю в коллективный разум и надеюсь, что он будет толкать их к исправлению ошибки. Потери, которые мы из-за этой ошибки понесли, уже огромны, но еще не смертельны. Время не ждет, и поддакивать тем, кто ошибся, только для того, чтобы они не огорчались, не могу.

("Советская Россия". Июль 1996 г.)


Глава 4. Последний рубеж – земля

Сейчас, когда готовится новая атака на землю, надо разобраться в сути проблемы. Земля – одно из самых сложных и емких понятий. Многие народы прошли через безумие братоубийства из-за того, что их политики наломали дров с земельной собственностью. Требуя купли-продажи земли, либералы в России представляют проблему как чисто экономическую. Они идут при этом на колоссальный подлог. Да, проблема земли имеет и экономическую сторону, но она занимает второстепенное место по сравнению с тем, что земля в целом означает для жизни народа. Обозначим здесь разные грани вопроса – только лишь для того, чтобы упорядочить мысли.

Зреет очередной обман

Объектом самой мощной атаки демократов стало сельское хозяйство России. Ребенку ясно – пусть ты люто ненавидишь колхозы, другого-то кормильца у страны нет. Не нравится тебе, скажем, твоя жена, а нравится Софи Лорен. Ну, убей жену – Софи Лорен от этого у тебя в постели не появится. Стоит хоть на год парализовать сельское производство – и Россию охватит голод.

Что же изменилось за год? Разве крестьяне вдруг передумали и хотят превратить землю в объект купли-продажи? Ничего подобного – все опросы показывают, что они стоят на своем. И решились рыночники на совсем уж подлый прием – обратиться к горожанам. Чего, мол, спрашивать мужиков сиволапых, давайте решим между культурными гражданами – нас же большинство.

А почему же надеются демократы, что горожанин их поддержит, какие новые доводы в пользу приватизации они придумали? Да никаких! Они просто просят им поверить – ведь они такие цивилизованные и прогрессивные! И самое печальное, что за последние годы этот трюк у них не раз проходил, весь мир диву дается.

Беда в том, что в русском человеке совершенно нет "нюха на обман". А сейчас вообще, бросили нас в грязные воды политики, как котят. Вдобавок многие из тех, кого мы считали сливками общества, оказались людьми без чести и совести. За жалкие доллары они обманывают сограждан, ставя под заведомой ложью свою подпись с внушающими уважение титулами – академик, писатель, народный артист. Но сегодня-то, у последней черты, давайте вспомним, дорогие сограждане, как проявила себя верхушка демократов за последние десять лет. Показали они себя людьми, которым можно верить? Перебирая прошедшее в памяти, я утверждаю: по всем важным вопросам они нас обманули. Верить им ни в коем случае нельзя, даже если они предлагают вроде бы безобидную вещь. А тут такое дело – пустить на аукцион землю, последнее наше достояние как нации.

Давайте вспомним вехи того пути, по которому демократы привели нас к разбитому корыту. Не будем даже поминать Горбачёва, который обещал ввести нас в "общий европейский дом", а тайком договаривался с папой Римским о сдаче СССР. Или Ельцина, который клялся, что не допустит повышения цен, а в момент дикого повышения обещал, что "будет тяжело несколько месяцев" – а потом процветание. Возьмем "прорабов" помельче, которых можно пощупать руками.

Помню, началось со статей юриста С. С. Алексеева в "Литгазете", где он утверждал, что на Западе давно нет частной собственности, а все стали кооператорами и распределяют трудовой доход. Казалось невероятным: член-корр. АН СССР, должен смотреть в лицо студентам. Наверное, есть дети – и так врать! Зачем? Ему угрожают расстрелом? У него есть какой-то тайный порок, и его шантажируют? Его облучили какими-то лучами? Ведь известны данные по США: 1 процент взрослого населения имеет 76 процентов акций и 78 процентов других ценных бумаг. Эта доля колеблется очень незначительно начиная с 20-х годов. Десяток акций, которые имеет кое-кто из рабочих – фикция, вроде ваучера Чубайса.

А потом пошло и пошло – лгуны просто оседлали трибуну. И каждый раз, когда знаешь точно, что человек не ошибается, а врет, хочется просто кричать на улицах: да посмотрите же вы сами в книжку! Нельзя же только на своей шкуре получать уроки. Уж скоро и от шкуры ничего не останется.

Вспомним, как демократы уговаривали нас позволить им сломать советский образ жизни. Они соблазняли нашу плоть и наш дух. "Надоело жить в бедности," – кричали, и обещали изобилие и сытость, как на Западе, если мы примем их программу (ликвидация плана, либерализация цен, приватизация). Одновременно кричали: "Надоело жить при тоталитаризме," – и обещали свободу, демократию и права человека. И большинство, что греха таить, поверило. И они выполнили свою программу. Что же они сделали со страной?

Демократы добровольно открыли Россию Международному валютному фонду (МВФ) – подконтрольному США банку, который затягивает слабые страны в долговую яму, затягивает петлю, а потом выколачивает в пять раз больше денег, чем было дано в долг. Программа состоит в том, что страну-должника заставляют приватизировать всю национальную собственность, а потом за бесценок скупают акции разоренных предприятий и землю. Кроме того, обязывают свернуть все социальные программы и погрузить население в безысходную нужду, невежество и дикость. Должникам вроде Боливии или Заира некуда было деваться, а России было вовсе не обязательно принимать эту программу, как не принял ее, например, Китай. Демократы здесь выступили как сознательные сообщники международного грабителя.

Уже к концу 80-х годов было точно известно, что применение программы МВФ привело к экономической катастрофе в Латинской Америке и Африке (кроме тех стран, вроде Чили, Коста-Рики и Египта, которым по политическим причинам петлю ослабили и программу модифицировали). Этого избежали только страны Юго-Восточной Азии (Тайвань, Южная Корея и др.), которые не пустили к себе МВФ. Если страны Африки к югу от Сахары будут и дальше точно выполнять план МВФ, то они лишь через 100 лет восстановят уровень экономики, который имели в середине 70-х годов. Правда, все африканцы вымрут раньше.

Знали об этом наши демократы? Знали абсолютно точно. Вплоть до того, что их предупреждали не только крупные европейские политики вроде Вилли Брандта и Жискар д'Эстена, но и приглашенный правительством России как советник по социальным проблемам реформы известный испанский социолог Мануэль Кастельс. Он писал: "к тяжелым последствиям привел тот факт, что в России МВФ применил свою старую тактику, хорошо известную в третьем мире: "оздоровить" экономику и подготовить ее для иностранных капиталовложений даже ценой разрушения общества". Все прекрасно знала бригада демократов. Да это и всему миру известно, кроме нас.

В прошлом году в Мадриде состоялось заседание Трибунала народов, созданного в 1979 как преемника Трибунала Рассела, изучавшего преступления США во время войны во Вьетнаме. Трибунал, состоящий из двенадцати известных в мире юристов и экономистов, вынес приговор: программа стабилизации МВФ, примененная в множестве стран, включая Россию, есть "доло гомицид". Поясню этот латинский термин. "Гомицид" убийство людей, "доло" – способ совершения преступления путем заведомого обмана в контракте или договоре. Политика МВФ – убийство людей посредством навязанных обманом договоров. Трибунал подчеркнул, что гибельные результаты должны рассматриваться как следствие преступления, а не ошибки, потому, что программа МВФ внедряется во все новых и новых странах, несмотря на ее доказанные разрушительные последствия.

Бывая за границей, я старался, где мог, собирать сведения о результатах применения программы МВФ в разных странах. Нашел около сотни диссертаций на эту тему, защищенных в университетах самих же США. Когда их читаешь все разом, волосы встают дыбом: все до одной диссертации подтверждают приговор Трибунала народов.

Что же сегодня, когда разрушена наша экономика и почти каждая семья в горе пожинает плоды программы МВФ, которую нам навязали демократы – раскаиваются они? Кричат: "простите нас, мы ошиблись"? Ничего подобного. Ухватив собственность и окружив себя ОМОНом, они нарочито нагло заявляют, что так оно и должно быть – а завтра будет еще хуже. Вот отрывки из интервью, которые были взяты в январе этого года у видных демократов.

Академик Аганбегян: "Думаю, что замена одной системы другой по содержанию своему предполагает коренную ломку. Конечно, понятие "коренной ломки" очень относительно. Если речь идет о том, будут ли людей убивать, то можно обойтись без того, чтобы людей убивали. Конечно, переход от одной системы к другой очень болезнен для людей, и надо прямо сказать, что рыночная система это очень жестокая система по отношению к человеку. Система с очень многими негативными процессами. Рыночной системе свойственна инфляция, рыночной системе обязательно свойственна безработица. Наш образ жизни коренным образом изменится. Вопервых, в нашу жизнь войдет безработица, в нашу жизнь войдет дифференциация богатых и бедных и прочее". Что же он об этом не предупредил в 1989 г., когда завлекал нас в рынок? Кстати, и сегодня врет: людей именно убивают, и очень много.

Елена Боннэр: "Какой он будет грядущий капитализм? Поначалу жестокий. И страшная эксплуатация. И очень малая степень социальной защиты. Главным и определяющим будущее страны стал передел собственности... У народа собственность так и ограничится полным собранием сочинений Пушкина или садовым домиком на шести сотках. И, в лучшем случае, приватизированной двухкомнатной квартирой, за которую неизвестно сколько надо будет платить; многие не выдержат этой платы, как не выдержат и налог на наследство их наследники. Ваучер не обогатит их, может, с акций когда-нибудь будет хватать на подарки внукам... Я считаю неверным и даже опасным новый лозунг, взятый на вооружение многими политиками и экономистами Запада "меньше шока, больше терапии". Шока еще не было!". Вот как запели, а что обещали? Отберем собственность у государства, будем все богатыми акционерами. И, оказывается, шока еще не было, все впереди. Видимо, продажа земли и будет тем желанным шоком, который нас добьет.

А как насчет демократии? Реальность нам известна: при советской власти мы резиновую дубинку да избиение демонстраций только в кино видали, а теперь испытали на своей шкуре. Молотком в подъезде депутатов не убивали и людей у парламента не расстреливали. В России создается типичное полицейское государство, которое просто еще не набрало силу для массовых репрессий. Пока что готовят кадры, вяжут их кровавой круговой порукой и вытесняют офицеров советской закваски. Это и ежу ясно. Но как же демократы с их обещаниями? Они пустили себе пулю в лоб или первыми пошли на баррикады, чтобы искупить свою страшную ошибку? Ничего подобного. Их любимый поэт Окуджава даже признался, что испытывал наслаждение, глядя по телевизору, как в Москве расстреливают из танков безоружных русских людей. А более деловые демократы нам сегодня заявляют, что все идет по плану и будет еще круче. Они прямо признают, что про демократию и права человека нам врали. Вот еще отрывки из интервью:

Академик Аганбегян: "Сильная политическая власть при неокрепшей демократии, которую мы имеем, не может быть демократической или либеральной в западном понимании слова. Поэтому, наверное, она будет развиваться в направлении авторитарном".

Министр экономики Ясин: "Я, оставаясь преданным сторонником либеральной демократии, тем не менее убежден, что этап трудных болезненных реформ Россия при либеральной демократии не пройдет. В России не привыкли к послушанию. Поэтому давайте смотреть на вещи реально и руководствоваться действительностью. Я считаю, что между реформами и демократией есть определенные противоречия. И мы должны предпочесть реформы... Если будет создан авторитарный режим, то у нас есть еще шанс осуществить реформы".

Здесь ложь – в самой логике рассуждений. Суть демократии именно в том, что болезненные реформы проводятся по воле большинства населения, а не кучки заинтересованных лиц, защищенных штыками и дубинками. Ясин – сторонник демократии, но только не для русских – "они не привыкли к послушанию". В это время в другое ухо нам орут: "Русские по природе своей рабы, привыкли к послушанию". Дальше: под каким предлогом ломали советский строй? Под тем, что такие болезненные реформы как ускоренная индустриализация, перевод экономики на военные рельсы и послевоенное восстановление в СССР были проведены без либеральной демократии – хоть и при явной поддержке большинства. За это СССР приговорили к смерти. В том-то и суть, что тогда это делалось, пусть с жестокостями, перегибами, и ошибками, в интересах большинства и ради спасения и процветания родной страны. Именно это и вызывало ненависть Ясина и Боннер. А когда их спустили с цепи, чтобы разрушить Россию и передать ее достояние "своим", они легко сбросили маску демократов. Теперь они за полицейский режим, пусть даже с использованием "эскадронов смерти".

Е. Боннэр так и пророчит: "Россия может превратиться в государство вроде Перу или Гватемалы. Я называю такой тип государства – маргинальный капитализм. Капитализм, который не застрахован от социальных взрывов наличием среднего класса и социальными гарантиями". А что такое Гватемала? Страна с населением 3 млн. человек, где только за 80-е годы убили без суда и следствия 100 тыс. крестьян. В пересчете на Россию это было бы пять миллионов убитых. В октябре этого года Клинтон поддержал вынесение взысканий ("предупреждение") нескольким сотрудникам ЦРУ, которые участвовали в убийствах – под горячую руку прикончили нескольких видных деятелей культуры, имевших влиятельных друзей в Европе.

Вот чем оборачивается для нас сказка о демократии. И нас призывают снова верить тем же людям!

А что нам устроили с ваучерами? Ведь большинство из нас тоже раскрыли рты и, как Буратино, поверили самой примитивной лжи. "Разделим общенародную собственность всем поровну, по старой цене две "Волги" на ваучер. Поддержите, граждане!". И сунули гражданам в зубы бумажку ценой в две бутылки водки. Все, теперь в расчете. В истории не было такого грабежа – но ведь сами поверили Чубайсу с Гайдарам. На деле было тщательное, путем переговоров, распределение собственности между двумя союзниками – мафией и "демократами" из номенклатуры. Вот и появился вдруг скромный грузин-аспирант с чемоданами новеньких ваучеров, завладевший "Уралмашем". И целая прослойка прихлебателей с совершенно невероятными деньгами, скупающих дома на побережье Испании и тратящих на обед в ресторане по 800 долларов на брата. Сопляк-ворюга за один обед проедает годовую зарплату профессора – вот как разделили собственность. И сегодня те же люди, что пели нам про "народную приватизацию", зовут поддержать их план приватизации земли – изъятия ее у российского крестьянства.

И вот еще одно личное наблюдение, которое меня потрясло. Демократы, которые назвали себя "новыми русскими" – как бы новым народом – просто не связывают себя никакими нормами приличий перед нами, "просто русскими". Мы уже стали как бы низшей расой, с которой можно не церемониться. Так немцы в войну, заняв деревню, отправляли нужду и мылись голышом, не стесняясь русских и украинских женщин. Наши демократы до этого еще не дошли, но врут, совершенно не краснея. Мне пришлось участвовать в теледебатах с Гайдаром и его экспертами. Зашел разговор о катастрофическом росте смертности в результате его реформ. Он рассердился и выпалил совсем уж явную чушь: "Никакого роста смертности в России нет!". Все оторопели. Тогда Гайдар говорит: вот у нас научный эксперт, он объяснит. Эксперт Н. Н. Воронцов (он прославился тем, что, будучи министром у Павлова, очень неудачно настучал на своих коллег-министров в дни ГКЧП) привел "научный" аргумент, рассчитанный на идиотов. Изобрели его, возможно, в корпорации РЭНД,"мозговом центре" США – я впервые его услышал от представителя РЭНД в Москве г-на Азраила, а теперь от Гайдара с Воронцовым. Суть в том, что якобы РФ перешла на западную методику учета рождаемости. Раньше мол, младенцев, родившихся с весом менее 700 г., не включали в статистику рождений, а теперь включают. А они, бедненькие, поголовно умирают, что и дает такой жуткий прирост смертности. Это такая чушь, что редактор ТВ, почитатель Гайдара, даже вырезал это из передачи – не стал "подставлять" демократов.

Задумайтесь: согласно этому доводу, скачок смертности должен сопровождаться точно таким же скачком рождаемости. Ведь умерших недоношенных младенцев теперь включают в число родившихся. Мы же видим невиданный спад числа рождений. Кроме того, изменение методики учета может дать скачок на графике только один раз – в год нововведения. Мы же видим непрерывный рост смертей в течение 6 лет. И, наконец, известно распределение смертей по возрастам – детская смертность не дала никакой прибавки. В России смерть выкашивает людей рабочего возраста тремя способами: самоубийства, убийства, несчастные случаи. Защитники реформы вынуждены лгать совершенно сознательно и цинично, но интеллигенты просто не желают видеть этой очевидной лжи.

Казалось бы давно пора отказать в доверии тем, кто заманил нас в гибельную яму. Сейчас они манят нас сделать еще один шаг в трясину – вновь поднимают вопрос о земле. Лучше бы, конечно, этот вопрос пока не трогать. И так гражданский мир держится на волоске, зачем лить масло в огонь. Но если уж не избежать обсуждения, так давайте не идти на поводу, а думать своей головой. И прежде всего, задумаемся: что такое земля и почему никак не терпится ее приватизировать. Кто приобретет и кто потеряет при этом.

("Сельская жизнь". Март 1996 г.)

Земля как мать народов

Неделю назад папа Римский причислил к лику святых 45 испанских священников, расстрелянных в годы гражданской войны 1936-39 гг. Ее считают последней крестьянской войной в Европе. Расстреливали в основном рабочие-анархисты, сыновья и внуки тех крестьян, которых в прошлом веке согнали с земли. Церковь тогда помогла латифундистам отнять общинные земли – и ненависть к ней сохранилась почти на сто лет в потомках крестьян. В городке, откуда родом мой друг, анархисты отрезали у священника уши, изжарили их в кафе на площади и под дулом винтовок заставили посетителей съесть по кусочку.

Какая же тайная сила в земле? Что так связывает с ней человека – и любого ли человека? Что говорят о связи человека с землей религия, наука, экономика? Почему у некоторых народов земля связана с образом женщины – матери для всех и жены для пахаря, который бросает в ее лоно семя? Можно ли свести земельный вопрос к экономике и сделать землю просто источником дохода, а то и продажи? Ведь тогда в образе женщины она предстанет как проститутка, а человек – сутенером.

Грубо, все общества делятся в этом отношении на два типа с условным названием "современное" и "традиционное". В современном обществе (это страны Запада, в основном с протестантской культурой) земля лишена священного смысла, превратилась в недвижимость и средство производства. Здесь уже нет крестьянства, есть предприниматели (фермеры) и рабочие. Здесь разрушены все общинные связи и возникло гражданское общество.

Это общество видит в крестьянстве главного своего врага (подумайте: Льву Толстому, великому философу ненасилия, не дали Нобелевскую премию мира, так как он был выразителем психологии крестьянства; а потом другая комиссия ему отказала в Нобелевской премии по литературе – по той же причине). Мы поражаемся, какой ненавистью к крестьянину наполнены речи большевиков-западников Троцкого, Бухарина. Разработанная Марксом на материале Запада упрощенная схема классового общества, согласно которой крестьянство исчезает, порождая сельских капиталистов и сельский пролетариат, дала нашим западникам идеологическое оружие для похода против крестьянства как класса и как способа производства. В противовес этой схеме ученый-аграрник А. В. Чаянов создал на русском материале целостное учение о крестьянской семье как особой социально-экономической структуре, разработал теорию кооперации. Чаянов был расстрелян, а сейчас его замалчивают демократы, продолжающие дело Троцкого.

А тот свою ненависть унаследовал от Французской революции. Якобинцы нашли самый радикальный метод раскрестьянивания – уничтожение общинной собственности на землю и самоуправления через сходы. Они запретили крестьянские сходы – это, мол, говорильня – и заменили их выборными ассамблеями. Туда сразу попали самые "компетентные" – сельские богатеи, а масса крестьян перестала влиять на дела общины. Зетем Париж разрешил комитетам ассамблей продавать общинную землю, и она моментально перешла в руки буржуазии. Вспыхнули крестьянские восстания, потопленные в крови.

Россия (и СССР) – традиционное общество, в котором сохранились основные черты крестьянского мышления, хоть и в горожанах. Здесь почти вся земля находилась в общинной и феодальной (а это вовсе не частная) собственности. Под влиянием этой связи с землей возникла и особая российская цивилизация. Земля – Божья, и она была открыта всему народу, потому он и дошел до Тихого океана. Крестьянский поэт Клюев сказал: "Россия – избяной обоз". Отсюда и особое космическое чувство русских, Циолковский и Гагарин.

Не вполне ясно почему, но германская община еще во времена язычества пошла по пути частной собственности, по пути не деревень, а хуторов. Изучал влияние ландшафта на формирование народа наш ученый Л. Н. Гумилев, но не все успел сказать. Но известно: во всех цивилизациях, где устояло под ударами Запада традиционное общество, земля священна, а крестьяне – хранители корня народа. И в мыслях нет подходить к ним с монетаристскими мерками, как это делают наши демократы. В Японии запрещено импортировать рис, хотя на внешнем рынке он стоит в пять раз дешевле, чем платить своему крестьянину. Платят – и потому-то ничего с ними американцы не смогли сделать, хоть и оккупировали.

Пытались в прошлом веке реформаторы насадить в русской деревне капитализм – не вышло. И опять из-за отношения крестьян к земле. Они ее выкупали по цене дороже, чем мог выручить сутенер-капиталист. Чаянов пишет на основании огромного материала: "В России в период начиная с освобождения крестьян (1861 г.) и до революции 1917 г. в аграрном секторе существовало рядом в крупным капиталистическим крестьянское семейное хозяйство, что и привело к разрушению первого, ибо сравнительно малоземельные крестьяне платили за землю больше, чем давала рента капиталистического сельского хозяйства, что неизбежно вело к распродаже крупной земельной собственности крестьянам". А в 1917 г. крестьяне потребовали именно национализации земли, а не частной собственности.

Тяжелый удар нанесла крестьянству "сталинская" коллективизация. Странно только, что никто ни гу-гу: откуда взялась модель кооперативной фермы (колхоза), железной рукой внедренная в русской деревне? Ведь не сам же Сталин ее придумал, у него был министр Яковлев, приехавший вместе с Троцким из США. Эта схема возникла под влиянием разработанной в 1897-1914 гг. в Мировой сионистской организации, сначала в Германии, а после 1909 г. сионистами-трудовиками в Восточной Европе, модели сельхозкооператива для колонизации Палестины. И сейчас эта модель эффективно действует в Израиле (только называется не колхоз, а кибуц), и обобществление там доведено до того, что члены кооператива даже обедают только в общей столовой. Это вполне соответствует миссионерскому духу сионистских общин из людей, воспитанных в городской культуре, но совершенно противоречило жизненному укладу крестьянина, для которого лошадь это не просто средство производства, но и друг, почти член семьи. Русское крестьянство "переварило" колхозы и сделало их, несмотря на все их дефекты, пригодными для житья и работы. Но сейчас, когда открылась возможность их развития и сосуществования с другими приемлемыми для крестьян формами землепользования, ставится вопрос об их насильственной ликвидации и изменении самого типа землевладения.

"Демократы" изложили свои цели определенно: создание капиталистического сельского хозяйства (потому-то фермер, а не крестьянин – это совершенно разные вещи) и превращение земли в объект купли-продажи. Всякие проявления общинного начала в жизни русского села вызывают у них ненависть (вспомним неприличую для академика ругань А. Н. Яковлева в адрес "большевистских общин" – колхозов). Да, тут есть стремление скупить по дешевке русскую землю, и глупо его скрывать – во всем мире земля быстро дорожает и ее покупка стала лучшим способом хранить деньги, особенно "грязные". Но все же не в этом дело. В глубине своей ненависть наших "демократов" к общинным ("несвободным") отношениям между людьми и между людьми и землей носит религиозный, антиправославный характер. У нас не принято касаться этой темы, а ведь в ней – конечная причина нашего кризиса.

В своей аргументации, всегда "научной", наши реформаторы никогда не касаются этих тем. Сложнейшую во все времена аграрную проблему они свели к плоской, одномерной экономической модели. Даже стыдно за наших ученых, какими бы узкими специалистами они ни были, за то, что они приняли этот явный подлог и сами его продавливают в жизнь. Вопрос о купле-продаже земли вообще лежит вне сферы компетенции науки, и А. Д. Сахаров просто не имел права делать заявления по этой проблеме как ученый. Наука не оперирует нравственными категориями, она лишь добывает объективное, не зависящее от представлений о добре и зле знание.

Если ты задумал продать мать родную, то можно, конечно, обратиться к науке (особенно в Отделение экономики Российской Академии наук). Но чем она может помочь? Сделать расчет "затраты-эффективность" при внедрении на разные рынки, оптимизировать транспортировку. Может даже посоветовать, что выгоднее – откармливать ли мать перед поставкой на рынок или нет, а если откармливать, то чем. Но наука в принципе неспособна ответить на вопрос: хорошо ли продавать родную мать. И обязан ли ты по завершении сделки повеситься. Эти вопросы, как говорил Кант, лежат в том царстве, куда науке входа нет. И в вопросе о приватизации земли академик, будь он хоть трижды Герой Социалистического Труда и почетный доктор всех американских университетов, имеет на самом деле не больший авторитет, чем кухарка (а по ряду причин имеет гораздо меньше авторитета, чем кухарка).

Представление земли как Матери, как порождающего народ и дающего ему силу священного тела – одна из главных опор, соединяющих традиционное общество. Эта опора будет вынута из России, как только произойдет разрушение таинства, профанация земли путем назначения ей рыночной цены. Как сказал философ, "не может быть ничего святого в том, что имеет цену". Пусть бы советник президента Бунич ответил нам, почему сионисты, возрождая еврейское государство, не допускают приватизации земли в Израиле, а искусственно выращивают крестьян в кибуцах-колхозах. Попробуйте купить в Израиле кусок земли! Она там национализирована. Так пусть советник Лифшиц сначала убедит правительство Израиля бросить на рынок их землю – а мы уж, может быть, последуем их примеру.

Земля – не только угодья, но и место обитания народа, та "почва", из которой он вырастает и куда хоронит своих мертвых. Земля – мать народа. Кто-то скажет: какая разница? Ну, приватизируют землю – ее ведь не утащишь, все равно на ней будут жить русские люди. Но это как раз не так. 99 проц. наших людей просто не представляют, что значит ходить или ездить по стране, где вся земля окружена проволочными изгородями с табличками "Частная собственность. Вход воспрещен". Добьются этого – и будут травить собаками, загонять и топить в болоте деревенских мальчишек, вздумавших пособирать грибы или подстрелить зайца на чужой земле. Так охраняются владения на Западе. Пусть г-н Яковлев покажет по ТВ, как извлекают там из омутов тела таких мальчишек.

В самом типе русского человека произойдут глубокие изменения, которые даже трудно предугадать. Россия потеряет крестьянство, а из села будет вытеснена огромная масса людей. Из истории мы знаем: если бы в период приватизации земель в Англии и Франции согнанным крестьянам не предоставили огромных площадей плодородной земли в колониях, это было бы катастрофой, полным разрушением общества, пресечением корня этих народов. Это мы наблюдаем в Бразилии: в этом веке обезземеленные крестьяне хлынули в города и образовали уродливую цивилизацию фавел – многомиллионных трущоб. Эта цивилизация уже и воспроизводится в течение нескольких поколений. Это уже иной народ.

Нередко демократы утверждают, что частная собственность на землю – естественное право. То есть, оно во все времена, как бы биологически, присуще человеку. Это полная чушь. За наших академиков просто стыдно перед лицом многих поколений антропологов, которые этот вопрос изучили досконально. Ну о каком естественном праве частной собственности может идти речь, если период капитализма (т. е. частной собственности) составляет 0,05% от жизни человеческой цивилизации, а земледелие, начиная с которого вообще появилась собственность – 2%? Или считать, что до Французской революции на земле жили не вполне люди? На деле уже Руссо, а за ним отцы-основатели США заявили: частная собственность есть общественный договор (контракт), а раз так, то надо договариваться, а не продавливать свои проекты силой или обманом.

Даже сегодня католическая церковь в папской энциклике заявляет: частная собственность по природе своей носит социальный характер. Ничего себе естественное право. Особенно это касается собственности на землю: "Бог дал землю всему человеческому роду, чтобы она кормила всех своих обитателей, не исключая никого из них и не давая никому из них привилегий. Здесь первый корень всеобщего предназначения земных вещей". Совершенно очевидно, что частная собственность на землю дает привилегии собственникам и исключает из числа питающихся очень многих – это всем прекрасно известно. Лучше уж демократам не лезть в эти дебри – не в их интересах.

Есть много свидетельств того, что национальная психология формируется под влиянием всех условий окружающей среды. Затем отраженное в культуре восприятие земли воздействует и на социальные отношения, на восприятие собственности. И наивно думать, что убери с нашей земли русских да мордву, насели культурными немцами (как мечтал Собчак) – и сосиски будут расти прямо на грядке. Когда местного крестьянина Западу удавалось согнать с земли монетой или пулеметами, результаты всегда были плачевными.

Совсем недавно, на рубеже веков и уже в нашем веке Запад очистил от индейцев миллион квадратных километров земли в Патагонии. Там индейцы в холодном климате, почти как в России, создали уникальную сельскохозяйственную цивилизацию. Но частной собственности никак не признавали, что было нетерпимо для Запада. Сначала индейцев просто убивали и даже снимали с них кожу, которая выделывалась для переплета книг. Потом просвещенный Запад через Антропологический музей в Лондоне стал скупать черепа по восемь фунтов стерлингов, что породило целую "черепную лихорадку" (правда, и здесь с эксплуатацией – на месте самим охотникам платили всего по фунту). Но очистка территории шла медленно, и к тридцатым годам нашего века призвали на помощь науку – стали делать детям индейцев инъекции с болезнетворными бактериями и вирусами и отпускать домой, чтобы они заражали все племя. Ну, уничтожили индейцев, отняли у них землю, даже построили железную дорогу. Теперь там пустыня, и рельсы заросли мхом.

Русские создали самое северное в мире земледелие в очень неустойчивых климатических условиях. Это можно было сделать только сообща. Но связанная с природой инстинктивная тяга к коллективизму получила потом культурное, даже священное обоснование в православии. Так возникла русская сельская община – особый способ жизни и труда. Многим из нас сумели внедрить высокомерное к ней отношение, а она была удивительно эффективным регулятором социальных отношений, так, что человек человеку не становился волком. Этим качеством не обладала частная собственность на землю. Простой симптом: распространение мальтузианства в культуре сельчан. Мальтус "доказал", что бедные не имеют права на жизнь и не должны иметь детей. Там, где привилось мальтузианство, иметь бедному детей было неприлично, и это сразу отражалось на демографии. Община решила эту проблему.

Скрупулезно собранная русскими учеными-аграрниками земельная и демографическая статистика открыла этот важный смысл общинного начала в русской жизни – и сегодня преступно было бы его скрывать. Оказалось, что в отличие от частного землевладения община проявляла большую гибкость в обеспечении землей крестьян – без превращения их в сельских пролетариев. "В пределах нашего статистического материала, относящегося, кстати сказать, к районам передельной общины, связь между размером семьи и размером земледельческого хозяйства следует скорее понимать как зависимость площади землепользования от размеров семьи, чем наоборот", – пишет Чаянов и добавляет: – "Там, где при высокой интенсивности хозяйства ферма со всеми ее землями составляет крепко спаянный производственный аппарат, давление биологического развития семьи не может оказать никакого влияния на размеры землепользования и выражается по преимуществу в изменении соотношения своего и наемного труда и в степени отхода своего избыточного труда на сторону".

Другими словами, капиталистический уклад с частной собственностью на землю непрерывно "производит" безземельных крестьян (одновременно с "производством" неиспользуемых земель). Фермеризация означает неминуемую пролетаризацию деревни. Пролетаризация российского села, в котором проживает около 50 млн. человек, вела бы к пролетарской революции (пусть нового типа), какими бы кровавыми репрессиями ее ни пытались подавить наши демократы-свободолюбцы.

Эта гибкость связи рабочих рук с землей не только повышала продуктивность всех ресурсов. Еще важнее, что возникал особый образ жизни. Такой образ жизни, при котором не было места мальтузианству, "запрету на жизнь" для бедных. Они не боялись иметь детей, ибо те, подрастая, получали доступ к земле. Иной была ситуация на Западе. Чаянов подчеркивает: "Немало демографических исследований европейских ученых отмечало факт зависимости рождаемости и смертности от материальных условий существования и ясно выраженный пониженный прирост в малообеспеченных слоях населения. С другой стороны, известно также, что во Франции практическое мальтузианство наиболее развито в зажиточных крестьянских кругах". Сегодня, к стыду нашему, оно развито в среде российской интеллигенции.

Чаянов сказал полушутя, но серьезную вещь: "Нам думается, что если бы Ротшильд при социальной революции в Европе сбежал бы в какую-нибудь сельскохозяйственную страну и вынужден был бы заняться крестьянским трудом, то при всей своей буржуазной приобретательской психологии он оказался бы послушным правилам поведения, установленным организационно-производственной школой [т. е. школой Чаянова]".

Те инженеры из "Демроссии", которые собирали подписи для референдума о свободной продаже земли, искренне верят, что служат божеству "рыночных отношений". Но они ошибаются – земля для русского человека (и тем более для малых народов России) – не товар. Тот, кто ей завладеет, не будет продавать землю по законам эквивалентного обмена, он будет тянуть из нас жилы. Разве бандит, похитивший ребенка, продает его матери по "рыночной" цене, на вес? Нет, он отбирает все, что мать имеет и может занять.

Ведь это уже было в России, читайте у Чаянова: "Несмотря на кажущуюся парадоксальность, мы смеем даже утверждать, что крестьянское хозяйство будет готово платить за землю тем больше, чем ее у него меньше и чем оно беднее. Динамика земельных и арендных цен в России... свидетельствует о том, что цены, которые малоземельные крестьянские хозяйства платят за землю, значительно превышают капиталистическую абсолютную ренту". Так ведь то тянули жилы из крестьян, выкупавших землю, как ребенка, свои же русские помещики – все-таки члены нашего православного братства. На этот раз, если "демократы" добъются своего, такого благодушия не будет.

("Сельская жизнь". Март 1996 г.)

Прокормит ли нас проданная земля?

В 1993 г. я летел из США, и рядом со мной уселся бодрый толстяк. Сразу начал излагать мне свои проблемы. Он, мол, смелый человек, а кто смел, тот и съел. Почти без копейки рванул одним из первых в СССР, и теперь у него уже три предприятия по продаже вологодского леса в Швецию. Мафии не боится, вся охрана – офицеры КГБ, надежные ребята. Сейчас ждет, когда объявят приватизацию земли. Уже подыскал два хороших куска в Саратовской области. Русских не боится, опаснее немцы. Такова реальность. Этот люмпен-буржуй из заштатного городка Флориды уже присмотрел 2 тыс. га лучших земель в Поволжье и уже ненавидит немцев, которые "зарятся на его землю". Мне попался один такой, но ведь их тьма, они валом валят в аэропорт Шереметьево со всего света.

Что же будет, если пятая колонна мировой люмпен-буржуазии и мафии сумеет в который раз перехитрить соотечественников и добъется "законной" распродажи земли? Когда ломали советский строй, в голову нашему обывателю вбили примитивную ложь: если в России установится рыночная экономика, то все у нас останется так же, как было – только лучше. Просто исчезнут все недостатки советского строя. Помните, Горбачёв вещал: "Безработица? Ни в коем случае!" – или, совсем недавно, Ельцин: "Гражданская война? В России она невозможна. У нас же нет враждебных друг другу социальных групп". Так и сейчас: если землю отберут у колхозов и выставят на продажу, то сразу заколосятся поля, наполнятся прилавки, и мы нажремся доотвала.

Это – абсолютная ложь, и в нее может поверить только советский человек, уже совершенно забывший, что такое капитализм. Наши экономисты, в массе своей переметнувшиеся к тем, у кого деньги, давно не напоминают простую истину, которая известна еще с времен Аристотеля: в любой "нерыночной" экономике (в том числе советской) целью производства является удовлетворение потребностей; в рыночной экономике целью является получение прибыли. Чтобы прибыль на снижалась, надо как минимум поддерживать цены, а как правило – непрерывно повышать. Это значит, что если продукт по назначенной цене не расходится, его уничтожают. Как бы по-человечески не было жалко ребенка, который невдалеке умирает от голода. Законы рынка сильнее жалости. Нас незаметно убедили, что это – коммунистическая пропаганда. Но это вовсе не пропаганда. Для меня было просто потрясением, когда я впервые приехал в Испанию и увидел по телевизору, как молоковозы, один за другим, сливают молоко прямо на шоссе, и оно течет под горку во всю ширину дороги. Расскажу то, что сам знаю и видел в Испании – странe с великолепным сельским хозяйством. Это огород, сад и виноградник Европы.

Испанским крестьянам урезают квоту разрешенного производства молока, в прошлом году Испанию оштрафовали на большую сумму за "перепроизводство". Может быть, испанские дети переедают молочных продуктов? Нет, потребление держится на уровне 146 кг на душу в год (в СССР было 341 кг). С 1993 г. ввели новый порядок, который "нерыночному" человеку покажется безумием. За каждый непроизведенный по сравнению с 1992 годом литр крестьянину платят по 60 песет – а произведенное молоко у него покупают по 40 песет. Задача – поднять цены до уровня европейских и заставить испанцев покупать более дорогое молоко из Голландии. Казалось бы, если рынок, то и пусть голландцы конкурируют, снижают издержки производства и т. д. Нет, нельзя – какая-то европейская комиссия по молоку утвердила планку цен.

Помню, пару лет назад запахивали на юге Испании поля помидоров. Закупочные цены установили в 10 песет, а в то же время не пустили в Испанию дешевых сезонников-марокканцев. Убирать некому, студенты к этому не приучены, испанским батракам приходится платить больше. А в магазине помидоры по 100 песет. Почему бы крестьянам не нанять работников за нормальную цену, не выкатить свои грузовички к шоссе и не распродать помидоры песет по 30-40? Категорически нельзя – вдоль всего шоссе и перед каждым поселком щиты: "Запрещается торговля сельскохозяйственной продукцией". Надо же, и на свободном Западе что-то запрещается. А у нас всегда на шоссе торговали, хоть и не было рыночной экономики. Почему запрещается? Это угрожает интересам торгового капитала, который продает помидоры по 100 песет и предпочитает уничтожить весь урожай, но не снизить цену. И жандармерия охраняет его священное право на прибыль.

Запомнился мне день 13 августа 1993 г. Крестьянские кооперативы бесплатно раздали в Сарагосе 3 тонны персиков – вместе с листовками, призывающими объявить бойкот французским продуктам. В ожидании раздачи на площади за полтора часа до начала собралась толпа вполне приличных людей. Как с юмором пишет газета, "они набросились на фургоны с фруктами, как жители Сараево на грузовики с гуманитарной помощью после 16 месяцев блокады". А за тридцать километров от этого места на государственные средства оборудован "комплекс по уничтожению персиков".

Открываю газету – огромная фотография, похожая на картину "Праздник урожая" сталинских времен. Солнечный пейзаж, вереницы тракторных тележек с золотистыми персиками, огромные весы, горы плодов на площадке. Оказывается, это один из оборудованных в Арагоне пунктов по уничтожению персиков. Правительство их закупает у кооперативов по рыночной цене, крестьяне везут, стараясь не помять – контроль качества в Европе на высоте (как сказано в газете, ЕЭС установило цену закупаемых для уничтожения плодов от 17 до 27 песет "в зависимости от качества, размера и товарного вида"). А здесь их на земле давят специальной машиной или закапывают в огромные траншеи. "Производственный" план пунктов по уничтожению в Арагоне на этот год 12 тыс. т. персиков – по 4 кг на каждого жителя автономной области. Здесь, кстати, мы видим пример того, как современное западное общество производит извращение труда и разрушает важнейшую культурную норму. Для крестьянина везти на пункт уничтожения плод его труда и засеянной им матери-земли – крушение мира. Но уничтожение плодов труда – обычное оружие в войне всех против всех. И это – та самая "нормальная" экономика, механизмы которой Россия должна срочно освоить?

Почему же не раздают "лишние" персики и молоко людям, не отправляют их в школы, в приюты для престарелых? Никак нельзя. Капиталистический рынок обязан создавать постоянное и своеобразное ощущение дефицита – наличия и одновременно недоступности. Поэтому представление, будто рынок через конкуренцию заставляет снижать цены и лучше удовлетворять реальные потребности – миф. Реальность совершенно иная. Капитал концентрируется в небольшом числе корпораций, которые давно уже перешли от разрушительной конкуренции к координации и даже кооперации (к "плановой" системе). Той рыночной экономики, образ которой в течение восьми лет создавали у доверчивого советского человека, вообще не существует.

Приватизация земли в России означает для обывателя, для самой обычной семьи не какое-то небольшое изменение того, что было – в лучшую или в худшую сторону. Это – изменение самого типа жизни и потребления. Земля как национальное достояние призвана кормить народ. На такой земле производство хлеба не может быть нерентабельным, а цены могут быть очень низкими. Земля как частная собственность призвана приносить прибыль, и цены могут только расти.

Вторая ложь демократов состоит в том, что если удастся при помощи приватизации ликвидировать колхозы, то в союзе с крупными землевладельцами расцветет фермер – мифический "архангельский мужик", от которого нам тоже кое-что перепадет. Да, у нас вполне могли развиваться крестьянские хозяйства (назовите их хоть фермерами, если так хочется походить на американцев) – но именно в союзе, а не во вражде с колхозами. Однако демократы поощряли фермеров лишь как социальную силу для разрушения колхозного строя. Не ради них был весь сыр-бор. С землей, как только ее вырвут у нынешних хозяев, управятся молодчики из Международного валютного фонда.

Вчитайтесь в доклад Госкомстата прошлого года: "К 1 октября создано 149 тыс [фермерских хозяйств] с площадью 6,3 млн. га (в среднем по 42 га на хозяйство)... Выращенный ими урожай используется главным образом на внутрихозяйственное потребление. Из-за ограниченных возможностей в приобретении кормов, молодняка не получило широкого развития животноводство". Да что же это творится? Изъяли более 6 млн. га угодий – ничего себе кусок! И оказывается, товарной продукции с них вообще не получается. Все съедают сами фермеры, даже скотину не могут прокормить. Продуктивность на уровне каменного века (Госкомстат скромно умалчивает об урожайности). И это преподносится как шаг вперед, который надо как можно скорее сделать в отношении всех сельскохозяйственных угодий страны.

Перейдем к другой стороне вопроса: как будет себя чувствовать фермер в реальной структуре нашей экономики с учетом того, что в ней натворили "демократы"? Известно, что эта структура в СССР была искривлена давлением политического фактора (холодная война). По сравнению с Западом наше село получало очень мало машин и удобрений, технология была упрощена до предела. Колхозы приспособились к этой тяжелой обстановке именно благодаря их нерыночной природе и тому, что они были увязаны в большую систему (немало значило, например, столь проклинаемое шефство предприятий). Понаблюдав в Испании за фермерами, могу с уверенностью сказать: в России они вряд ли вообще смогли бы давать товарную продукцию. Ни о какой рентабельности и речи бы не шло.

Каковы были тылы нашего колхозника, как его поддерживали смежники, как обеспечивали его средствами производства? Без учета этих величин теряет смысл всякий разговор об эффективности. А кроме того, эти факторы вообще лежат вне сферы сельского хозяйства и никак не связаны с формой собственности на землю. Если смежники сильно отстали, то разгони все колхозы и преврати всех в фермеров – лучше не станет. Вот простой показатель: сколько человек обеспечивает труд одного пахаря в производстве его средств производства (машины, удобрения и т. д.)? В США на одного фермера работало 2 человека, а в СССР на одного колхозника 0,33 человека. А сколько работает в доведении продукта пахаря до стола (транспорт, хранение, переработка, сбыт и т. д.)? На одного фермера в США 5 человек, а на одного колхозника в СССР 0,16 человека – в 30 раз меньше.

Важнейшее условие нормальной работы сельского хозяйства – дороги, особенно если уборку и перевозку продукта поджимает погода, как это и было на почти на всей территории нашей страны. В СССР было 39 км шоссейных дорог на 1000 кв. км, а в США 601. О Европе и говорить нечего: во Франции 1364, в Англии 1499, даже в Польше 493. Что же сделали демократы – приступили к ликвидации диспропорций? Да нет, не для этого брали власть. Еще в 1991 г. в хозяйствах РСФСР было построено 33 тыс. км дорог с твердым покрытием, а в 1995 г. едва дотянут до 800 км. Спад в сорок раз за четыре года. Дожили! Производство добавок для комбикорма, которое стали создавать для ликвидации перекорма зерна и освобождения от импорта, уничтожено: в 1994 г. оно составило 2 процента от уровня 1990 года. Уничтожено в чьих интересах – фермера? Не нашего, а американского. Нашему демократы жизни не дадут.

Да и не может рынок стимулировать структурную перестройку хозяйства – это везде и всегда было делом государства, а оно у нас как раз сбросило с себя все обязанности. Уже в 1992 г. правительство с гордостью сообщило: "В текущем году значительно сократились инвестиции в сельскохозяйственное машиностроение, в строительство автомобильных и железных дорог... В отраслях агропромышленного комплекса сделано капиталовложений на две трети меньше. Не построено ни одного элеватора и комбикормового предприятия. Значительно сократилось строительство емкостей для хранения сельскохозяйственной продукции... Производство аппаратов для консервного производства, для розлива и укупоривания пищевых жидкостей упало наполовину" – и это после того, как уже 1991 год означал огромный регресс. А за 1993-95 годы отрасль полностью добили. От этой реальности людей пытаются отвлечь криками о том, что "частный капитал накормит Россию".

Что же означает в этих условиях отнять землю у тех, кто в самых трудных условиях приспособился максимально использовать все возможности, чтобы накормить с этой земли себя и горожан? Что значит отдать ее тем, чья единственная цель – выжать из этой земли прибыль, не зная ни этой земли, ни реальных условий производства? Это значит обречь население на неминуемый и длительный голод, а страну – на полную продовольственную и технологическую зависимость. Иными словами, согласиться стать колонией на самых невыгодных условиях. Ну ладно Гайдар да Чубайс – а вот как под эти знамена стали обычные честные горожане, инженеры, рабочие, учителя? Ведь немало их клюнуло на удочку приватизаторов земли. И вот печальный вывод.

Рыночная утопия заставила часть нашего культурного слоя принять возможность того, что многие соотечественники будет голодать. И это будет не катастрофой, не следствием каких-то злодейств или просчетов, а нормой. Даже не нормой, а необходимым средством поддерживать стабильность желаемого порядка. Это теоретически и морально обосновано Мальтусом – самым читаемым и уважаемым автором Англии времен "чистого" капитализма. Что наша либеральная интеллигенция приняла мальтузианство, ранее отвергаемое русской культурой факт поразительный и прискорбный, но факт. Согласно опросам, основной популяризатор мальтузианства, академик Н. Амосов в ряду духовных авторитетов занимает третье место (после Солженицына и Лихачева). Мальтус доказал, что голод (и особенно угроза голода детей) является гораздо более дешевым и эффективным средством держать в подчинении "низшие классы", чем репрессии. Поэтому столь важна для стабильности буржуазного общества безработица – через нее проходит основная масса трудящихся. Побыл человек полгода безработным – мятежный дух с него как рукой снимает.

Дело и не в Мальтусе – он лишь "онаучил" реальность рыночного общества. Ибо именно в этом обществе возник голод части населения как норма, а не бедствие. Здесь голодают отвергнутые рынком, а остальные не обязаны им помогать. Более того, не должны им помогать, чтобы другим неповадно было расслабляться. И Мальтус, и Дарвин резко выступали против благотворительности и бесплатной медицины, которые нарушают действие естественного отбора, ликвидирующего "человеческий брак". Дарвин даже сожалел о том, что медицина (например, прививки) сохраняет жизнь плохо приспособленным людям – а таковыми считались как раз те, кто голодает.

До возникновения западного буржуазного общества, то есть 99,95% времени своего существования человечество прожило в твердой уверенности, что каждый член племени или общины имеет право на жизнь. Именно право, а не милостыню или каприз богатого соседа. А это право реализуется тем, что каждый может получить необходимый для жизни минимум пропитания из общественных (общинных или государственных) закромов. Сегодня антропологи говорят, что в примитивных обществах голода в норме вообще не существовало: или все были сыты, или умирала вся община.

В России голод ближнего всегда воспринимался как нечто ужасное, как невыносимая аномалия. Он стал социальным явлением как продукт капитализма наших Колупаевых и Разуваевых и превратил Россию в пороховую бочку. Сегодня наши черниченки разводят руками: с чего это произошла русская революция, ведь в среднем люди питались неплохо. В том-то и дело, что в среднем неплохо, а часть – очень плохо. Если бы в 1916-17 гг. все питались плохо, никакой революции не было бы. Массы отвергли капитализм как строй, разрушивший солидарность – вот что было нестерпимо. Тогда в своих душевных метаниях интеллигенция раздувала огонь "революции снизу". Сегодня существенная ее часть вовлеклась в "революцию сверху", при которой произошел ее отрыв от подавляющего большинства народа. Тогда рабочих и крестьян призвали сокрушить старый мир серпом и молотом, но потом эти орудия быстро вернулись к тому, для чего и созданы – к созидательному труду. Сегодня скликали воров, и они под присмотром Международного валютного фонда крушат Россию ваучером и долларом. Никогда и нигде эти орудия на благо "туземцев" не работали.

Елена Боннэр пророчит России участь Гватемалы – страны, где сегодня, в наши дни идет геноцид сгоняемых с земли крестьян. Тот, кто в вопросе о земле поверит "демократам", поможет превратить Россию не просто в Гватемалу, а в десяток Гватемал, ибо распад России будет неизбежен. Малые народы раньше русских поймут, что приватизация земли означает их исчезновение. Они просто из инстинкта самосохранения ринутся отделяться от России. И начнется тот пожар, который все пытаются, но никак не могут поджечь разрушители нашей страны.

("Сельская жизнь". Март 1996 г.)

Кто обустроит нашу землю?

Попытка изменить, тем более насильственным путем, земельную собственность, поднимает уйму проблем, чреватых конфликтами – экономических, этических, даже религиозных. "Демократы", добиваясь приватизации земли, совершают подлог, сводя все к экономике, к использованию земли как средства производства. Ну что ж, давайте рассмотрим дело в под этим углом зрения.

Многие поверили, без всяких доказательств, что западный способ ведения сельского хозяйства – частная собственность на землю и рынок труда, на котором фермер-предприниматель покупает рабочую силу сельского пролетария – гораздо эффективнее некапиталистических способов хозяйства. Из того, что знает сегодня наука, можно вывести, что и это утверждение является ложью или в лучшем случае подтасовкой, подменой критерия "эффективность". Начнем уж с самого старого способа – семейно-общинного, с самой примитивной технологией.

Русский читатель очень мало знает о колонизации европейцами стран с традиционной культурой. Нас это как-то мало интересовало, и лишь сегодня стало вдруг очень актуальным. И я с большим интересом прочел попавшую мне в руки книгу английской писательницы, дочери колониста в Родезии (Зимбабве) – ее детские впечатления. Книга ценна тем, что в ней подробно описаны два мира сельского хозяйства – африканской общины и плантации колониста. Вышло так, что девочка почувствовала глубокое уважение к престарелому вождю племени и стала ходить в африканские деревни, просто смотреть. И ее мучила мысль: почему у африканцев земля производит невероятное изобилие плодов, так что они свисают на трех уровнях, и люди в деревне веселы и проводят досуг в долгих беседах, попивая из тыковки пальмовое вино – а у белых колонистов земля вообще ничего не родит, они бедны, злы, по уши в долгах и норовят отнять коз у африканцев (а потом и вообще всю землю)?

И хотя девочка ответа не сформулировала, он складывался из всех ее обыденных впечатлений. Земля отвечала африканцам на заботу, проникнутую любовью, потому что это была их земля, часть их самих – хотя она и была общинной. А дальше уже можно перевести это на язык агрономии, знания почвы, климата, растений и насекомых. Загнанные в тропический лес индейцы Амазонии и сегодня питаются с такого клочка земли, что ученые считают, пересчитывают и не могут поверить. Я сам был с бразильскими учеными, которые изучают индейский способ ведения хозяйства, у таких "фермеров", к которым надо добираться по протокам Амазонки. Это действительно поражает. С одного гектара леса живет большая семья. Они сажают свои культуры прямо в лесу, ничего не вырубая, но отыскивая по едва заметным признакам пятачки самой подходящей для данной культуры почвы размером в несколько квадратных метров. А для колонистов, получивших в частную собственность землю застреленных аборигенов и распахавших ее на простыни-плантации, она все равно была чужой, была объектом эксплуатации. Африканец и индеец, обладающие космическим чувством "примитивного" человека, были частью окружающего их мира и чувствовали его. Перемолотый научной революцией и Реформацией колонизатор оказался вне мира – он стал его покорителем и эксплуататором (и все больше – врагом).

Изучавший связь между инстинктами и культурой Конрад Лоренц указал на принципиальную разницу: фермер-капиталист свободен по отношению к земле, он ее эксплуатирует как любое другое средство производства, а невыгодно – продает. Крестьянин же землю любит. И в долгой перспективе крестьянское хозяйство гораздо эффективнее, ибо фермер землю разрушает. Китайский крестьянин две тысячи лет кормит с небольшой площади четверть населения Земли. На душу населения земли в Китае в 6 раз меньше, чем в Бразилии, и земля в Бразилии в среднем вдвое продуктивнее – огромная равнина, обильно обеспеченная водой и солнцем. То есть, Бразилия могла бы кормить около трети населения Земли – но в ней самой половина жителей голодает, так как с земли крестьян согнали и отдали фермерам-плантаторам. А в США дело вообще зашло в тупик: для поддержания плодородия лишь недавно поднятой целины прерий здесь вгоняют в землю 10 калорий арабской нефти для получения одной пищевой калории.

Ведь уже одно это показывает: американский способ для распространения во всем мире в принципе непригоден. Он, по сути, выворачивает наизнанку сам смысл сельского хозяйства – превращения в пищу воды и углекислого газа с помощью солнечной энергии посредством зеленого листа. Если считать эффективность хозяйства не в деньгах, а в расходе энергии (а именно так уже и следовало бы считать), то американский фермер откатился далеко назад даже от европейского фермера прошлого века, когда еще было сильно влияние крестьянской традиции. Русский ученый-народник С. Подолинский, разрабатывая новую ("незападную") теорию труда, привел такие данные: французский фермер при производстве пшеницы затрачивает одну калорию труда (своего и лошади) на получение 8 калорий в зерне (пищевые калории) и 14 калорий в соломе. По энергетике в 80 (!) раз эффективнее, чем в США через 120 лет прогресса. Энгельс тогда ответил Подолинскому, что его теория труда очень интересна, но пока что не нужна – ресурсы Земли казались неисчерпаемыми. Но сейчас-то положение изменилось – за нефтяные калории Запад половину человечества уничтожит, если надо будет.

Индия до англичан не знала голода. Это была изобильная земля, которая производила такой избыток продукта, что его хватало на создание богатейшей материальной культуры и искусства. В Индии собирали высокие урожаи, возделывая поля деревянной сохой. Возмущенные такой отсталостью колонизаторы заставили внедрить современный английский отвальный плуг, что привело к быстрой эрозии легких лессовых почв. Как пишет К. Лоренц, "неспособность испытывать уважение опасная болезнь нашей цивилизации. Научное мышление, не основанное на достаточно широких познаниях, своего рода половинчатая научная подготовка, ведет к потере уважения к наследуемым традициям. Педанту-всезнайке кажется невероятным, что в перспективе возделывание земли так, как это делал крестьянин с незапамятных времен, лучше и рациональнее американских агрономических систем, технически совершенных и предназначенных для интенсивной эксплуатации, которые во многих случаях вызвали опустынивание земель в течение немногих поколений".

Но дело не только в технологии. К разрушительным последствиям везде вело вторжение европейца с рыночной психологией в крестьянскую среду с общинным мышлением. А. В. Чаянов как-то заметил: "Вполне прав был фрейбергский профессор Л. Диль, который в отзыве на немецкое издание нашей книги писал, что забвение отличий семейного хозяйства и экстраполяция на него экономики А. Смита и Д. Рикардо привели англичан в их индийской хозяйственной политике к ряду тяжелых ошибок". Анализом этих ошибок и занялся русский ученый-аграрник.

В 1924 г. он писал: "Ныне, когда наш мир постепенно перестает быть миром лишь европейским и когда Азия и Африка с их своеобычными экономическими формациями вступают в круг нашей жизни и культуры, мы вынуждены ориентировать наши теоретические интересы на проблемы некапиталистических экономических систем". Тогда, как и сегодня, приходилось ссылаться на Азию – заявления о самобытности самой России вызывали возмущение. Сегодня "демократы" ставят вопрос об уничтожении существующего в России явно некапиталистического типа хозяйства – кооперативов, воспроизводящих очень многие черты общинного и семейного хозяйства. Далее обещается, что само собой возникнет – на нашей земле и в культурной среде российской деревни – эффективное капиталистическое производство. Его образуют хозяйства крупных иностранных инвесторов, скупивших нашу землю, и рой русских фермеров с моментально проснувшейся в них рыночной психологией. Из всего, что известно о сельском хозяйстве, о крестьянской культуре и о капиталистической экономике, можно с уверенностью сказать: обещания "демократов" – сознательная и циничная ложь. Единственная цель их акции – изъятие земли, которой сегодня пока что реально распоряжаются российские крестьяне в форме кооперативного владения национализированным достоянием. Заметим, что в Чехословакии и Венгрии, к которым Международный валютный фонд относится гораздо гуманнее, чем к русским, никто не потребовал роспуска кооперативов и распродажи земли. А уж об Израиле и говорить нечего – попробуйте-ка замахнуться на их кибуцы с национализированной землей.

Когда я смотрю, как устроен труд фермера в Испании – а это самая "крестьянская" страна Запада – то думаю, насколько была бы легче жизнь наших крестьян, если бы в село век за веком вкладывались, а не изымались средства. Если бы к каждому полю вела асфальтированная дорога, если бы везде были эти каменные хранилища и овчарни. Ведь ни один трактор в стране не остается на ночь на улице – у каждого есть хорошо оборудованный гараж. Уж не говорю о массе небольших, но таких полезных машин и инструментов. Но Россия не имела колоний, за счет которых росли города и фабрики Запада – она все черпала из своей деревни. Проклинай, сколько угодно, историю, но не мсти своей стране! А ведь проект "демократов" хуже, чем месть – они предлагают подчинить русскую деревню пришельцам из совсем иной цивилизации, выросшим на совсем иной земле и в иной культуре. Никакого гибрида при этом получиться не может, потому что "демократы" ведут себя как завоеватели. Крупнейший антрополог Леви-Стросс, изучавший взаимодействие Запада с культурами индейцев Америки, писал: "Трудно представить себе, как одна цивилизация могла бы воспользоваться образом жизни другой, кроме как отказаться быть самой собою. На деле попытки такого переустройства могут повести лишь к двум результатам: либо дезорганизация и крах одной системы – или оригинальный синтез, который ведет, однако, к возникновению третьей системы, не сводимой к двум другим". Такой синтез мы видели и в России (СССР), и в Японии. Такую дезорганизацию и крах мы видим сегодня в РФ.

Колхозы, после периода краха и дезорганизации, стали именно синтезом – общинной собственности и жизни в деревне и коллективного труда с современной технологией и товарным производством крупной фермы. Это именно "третья система" – но сегодня ее хотят разрушить и обломки подчинить мафиози и спекулянту. Это может повести или к войне за выживание, или к полному краху.

И речь пойдет именно о крахе всей системы, а вовсе не только о снижении "макроэкономических показателей", которыми трясет Гайдар – их и так уже снизили дальше некуда. Сельское хозяйство – особая сфера, это не только (и даже не столько) производство, сколько образ жизни. И когда говорят, что наше сельское хозяйство СССР было неэффективно, ибо в нем работало 23 млн. человек, а в США только 3 млн., то это заявление абсурдно. На деле наше сельское хозяйство давало возможность трудиться на земле и жить в селе 23 миллионам (а около них – еще 80 млн. членов семей и пенсионеров), а в США только 3 миллионам, вытеснив в города 10 млн. безработных. И если с этой точки зрения посмотреть на безумные планы тотальной "фермеризации" русской деревни, то видно: речь идет о попытке разрушения образа жизни всей страны, а не только села. Представим на минуту, что наше село стало "как в Америке". Это значит, что с земли будут согнаны десятки миллионов человек, что в городах вырастут, как раковые опухоли, фавелы – норы из жести и картона, а живущие сегодня в родных колхозах 20 млн. стариков заполнят богадельни и подворотни. Не так ли, мистер Черниченко?

Демократы лгут, что после приватизации земли расцветет фермер, от которого нам кое-что перепадет. Тип собственности реально не связан с эффективностью. Вот идеальный пример – Польша. К началу реформы там было 2,7 млн. частных хозяйств, в среднем по 6 га земли. Были и госхозы, и кооперативы. В 1991 г. урожайность зерновых была: в частных хозяйствах 29,3 ц с га; в кооперативах – 34,7; в госхозах – 40,2. Это соотношение держалось уже десять лет. Кстати, в госхозах на 100 га занято 14 работников и 3 трактора, в единоличных хозяйствах – 24 работника и 6 тракторов. При этом Польша ввозила зерна и мяса на душу больше, чем СССР. Рядом, в ГДР, хозяйство на селе было полностью обобществлено, а ГДР была экспортером продовольствия. Так что главный довод демократов неверен: дело не в типе собственности на землю.

В России "демократы" уже поставили крупный эксперимент с фермерами-"аборигенами". Он показал, что попытка искусственно создать в русской деревне класс мелких буржуа в конфликте с "миром" – беспочвенна. Эти фермеры как производственная система непродуктивны (хотя много среди них прекрасных тружеников, которые в союзе с колхозами могут выжить). Теперь предлагается пустить землю на продажу – фактически, отдать ее крупным "инвесторам", которые создадут систему крупных ферм по американскому образцу. Я уже писал, что это, скорее всего, дымовая завеса, за которой стоит преступный капитал. Но все же предположим, что "демократы" искренне надеются, выворачивая Ленина, повернуть на "американский путь развития капитализма в России". Те, кто в это верят, совершают фатальную ошибку.

Рассудим логически. При переносе сложившейся производственной системы (фермы) в чуждую почвенно-климатическую среду эффективность неизбежно падает. То есть, американский фермер или тот, кто ему будет подражать, на Рязанщине долгое время будет значительно менее эффективен, чем в США. О Европе и говорить нечего – их система требует наличия минимум 120 тракторов на 1000 га, то есть увеличения парка тракторов в России в 12 раз. Таких капиталовложений никто сделать не в состоянии. И при этом себестоимость пшеницы в Европе доходит до 500 долларов за тонну. Так что за стандарт надо брать США с их крупными фермами. Каков же может быть потолок эффективности "американца"?

На 1000 га пашни США имели втрое больше тракторов, чем мы, а производили пропашных культур (кроме кукурузы) существенно меньше. И хотя наши трактора похуже американских, запчастей к ним поменьше, и выполняет трактор, помимо своих прямых обязанностей, массу таких работ, для которых в США есть веер специальных машин – все равно, в руках колхозника, еще не задушенного Гайдаром, трактор использовался в несколько раз эффективнее, чем у фермера США. (А зерноуборочные комбайны? В СССР их на 1000 га было в 2,4 раза меньше, чем в США). Значит, даже если бы у нас был такой же климат, как в США, такая же сеть дорог и такое же оборудование ферм и жилья, то только чтобы достичь уровня производства, более низкого, чем в колхозах, пришлось бы разом увеличить парк тракторов в три раза. А поскольку всех этих условий нет и не будет, эта мифическая "американская" ферма, созданная на Рязанщине, превратится в черную дыру, поглощающую ресурсы. Никакой разумный капиталист содержать ее не станет. А если уж ему деваться будет некуда, он превратит ее в колхоз. Перефразируя Чаянова, можно сказать, что даже Ротшильд, доведись ему бежать в Россию и жить в деревне, стал бы колхозником (ну, счетоводом).

Посмотрим теперь на качественные показатели (урожайность в ц/га) и на их динамику. В целом урожайность зерновых в СССР стабильно повышалась: от 13,9 ц в 1980 г. до 19,9 в 1990. За это время так же стабильно повышался надой молока на корову – от 2000 до 2850 кг. Колхозное сельское хозяйство надежно и в хорошем темпе улучшало свои показатели.

Заметим опять же, эти показатели колхозы обеспечивали при минимум в десять раз более низких затратах на материальную базу и несопоставимо более низких затратах на инфраструктуру (прежде всего, дороги). И еще более важный фактор: США и Аргентина имеют идеальные почвенно-климатические условия для производства пшеницы. У нас сравнимые условия были на Украине, где в последние годы СССР стабильно собирали по 34-36 ц/га.

Значит, в самом идеальном случае – если бы чудом перенесли к нам кусочек Америки – насаждение у нас их ферм означало бы колоссальные капиталовложения и резкое падение эффективности производства. Как следствие, огромный рост цен на продукты питания.

А если же представить себе реальность, то это просто театр абсурда. На одних сторожах фермер разорится, даже если страшных турок к нам завезет. Так что если земля будет продана, то никаких американских ферм не появится. Появится помещик, живущий за рубежом, а у нас – его бурмистр с шайкой головорезов. И землю они будут сдавать в аренду бывшим колхозникам по диким ценам. Только чтобы арендатор не сдох с голоду. Возврат в позднее средневековье, в шизофреническую смесь феодализма с колонией. А если где-то на черноземных просторах возникнут фермы, то они будут уже не частью России, а анклавами Запада. Русский дух будет оттуда вычищен, дешевле и надежнее (а вернее, единственно разумно для хозяина) будет завезти на ферму рабочих-малайцев. Но на такие затраты вряд ли кто пойдет – если только правительство России не будет давать огромные субсидии. Может, и будет давать – лишь бы уничтожить своих крестьян.

Из науки и из опыта, на собственной шкуре испытанного, мы знаем: революционное преобразование села по плану, начертанному "социальными инженерами", хоть и под руководством чикагских экспертов, ведет к невероятным потерям и массовым страданиям. Без этого не обошлась и коллективизация – хотя за ней уже стоял десятилетний опыт коммун и кооперативов в советской России и двадцатилетний опыт кибуцев в Палестине. Этот опыт обещал быстрый успех.

Сегодня "демократы" требуют осуществить разом гораздо более революционное преобразование, хотя вся имеющаяся информация показывает, что их проект обречен на крах. Бесполезно взывать к разуму Гайдара с Чубайсом – эти люди повязаны неизвестными нам соглашениями и вынуждены идти напролом. Но зачем подталкивает нас в пропасть нормальный горожанин, который желает жить и кормить детей? Зачем же ему соглашаться, чтобы по системе жизнеобеспечения страны ухнули обухом? Ведь уже прошло десять лет "реформ". За это время можно было выделить по 10 тыс. га в нескольких зонах и пригласить хоть фермеров из США, хоть председателей кибуцев из Израиля – сделайте над нами эксперимент. Наладьте несколько ферм по-вашему. Если будет доход – он ваш, если будет убыток – мы покроем. И посмотрели бы мы, как пойдут дела. Думаю всем было бы интересно, и все бы мы им помогли и у них поучились. Так и можно было бы идти к новой, лучшей системе, а не под дулами танков и дубинками ОМОНа.

Но ведь и сегодня ничто не мешает так поступить. Куда так торопятся "чикагские мальчики" и их подручные в России?

("Сельская жизнь". Март 1996 г.)

Продавать родную землю невыгодно

В этом году в Испании была международная конференция "Наркотики, развитие и правовое государство". В главном докладе "Глобальный долг, макроэкономическая политика и отмывание денег", который был сделан виднейшим канадским экономистом и экспертом по наркобизнесу, много места уделено прямой связи между интересами наркобизнеса и программой Международного валютного фонда (МВФ). Некоторые выводы касаются нас, и особенно планов приватизации земли. Вот эти выводы:

"Программа макроэкономической стабилизации МВФ способствовала разрушению экономики бывшего советского блока и демонтажу системы государственных предприятий. С конца 80-х годов "экономическое лекарство" МВФ и Всемирного банка навязано Восточной Европе, ?гославии и бывшему СССР с опустошительными экономическими и социальными последствиями. Показательно, в какой степени эти экономические изменения в бывшем СССР разрушают гражданское общество и деформируют фундаментальные социальные отношения: криминализация экономики, разграбление государственной собственности, отмывание денег и утечка капиталов – вот результат реформ. Программа приватизации (через продажу госпредприятий на аукционах) также способствует передаче значительной части государственной собственности в руки организованной преступности. Преступность пронизывает госаппарат и является мощной группой влияния, которая поддерживает экономические реформы Ельцина. Согласно последним расчетам, половина коммерческих банков России находится под контролем местной мафии и половина коммерции в Москве в руках организованной преступности. Неудивительно, что программа МВФ получила безоговорочную политическую поддержку "демократов", так как соответствует интересам нового коммерческого класса, включающего элементы, связанные с организованной преступностью. Правительство Ельцина верно служит интересам этой "долларовой элиты", осуществив по указанию МВФ либерализацию цен и крах рубля и обеспечив обогащение малой части населения...

Механизм [аналогичный приватизации предприятий] применяется для распродажи государственных земель частному капиталу. Вывезенные капиталы возвращаются для приобретения земли. Приватизация земли используется, таким образом, для погашения долга, и вырученные государством средства передаются международным кредиторам. В ходе этих реформ при поддержке юридического отдела Всемирного банка изменяется законодательство в области земельной собственности. Реформы ведут к концентрации земли в руках небольшой группы, что приводит к нарушению извечных прав на землю. Часто эти реформы означают утрату земельных владений мелкими собственниками и появление нового класса иностранных землевладельцев, получивших права собственности на государственном аукционе".

Таким образом, рассуждая о приватизации земли в России, мы не имеем права забывать, что мировой преступный наркокапитал, оборот которого составляет 500 млрд долларов в год, уже приготовил огромные суммы "горячих" денег для приобретения нашей земли. В данный момент это считается самым выгодным вложением и самым экономным способом "отмывания" денег. Бешеный напор политиков и телевидения не должен удивлять: ежегодно наркобизнес выделяет 100 млрд долларов на подкуп политиков и журналистов и на контракты наемным убийцам для устранения особо вредных неподкупных. В мутной воде наши неподкупные демократы продавливают приватизацию земли. Страны "третьего мира" – крестьянские. Но сегодня "приватизаторы" согнали крестьян с земли, 3 проц. землевладельцев имеют 80 проц. земли! Почему же у нас будет иначе?

Если российская земля будет выброшена на рынок, она окажется скупленной молниеносно и за бесценок. Это абсолютно очевидно, и здесь не о чем спорить. Насколько беспомощны аргументы тех, кто убеждает в безопасности для России продажи земли, говорит совершенно уж смехотворное утверждение, будто нашу землю иностранцы не будут покупать из-за плохих почвенно-климатических условий. И должны же мы все наконец понять, насколько лжива сказка, вбитая нам в голову: будто у русских очень много земли.

Повторяют нам эту сказку – и тычут пальцем в карту, в бескрайние просторы Сибири и Таймыра. На деле же земли, пригодной для стабильного сельского хозяйства, в России очень немного. Сейчас, когда у нас отрезали Украину и Казахстан, развязали войну на Северном Кавказе, русский народ испытывает острый дефицит земельных угодий. А если привести земли к одному показателю с учетом биологической продуктивности, то мы оказываемся далеко позади не только США, Канады, Бразилии (только 5% пахоты в России достигают средней биологической продуктивности земельных ресурсов США).

Надо также отдавать себе отчет, что продажа нашей земли – акт практически необратимый. Выкупить ее обратно не удастся никогда, а попытка национализации вызовет совершенно бешеную ярость новых хозяев. Вот тогда возникнет угроза настоящей войны на уничтожение. Полезно вспомнить, как в 1954 году "Юнайтед фрут компани" добилась от ЦРУ вторжения в Гватемалу для свержения весьма консервативного президента Арбенса – только потому, что он национализировал 81 тыс. га (всего-то) земли этой компании, причем со всеми возможными компенсациями. И совершенно бесполезно надеяться на какие-то законы, которые ограничат спекуляцию землей, "поставят под контроль" и т. д. Как только будет устранен главный барьер и земля будет денационализирована, наши крестьяне окажутся даже менее защищенными, чем индейцы Южной Америки. Там тоже есть масса хороших законов, однако в начале века частные фирмы снарядили отряды, которые очистили от индейцев миллион квадратных км. только в Патагонии. Изменилось ли в принципе отношение сегодня? Совершенно нет. Недавно "приватизаторы земли" полностью уничтожили два племени – в Перу и Бразилии. А как совсем недавно мальчики цивилизованного террориста Бегина согнали с земли палестинцев – забыли? Откуда следует, что русских и чувашей пожалеют? Может быть, их Явлинский защитит?

Те, кто ратуют за приватизацию земли, пусть с самого начала признают, что они согласны передать основную массу лучших земель международному преступному капиталу. Спорить можно лишь о том, что будут новые хозяева с нашей землей делать. "Демократы" стыдливо намекают, что цивилизованные владельцы организуют на наших землях эффективное сельское хозяйство и "накормят народ" – прямо с ложечки будут нас кормить. Давайте рассмотрим это обещание в свете того, что мы уже сегодня наверняка знаем. Хотя бы по опыту тех стран, которые нам ставят в пример.

Первое. Приобретение крупных земельных владений, особенно за грязные и горячие деньги, никак не означает, что покупатель намерен вести сельское хозяйство и производить продукты питания. Даже наоборот. Смысл сделки – превращение денег в недвижимость, которая постоянно растет в цене. Хотя реформа МВФ сильно облегчила положение наркобизнеса, пока что, согласно расчетам экспертов, им удается отмыть через банки примерно половину доходов. Распродажа земли в России решит проблему – деньги будут очень выгодно вложены и одновременно отмыты. Делать же дополнительные вложения для развития на этих землях хозяйства хлопотно, а, главное, ни к чему. Доход от него, по сравнению с наркобизнесом, ничтожно мал. Потому-то во многих странах, и даже в Европе, мы видим огромные земельные пространства, окруженные колючей проволокой с надписями "Вход воспрещен. Частное владение", полностью выведенные из хозяйственного оборота и заросшие кустарником.

Вовсе не чтобы сеять рожь будут скупать нашу землю. Пусть полежит, потом пригодится. Будут, как в Бразилии, пустовать за колючей проволокой огромные пространства, и мы не узнаем даже, кто их купил. На северо-востоке этой благодатной страны голодает и недоедает 71 проц. населения, но крупные землевладельцы, скупив или отобрав почти всю землю, 85 проц. ее не обрабатывают! И смешно думать, что кто-то может не позволить устраивать на скупленной у нас земле склады для захоронения вредных отходов. Никто и носа туда не сунет. Таких случаев на Западе – хоть отбавляй.

Платят за захоронение токсичных отходов гораздо больше, а хлопот почти никаких – и не надо возиться с наймом местных жителей, от которых одни неприятности. Надежды на то, что этот преступный бизнес можно пресечь административным путем, совершенно наивны. Частная собственность священна, и даже получить доступ для инспекции владения очень непросто. А уж если чиновник изредка находит в кармане каким-то образом попавший туда конвертик с тысячей-другой долларов, то и желания послать инспекцию не возникает. Время от времени в Испании возникают скандалы: в глубине пустынных латифундий обнаруживают склад с токсичными отходами. Как он туда попал? Чертовщина какая-то. Никто не знает, сам хозяин живет где-нибудь в Чили и на своей земле даже ни разу не был. С какой же стати в России будет по другому? Чиновники у нас неподкупны?

Если демократы добъются своего, большая доля земель будет выведена из оборота или будет использована в преступных целях в ущерб всей нации.

Второе. А что мы получим от земель, которые все же будут возделаны крупными частными владельцами? Пора понять то, что у недавнего "совка" никак не укладывается в голове: производство продуктов питания, ориентированное на рынок, не имеет никакого отношения к потреблению этих продуктов "совком". Ну можно же эту простую теорему заучить. Предположим, будут в Саратовской области сеять пшеницу и собирать неплохой урожай, пусть даже выше, чем в колхозах (хотя на деле будет ниже). Куда денется эта пшеница? Будет продана на бирже в Нью-Йорке и отвезена туда, где больше заплатят. Если Рязанская область сможет заплатить больше, чем фирма, торгующая мукой во Франции, то пшеница поедет в Рязань. Но надежды на это нет никакой. И пусть хоть все рязанцы сдохнут с голоду, пшеница поедет туда, где заплатят больше. На рынке диктует платежеспособный спрос, а не потребность.

Вывоз сельхозпродуктов из регионов, где наблюдается их острая нехватка и даже хронический голод – это не аномалия, а общее правило. Мизерная часть возвращается потом, с большим шумом, в виде гуманитарной помощи. Достаточно сказать, что за 80-е годы в 9 раз вырос экспорт мяса из Индии. Экспортером мяса была и Сомали – в то время, как мировое телевидение, облизываясь, показывало нам умирающих от голода детей. Как обстоят дела в самой Бразилии, крупнейшем производителе и экспортере продовольствия? В прошлом году бразильское правительство сообщило, что предполагает уничтожить четверть урожая кофе, чтобы не допустить снижения цены. А в самой Бразилии лишь небольшая часть населения может позволить себе выпить чашку кофе.

А вот Бангладеш, где большими усилиями добились производства такого количества зерна, что можно обеспечить каждому жителю потребление на уровне 2600 ккал/день – лучше, чем сегодня в России. Но половина населения получает менее 1500 ккал – между недоеданием и голодом. После наводнения сотни тысяч человек умерли там от голода, а фермеры придерживали большие запасы риса, ожидая повышения цен. Это – закон рынка.

Как тяжело было писать эту статью: ведь приходится доказывать русскому человеку, что родную землю продавать невыгодно. Приходится апеллировать к его желудку, а не сердцу. Можно ли представить, чтобы к тем, кто умирал на озере Хасан или в Брестской крепости, приходилось обращаться с экономическими выкладками? Нет, у них было понятие: пядь родной земли, которую нельзя отдавать, независимо от ее экономической ценности. Но это, впрочем, лирика. А продавать родную землю действительно невыгодно.

("Сельская жизнь". Апрель 1996 г.)


Глава 5. Облик честного демократа

Десять лет перестройки и реформы обнаружили небывалый отрыв интеллигенции от основного тела народа во взглядах и установках по множеству важных вопросов. Думаю, это отщепление никем не ожидалось и поразило тех, кто вник в его суть и масштабы. Сегодня завершен этап реформы "верхнего слоя" – парализовано хозяйство. Все мы попали в мертвую зону: ни режим, ни его противники не могут одолеть друг друга, но страна умирает. Все держится на последнем издыхании.

Но это значит, что в любой момент может произойти крутой поворот событий. При этом потеря общего чувства и общего языка между культурным слоем и массой народа сыграет зловещую роль. Массам, "лишенным языка", ничего не останется как сдвигаться к простым и разрушительным идеям и делам.

Глядя через призму социального столкновения в России, расхождение интеллигенции и массы надо считать глубоким. И важно начать в среде самой интеллигенции разговор о главном, подняться над конъюнктурными и идеологическими разногласиями и хотя бы сформулировать проблемы. Ведь все уже чувствуют, что со страной творится что-то огромное, грозящее катастрофой. Хватит прятать голову в песок.

Будущее проясняется

Вечером 31 октября 1993 г. по ТВ шла программа для интеллектуалов под красноречивым названием "Матадор". Матадор дословно значит "убийца", а конкретно – не всякий убийца, а тот, кто на публике наносит смертельный удар уже израненному, истекшему кровью и загнанному быку. Россия до такого состояния еще не доведена, но матадоры уже прихорашиваются для выхода на арену.

И выступали в программе "Матадор" звезды художественной интеллигенции – братья Никита Михалков и Андрон Кончаловский. О Никите особо говорить уже нечего. Зато очень важную вещь сказал Кончаловский, который как бы знает мир и одновременно тонко чувствует Россию. Сказал как вещь глубоко продуманную и прочувствованную, уже не подлежащую никакому сомнению. Изложил желаемое для него и, по его мнению, логично вытекающее из дела Горбачёва-Ельцина будущее России. Вот, почти дословно, его слова.

Россия невероятно богата ресурсами, у нее молодой, энергичный и высоко образованный народ. Благодаря Горбачёву она встала, наконец, на нормальный путь развития и построит нормальный для нее тип общества. Каким он будет? Он не будет напоминать шведский и вообще европейский тип. Здесь подавляющее большинство людей будет очень бедно, а очень небольшая часть будет невероятно богата. Среднего класса практически не будет. Разумеется, о демократии в таких условиях не может быть и речи – ее без среднего класса не существует. Это будет тип общества, характерный для Латинской Америки.

При этом мэтр сказал даже, что якобы такой тип общества был характерен и для России – но это мысль просто несуразная и говорить о ней не стоит. Там – общество, выросшее из колоний, геноцида индейцев и работорговли. Общество и сегодня "двойное" – в нем масса коренного населения и метисов является для белых креолов просто иной, чуждой нацией. Сравнение с царской Россией просто нелепо. Другое дело, что мы к такому обществу идем – в этом суть всего проекта, который вдохновляет Кончаловского.

Итак, что же наш режиссер считает нормальным для России? К чему он нас подталкивает, используя свой авторитет в среде интеллигенции? Итак, стандарт подражания – Латинская Америка.

Насчет распределения богатства Кончаловский прав: крестьяне (70-90 проц.) безземельны, земля – у латифундистов и иностранных фирм. Богатейшие природные и трудовые ресурсы полностью открыты для иностранного капитала. Внизу – нищета невероятная. В Бразилии почти половина населения вообще не имеет постоянных доходов. Люди, как волки, рыщут с утра до ночи. Огромные фавелы – скопище хижин из жести и картона, начинаются в сотне метров от роскошных отелей и ползут по склонам. Оттуда в город стекают потоки мочи, а в дождь – жижа экскрементов.

Во всей Латинской Америке, от Рио Гранде до Огненной Земли, не найдется ни одного интеллигента, который осмелился бы заявить, что считает этот порядок нормальным для народа своей страны. Все, включая горилл-генералов, утверждают, что это порядок ненормальный, он должен быть изменен. А в России по первому каналу телевидения выступает интеллигент с умными глазами и говорит, что для народа его нежно любимой Родины именно такой порядок и есть норма, и спасибо тем политикам, которые к нему ведут.

Теперь о втором тезисе Кончаловского. Он также вполне логичен – если принять исходные постулаты. При "нормальном" для Кончаловского распределении богатства быть демократии в России не может, тут режиссер прав. Этот порядок придется охранять теми же методами, что в Латинской Америке. Вспомним эти методы и примерим на себя. Во-первых, все пятьсот лет там приходится уничтожать "туземцев". Не далее как летом 1993 г. были полностью расстреляны два племени – одно в Бразилии, другое в Перу. Цеплялись, проклятые, за право общинной собственности на их землю, а она так нужна для развития рыночной экономики. Полезно было бы "демократке" Гаер перевести на язык своего малого народа репортажи бразильских газет об очистке территорий от индейцев. О том, как они, чудаки, прячутся от бразильской разновидности ОМОНа на деревьях ("как макаки") и при обстреле падают оттуда "как груши". Сейчас, правда, таким отстрелом занимаются уже не правительственные войска, а неформалы (те же люди, но в нерабочее время).

Во-вторых, для города режимы Латинской Америки отработали, с помощью экспертов США, изощренную систему террора и устрашения. Батиста и Сомоса, залившие кровью Кубу и Никарагуа, выделялись лишь в количественном отношении. А так, похищения, пытки и убийства большого числа людей – стабильный механизм поддержания аномального социального порядка "двойного" общества. Бывают там временные перемирия. "Эскадроны смерти" обязуются, демократии ради, не трогать профессоров и профсоюзных лидеров, но, чтобы не простаивать, занимаются "социальной чисткой" – регулярными и хладнокровными расстрелами уличных мальчишек. Их много ночует на улицах. Вот недавно большое число таких спящих расстреляли прямо на ступенях центральной церкви в Рио-де-Жанейро.

Знал об этом Кончаловский, чей папа написал слова Гимна Советского Союза? Прекрасно знал – фотографии этого расстрела смаковались во всех западных газетах. Значит, он вполне сознательно призывает интеллигенцию поддержать установление в России такого способа охраны "нормального" социального строя.

И просто обязаны мы ответить на вопрос: как же зародились и размножились такие интеллигенты-людоеды в нашей стране?

("Правда". Ноябрь 1993 г.)

Безответственность либерального мышления

Центр либерального мироощущения – идея свободы. Это – особая, уродливая свобода, вытекающая из механистической картины мира. Из нее удалена ответственность как метафизическая проблема, она заменена рациональным расчетом. Если мир – машина, человек – атом, общество – "человеческая пыль", то ответственность вообще исчезает. Измеряемый мир и рыночное общество лишены всякой святости (как сказал философ, "не может быть ничего святого в том, что может иметь цену").

Атрофия чувства ответственности в людях, проникнутых либеральным мироощущением, поразительна. Видим ли мы хоть следы сомнений, попыток выявить истоки своих ошибок у политиков типа Горбачёва, Гайдара, Бурбулиса? Пытаются ли как-то объясниться с обществом "буревестники революции", уже принесшей неимоверные страдания – академики Заславская, Аганбегян и т. д.? Даже мысли такой у них, похоже, не возникает. Сильные мира сего говорят о своей безответственности с небывалым цинизмом. Вот деятель ООН, принимавший активное участие в балканском вопросе, заявляет: "В Югославии Запад совершил все ошибки, которые только можно совершить". Но ведь это чудовищное заявление. Из-за ваших ошибок разрушена цветущая страна, но и мысли нет как-то поправить дело, все сводится к маниакальной страсти бомбардировать сербов.

Попал я год назад случайно, как "человек из России", на совещание видных интеллектуалов и экспертов по Югославии в известном культурном центре ордена иезуитов. Организаторы – люди очень образованные, с глубоким религиозным и социальным чувством. И что же услышали они от приглашенных из Брюсселя экспертов? Что надо немедленно бомбить сербов и начинать сухопутные действия. Приглашенные военные из НАТО взмолились: "Но, господа, это будет кровавая баня!" (имелась в виду, естественно, не кровь сербов). Ответом было, – трудно поверить – что налогоплательщик отрывает от своего семейного бюджета трудовые (чуть не написал рубли) франки, марки и т. д., чтобы содержать армию, и армия обязана удовлетворить его желание. "Но НАТО не имеет технологии для войны на Балканах. Мы готовились к большим танковым операциям на равнине", – военные все пытались повернуть к здравому смыслу. "Технологию можно адаптировать!". Генерал козырнул и умолк.

Тогда я обратился к этому эксперту с бородкой клинышком (когда он вошел, я даже подумал, что это депутат Шейнис, которого я видел по телевизору. Ошибся, но сходство такое, будто этим экспертам, говорящим везде одно и то же, на каком-то складе выдают лица). Я спросил, каков будет, по их расчетам, ответ радикальных группировок в Югославии на вторжение войск НАТО. Он хохотнул: они будут недовольны (меня принимали за демократа и вопрос был понят как шутка). Я уточнил: какие действия могут быть предприняты радикалами? Эксперт ответил напыщенно: "Они окажут сопротивление, но, по нашим расчетам, оно будет быстро подавлено. Хотя, видимо, контингента НАТО в 200 тысяч окажется недостаточно". Тогда я спросил: "А как насчет взрыва небольшого ядерного устройства в уютном европейском городке – так, для демонстрации?". Что тут было с экспертом. На глазах превратился в испуганного старичка: "Вы думаете, это возможно?". "Я не эксперт, я вас хочу спросить как эксперта: вы знаете, что это невозможно? ". "Но мы об этом никогда не думали". Вот тебе на! А о чем же вы думали? Собираются устроить войну на уничтожение – и не подумали, как будут реагировать экстремисты из гибнущего народа. Они будут недовольны – дальше мысль не идет. Я смягчил вопрос: "Можно ничего не взрывать, можно рассыпать над Бонном полкилограмма цезия-137. Это-то уж совсем не трудно. Вы знаете, кто заказал крупную партию цезия, которую провезли в Германию прошлым летом?" – "Но мы об этом никогда не думали". Просто не верится, что судьба народов решается на таком уровне. Может быть, Горбачёв заразил каким-то вирусом всю мировую верхушку? Нет, это – суть мышления демократа-евроцентриста.

Леви-Стросс писал о разрушениях, которые произвел европеец в попавших в зависимость культурах, как о создании того перегноя, на котором взросла сама современная западная цивилизация. Для этого было необходимо искреннее чувство безответственности. Оно лишает человека ощущения святости и хрупкости тех природных и общественных образований, в которые он вторгается, лишает страха перед непоправимым. И это – не злая воля, а наивное, почти детское ощущение, что ты ни в чем не виноват. Инфантилизм, ставший важной частью культуры.

Вот, Э. Паин оправдывает "либеральную интеллигенцию" сознательно разрушавшую СССР: "Когда большинство в Москве и Ленинграде проголосовало против сохранения Советского Союза на референдуме 1991 г., оно выступало не против единства страны, а против политического режима, который был в тот момент. Считалось невозможным ликвидировать коммунизм, не разрушив империю". Что же это за коммунизм надо было ликвидировать, ради чего не жалко было пойти на такую жертву? Коммунизм Сталина? Мао Цзе Дуна? Нет – Горбачёва и Яковлева. Но ведь это абсурд. Эти правители даже не социал-демократы. Они неолибералы типа Тэтчер. От коммунизма у них осталось пустое название, которое они и так бы через пару лет сменили. И вот ради этой шелухи либералы обрекли десятки народов на страдания, которых только идиот мог не предвидеть.

И ведь ничему их чужое горе не научило. Уже были пролиты реки крови, уже были Ходжалы и Бендеры, а "демократическое" телевидение все еще разжигало войну в Таджикистане, науськивало людей на "прокоммунистическое правительство". Если бы наши американские друзья не опасались захвата урановых рудников исламскими фундаменталистами, таджики так и продолжали бы гибнуть под присмотром "этнополитиков".

Вспоминаются слова С. Л. Франка: "Все отношение интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла – все это вытекает из монашески-религиозного ее духа, из того, что для нее политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько – истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру".

Истоки – во всей философской системе либералов. Затронем здесь лишь некоторые ее черты – они присущи и западным, и нашим "демократам" этого века. Во-первых, это, по выражению Ницше, атрофия интеллектуальной совести. Либералы взвешивают дела и явления "фальшивыми гирями". Трагические последствия мы видим на каждом шагу. Вот инцидент в США с сектой проповедника Кореша. Они, конечно, мракобесы – заперлись на ферме и стали ждать конца мира. И вроде бы можно понять полицию, которая решила это мракобесие пресечь. Но как? Сначала – в течение недели оглушая сектантов рок-музыкой из мощных динамиков (Кореш – фанат рока, и эксперты почему-то решили, что он расслабится и отменит конец света). А потом пошли на штурм – открыли по ферме огонь и стали долбить стену танком. Начался пожар, и почти все обитатели фермы сгорели – 82 трупа. А через год суд оправдал оставшихся в живых сектантов – состава преступления в их действиях не было. Сопоставьте вину людей (глупое суеверие) и то, что с ними сделали – хладнокровно убили при стечении большого числа телерепортеров.

А взять рассуждения о той же Югославии. На Западе, если тебя приглашают прочесть лекцию, после нее принято устраивать "интеллектуальный" ужин, и там считается хорошим тоном пригорюниться: "Бедная Босния, десятки тысяч умрут этой зимой". И вдруг вспыхивает взор доброго либерала, и он швыряет на стол салфетку: "Но, черт побери! Это все же лучше, чем было им жить при коммунизме!". Спросишь: да чем же это лучше? Искренне удивляется: "Как чем? Демократия!". Так совершенно пустое, а в приложении к реальности Боснии даже абсурдное, идеологическое понятие в мышлении интеллигента перевешивает такую реальность, как смерть и разрушение.

Частично это объясняется самомнением и неспособностью понять другого, особенно если речь идет о незнакомой тебе культуре: для евроцентриста то, чего он не понимает, просто не существует. Леви-Стросс рассказывает, как в США в резервации небольшого индейского племени пьяный убил человека. Он нарушил табу, а по законам племени убийство соплеменника наказывалось самоубийством. Белый чиновник посылает арестовать убийцу полицейского-индейца, а тот просит не делать этого – парень сидит и готовится к самоубийству. При попытке ареста он будет защищаться и предпочтет умереть убитым. А если полицейский применит оружие, то и сам станет нарушителем табу. Куда там – что за глупости, что за предрассудки. И все произошло именно так, как и предсказывал полицейский. В ходе ареста он был вынужден стрелять, убил соплеменника, отчитался о выполнении приказа и застрелился.

Второе свойство – атрофия памяти, способность либеральной культуры стирать из социальной памяти недавнее прошлое почти таким же чудесным способом, как стирается текст из магнитной памяти ЭВМ. Это приводит к чудовищным аберрациям. Ну разве не страшно видеть немецких, итальянских и испанских интеллигентов, которые искренне уверены, что их отцы и деды были демократами – что в Европе и не могло быть иначе. А посмотрим на себя. Вот мелочь, но как она красноречива. Была в перестройке колоритная и по-своему симпатичная фигура – следователь Гдлян. Со всех трибун он заявлял о мафиозной деятельности верхушки КПСС во главе с Лигачевым. Доказательства, мол, спрятаны в надежном месте, он их вытащит, когда минует прямая опасность. Ему внимали, затаив дыхание, Зеленоград устраивал марши в его поддержку. Вот, опасность миновала, тут бы и время опубликовать страшные документы. Но никого это уже не интересует. Гдлян, как и раньше, улыбается с экрана, сидит на совещаниях у Ельцина, но никто его не спросит: "Товарищ комиссар, покажите бумаги, очень интересно посмотреть". Неинтересно.

Наконец, атрофия коллективной памяти и механицизм мышления либералов делает их людьми, лишенными корней. У нас они стали в духовном плане марионетками номенклатурной системы – значит, лишенными чувства ответственности. При этом неважно, думали ли они так, как требовала эта система – или наоборот, были ее диссидентами, ее "зеркальным" продуктом. Важно, что их чувства и мысли были продуктом системы. Николай Петров, преуспевающий музыкант, делает поистине страшное признание (сам того, разумеется, не замечая): "Когда-то, лет тридцать назад, в начале артистической карьеры, мне очень нравилось ощущать себя эдаким гражданином мира, для которого качество рояля и реакция зрителей на твою игру, в какой бы точке планеты это ни происходило, были куда важней пресловутых березок и осточертевшей трескотни о "советском" патриотизме. Во время чемпионатов мира по хоккею я с каким-то мазохистским удовольствием болел за шведов и канадцев, лишь бы внутренне остаться в стороне от всей этой квасной и лживой истерии".

Просто не верится, что человек может быть настолько манипулируем. Болеть за шведских хоккеистов только для того, чтобы показывать в кармане фигу системе! Не любить "пресловутые березки" не потому, что они тебе не нравятся, а чтобы "внутренне" противоречить официальной идеологии. Но это и значит быть активным участником "квасной и лживой истерии", ибо держать фигу в кармане, да еще ощущая себя мазохистом – было одной из ключевых и неплохо оплачиваемых ролей в этой истерии. Думаю, Суслов и надеяться не мог на такой успех, да больно уж контингент попался удачный. Ибо подавляющее большинство наших людей к номенклатуре не липло и было от этого влияния свободно. Мы любили или не любили березки, болели за наших или за шведов потому, что нам так хотелось.

Люди с такими комплексами и так болезненно воспринимающие свои отношения с родной страной (чего стоит одно название статьи Н. Петрова: "К унижениям в своем отечестве нам не привыкать" – это ему-то, народному артисту), конечно, несчастны. Они, оказавшиеся духовно незащищенными, действительно жертвы системы. Но они же, придя к власти, более других склонны к тоталитаризму. Они готовы всех уморить за свои унижения. При этом они совершенно не думают, что скоро всем тем, кому они сегодня мстят, скоро нечего будет терять – и разрушение обернется против его авторов. И опять начнутся вопли "борцов с тоталитаризмом" – ведь уроки истории ими забыты.

В сборнике "Из глубины" В. Муравьев писал: "Позвольте, возопили теоретики и мыслители, когда рабочие, крестьяне и солдаты начали осуществлять то, чему их учили. Ведь мы только мыслили! Вы не соблюдаете условности и вовлекаете нас в совершенно непредвиденные последствия. Все поведение интеллигенции руководилось именно убеждением в необязательности и безответственности ее собственных мыслей. Выращенные в области отвлечений,.. они создали мир, ничего общего с миром русским не имеющий. И когда настоящий русский мир, оставленный ими на произвол судьбы, на них обрушился, они пришли в состояние ужаса и растерянности".

Подумали бы над этим предупреждением.

("Правда". Январь 1995 г.)

Куда качнется интеллигенция?

За теми спектаклями, которые нам устроили в последние месяцы, мы как-то забыли о летних выборах, а о них надо думать. Но где там. То Коржакова разоблачат, то он разоблачает, то из операции на сердце делают телевизионное шоу.

В предвыборной кампании демократам многое пришлось сказать вслух, открыто – это и надо вспомнить. Много было обращений и к интеллигенции – без нее выбор пути для России не обойдется. Вернется она к трудовому народу – никакие Чубайсы да Лившицы нас до конца уморить не смогут, мы их без драки оттесним и на ноги встанем. Прилипнет интеллигенция к Чубайсам да Лившицам – не останется у людей иного выхода, как брать в руки дубину. А потом уже, в крови да пепле, налаживать жизнь. Все-таки совсем вымирать русские люди, думаю, не согласятся.

Перебирая в памяти все главные обращения демократов к интеллигенции, прихожу к выводу: главным в них был обман и крючкотворство. Разберу на одном примере. Перед выборами А. Н. Яковлев в рубрике "Короткая память" в "Российской газете", в статье с таким же названием, как эта статья, стал пугать интеллигенцию приходом коммунистов. Ничего особо интересного этот отставной козы барабанщик сказать уже не может, и вроде не стоило бы читателя беспокоить. Но он удивительно чутко и верно передает мироощущение и логику среднего интеллигента-демократа. Поэтому полезно вчитаться и сделать замечания. Может, кое-кто и себя в этом кривом зеркале увидит – и призадумается.

Удручен А. Н. Яковлев тем, что интеллигенция может качнуться к красным: "Вообще, если уж случится неладное, во многом грех на себя должна взять интеллигенция. Она нас и к Октябрьскому перевороту привела".

Это вранье. В 1917 интеллигенция привела к Февральской революции, которая разрушила Россию, уничтожила империю ("раздавила гадину"). В ответ на этот маразм и тлен набрали силу два крайних течения: белое, которое тянуло назад, к помещикам и "столыпинским галстукам", и красное, которое предлагало вновь собрать Россию в братстве трудящихся, без помещиков и капиталистов. Октябрь интеллигенция в массе своей не приняла, из-за чего лишенные поддержки культурного слоя большевики наломали лишних дров – место русских образованных людей заняли "интернационалисты", которые Россию не жалели.

Значит, слова Яковлева можно понимать только так: опять интеллигенция привела к власти такое противное временное правительство, что оно доведет до неладного – новой Октябрьской революции. С этим можно согласиться, но вряд ли этого захочет обманщик Яковлев.

Но это – для разгона. А дальше вещает пастырь русской демократии совсем несусветное. Ратуя за Ельцина, он счастлив: "Впервые за тысячелетие взялись за демократические преобразования. Ломаются вековые привычки, поползла земная твердь".

Что поползла, мы и сами замечаем. Но впервые архитектор перестройки и идеолог ельцинизма честно признал: объект уничтожения – не коммунизм, не краткий миг советской власти. Рушат тысячелетнюю Россию. Это – новое нашествие хазар и тевтонов. Нет для народа большего несчастья, чем когда могучий враг его не просто грабит, но и ломает его вековые привычки, когда из-под ног выбивают земную твердь. Для целого народа это то же самое, что для одного человека, когда оккупант вышибал у него из-под ног табуретку.

Журит А. Н. Яковлев интеллигенцию, которая забоялась утраты земной тверди: "Нам подавай идеологию, придумывай идеалы, как будто существуют еще какие-то идеалы, кроме свободы человека – духовной и экономической".

Умаялся А. Н. Яковлев "придумывать идеалы", при Брежневе и Горбачёве перетрудился. Если бы еще жалованья за это Ельцин прибавил, а так больше не желает придумывать, и все тут. Изобрел в оправдание мифического собеседника-придурка, который якобы не смог ему назвать никакого идеала, даже "самого паршивенького", кроме коллективизма. Но главная суть в утверждении, будто идеалов не существует, кроме двух видов свободы (как говорил Достоевский, "если Бога нет, то все разрешено" – вот их свобода).

Ну, насчет духовной свободы – тут А. Н. Яковлев дал маху. Как сказал бы персонаж из романа Булгакова, бес Коровьев, "Поздравляем вас, гражданин академик, соврамши". Духовная свобода – не идеал, а свойство человека. Ее нельзя ни дать, ни отнять, она или есть у человека, или нет. Если кто-то говорит: "Ах, Брежнев лишил меня духовной свободы!", то это значит, что у этого свободолюбца просто органа такого нет, он его в детстве у себя вытравил, как добровольный скопец – чтобы жить удобнее было. И если кто поверит А. Н. Яковлеву, будто Ельцин даст интеллигенции духовную свободу, то будет одурачен в очередной раз "архитектором".

Другое дело – экономическая свобода. Да, это – идеал. Чей же? Крайние идеалисты тут – грабители-мокрушники. Далее – предприниматели по кражам со взломом, щипачи, банкиры и так до мелких спекулянтов. Идеал нормального человека, у которого не ползет под ногами земная твердь, за всю историю цивилизации был иной – ограничить экономическую свободу этих идеалистов, ввести ее в рамки права, общественного договора. На этом пути у человечества есть некоторые успехи, огорчающие А. Н. Яковлева: сократили свободу рабовладельцев, преодолели крепостное право, создали профсоюзы, добились трудового законодательства. Борцы за свою экономическую свободу при этом яростно сопротивлялись и пролили немало крови (хотя и им иногда доставалось и еще достанется). А. Н. Яковлев – их беззаветный соратник, но успехи у него могут быть лишь очень краткосрочными.

Свой идеал экономической свободы А. Н. Яковлев поднимает на небывалую в мире, религиозную высоту: "Вообще нужно было бы давно узаконить неприкосновенность и священность частной собственности".

Поговорим о священности – это главное. Остальное прикладывается само собой. Известно, что частная собственность – это не зубная щетка, не дача и не "мерседес". Это – средства производства. Тот, кто их не имеет, вынужден идти к собственнику в работники и своим трудом производить для него доход. "Из людей добывают деньги, как из скота сало", – гласит пословица американских переселенцев, носителей самого чистого духа капитализма. Единственный смысл частной собственности – извлечение дохода из людей.

Где же и когда средство извлечения дохода поднималось на уровень святыни? Этот вопрос вставал в религии, и она наложила запрет на поклонение этому идолу (золотому тельцу, Мамоне). Даже иудаизм, в Законе Моисея, не одобрял. В период возникновения рыночной экономики лишь среди кальвинистов были крайние секты, которые верили, что частная собственность священна. Но их преследовали даже в Англии. Когда же этот вопрос снова встал в США, куда отплыли эти святоши, то даже отцы-основатели США, многие сами из этих сект, не пошли на такое создание идола, а утвердили: частная собственность – предмет общественного договора. Она не священна, а рациональна. О ней надо договариваться и ограничивать человеческим законом.

И вот, в России вдруг, как из пещеры, появляется академик по отделению экономики и заклинает: священна! священна! А за ним целая рать телешестерок. Что же это творится, господа? Нельзя же так нахально переть против законов диалектического материализма. Но если ты им изменил, то хоть Закон Моисея уважь, он ведь тоже не одобрял.

У А. Н. Яковлева душа болит о землице – не тем, кому следует, она в России досталась. Земля – вот она, но не укусишь, и ренты с нее солидные люди не получают (разве что Черниченко со Святославом Федоровым успели урвать). "А земельный вопрос – роковой вопрос для России. Единственная в мире страна, которая не имеет частной собственности на землю... И сегодня, когда мы стоим перед угрозой поражения демократии, именно здесь для нас Вандея!".

И опять столбенеет культурный человек: это в каком же смысле Вандея? Вандея – потопленное в крови восстание крестьян Франции, у которых якобинцы отобрали и приватизировали общинные земли. А. Н. Яковлев тут выступает как вор, что кричит: "держи вора!". Он требует приватизации земли в России, зная, что крестьяне уже восемь лет стоят в этом вопросе, как каменные глыбы: нет! Он мечтает, чтобы Ельцин продавил куплю-продажу земли силой и при этом пугает, что иначе будет Вандея. Это что, психологический эксперимент над интеллигенцией? Может, не качнется, а вообще в обморок брякнется.

Не любит А. Н. Яковлев бюрократов и всяких чиновников, потому что их душа для него загадка. Они, по его мнению, тайком мечтают в возврате коммунистов: "Те же настроения у среднего чиновничества: а вдруг придут, вдруг что-то изменится. Тоже готовы назад. Хотя их-то еще труднее понять. Сейчас могут взятки брать безнаказанно, по сложившемуся тарифу, а при большевиках все-таки посадят".

Тут идеалы разрушителя наших вековых привычек облечены в житейские признания мудрого мздоимца, хорошего семьянина. Да как же можно быть недовольными таким прекрасным Ельциным, при котором взятки можно брать безнаказанно? А. Н. Яковлев этого не может понять! Да как же так? Ну, ладно, идеал экономической свободы – это для нас слишком сложно, "мы еще зашорены". Но ведь взятки разрешены! Как же не голосовать за Ельцина? Ну куда же качнется интеллигенция при таком соблазне?

Зря беспокоится "архитектор" – качнется, куда вы ее качнете. А вот чиновники в России хотя и вороватые, но имеют кое-какие идеалы помимо взяток. И некоторая раздвоенность души у них наблюдается. Но это – для тех, кто понять может. "Архитектору" это не дано.

Иной раз любит А. Н. Яковлев ввернуть и что-нибудь явно курьезное, простоту свою показать. Это как Горбачёв на людях нарочно неправильно делал ударение: "начать". Вот, хвалит "архитектор" свою экономическую прозорливость: "Я давно говорю о том, что нужна амнистия увезенным за границу деньгам. Кричат: разграбили, увезли, спрятали!".

Представьте: снял с вас ворюга в переулке шубу и исчез с ней в подворотне. Вы в крик: ограбили, унесли! И тут появляется академик-демократ и успокаивает вас: "Ну что за слова – "ограбили". Фу, как нехорошо. Вы не беспокойтесь, вот мы объявим вашей шубе амнистию – она, глядишь, и вернется. Даже из-за границы". Но тут грядут страшные большевики и пугают: "Никаких амнистий! Если мы придем к власти, мы вашу шубу приговорим к высшей мере, на особом совещании!". Ну куда качнуться раздетому интеллигенту? Конечно, к доброму А. Н. Яковлеву.

Но иногда он вынужден быть суровым. Даже к Ельцину, которого ему пришлось критиковать уже на Октябрьском пленуме ЦК КПСС. Но, видно, уроков тот из критики не сделал. И вот сейчас: "У меня есть претензии к нынешней власти. Прежде всего, упустили момент после путча 91-го года, чтобы начать практическую дебольшевизацию страны и общества. Это оказалось серьезной ошибкой, отчего сейчас и страдаем, нервничаем".

Тут уж, видно, можно согласиться с членом Политбюро и идеологом КПСС. Если бы хоть тогда, под горячую руку, всю эту шатию во главе с генсеком и бывшим секретарем обкомов кто-нибудь "практически дебольшевизировал", меньше было бы на нашей земле страданий.

("Сельская жизнь". Май 1996 г.)

В контракте проступает кровь

Человек одет в сделанную по его росту душевную кольчугу. Она защищает от ударов судьбы и людей. В ней можно всю жизнь тянуть лямку и даже на расстрел идти внешне спокойно. Но есть моменты, когда приходится подставлять голую грудь. Перебираю в памяти пять последних лет. Самые больные раны остались от бесед с друзьями – теми, кто поддержал этот "выбор России". И было-то откровенных бесед две-три за все время, и возникали они случайно, как короткое замыкание.

Вот 3 октября, уже ночь. Вернулись к Дому Советов из Останкино, кто смог, окровавленные люди. Красивая девушка, которая пришла туда с ничего не подозревавшей толпой, почти спокойно рассказала о расстреле. Все стало ясно, над двором нависла смерть. Люди сосредоточенно принимали решение. Я решил уйти. Мысленно попрощался с теми, кто оставался принимать гибель – печальную гибель безоружного. К метро потянулась молчаливая цепочка таких, как я – мимо уже начавших собираться поодаль, в предвкушении сладострастия, стаек молодых "демократов" с интуицией воронов. И завернул я в центр, посмотреть на людей, созванных Гайдаром.

Рослые молодые люди, в хорошей и однообразной, как униформа, импортной одежде, с ироничной речью московского интеллигента. И – готовые стрелять в толпу люмпенов, какую бы часть нации эта толпа ни составляла. Похоже было, впрочем, что стрелять они хотели бы из-за спин ОМОНа и, желательно, в безоружных. Какой контраст с теми, у Дома Советов. Иной язык, иная логика, иная осанка. Два разных народа. Вот – итог первого этапа Реформации России (там, в Германии, было сожжение 50 тысяч "ведьм" и взаимное истребление двух третей населения).

Прошел я сквозь всю эту "социальную базу" режима, и в самом конце меня окликнул, как я и предчувствовал, мой друг: "Сережа! И ты здесь! Как же это?". "Да нет, я с той стороны. Зашел взглянуть на вас". "Ну, счастливо!". "Счастливо". Вот и весь разговор. Друзья мы почти сорок лет. Раз сто ночевали в одной палатке, рядом лежали, стреляя из Калашникова по деревянным мишеням. За все годы не могу ни в чем упрекнуть его – дружба его была искренней и бескорыстной. И вот он шел туда, где строились добровольческие батальоны и, вынеси ему Лужков автомат, возможно, он взял бы его. И я опять, в который раз, пытался понять – ради чего? Ради каких немыслимых ценностей? Что он узнал такого, чего не знаю я? Какая истина ему открылась, и почему он о ней молчит?

Он, человек острого ума и сильной логики, конечно, отбросил уже все бутафорские оправдания вроде "демократии", "правового государства" и "конституционного строя", которые он мог, худо-бедно, применить в августе 1991 года. Какие же аргументы у него в запасе? Он, классный химик, всю жизнь отдавший науке, наблюдает распад своей лаборатории, одной из немногих у нас лабораторий мирового уровня. За что он согласился заплатить и эту цену? Его сын после университета не имеет работы и вынужден "сшибать" деньги. Какой идеал оплачивает своим будущим его сын? Прокручиваю в уме его возможные ответы – и не могу представить себе ни одного искреннего и в то же время разумного. Кроме ответа невыносимо страшного – что он ненавидел нас, "старых русских", всю сознательную жизнь, но лишь сегодня смог сбросить личину и вздохнуть свободно.

Пробегаю мысленно свою жизнь – может, это я "уклонился"? Нет, с тех пор как помню себя в два с половиной года, с вещмешком за спиной, лезущим по доске в теплушку осенью 1941-го, плыву, как щепка, по душевным волнам моего народа. Как и большинство, простодушно радовался перестройке, пока не проступил ее оскал. Как и большинство, изумился, когда меня вдруг стали обзывать люмпеном и фашистом и дразнить, как медведя палкой, а потом стали бить и сыпать соль на раны. Как и очень многие, не обрадовался подачкам режима, а стал сопротивляться, как умею – исследуя реальность и излагая узнанное. Как и большинство, не отступаю от уже единственной почти общенародной ценности – гражданского мира. И именно потому пошел к Дому Советов – скрепя сердце после всего, что сделали со страной парламент и Руцкой. Ибо знаю из науки, что единственный способ сохранить хоть хрупкий мир – это следовать Конституции, не дать начаться цепной реакции переворотов и революций. Да, моя логика, как и логика большинства, пассивна, охранительна, а не революционна. Поэтому у нас еще не Грузия и не Таджикистан. И эту-то логику мой друг отвергает.

Но это – разговор мысленный. А через неделю, уже после того как расстреляли Дом Советов и кучу "старых русских", как сожгли во дворе вороха окровавленной одежды, а потом, уже в центре Москвы, на площади, сожгли захваченные запасы оппозиционных газет, пришлось мне по делу зайти в одну лабораторию. И, как ни крепился, вступить в разговор – с подругами еще по факультету. Их я и просил открыть мне, наконец, тайну – ради чего?

Ради чего расстреливают парламент, сжигают одежду и газеты? Ради чего молодой "предприниматель", приходит к толпе стоящих под дождем у свечек женщин в черном и радостно сообщает, что "будь у него АКМ, он бы всех их с удовольствием положил"? Ведь они, мои дорогие подруги из Академии наук, выписали этому парню мандат на такие слова. Как ни крути, а устами этого парня глаголят именно они. А парень – так, машинка для сотрясения воздуха да нажимания на спусковой крючок.

И в нашем разговоре никто не пытался упростить дело и обелить себя. Изложу суть – хоть и жестоко это по отношению к моим друзьям. Но, может, сколько-то капель крови мое откровение спасет.

Эти мои друзья – типичные советские интеллигенты. Прошли тот же путь, что и я. Школа, университет, песни у костра. Потом – духовная роскошь научной работы, надежный скромный достаток, радость вырастить здоровых и умных детей, умственный спорт по критике советского строя. Никаких особых ударов по ним этот строй не нанес, личных счетов у них с ним нет. И все же они сознательно поддержали проект не по улучшению, а по слому, разрушению советского строя жизни. Значит, сегодня принимают на свою совесть и все "издержки" этого разрушения. То есть, доведись начать с начала, они снова поддержали бы всю эту реформу – имея сегодняшнее знание!

Уже это было поразительно. Пусть они зажмуриваются, не хотят видеть сгустков крови на заборе у Дома Советов – это не важно. Они все знают, но не говорят: "Мы трагически ошиблись. Мы этого не хотели! Мы думаем, как исправить дело". Они конечно этого не хотели, но раз уж так получилось, они принимают все это как высокую, но приемлемую плату за то светлое, ради чего все это делается.

Но ведь это необъяснимо! В 1985 году, если бы провидец вам сказал, что ради свержения советского строя придется убить за два месяца каждого двадцатого таджика, а в центре Москвы расстреливать людей и сжигать книги, вы бы сочли его сумасшедшим. Но с тех пор вы не узнали об этом строе ничего нового, чрезвычайного, что перевернуло бы вашу душу. Сам строй становился все либеральнее, делал вам уступку за уступкой. Почему же сегодня вы так легко принимаете и смерть таджиков, и кровь в Москве, и бомбовые удары по Сухуми и Бендерам? И, раз уж разговор между друзьями, почему даете "добро" на духовную пытку меня, вашего старого друга? А если бы я остался там, то дали бы "добро" на мою физическую ликвидацию. В какой момент после 1985 года произошла мутация вашей этики и вашего мироощущения? Мутация внутренняя, ибо внешних причин, повторяю, для нее не возникло.

Начинаем выяснять – и новый удар. Оказывается, никакой мутации не было. А была изначальная установка, душевный порыв. Идейный ресурс, который можно было черпать, чтобы компенсировать каждый новый ужас "реформы". И запас его огромен. Гибнет лаборатория. Уже нет работы, которая наполняла смыслом жизнь – есть выпрашивание милостыни у спекулянта Сороса и лаборантская работа, по дешевке, для заграницы. Это – крах профессиональный. Не жалко? Нет, не жалко – это была советская наука, пропади она пропадом. А дома что? Талантливый сын Петечка, блестящий студент-математик, надев нарукавники, служит клерком какой-то сингапурской фирмы. Ради жалких долларов, чтобы кормить маму, папу и сестренку – вместо того чтобы, как мы в его годы, строить воздушные замки, решать задачу Галуа и влюбляться. Но ведь это – крах родительства. Не жалко? Жалко, но ради идеалов надо идти на жертвы. Не ошиблись? Нет, не ошиблись.

И так, шаг за шагом, подходим к главному. Говорю: выходит, вы подписали некий контракт (с каким-то богом или дьяволом – это кому как) на проект переустройства вашей страны. В проекте было записано все, что может произойти и уже происходит. Тем не менее вы этот проект одобрили и в нем участвуете. Как можете – не с автоматом, но хотя бы движением души и материнским влиянием на Петечку. Да, все так.

А знаете ли вы, и это подтверждается вашими же духовными лидерами, что проект предусматривает возможность умерщвления как минимум трети ваших соотечественников? Подумали, подумали мои подруги, и говорят: ну, умерщвление – это резко сказано. Вымирание "неприспособленных", примерно трети, это да – это в проекте записано. На это мы согласны. Хотя, быть может, и мы в эту треть попадем. (Ну, мы уточнили, что их-то Петечка подкормит, да и не важно, как они своей жизнью распорядятся – это их личное дело; важно, что они решили вон за ту старушку, которая выбирает объедки из мусора).

Что же это? Ведь такого не было, пожалуй, в истории. Не от кризиса, не от голода, из благополучного состояния значительная часть интеллигенции так возненавидела большую часть народа, что готова на все, включая свое социальное и культурное самоубийство, лишь бы эта часть народа сгинула с лица земли. Ведь пресловутый "идеал", вся эта утопия процветающего капитализма – чушь, никто уже ее и не вспоминает. Осталась голая, всепожирающая ненависть к "совку" и ожидание, когда будет разрешено (пусть не Петечке, а его приятелю из семьи попроще) стрелять в эту чернь "от бедра". Ничего подобного мы в истории не найдем – даже у той же российской интеллигенции. Ведь дедушка Егора Тимуровича хоть и стрелял от бедра, все же оправдывал себя тем, что ради счастья народа. А сейчас даже гипотетически уже нельзя сказать, кто же после всего этого у нас сможет быть счастливым.

Ну ладно, ненависть – это из области идеального, а об идеалах не спорят. И перешли мы к рациональной, прагматической части проекта. Если, говорю, вы допускали, что трети "совков" придется вымереть, то значит, заранее продумали, как этот процесс вымирания сделать безопасным для вас самих и для Петечки. Ведь проект такого масштаба в тайне долго быть не может. Ясно также, что эти 100 миллионов "неприспособленных" спокойно вымереть не захотят и рано или поздно начнут брыкаться. В чем же ваш расчет, откройте секрет. И слышу ответ, который часто излагается по телевидению – видно, он глубоко продуман. "Наш расчет в том, что эти люди, в силу своего возраста и уровня образования, не смогут сорганизоваться". Вот это да. Слава российской интеллигенции!

Но это попахивает безрассудным героизмом. Почему же, спрашиваю, вы в этом уверены? Разве есть для этого исторические аргументы, данные надежных исследований? Ведь риск-то огромен. А ну как сорганизуется хотя бы малая доля? Пусть поздно, когда спастись уже нельзя, но утащить с собой тех, кто предстал душегубами – всегда пожалуйста. Средства для этого есть, они вокруг нас, и никакой ОМОН их изъять не может. Тут возмутилась до глубины души научная сотрудница Российской Академии наук: "Как! Значит, это говно, которое к жизни в новых условиях не способно, постарается и нам не дать жить?". Знала она, что "совок" подл и мерзок, но не предполагала, что он дойдет до такого цинизма – не захочет вымереть тихо и благородно.

На этом и кончился наш разговор. Как-то сразу все почувствовали, что добавить к сказанному уже нечего. Да все это я уже и знал по долгу службы – но знал обезличенно. А тут услышал от дорогих мне людей, которые есть, как говорится, плоть от плоти нашего народа. И представляют небольшую, но очень важную его часть. Что же ждет нас (и их самих) с такими их мыслями и такими безумными расчетами? И откуда эта их "воля к смерти"? Ведь если они не порвут контракт со своим неведомым богом, если продолжится их проект, то они и сгорят первыми же, как свечка. И куда кинутся те, кто не сгорит, в какой Сингапур? Кто же примет их, носителей страшного гена разрушительства?

("Правда". Октябрь 1993 г.)

Страх и жестокость демократа

Не перестают мучать мысли о двух духовных болезнях, которые поразили нашу интеллигенцию. Необъяснимые и позорные, они стыдливо скрываются. За десять лет они не только не преодолены, но и углубляются, а с ними все тяжелее беда народа. Эти болезни (или, может, симптомы какого-то более глубокого и непонятного процесса) – утрата чувства сострадания к простому человеку и страх.

Речь идет не о том нормальном и разумном страхе перед реальными опасностями, который необходим и организмам, и социальным группам, чтобы жить в меняющемся, полном неопределенностей мире. Нет, как раз эта осмотрительность и способность предвидеть хотя бы личный ущерб была у интеллигенции отключена в ходе перестройки. Ведь уже в 1988-89 гг. было ясно, что тот антисоветский курс, который интеллигенция с восторгом поддержала, прежде всего уничтожит сам смысл ее собственного существования. Об этом предупреждали довольно внятно – никому из сильных мира сего в разрушенной России не будет нужна ни наука, ни культура. Нет, этого разумного страха не было, и сегодня деятели культуры и гордая Академия наук мычат, как некормленная скотина: "Дай поесть!".

Речь идет о страхе внушенном, бредовом, основания которого сам трясущийся интеллигент не может объяснить. В него запустили идею-вирус, идею-матрицу, а он уже сам вырастил какого-то монстра, который лишил его способности соображать. Вот, большинство интеллигенции проголосовало за Ельцина (особенно красноречива позиция научных городков). Социологи, изучавшие мотивы этого выбора, пришли к выводу: в нем доминировал страх – перед Зюгановым! Никаких позитивных причин поддержать Ельцина у интеллигенции уже не было. Полностью растоптан и отброшен миф демократии. Нет никаких надежд просочиться в "наш общий европейский дом". Всем уже ясно, что режим Ельцина осуществляет демонтаж промышленности и вообще всех структур современной цивилизации, так что шансов занять высокий социальный статус (шкурные мотивы) интеллигенция при нем не имеет.

Если рассуждать на холодную голову, то овладевшая умами образованных людей вера ("Придет Зюганов и начнет всех вешать") не может быть подтверждена абсолютно никакими разумными доводами, и этих доводов в разговорах получить бывает невозможно. Более того, когда удается как-то собеседника успокоить и настроить на рассудительность, на уважение к законам логики, он соглашается, что никакой видимой связи между сталинскими репрессиями и Зюгановым не только нет, а более того, именно среди коммунистов сильнее всего иммунитет к репрессиям. Если где-то и гнездится соблазн репрессий, то именно среди харизматических политиков-популистов. Тем не менее, предвыборная стратегия Ельцина, основанная на страхе, оказалась успешной.

Эта предрасположенность к навязчивым внушаемым страхам имеет, возможно, какую-то связь с западным типом мышления, с утратой ощущения мира как дома, как Космоса. Во всяком случае, сейчас, когда мы интенсивно познаем Запад, нам открывается картина существования поистине несчастного. Прямо "Вий" Гоголя – такие демоны и привидения мучают душу западного обывателя. Многие из них были связаны с холодной войной, ядерный психоз и синдром "русские идут" были вовсе не шуткой. Понятно, почему Запад так благодарен Горбачёву.

Есть у меня довольно близкий приятель из ФРГ, философ. Недавно он рассказал мне, как в 70-е годы был в Москве и обедал дома у секретаря их посольства. И за столом, желая сказать что-то существенное, собеседники обменивались записками. Вслух не говорили – боялись КГБ. Я не мог в это поверить и потратил целый час, добиваясь, чтобы мой друг точно воспроизвел ситуацию и объяснил причины этого безумия в кругу образованных, неглупых и немолодых людей. Это был болезненный разговор, мой друг страшно разволновался, вообще выглядел странно. Его мучало, что он не мог подыскать ответа на простой вопрос: чего именно вы боялись? Ведь если ты боишься, то должен иметь хоть какой-то образ опасности.

Оказалось, что у той компании солидных дипломатов и философов такого образа просто не было, страх был внутри них и не имел очертаний. Боялись они, что КГБ ворвется в их дом и перестреляет собеседников? Нет. Боялись, что их выселят из страны? Нет. Что их куда-то вызовут и поругают? Когда я перебрал все мыслимые виды ущерба, вплоть до самых невинных, к которому могло бы повести высказывание вслух застольных мыслей (даже при допущении, что КГБ только и делает, что все их записывает на пленку), в нашем разговоре наступила тягостная пауза, как будто мы затронули что-то страшное и постыдное, чего понять не можем. В отношении к СССР (КГБ – его символ) в культурном слое Запада возникла патология. И причины ее – не в СССР, они с его реальностью не связаны.

Этой патологией Запад сумел заразить, как будто в ухо заразу влил, культурный слой СССР – интеллигенцию, которая единственная продолжает у нас сохранять западнические иллюзии. Среди тех, кто в декабре 1995 голосовал за "Выбор России", почти 80 проц. лучшей политической системой считают западную демократию (2 проц. – советскую и 8 – ельцинскую). Это – огромный разрыв со всеми другими группами избирателей.

Если бы этот страх лишь грыз и мучал душу интеллигента, его можно было бы только пожалеть. Но психоз стал политической силой, потому что ради избавления от своего комплекса интеллигенция посчитала себя вправе не жалеть никого. Поддержать такие изменения в стране, которые причиняют несовместимые с жизнью страдания огромному числу сограждан. Видя воочию эти страдания, интеллигенция, тем не менее, поддерживает причиняющий эти страдания режим, оправдывая это единственно своим избавлением от самой же созданного страшного привидения.

Я не говорю об активных политиках типа Гайдара и Чубайса, демонстративная жестокость которых уже отмечена как уникальный феномен нашей истории. Я не говорю о духовных лидерах интеллигенции вроде Е. Боннэр, которая бодро пророчит нам страшные беды: "Шока еще не было!". Но ведь даже умеренные философы, ученые, деятели культуры, имеющие доступ к ТВ, не выдавили из себя ни одного слова сочувствия, простого участия к человеку – жертве этого эксперимента. Такое живое, сердечное, не отягощенное политикой слово мы слышим, очень редко, как раз от тех, кто почти отлучен от ТВ и радио – от Виктора Розова, от певицы Татьяны Петровой, от Николая Губенко с Жанной Болотовой. Но ведь они этим почти бросают вызов всему своему сословию! Сословие-то осталось с ненавистниками вроде Хазанова и Жванецкого.

Страдания от реформ Горбачёва-Ельцина многообразны. Пусть интеллигент-демократ, возненавидевший "империю", не признает и не уважает страдания, причиненные уничтожением СССР, сдачей национальных богатств иностранцам и ворам, ликвидацией науки и т. п. Но он никак не может отрицать простое и видимое следствие – резкое обеднение большей части граждан. Это – прямой результат душевных усилий демократа, его "молитв" (пусть сам он "не поджигал"). Созданный для этого интеллигента маленький "мозг" в виде ВЦИОМ предупредил, ссылаясь на многие исследования в разных частях мира: "Среднее падение личного дохода на 10% влечет среди затронутого населения рост общей смертности на 1% и рост числа самоубийств на 3,7%. Ощущение падения уровня благосостояния является одним из наиболее мощных социальных стрессов, который по силе и длительности воздействия превосходит стрессы, возникающие во время стихийных бедствий".

Сегодня смертность в России уносит в год на миллион жизней больше, чем до 1991 г. Сколько человек прямо убито обеднением? По данным того же ВЦИОМ, в марте 1996 г. 81 проц. семей имели душевой доход ниже прожиточного минимума (580 тыс. руб.) и 62 проц. ниже физиологического минимума (300 тыс. руб.) – погрузились в бедность. Это значит, что у них личный доход, считая по формуле сложных процентов, 7-8 циклов снижался на 10 процентов каждый раз. То есть, смертность процентов на 30 выросла как прямое следствие обеднения. 300 тысяч прямых убийств в год!

И речь при этом идет не о временном бедствии вроде войны. ВЦИОМ хладнокровно фиксирует: "В обществе определились устойчивые группы бедных семей, у которых шансов вырваться из бедности практически нет. Это состояние можно обозначить как застойная бедность, углубление бедности". То есть, снято оправдание, которым вначале тешили себя демократы: пусть люди шевелятся, у них есть возможность заработать. По данным ВЦИОМ, только 10 проц. бедняков могут, теоретически, повысить свой доход, "крутясь побыстрее". Причины имеют социальный, а не личностный характер.

И вот, зная масштабы этих страданий, средний интеллигент-демократ, кладя их на чашу весов, выше ценит свой душевный комфорт – избавление от надуманного страха. Ему не жаль страдающих. Он, в целом, рад тому, что происходит. Это кажется невероятным, но это именно так.

Недавно встретил я коллег-гуманитариев, с которыми у меня в 1989 г. был памятный разговор. Я тогда говорил, к каким тяжелым последствиям неминуемо ведет курс Горбачёва, и меня прямо спросили: "Скажи, Сергей, ты что же, противник перестройки?". Тогда это еще звучало угрожающе. Я подумал и ответил: "Да, противник. Перестройка приведет к огромным страданиям людей". И вот теперь я спросил одну женщину, доктора наук, с которой меня связывали очень добрые отношения, не изменила ли она своих оценок после всего, что видела начиная с того разговора в 1989 году. И она ответила: нет, она и сейчас рада тому, что происходит. И она голосовала за Ельцина, хотя считает его... (в общем, жестко его оценила). Голосовала потому, что она может, не боясь, сказать про него то, что думает.

И опять, как с немцем, мне показалось, что мы затронули что-то страшное и постыдное. Прекрасно понимала доктор философских наук, что эти ее "разрешенные" обличения – это ее сугубо личное духовное удобство, никакого социального значения они не имеют, никакого вреда режиму не наносят (как только маячит вред, на слова отвечают дубинки и танковые орудия). Какую, значит, огромную ценность для нее составляло право обличать власть, и какой аномальный страх вызывало официальное неодобрение этого занятия в советское время. Именно неодобрение, не более того, ибо обличение советской власти было поголовным кухонным занятием интеллигенции, и ни один волос за это не упал. И эта ценность в ее глазах перевешивает реальные смертельные страдания десятков миллионов людей.

Мне кажется, что это ненормально. Это – отрыв от жизни, уход в какое-то духовное подполье, где увеличиваются тени и теряется мера вещей. Если бы интеллигент-демократ сделал усилие, чтобы понять, что творится у него в душе, ему помогли бы горькие слова, которые Достоевский сказал об этом мироощущении, в виде исповеди человека из подполья.

("Правда", "Советская Россия". Сентябрь 1996 г.)

Беда меньшинства

Опять попал я на симпозиум к "демократам". Приходится ходить, жертвуя здоровьем. Надо же знать, меняется ли у них что-нибудь в голове. Ничего не меняется. Сидят буревестники и вороны горбачевской "революции", кивают, как куклы, головами. Тот же вздор, и хоть бы капля раскаяния.

Впрочем, тема репрессий поднадоела, теперь говорят вообще о России, о государстве. Выходит на трибуну некий Ахиезер – он теперь, оказывается, главный мыслитель о России. Несет ахинею о том, что "российская государственность всегда была источником дезорганизации". Ну не угодишь. То кричали, что государство все зажало, все заорганизовало, дыхнуть было невозможно. Теперь наоборот – в самом себе всегда несло хаос.

Выходит другой, тоже из выдающихся. Фамилия такая чудная, что и запомнить я не смог. Тоже ему государственность российская не угодила – очень кровожадная. Надо, говорит, отказаться от "анклава" (Калининградская обл.) и островов, тогда это государство станет погуманнее. Диалектикой решил шарахнуть, логикой абсурда. Начинаешь думать, что историческая вина есть перед народом у советского строя, вскормил и пригрел он у себя на груди огромную армию таких "обществоведов". Но история безумна, и страдают от ее наказаний невинные.

Начал я говорить об этом собрании потому, что задумался над сообщением, которое вскользь сделал один философ, занятый "изучением качества населения". Известно, что качество наше, по мнению этих господ "оставляет желать", оттого-то реформы не идут. А сказал он вот что: "В Санкт-Петербурге раскрыто преступление. Два российских гражданина разобрали рельсы перед идущим пассажирским поездом, надеясь, что крушение поезда позволит им поживиться имуществом жертв катастрофы. Киллер выглядит агнцем перед этими преступниками". Как ненавязчиво, кстати, напомнил философ, что это сделали "два российских гражданина", а не граждане Люксембурга или Японии.

Этот философ притворяется глупеньким. Из его доклада ясно, что этот потрясающий акт злобы и отчаяния – прямой продукт "реформ", а вовсе не "российского менталитета". Спасибо, что этот наш негодный менталитет тормозит реформу, потому таких актов еще очень мало. А в основание реформы демократы положили идею конкуренции, идею "войны всех против всех", развитую философом гражданского общества Гоббсом. Эту войну должно вводить в рамки права государство-Левиафан, но если оно ослабевает, как сейчас в России, то человек следует своей (вернее их, гоббсовой) природе. А она в этой философии такова:

"Природа дала каждому право на все. Это значит, что в чисто естественном состоянии, или до того, как люди связали друг друга какими-либо договорами, каждому было позволено делать все, что ему угодно и против кого угодно, а также владеть и пользоваться всем, что он хотел и мог обрести". Чего же вы теперь хотите? Ломаете русский менталитет – и жалуетесь, что кое-кто начинает действовать строго по Гоббсу!

Но чёрт с ним, с этим философом и его киллерами-агнцами. Пусть не ездит в поездах. Перед нами самими стоит серьезный вопрос, и нельзя уже больше от него уходить.

Мы – народ или уже "человеческая пыль"? Видимо, пытаемся сохраниться как народ. Но ведь народ – это организм, все мы его клеточки. Вот как это толковал русский философ Л. Карсавин: "Можно говорить о теле народа... Мой биологический организм – это конкретный процесс, конкретное мое общение с другими организмами и с природой... Таким же организмом (только сверхиндивидуальным) является и живущий в этом крае народ. Он обладает своим телом, а значит всеми телами соотечественников, которые некоторым образом биологически общаются друг с другом."

Но может ли одна часть организма умереть, а остальные – процветать и наслаждаться жизнью? Что происходит, если не снабжается кровью, скажем, нога? Она холодеет, болит, подает сигналы бедствия. Если ее не лечат, она синеет, опухает – гангрена. Умирающие ткани вбрасывают в организм столько яда, что он погибает весь. В крайнем случае остается калекой.

Сегодня часть нашего организма-народа страдает и умирает – и выделяет яды. А что же остальная, благополучная часть, которая пока что получает скудненькое "снабжение"? Она старается не думать, не видеть, не верить. Слабые сигналы боли из пораженных частей тела она как бы не замечает. То и дело слышишь: "Какой ужас, в магазине ветчина по сорок тысяч. Но, ты знаешь, все берут. Есть, значит, деньги у людей!". Это – наивная уловка, чтобы себя успокоить. Как это "все берут"? Откуда это видно? Тех, кто не пришел в этот магазин, ты же не видишь. Да и все ли в магазине взяли этой ветчины?

Большинство из тех, кто читает "Советскую Россию", живут сегодня скудно, но это еще совсем не то, что жить в отчаянной нужде, когда действительно нечего есть. Когда весь организм содрогается – ему нужен стакан молока. И в предельно отчаянном положении сегодня значительная часть народа. По официальным данным, около 10 миллионов человек имеют уровень питания, несовместимый с жизнью – их здоровье быстро угасает. Более половины женщин потребляют белка меньше "физиологически безопасного уровня", треть рожениц подходит к родам в состоянии анемии.

Отсюда тот тяжелый вопрос, который я хочу поставить. Что лучше с точки зрения выживания народа: чтобы "отвергнутые" обществом вымерли тихо, не причинив остальным гражданам неприятностей – или чтобы они подавали нам болезненный сигнал бедствия? Сигналы эти могут быть только такими, при которых страдают и даже погибают невинные люди. Других сигналов мы не слышим.

Когда два "российских гражданина" разбирают рельсы перед поездом, они пытаются убить невинных людей, и это страшное преступление. Но не есть ли это одновременно тот сигнал, который должен заранее, до полной катастрофы предупредить благополучную часть народа? Эти озверевшие двое – не кричат ли они за все десять миллионов: "Вы, народ! Вы согласились, чтобы нас выкинули со шлюпки! Вы делаете вид, что не видите, как мы захлебываемся и тонем. Мы вас предупреждаем: последние из нас утопят вашу шлюпку! Мы пойдем ко дну вместе".

Я никому не могу навязывать своего мнения. Но я склоняюсь к мысли, что мы спасемся только в том случае, если не будем выбрасывать за борт наших собратьев. А если у самих нас нет силы и воображения, чтобы честно взглянуть в глаза правде, пусть уж те, кого мы оставили, нанесут нам предупреждающий удар, приведут в чувство. Тот, кто слаб для любви, должен хотя бы бояться. Умирая молча, наши сограждане губят нас окончательно.

Я про себя зарекался – не писать больше ничего об оппозиции, только обращаться, покуда можно, к читателям. Нарушу зарок. Наша оппозиция сумела сделать тему прямых, житейских страданий части народа какой-то привычной, не трогающей душу. Упомянув о ней скороговоркой, сразу переходят к любимой теме, по "специализации". Одни рвутся хоть в бой за черноморский флот (эту драку им сконструировал Бжезинский – и они давай тузиться с Кучмой). Другие хлопочут за то, чтобы русские в Эстонии могли ходить на выборы – а то они без этого стали "быдлом". Третьи возмущены тем, что с Запада нам везут бездуховные фильмы.

Никому не нужна сентиментальность. Пусть говорят грубо, пусть считают потери, как командиры на войне, но говорят дело. Ведь даже большинство читающих людей, как я не раз убеждался, просто не знает реального положения дел. Да и откуда? Официальный ежегодник Госкомстата "Социальная сфера России" издан в 1996 г. тиражом 1 тыс. экземпляров! Только для ведущих американских университетов хватит.

Но, поразительным образом, вот уже четыре года как оппозиция отказывается издать массовым тиражом доступную для любого грамотного человека "Белую книгу" о реформе – под грифом Думы или хотя бы группы фракций. Внятно и без надрыва показать, в каком состоянии находится страна и чего можно ожидать завтра. Ведь "белые книги" – давно изобретенный способ довести до общества самое первое, "безболезненное", но предельно серьезное предупреждение о бедствии. Я лично даже не могу припомнить ни одного внятного заявления Думы по главным вопросам нашего народного бедствия. Говорят, у Думы нет телеканала. А зачем он ей, если нет заявлений? "Лебединое озеро" показывать?

Первой, кадетской Думе специальным законом было запрещено обращаться к народу с заявлениями. И все же, когда правительство отказалось дать крестьянам землю и в 1906 г. разогнало Думу, депутаты написали "Выборгское обращение" – и все пошли в тюрьму. И оно сыграло очень большую роль в росте гражданского самосознания. Только в Саратовской губ. подпольно издали 100 тысяч этого обращения, по ночам его расклеивали на столбах. А сегодня никто не запрещает, множительная техника XXI века – но молчат народные избранники!

Деятели оппозиции сами подсказывают людям уловку, позволяющую малодушно успокоить совесть. Они оперируют средними цифрами. Один из них на большом собрании сказал: "Ужасные реформы! Уровень жизни людей упал на 45 процентов!". Прошла неделя, я слышу по радио от видного эксперта оппозиции (доктор наук и все такое): "Уровень жизни людей снизился на 45 процентов!". В Давосе им, что ли, такую цифру дали?

В школе, объясняя смысл средней величины, учитель нам рассказал шутку. В палате двое больных, сестра сообщает врачу, что температура у них в среднем нормальная, 36,6. Врач доволен, а на деле один больной умер и уже слегка остыл, а у другого под 42 градуса, он уже хрипит. При большом разбросе величин средняя лжет. Это, думаю, и ленинская кухарка поняла бы, а у нас "самая образованная оппозиция в мире". И вот, с одной стороны, говорят о страшном социальном расслоении, а с другой, оперируют средними величинами. Как это совместить?

Лидеры оппозиции, а за ними и их сторонники как будто не понимают, что при том неравенстве, что возникло в России, средние показатели утратили смысл полностью. Бедствие распределяется неравномерно, и снижение среднего показателя вдвое для многих означает смертельное или почти несовместимое с жизнью ухудшение. В 1995 г. потребление животного масла в России было в два с лишним раза меньше, чем в 1990. Но это снижение почти целиком сконцентрировано в бедной половине населения. Следовательно, сегодня половина граждан России совершенно не потребляет сливочного масла! Продажа мяса и птицы упала за это время с 4,7 млн. т до 2,1 млн. т. Это значит, что половина граждан России вообще не потребляет мяса. Ну пусть не половина, а 30 процентов! Ведь это уже национальная катастрофа. Но мы о ней даже не слышим, не то чтобы обсуждать какие-то конкретные меры.

Кто-то скажет, что это – демагогия, популизм. Что оппозиция ведет тонкую игру, которая в конце концов приведет к спасению всех сразу. Может быть, я и впрямь не понимаю замыслов. Я о бедствиях получил представление во время войны. Тогда и мыслили, и действовали по-другому. Цель была – спасти всех, но когда кто-то погибал конкретно, туда бросались срочно, даже сломя голову. Чувство народа нам вдалбливалось в голову и словом, и делом. И это – не особенность сталинизма, коммунизма или другого "изма". Так же поступал и Лев Толстой – а он не при советской власти действовал.

Такой же "популизм" в деле я видел на Кубе: взявшие власть бородачи, не имея ни парламента, ни партии, организовали обеспечение детей и стариков молоком. По утрам на грузовиках, а то и на ручной тележке, по всей стране к каждой двери, где есть ребенок или старик, подвозили литр молока – хоть к лачуге в трущобе, хоть к вилле неуехавшего богача. Потому-то сегодня малявка Куба пять лет держится в полной блокаде. И все институты Гэллапа точно знают: попробуй какой-нибудь кубинский Горбачёв сменить там социальный строй, 85 процентов населения в момент выйдут на улицу и устроят такой тарарам, что лучше Кубу не трогать.

Быть может, я говорю о вещах, которые волнуют небольшое меньшинство? Не могу знать наверняка, но боюсь, что когда беда доберется до большинства, сделать что-либо будет просто поздно. И тогда поделом этому большинству.

("Советская Россия". Январь 1997 г.)

Отщепление от народа

Чтобы вести разумный диалог о выходе из кризиса, надо понять состояние умов интеллигенции. Известно, что она была духовным двигателем перестройки, сломавшей хребет советской системе. "Грязные" союзники интеллигенции, – коррумпированная номенклатура и жулики – помалкивали. Без того, чтобы "культурный слой" повернул к национальным идеалам и интересам, никакое патриотическое правительство с кризисом не справится.

Вспомним поворотный 1989 год – фактически, последний год советского строя. Именно тогда обнаружился фатальный разрыв между интеллигенцией и основной массой народа. Отщепление, которое исподволь происходило в течение предыдущих 30 лет. Это отражено в докладе ВЦИОМ под ред. Ю. Левады – книге "Есть мнение" (1990). Ю. А. Левада – сознательный противник советского строя, в своей ненависти поставивший себя "по ту сторону добра и зла". Но он собрал огромный фактический материал, ценный независимо от трактовки социологов-"демократов". (Замечу, что в приложении к соратникам Ю. Левады даже условное название "демократ" звучит насмешкой. Их слова источают такую антипатию к подавляющему большинству народа, особенно к старшим поколениям, что можно говорить о небывалом в истории антидемократизме ученых-гуманитариев. Что еще поражает, так это принижающая человека, какая-то низменная трактовка данных. Из всех возможных объяснений эти социологи выбирают самое "подлое").

Книга ценна и тем, что, проведя в 1989 г. широкий опрос советских людей в целом, авторы повторили его через "Литературную газету" и получили 200 тыс. заполненных анкет. Это – ответы именно интеллигенции. Конечно, лишь ее "активной" части – тех, кто не поленился заполнить и отослать анкету. Но, на мой взгляд, нет оснований считать, что установки этой части резко различаются с преобладающими установками социальной общности. Конечно, мы говорим о социальном явлении, а не о личностях. Конечно, среди интеллигенции множество коммунистов и патриотов. И все же не они определяют обобщенный образ – посмотрите на данные выборов в научных городках и столицах.

Среди тех, кто ответил через ЛГ, 68 проц. с высшим образованием или ученой степенью (а в "общем" опросе 17) и всего 1,6 проц. с неполным средним образованием (в "общем" – 32). Разница двух массивов очевидна. Как же "активные интеллигенты" ответили на главные вопросы? (Заметим, что будем сравнивать ответы интеллигентов со "средними", а не с ответами "неинтеллигентов" – ведь даже в общий опрос входит 17 проц. людей с высшим образованием).

Шкала ценностей хорошо отражена в том, что люди считают важнейшим событием 1988 года. Интеллигенция назвала совершенно иной набор событий, чем "масса", и поражает именно ничтожность возбужденного политизированного сознания. У людей с образованием до 9 классов первое по значению событие – 1000-летие крещения Руси; у людей со средним образованием – символ гордости СССР, полет корабля "Буран", у людей с высшим образованием – "снятие лимитов на подписку". Разве это не потрясает?

Напомню молодым: при дешевых ценах в СССР были лимиты на подписку газет и журналов, квоты давались по предприятиям, иногда люди тянули жребий. Для интеллигенции это было символом тоталитарного гнета. Хотя средняя культурная семья выписывала 3-4 газеты и 2-3 толстых журнала. Сама "Литературная газета" выходила тиражом в 5 млн. экземпляров! Убив "тоталитаризм", интеллигенция доверила режиму чисто рыночными средствами наложить такие лимиты на подписку, что тираж ЛГ упал до 30 тыс., а демократические журналы выходят лишь благодаря фонду Сороса. И никакого гнета в этом интеллигенция не видит. Ну как это понять?

Полет "Бурана" отмечен в "общем" опросе в 6,3 раза чаще, чем в ЛГ, но зато реабилитация Сахарова – в шесть раз реже. "Человеком года" Сахарова назвали 17,4 проц. в ЛГ и лишь 1,5 в "общем" опросе. Это – такой разрыв, такая утеря общего чувства, что можно говорить об образовании духовной пропасти между интеллигенцией и "телом народа". Как же это расщепление выразилось в социальном и политическом плане?

Вот мнение о причине бед советского общества. Интеллигенты резко выделяются "обвинительным" уклоном, массы более умеренны, они как бы в раздумье. В ЛГ в 2,75 раза чаще, чем в "общем", называют причиной "разрушение морали" и в 3,34 раза чаще "вырождение народа". Народ не годится! Кстати, надо бы и патриотам разобраться в этом вопросе – то и дело слышишь о "вырождении народа". Что за чушь? Что это значит и откуда следует? Доходят до того, что, мол, кулаков репрессировали, а в них и были хорошие гены, а у бедноты гены дерьмо. Давайте все же различать биологическое и культурное – или покатимся в социал-дарвинизм? Даже КПСС дошла до такого невежества, что клюнула на блесну "общечеловеческих ценностей" Горбачёва, просто не увидев в ней чистой формулы расизма. Марксисты начала века на такой банановой корке не поскальзывались.

У интеллигенции не только народ не годится, но и "система виновата". Важнейшими причинами наших бед интеллигенция считает "засилье бюрократов", "уравниловку", "некомпетентность начальства", "наследие сталинизма" – причины, для массового сознания не так уж существенные. И ведь при том, что уравниловку в числе трех первых по важности причин назвали 48,4 проц. интеллигентов, они же проявили удивительную ненависть к "привилегиям начальства" – 64 проц. против 25 в "общем" опросе. Здесь – унаследованная от разночинцев ненависть к иерархии. Здесь – и расщепление сознания, ибо за этой ненавистью к льготам нет никакого демократизма, она соседствует с идеализацией буржуазного общества и неизбежного в нем расслоения по доходам.

Характерно упование на иностранный капитал: тех, кто предлагает привлечь его в СССР, в 5 раз больше среди интеллигентов, чем среди "массы". Сторонников частного предпринимательства среди интеллигентов втрое больше, чем в "массе". Подчеркиваю, что расхождение очень резкое. Оно не сводится к разнице в несколько процентов. В переломный год иным, чем у массы, был сам вектор интеллигенции.

Уже по одному по этому интеллигент должен честно признать перед самим собой: лозунг демократии был для него ширмой, маской. Ни о каком служении народу и даже компромиссу с ним и не помышлялось. В целом интеллигенция приняла на себя роль "просвещенного авангарда", который был готов гнать массу силой, не считаясь ни с какими ее страданиями.

Поражает и выходящее за рамки разумного тоталитарное обвинительное отношение к своей стране. В ЛГ каждый третий (!) заявил, что СССР "никому и ни в чем не может быть примером" (против каждого пятнадцатого в "общем"). Если мы учтем, что в "общем" есть 17 проц. интеллигентов, а в ЛГ 16 проц. рабочих, и введем поправку, то расхождение значительно увеличится и составит почти 5 раз. Поражает сам утопизм этого отречения от СССР. Неужели большинство интеллигентов забыли жестокую во многих отношениях реальность мира, хотя бы 20 миллионов детей, умирающих ежегодно от голода, или 100 тысяч убитых за 80-е годы крестьян маленькой Гватемалы! Как язык не отсох дать такой ответ: "никому и ни в чем"! Не за этот ли грех мы сегодня расплачиваемся?

Резко расщепляется ориентация на зарубежный опыт, можно даже говорить о двух противоположных векторах. В "общем" опросе опыт Японии самым ценным назвали 51,5 проц., а в ЛГ – только 4! Среди интеллигенции подавляющей являлась именно западническая ориентация, чего никак нельзя сказать о "массе".

И вот прошло семь лет с того опроса. Стало ясно, что ожидания людей трагическим образом обмануты. В начале 1989 г. лишь 10 проц. считали, что в ближайшие годы экономическое положение в стране ухудшится (59 – улучшится, 28 – останется без изменений). Для ухудшения, действительно, не было никаких объективных причин. Но основания для оптимизма были совершенно разными у интеллигенции и у "массы". Масса явно не желала капитализма и ее надежды на улучшение вытекали из того, что советская власть не позволит произойти такому перевороту, чреватому разрушением хозяйства. Можно сказать, что выбор большинства народа был фундаментально верен, но ошибочен на уровне политики: КПСС обманула их ожидания и "сдала" страну. Иное дело у интеллигенции: она хотела именно капитализма, причем в его западной версии, и ждала его от бригады "Горбачёва-Ельцина". Она не ошиблась политически, но ее ошибка на фундаментальном уровне грандиозна.

Что же говорит об установках этой прослойки ВЦИОМ сегодня? Вот каковы ответы в сентябре 1995 г. людей с высшим и незаконченным высшим образованием (в процентах). Об экономическом положении России в настоящее время: плохое – 52,5; очень плохое – 26,8. Это – признание полного краха экономических иллюзий. "Самые тяжелые времена еще впереди" – 54,2. "Они уже позади" – 7,8. Какой глубокий пессимизм – после надежд 1989 г., хотя реформаторы все сделали именно так, как и желала интеллигенция. На вопрос "Контролирует ли ситуацию руководство России?" 65,2 проц. ответили: "ситуация вышла из-под контроля". И, что потрясает больше всего, на вопрос "Что сейчас больше нужно России: порядок или демократия?" 64,7 проц. интеллигентов ответили: "порядок"! Это – крах демократических иллюзий. Ведь в 1989 г. ориентация на "порядок" считалась свойством реакционного советского мышления, над этим издевались. 96 проц. интеллигентов оценивают обстановку в стране как "напряженную или взрывоопасную".

Большая часть интеллигенции стала политически апатичной: половина не собиралась участвовать в выборах в Думу. И ведь какие причины: "не верят никаким политикам и никакой партии; результаты выборов все равно подтасуют; парламент ничего не решает и выборы в него бесполезны". У какого разбитого корыта они остались. И уже меньше половины интеллигентов (48,2 проц.) не согласны с утверждением, что "было бы лучше, если бы в стране все оставалось так, как было до 1985 г." (против 15,6 проц. людей с неполным средним образованием). В мае 1995 г. уже сравнялось число сторонников плановой и рыночной экономики среди интеллигенции (а у людей с неполным средним образованием их соотношение 4,5:1).

Разрушена и западническая иллюзия. В январе 1995 г. 59 проц. опрошенных (в "общем") согласились с тем, что "западные государства хотят превратить Россию в колонию" (не согласились 22) и 55 – что "Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду" (нет – 23). Но ведь уже и 48 проц. молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу.

Но все это – лишь признание в крахе надежд. Из него вовсе не следует, что интеллигенция в массе своей пересмотрела главный выбор. Кстати, и разочарованность в среде интеллигенции относительно слабее, чем во всех остальных группах за исключением предпринимателей. И, в отличие от "массы", у которой прежде всего страдает державное чувство, нечто идеальное, пессимизм интеллигенции социологи связывают прежде всего с материальным положением.

Реформа тяжелее всего ударила именно по интеллигенции: сегодня 44 проц. ее живет за чертой бедности и 7 проц. – за чертой нищеты. Однако, думаю, крах реформ для себя они объясняют негодным исполнением, а не ошибочным выбором. Это видно из того, что интеллигенция очень низко оценивает объединяющую силу идеи равенства и справедливости, очень низко оценивает и роль трудящихся в выходе из кризиса – либеральная иллюзия сохранилась. И наиболее популярными политиками остаются Явлинский и С. Федоров – люди, которые четко декларировали свой полный отказ от советского образа жизни и олицетворяют идею построения того или иного варианта капитализма.

Этот сохраняющийся раскол между интеллигенцией и основной массой народа – не политическая, а общенациональная проблема. При таком расколе невозможно прийти к согласию о путях выхода из кризиса: социальная группа, "имеющая язык", в значительной мере утратила взаимопонимание с согражданами. Как же организовать общественный диалог, даже если для него возникнут благоприятные условия?

Но этот диалог – задача политическая, злободневная. А проблема глубже – существование российской цивилизации и самого русского народа. Ведь если отщепление интеллигенции, образованных людей от остальной массы предопределено несовместимостью между ними, то, выходит, правы были "демократы", которые в разных вариантах доказывали одну мысль: русские не годятся для XXI века. От русских должна отщепиться избранная, спасаемая часть – "новые русские", которые способны войти в цивилизацию. Неужели же русские ценности могут гнездиться лишь в тех, кто не переделан высшим образованием, а образование их подавляет и изживает? Ведь это значило бы, что действительно пресекается наш корень. Я верю, что это не так – но ведь в этом надо разобраться разумом, а не верой.

Оставим политику и посмотрим, каковы установки по простым, коренным вопросам жизни у интеллигенции и самой удаленной от нее части народа – людей с неполным средним образованием. Это, в основном, жители села и малых городов, больше старших поколений (назовем их для краткости селяне). Когда я читаю данные опросов, эти люди в своей совокупности возникают как родной образ русского человека – великодушного и прощающего слабости других, терпеливо тянущего жизненную лямку с глубоким, не нахальным достоинством.

Да, разные у них шкалы ценностей, и это не казалось страшным в советское время: ведь по разному видят мир сельская семья и ее городской сын, окончивший университет. Сегодня случилось то, что часто бывает: этот сын порвал с родными, на порог их не пускает и знать не хочет, хотя они в страшной беде. Но когда это становится социальным явлением, и горе раскола приходит не в семью, а охватывает большую часть интеллигенции, проблема становится именно общенациональной.

Я думаю, что нет никакого чудесного рецепта для быстрого наведения мостов. Нужно прежде всего сообщить как можно шире о наличии самой этой проблемы, сказать о ней во весь голос, чтобы его услышала прежде всего интеллигенция. Тогда и начнется ее самоанализ. А для его ускорения нужны кропотливые усилия всех, кто стремится к восстановлению, а не рассыпанию русского народа.

("Советская Россия". Май 1995 г.)

Духовные братья крестных отцов

Одно из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь – широкое распространение и укоренение преступного мышления. Речь идет уже не о преступности, а о чем-то более глубоком. Бывает, человек в трудное время оступился, стал вором, в душе страдает. Миновали черные дни – бросил, внутренне покаялся, работает за двоих. Иное дело, когда преступление становится законом и чуть ли не делом чести. Когда тебя, вора и бандита, уважают во дворе, в поселке, о тебе мечтают девушки, тебе хотят подражать мальчишки.

Именно это произошло у нас. Преступники не только вошли в верхушку общества, называют себя "хозяевами жизни". Они создают новые, небывалые в России условия жизни, когда массы молодых людей идут в банды и преступные "фирмы" как на нормальную, желанную работу. Их уже и не тянет к честному труду на заводе, в поле, в лаборатории. Они уже отвыкают есть простую русскую пищу, пить обычные русские напитки. Они уже хотят жить как "новые русские" – как каста паразитов и кровопийц. Доведись прийти к власти патриотическому русскому правительству – как ему с ними договориться по хорошему? Захотят ли они договориться или объявят всем честным людям войну, породят тысячи дудаевых по всей России? Послушаются ли матерей, бросят ли в болото свой автомат "узи"? Вот – еще одна возможная яма на нашем пути.

Как же это произошло? Ведь это – новое явление. Был у нас преступный мир, но он был замкнут, скрыт, он маскировался. Он держался в рамках теневой экономики и воровства, воспроизводился без большого расширения в масштабах. Конечно, изменились социальные условия. Честным трудом прожить трудно, впереди на этом "рынке" у молодежи никаких перспектив. Возможности учиться и работать резко сократились, и политики просто "выдавили" молодежь в преступность. С другой стороны, политикам и понадобилась преступность как широкая социальная сила. Для двух целей: для выполнения грязной работы по разрушению советского строя и для поставки кадров искусственно создаваемой буржуазии. Причем буржуазии, повязанной круговой порукой преступлений, готовой воевать с ограбленными.

После ограбления ценами в 1992 г. Г. Попов писал о тех, кто доламывал советский строй: "Кроме отрядов интеллигенции, заинтересованных в преобразованиях, это предприниматели, фермеры, кооператоры. Но беда состояла в том, что их было катастрофически мало... Сейчас возник гигантский конфликт между законами России и тем, что приходится делать ради реформы". Конфликт между законом и поступком и называется преступлением.

Но социальная и экономическая сторона этого хорошо видна. Известны и цели, и задачи, и архитекторы, и прорабы. Поговорим о духовном – о том, какую роль сыграла интеллигенция, особенно художественная, в снятии природной неприязни русского человека к вору, в обелении его образа, в его поэтизации. Без такого духовного оправдания авторитетом искусства никакие социальные трудности не привели бы к такому взрыву преступности. Вспомним, что интеллигенция была главным подстрекателем в разрушении советского строя. Сейчас большая часть этих чистых душой рыночников, испытав прелести рынка на своей шкуре, одумывается, поворачивает. Но злое семя, посеянное ими, живо.

Радикалы из интеллигентов грязную работу делать не любят, они науськивают других. Нуйкин не поехал расстреливать детей в Ходжалы, он работал пером. Какая подлость – оправдываться сегодня так, как это делает Лев Аннинский: не интеллигенция разожгла костер – она лишь дала поджигателям язык, нашла слова. В этом костре сгорели уже сотни тысяч молодых жизней. Про таких же радикалов начала века писал в сборнике "Из глубины" В. Муравьев: "Позвольте, возопили теоретики и мыслители, когда рабочие, крестьяне и солдаты начали осуществлять то, чему их учили. Ведь мы только мыслили! Все поведение интеллигенции руководилось именно убеждением в необязательности и безответственности ее собственных мыслей". Сегодня вместо рабочих и крестьян на общество натравили воров и бандитов – дело несравненно страшнее.

Откуда же эта дрянь в наших аристократах духа? Видимо, она возникла с распадом сословного общества при первой "капитализации", когда интеллигенция стала разночинной, утратила корни, озлобилась. Это и мучило Достоевского – как в русской культуре вырос Раскольников? Как вышедший из аристократов Ставрогин так легко нашел общий язык с уголовником-убийцей? Как соблазнился мыслитель Иван Карамазов "организовать" убийство чужими руками, задав гениальную формулу нашим нынешним организаторам "путчей"? Ведь это все явления сугубо наши – и в то же время чуждые русскому характеру. Откуда это?

Собирая мысли тех, кто об этом думал, приходишь к выводу, что эта тяга радикальной либеральной интеллигенции к преступному типу – результат прививки западных идей на дерево русского духа. Уродливый гибрид. На Западе эти идеи не дали такого ядовитого плода (похоже, сегодня дают) – они там укрощались рационализмом, расчетом и идеей права. Ницше говорил ужасные вещи, а расцвели они в голове наших интеллигентов. И когда наступил хаос начала века, это проявилось в полной мере.

Философ С. Франк писал с болью: "Самый трагический и с внешней стороны неожиданный факт культурной истории последних лет – то обстоятельство, что субъективно чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры оказались не только в партийном соседстве, но и в духовном родстве с грабителями, корыстными убийцами, хулиганами и разнузданными любителями полового разврата,- этот факт с логической последовательностью обусловлен самим содержанием интеллигентской веры, именно ее нигилизмом: и это необходимо признать открыто, без злорадства, но с глубочайшей скорбью. Самое ужасное в этом факте именно в том и состоит, что нигилизм интеллигентской веры как бы сам невольно санкционирует преступность и хулиганство и дает им возможность рядиться в мантию идейности и прогрессивности".

Но разве не это же мы видели в среде наших нигилистов, бескорыстных антисоветчиков-шестидесятников? Какие песни сделали В. Высоцкого кумиром интеллигенции? Те, которые подняли на пьедестал вора и убийцу. Преступник стал положительным лирическим героем в поэзии! Высоцкий, конечно, не знал, какой удар он наносил по обществу, он не резал людей, он "только дал язык, нашел слова" – таков был социальный заказ элиты культурного слоя. Как бы мы ни любили самого Высоцкого, этого нельзя не признать.

А ведь эта элита оказалась не только в "духовном родстве" с грабителями. Порой инженеры человеческих душ выпивали и закусывали на ворованные, а то и окровавленные деньги. И даже сегодня, вместо того чтобы ужаснуться плодам своих "шалостей", они говорят о них не только без угрызений совести, но с удовлетворением. Вот писатель Артур Макаров вспоминает в книге о Высоцком: "К нам, на Каретный, приходили разные люди. Бывали и из "отсидки"... Они тоже почитали за честь сидеть с нами за одним столом. Ну, например, Яша Ястреб! Никогда не забуду... Я иду в институт (я тогда учился в Литературном), иду со своей женой. Встречаем Яшу. Он говорит: "Пойдем в шашлычную, посидим". Я замялся, а он понял, что у меня нет денег... "А-а, ерунда!" – и вот так задирает рукав пиджака. А у него от запястья до локтей на обеих руках часы!.. Так что не просто "блатные веянья", а мы жили в этом времени. Практически все владели жаргоном – "ботали по фене", многие тогда даже одевались под блатных". Тут же гордится Артур Сергеевич: "Меня исключали с первого курса Литературного за "антисоветскую деятельность" вместе с Бэлой Ахмадулиной".

Вот так! В юности шли с грабителем в шашлычную, продав чьи-то снятые под ножом часы. Потом "давали слова" своим дружкам-поджигателям в перестройке, разводили огонь в Карабахе. Сегодня срывают премии в долларах от тех же грабителей, которые скромно назвали себя "новыми русскими". Это уже далеко не те "чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры" начала века, о которых говорил Франк.

Это – моральная деградация либералов-западников, которые давно присвоили себе условное название "демократы". Об их "демократии" Н. Бердяев писал в 1923 г.: "Не о политических формах идет речь, когда испытывают религиозный ужас от поступательного хода демократии, а о чем-то более глубоком. Царство демократии не есть новая форма государственности, это – особый дух". И один из признаков этого духа – ненависть к тем, кто честно трудится, ест сам и кормит своих детей на заработанное. Обратная сторона этой ненависти – тяга к преступному.

Чтобы этот особый дух навязать, хоть на время, большой части народа, трудилась целая армия поэтов, профессоров, газетчиков. Первая их задача была – устранить из нашей жизни общие нравственные нормы, которые были для людей неписаным законом. Это провозгласил в манифесте перестройщиков "Иного не дано" сам А. Д. Сахаров:" Принцип "разрешено все, что не запрещено законом" должен пониматься буквально".

И пошло открытое нагнетание преступной морали. Экономист Н. Шмелёв пишет: "Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, – безнравственно и, наоборот, что эффективно – то нравственно". Да, промысел Яши Ястреба был экономически эффективнее труда колхозника или учителя. Теперь профессор-перестройщик "внедряет понимание": именно промысел Яши есть высшая нравственность.

Ему вторит тонкий литературовед Ю. Манн: "Нам еще предстоит пройти через очистительное горнило прямой утилитарности и открытого практицизма". Ну когда в России очистительным горнилом была не духовность, а прямая утилитарность, которая лучше всего выражается американской пословицей "Из людей добывают деньги, как из скота сало"! Когда видишь наступление такой "демократии", русского человека действительно охватывает религиозный ужас. Неужели этим демократам придется давать такой же отпор, как в октябре 1917? Ведь тогда, доводя Россию до маразма, демократы тоже первым делом подрывали духовные устои, хоть и без помощи телевидения.

Вот что говорил об интеллигентах-западниках той формации русский философ Г.В.Флоровский: "Духовное углубление им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Они со странным спокойствием предсказывают и ожидают будущее понижение духовного уровня России, когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия". Ну не о сегодняшних ли "демократах" сказано?

Особенно много на ниве разрушения традиционной духовности России, утверждения необходимой для "демократии" утилитарности потрудилась "Независимая газета". Она формулирует установки либеральной интеллигенции, обеспечивает культурную поддержку "новым русским". Но ведь прекрасно знают ее авторы и редакторы, кого поддерживают, какой порядок жизни могут создать эти хозяева – все те же Яши. Ведь в этой же газете пишет писатель Ю. Козлов: "Ложь – в самом облике новых хозяев жизни (почему-то ни разу не видел среди них пожилого) – миллионеров и миллиардеров. Один только что из тюрьмы, обижен, с бегающими глазами. Другой не из тюрьмы, не обижен, но в каком-то ужасающем тике. Третий с черными, как уголь (почему не вставит белые?) зубами и все время курит. Четвертый худ, желт, как доедаемый малокровием народоволец. Пятый мычит, не может связать двух слов (как заработал миллионы?). Шестой, напротив, изъясняется с нечеловеческой быстротой – ни слова не разобрать. И у всех в глазах страх и тоска. Хемингуэй, помнится, называл ее "тоской предателя".

Сегодня нас пытаются убедить, что приглашение преступников к экономической, а потом и политической власти – дело необходимое и временное. Мол, то же самое прошли США – а посмотрите, как шикарно живут. Насчет того, как нам жить – это дело той же нравственности, не для всех США – идеал (особенно если там побывал и своими руками пощупал). Но главное, что все это вранье! Того, что творят наши "демократы", не бывало нигде (пожалуй, что-то похожее делал лишь Гитлер, когда шел к власти). Если в США и использовали мафию в политических целях, то это тщательно скрывалось. Наши же "демократы" стараются все больше примирить общество с преступным миром.

Вот "Аргументы и факты" предоставляют свою рубрику "Разговор с интересным человеком" своему спецкору В. Перушкину – он "встретился с человеком, которого среди руководителей мафиозных группировок величают "Святым". Всем хороша для АиФ мафия: экономику поддерживает, единственным в обществе хранителем порядка выступает, обещает технологическое развитие России обеспечить – как в передовых странах. Одно плохо – разборки крутые, и поэтому, видишь ли, "благополучие мафии зиждется на чьих-то слезах, а то и крови".

Кто платит за такие репортажи? Не такой Перушкин простак, как прикидывается. При чем здесь слезы вдов мафиози, которых прищемили в разборках? Благополучие мафии зиждется не на этих слезах – какой от них прок, – а на труде обкрадываемой ею нации). А если о слезах, то главное – слезы матерей сотен миллионов мальчиков и девочек в мире, которых мафия делает наркоманами. То же самое она начинает делать в России. Не знают этого демократы из "Аргументов и фактов"? Прекрасно знают – и готовы этому помогать.

Быть может, наши "демократы" попытаются разорвать союз с ворами, когда захватят всю собственность и станут ее охранять. Но думаю, что этого не произойдет. Большую часть добра захватывают как раз воры и бандиты, а их мышление при этом не меняется. От таких союзников не очень-то отделаешься. Во-вторых, охранять награбленное честная полиция не будет, охрана может быть только из преступников же, и поэтому надо будет "воспроизводить" кадры. Другое дело, что их будут направлять (хотя и так на одного журналиста убивают 10 тысяч безымянных граждан).

А пока ничего не меняется – по всем программам ТВ крутят поэтический фильм о чистой любви женщины-следователя к бандиту. О любви, преодолевающей все запреты, вкладывающей оружие в руку убийцы. И этот вал антиморали накатывает на Россию, и перед ним лепечет даже образованная оппозиция: "Человек – мера всех вещей!" – оправдание Раскольникова и Ставрогина. И остается воззвать к здравому смыслу человека, которому жаль своих детей.

("Советская Россия". Май 1995 г.)

Миф криминальной революции

В речевой обиход и мышление как простых смертных, так и депутатов самого высокого ранга быстро вошло созданное художественным воображением С. Говорухина понятие – криминальная революция. Иногда даже прибавляется эпитет Великая. Сам Говорухин утверждает, что эта революция свершилась, а криминальное государство уже создано.

Такое объяснение происходящего привлекает своей простотой и наглядностью, потому-то за него ухватились даже солидные критики нынешнего строя – из принципа экономии мышления. Я же считаю, что вся концепция Говорухина, несмотря на ее привлекательность, неверна в принципе, а с точки зрения политической целесообразности вредна. Она, на мой взгляд, неверно формулирует и суть, и динамику происходящего. Она оставляет лазейку трусу в душе простого человека, позволяет сделать главный вывод: если та революция, о которой нам говорят, уже свершилась, а новый тип государства уже создан, значит, хаос закончился. Из него возник новый порядок, и задача "маленького человека" – к нему приспособиться. Иными словами, уже нет никакой возможности противодействовать установлению этого плохого порядка, а можно вести речь лишь о его свержении, что несравненно труднее, чем противостоять еще неокрепшему порядку на исходе хаоса.

Далее перед человеком возникает вопрос: какова сущность этого нового порядка и может ли он к нему приспособиться, начать новую жизнь? Ведь от ответа на это зависит, надо ли откликаться на призывы к борьбе против нового порядка – или налаживать какой-то способ мирного сосуществования с ним, искать приемлемые компромиссы.

Если принять, что новый, криминальный порядок установлен, значит, его принципиальные черты можно узреть уже сегодня. Они могут усиливаться или ослабевать по мере развития, но тип жизни меняться не будет. В какую сторону будет порядок эволюционировать? Известно из истории и здравого смысла – в сторону смягчения криминальных страстей. Самый жестокий период – первоначальное накопление, а потом бывшие бандиты отращивают брюшко и мечтают о благополучной жизни солидного буржуа. Любят чистоту и покой, жертвуют на церкви и театры, отсылают детей в университеты. Значит, сегодня – самое трудное для простого человека время в нашем криминальном государстве.

Но если так, то, думаю, большинство наших сограждан скажет: жить в криминальном государстве можно! Не так страшен черт, как его малюют. Перестрелки идут в замкнутом мирке самих преступных элементов, нормальный человек попадает под огонь по ошибке или по собственной оплошности. Но даже и с этими перестрелками уровень насилия у нас куда ниже, чем в Чикаго – что же не жить?

С другой стороны, нынешний криминалитет худо-бедно, но перераспределяет доходы, каждый рэкетир подкармливает 10-15 родственников. А иначе как было бы прожить? Значит, массовый криминалитет врагом нации не стал, ужиться с ним можно. Чистая рыночная экономика, которая есть, согласно формуле Гоббса, "война всех против всех", для общинного сознания русского человека представляется гораздо более страшной перспективой. А что касается расхищения национальных ресурсов, о которых горюет Говорухин, то предполагаемое при рыночной экономике вторжение иностранных корпораций сделает это расхищение несравненно более "эффективным" – подгребут почище наших мафий. Так пусть уж лучше наши собственные уголовники попользуются – глядишь, и нам что-то перепадет.

Это – логичные выводы из концепции Говорухина. Но выводы совершенно неверные, ибо неверны сами исходные положения. Я утверждаю, что никакой криминальной революции еще не произошло. Пока что из политических соображений позволили преступным структурам разграбить страну – для ее ослабления или даже уничтожения. Но эти структуры представляют сравнительно замкнутый и не агрессивный мир, и с ними действительно можно ужиться. Они во все поры общества не проникают и на это не претендуют. Это пока еще советский преступный мир.

Действительная криминальная революция и установление криминального социального порядка произойдут в России только вместе со сломом всех структур советского общества и действительной победой рынка. С установлением именно чистой рыночной экономики и именно в России. Почему же именно в России, а не в США или Англии? Потому, что там человек является индивидуумом. И он может вести только индивидуальную криминальную борьбу против всех – или примыкать к классу и вести борьбу, окультуренную какой-то идеологией. Соединяться в солидарные образования, способные установить, хотя бы локально, криминальный социальный порядок, могут лишь люди, сохранившие общинные представления о человеке. Такими были в США эмигранты из Италии и Сицилии, китайцы и вьетнамцы, жители негритянских гетто. У них и образуются очаги криминальных "теневых" государств, но американское общество их разъедает, индивидуализирует. Так, итальянская мафия уже "окультурилась", превратилась в систему капиталистических предприятий.

Что произойдет в России, когда, наконец, будут сломаны упирающиеся основы уравнительного уклада? В безысходную нужду – не нынешнюю, а действительную, когда люди умирают от холода при исправном отоплении, так как нет денег за него заплатить – скатится больше половины народа. И намного больше половины! Западное общество вышло из полосы социальных столкновений, когда за счет ограбления Юга его смогли сделать "Обществом двух третей" – бедняки остались в меньшинстве. Но сегодня, по мнению социологов, Запад становится "Обществом двух половин" – безработица и наркомания сталкивают на дно значительную часть среднего класса. Отсюда и надо выводить прогнозы для России, которую будут грабить как никого в мире.

Но бедняки в постсоветской России будут совершенно иным социальным типом, чем на Западе. Там бедняк одинок и гражданскому обществу не страшен – он против него беззащитен. Очень полезно почитать автобиографический роман Кнута Гамсуна "Голод". В буржуазном городе бедняк вынужден даже умирать от голода, но не может вырвать себе кусок хлеба – против него объединяются и полиция, и культурные нормы, вошедшее в плоть и кровь представление о священной частной собственности. Бедняки общинного типа сплачиваются и выделяются из враждебного общества в довольно изолированный мир, часто даже обособляясь в разного рода гетто. И самый верный способ отвлечь их от солидарной борьбы за изменение самого устройства общества состоит в криминализации всей этой "нижней" половины. Эта криминализация осуществляется самим гражданским обществом при участии государства. Самые мощные средства для этого – школа, телевидение, масс-культура и безработица.

Я считаю, что криминальной революцией можно считать лишь установление такого социального порядка, при котором практически каждая трудящаяся семья оказывается в неизбежном прямом контакте с преступным миром. Когда у нее просто нет выбора. А Великой криминальной революцией надо считать создание такого строя, когда одновременно с низами криминализован и верх – государственные структуры и крупный капитал. Сегодня режим Ельцина начал ударную подготовку к этой революции: телевидение уже работает вовсю, школа реформируется в нужном направлении (разделяется на "двойную" школу – для среднего класса и будущих отверженных), нарастает вал безработицы и ее спутницы наркомании. Политические организации социалистического толка, которые могли бы ввести отчаяние обездоленных в русло осмысленной освободительной борьбы, подавлены и толкут в ступе воду увядших доктрин. Они сдают молодежь криминальному миру.

Тот строй, который при этом должен возникнуть, отличается от нынешней ситуации как небо и земля. Огромная масса людей к нему просто не сможет приспособиться – и эти люди более или менее быстро погибнут. В этом – главный обман концепции Говорухина. Она безосновательно обнадеживает людей. Черт будет несравненно страшнее чем то, что мы видим сегодня и что нам малюют.

Что означает глубокая криминализация жизни, можно видеть на примере Бразилии, которую нам уже предлагают как недосягаемый идеал. У нас, впрочем, ситуация будет несравненно хуже, т. к. ядро массы бразильских бедняков происходит в основном из парий колониального общества, включая бывших рабов, которые за много поколений привыкли видеть свое положение как естественное. А в России нищими станут дети благополучных еще вчера рабочих и инженеров. Опускаться на дно болезненнее, чем бороться за всплытие. За последние 20 лет с Бразилией сделали то, что сегодня с Россией. Сначала обезземелили крестьян и создали на их землях плантации крупных иностранных компаний. Спасаясь от голода, массы хлынули в города и построили там фавелы – многомиллионные скопления жилищ из жести и картона. О тех, кто живет в фавелах, и говорить нечего – это криминальные государства в государстве. Туда не сует нос полиция, там свои законы, свой суд и скорая расправа. Вступать или не вступать в банду сыну-подростку, идти или не идти на панель подросшей дочке – решают не в семье. Приложите это к своему сыну или дочке! Вам все кажется, что эти ужасы – где-то за морями, вас лично они никогда не достанут. А они уже ломятся в вашу дверь. Но еще не вломились, еще многое зависит от всех нас.

И беда в том, что каждый думает: уж в фавелу-то я не попаду! В худшем случае, буду болтаться в нижней части среднего слоя. А там что? Та же беззащитность. Фавелы-то подходят к самому дому, даже если вполне приличный дом у тебя есть. В Бразилии был я по приглашению лучшего их университета, он изолирован от ужасного мира бедноты. Жить меня пригласил в свой дом, ради экономии факультетского бюджета, один профессор. Поселок элиты, хотя и не высшей (как-то позвал меня в гости другой профессор, живший неподалеку – так его поселок окружен трехметровой стеной, по всему периметру которой ходят автоматчики).

Дом, где я жил – за хорошей оградой, во дворе огромный ратвейлер, снаружи циркулирует по поселку джип с охраной. И все равно, очаровательные дети профессора не могут одни выйти за ворота. Чтобы возить дочек в балетную студию, приходится нескольким семьям скидываться на охранника. Они живут в хрупком, искусственно и за большие деньги защищенном мирке. И мечтают перебраться в США, стиль жизни которых им претит до глубины души – жить там ради детей. Ведь мальчика не убережешь, в школе старшеклассники, подрабатывающие сбытом кокаина, насильно заставят его стать наркоманом. Вот это и есть криминальный социальный порядок – когда ты не можешь избежать насильственного втягивания в него.

И человек, всей душой желающий избежать этого, втягивается в этот порядок в двух ипостасях – и жертвы, и преступника. Криминальный порядок повязывает "благополучных" людей круговой порукой соучастия в убийстве. Стыдливо пряча глаза от себя самого, отцы семейств отчисляют деньги на содержание "эскадронов смерти", которые и поддерживают хрупкое равновесие между фавелами и коттеджами, регулярно расстреливая проникших на чужую территорию мальчишек-бедняков. В большинстве своем эти "социальные чистильщики" – служащие полиции, хотя и делают эту свою работу в свободное время. Преступность сверху и снизу смыкается.

Есть ли какие-нибудь основания считать, что этого не произойдет в России, если в ней окончательно победит линия Гайдара-Чубайса? Не только такие надежды неосновательны, самый хладнокровный анализ шагов режима показывает, что это совершенно неизбежно. Уже создаются крупные контингенты озлобленных подростков-волчат, лишенных воспитания, образования и детского счастья. И одновременно формируются отряды охотников на этих волчат и общественное мнение, готовое эту охоту поддержать. Разрушается традиционное право России, тесно связанное с понятиями правды и справедливости. Само государство воспитывает рекрутов для будущих "эскадронов" (это – особая тема). Таким образом, прежние виды солидарности режим готовится заменить множеством обручей преступной круговой поруки. Она разрушит советское общество, предотвратив и создание общества гражданского. Это и будет криминальной революцией.

Она еще не свершилась, ей можно противостоять. Это, можно сказать, шкурное дело каждого. То, что грядет, не будет продолжением нынешнего состояния. Это будет ад, выходить из которого придется по колено в крови, так что Сталина мы будем вспоминать как доброго дедушку. Не верьте тем, кто успокаивает, что все, мол, уже свершилось и трепыхаться поздно. Это – неправда.

("Советская Россия". Декабрь 1994 г.)


Глава 6. Попытка диалога с союзниками

По отношению к советскому строю и ко всему советскому проекту наш нынешний культурный слой (возможно, даже в большинстве) совершил огромную историческую несправедливость. И не только к советскому строю, но и к тем светочам, которые этот строй художественно, чувством осмыслили – Шолохову и Есенину, А. Платонову и Н. Рубцову. Дело не в морали, из этой несправедливости вытекает огромная ошибка, которая может нас погубить. Ныне живущая интеллигенция не проявила интереса и воли, чтобы понять суть советского строя, она увлеклась вторичными, а часто всего лишь политическими вопросами.

Не поняв главного, интеллигенция убедила читающий народ не ценить этого сокровища, выбросить его на помойку. Сегодня, чувствуя уже на своей шкуре, что случилось что-то неладное, наш культурный слой, однако, не задумывается о главном, а все еще надеется продраться к чему-то хорошему по той же дорожке, по какой повел его Горбачёв. К чему именно? Чего вы хотите и к чему зовете людей?

В кого выстрелит прошлое?

В очередном акте нашей драмы наступила сцена согласий. Поигрывая дубинкой, режим погнал подписывать бумагу и вождей оппозиции. Кое-кто, бочком-бочком, улизнул. Так и слышишь их шепоток: "Борис Николаевич, ну поймите, нам же неудобно. Потеряем имидж. Да и вам, нельзя же без непримиримой оппозиции!".

Следом – согласие непримиримых между собой. Учредили новое движение, даже не сказав, почему же Фронт национального спасения оказался несостоятельным – просто как бы забыв о нем. Согласие движений со столь разной идеологией – вещь сложная, и умолчание различий и приводит к его краху. Нужны не споры, а ясность. Затронем здесь один из основных вопросов – отношение к советскому прошлому. Упредим: оценка прошлого и попытки его возродить – разные вещи, и смешивают их дураки или демагоги.

Советское прошлое – такая больная тема, что коммунисты ее по сути обходят, а "патриоты" пожинают легкие, но ядовитые плоды охаивания. И ладно бы уж экс-диссиденты, так нет, даже просвещенный патриот полковник В.Зорькин. Вот он отмежевывается от тех, кто впал в ностальгию. Для них, мол, "великая Россия есть непременно интернациональная тоталитарная империя сталинского типа, лишенная всякой национальной самобытности, коснеющая в убогих идеологических догмах, разделенная внутренними "классовыми" противоречиями, страна, медленно, но неуклонно хиреющая под непосильной ношей "добровольной" помощи многочисленным "братским" народам". Так в газете "Завтра" Зорькин дословно повторяет формулу, с помощью которой разваливали СССР, принимая первую Декларацию о суверенитете.

Коммунисты же сдвигаются к примиряющей формуле – "не все было плохо при советской власти" – и начинают вспоминать цену буханки, Гагарина и т. д. И там, и здесь я вижу глубокую, исторического масштаба бессовестность – большую, чем у "демократов". Эти признали, что они – сознательные и непримиримые враги советского строя. Сейчас явные, а раньше "солдаты невидимого фронта" холодной войны, которую Запад вел против России, продолжая другими средствами дело недотепы Гитлера. Чего же от них требовать?

Почему же обе формулы бессовестны, а не просто ошибочны? Потому, что никто из них – ни Шафаревич, ни Зюганов, ни Зорькин ни разу не сказали: в какой из критических моментов после 1917 года они в реальном спектре политических сил заняли бы иную позицию чем та, которая и победила в проекте советского социализма? Вот это было бы честно, поскольку тогда их критика этого проекта как якобы худшего из реально возможных была бы сопряжена с личной ответственностью. Пусть бы И. Р. Шафаревич сказал, что он в 1919 году был бы сподвижником генерала Шкуро или громил бы города и местечки вместе с батькой Махно. Пусть бы он сказал, что это был лучший выбор, чем собирать Россию под красным флагом, что лучше было бы ему потом скитаться по эмиграции, чем заниматься математикой в Академии наук СССР. Если он этого не говорит, то честно было бы оставить 1917-1921 годы в покое. Тогда народ сделал свой выбор после огромного кровавого эксперимента на самом себе, и ревизовать тот выбор сегодня – грех.

И грех перед настоящим, ибо уводит от самого насущного вопроса: что это за болезнь распада поразила Россию, если излечить ее, "остановить над бездной" смогли лишь эти рычащие, стреляющие в затылок священникам большевики? И почему же массы пошли за ними? Ведь не было тогда "империи лжи" Останкино, и про Юрия Гагарина мужикам тогда песенок не пели, они пробовали все партии на зуб. Народ дурак? Но другого-то нет, как и сегодня.

И от еще более трудного вопроса уводят подслащенные формулы нашей оппозиции. Вот она, заклеймив большевиков, вырвала из себя, конечно, их цинизм и жестокость, еще бы не вырвать! А не вырвала ли она заодно и то, для чего эта жестокость была калечащим инструментом – страсть и волю "остановить Россию над бездной"? Что и признали потом и Деникин, и Вернадский, и Есенин. Но оставим пока этот вопрос, пойдем дальше. Факт тот, что выбор в Гражданской (а вовсе не победа – побед в таких войнах не бывает) толкнул Россию в очень узкий коридор.

Следующий критический момент – поворот к сталинизму, к восстановлению державы, т. е. отказ от идеи мировой революции, для которой Россия – дрова. Пусть Зорькин скажет, что он в тот момент был бы с Троцким или Бухариным – вот реальный выбор. В начале перестройки пытались представить Бухарина абстрактной лучшей альтернативой. Но вышли его труды, и эта попытка лопнула, как мыльный пузырь. Ну, так признайте: да, полвека предреволюционной работы тогдашних Нуйкиных и Новодворских, временное правительство тогдашних Бурбулисов толкнули Россию на такой путь, что в конце 20-х годов сталинизм, при всех его видимых уже тогда ужасах, оказался лучшим выбором – и подавляющая масса народа сделала именно этот выбор. Да, Революция всегда скликает многонациональную волну пролетариев-разрушителей (не путать с рабочим классом) – кто же еще возьмется пальнуть пулею в святую Русь. Потому-то революциям и приходится пожирать своих детей. Что, не знали этого? Россия вошла в берега и залечила раны именно в советском образе – и тут-то явились пролетарии типа Булата Шалвовича, отомстить и попользоваться. Но разве им не помогает множество патриотов, обличая сталинизм так же, как Вера Засулич обличала царизм?

А когда утвердился Сталин – оставалось 10 лет до войны, и их Россия прожила "бытом военного времени". Но ведь об этом никто – ни слова. Что такое "быт военного времени"? Это тоталитаризм, самопожертвование (и невинные жертвы тоталитарной машины) – принимаемые теми, кто воюет за страну, и ненавидимые теми, кто в этой стране есть "пятая колонна". Разве не так стоит вопрос? Так давайте честно определять свою позицию.

Вот, тотальная коллективизация – зачем? Чтобы решить срочную проблему хлеба, т. к. промышленность не поспела кормить город через товарообмен. Чтобы изымать средства из села для индустриализации. Чтобы механизировать поле и обеспечить заводы массой рабочих. Это проблемы, отложить которые было нельзя, не отказавшись от проекта в целом, и лишних денег для смягчения шока не было. Коллективизация – самая трагическая глава советской истории. Формула "не все было плохо" предполагает, что уж это-то наверняка было плохо. Так пусть Бабурин скажет, как бы он в тот момент решал эту проблему, окажись он на месте Сталина. И скажет не об эксцессах и дефектах, а о принципиальном выборе.

Но нет, все дело сводят как раз к дефектам. И тут же вдруг как воды в рот набирают. Боятся нарушить тайный уговор? Ведь катастрофа коллективизации была вызвана тем, что селу вместо артели была навязана модель кибуца, разработанная перед первой мировой войной сионистами-трудовиками для колонизации Палестины. Эта их разработка и сегодня по праву считается блестящим социально-инженерным проектом, но делался он не для русского крестьянина, а для горожанина-колониста, еврея. Думаю, эта модель была взята не по злому умыслу наркома Яковлева, и тем более Сталина, это фундаментальная ошибка с трагическими последствиями. Ошибка того же плана, что и утопия наших нынешних честных либералов (ведь были же такие!). Большевики оказались отрезанными от теоретического знания о России, оно осталось у "консерваторов", а марксистские шоры помешали и проявлению интуитивного знания. Тот факт, что никто из оппозиции не хочет в эту проблему лезть, прискорбен. Насколько честнее молчаливая позиция самих крестьян! Они переболели колхозами, сдвинули их к артели, не поставили свои жертвы в пику сталинизму, обманули надежды гитлеровских психологов.

Но жертвы села не могли быть забыты, они вскрыли и затянувшиеся было раны гражданской войны. Резонанс этих двух ударов по крестьянской России породил ту скрытую волну ярости, которая прорвалась в 37-м году. Ведь главное-то в этом феномене не то, что Сталин перед войной решил устранить всю находившуюся в оппозиции номенклатуру, а то, что массы это поддержали с необъяснимой страстью. Но с необъяснимой ли? Разве не подумали многие, что пришла, наконец, расплата военным преступникам Гражданской и палачам крестьян в коллективизации? (Не говоря о том, что шпиономанию в культуру России внедрили именно думские либералы). При том рецидиве гражданской войны пострадала масса невинных, как в конвульсии любой крупной революции. Но если конъюнктурно подойти к той трагедии, а не извлечь урока, то не меньше невинных пострадает и в будущем, когда в потерявшей новые миллионы жизней России будут судить нынешних революционеров. Вот когда охаянное прошлое выстрелит из пушки.

Я не представляю, как можно, взвешивая историю не на фальшивых весах, не признать, что советский строй с его соборной, а не классовой, партией в лице КПСС, проявил небывалую силу и провел страну раненную, но полную жизни, через самые тяжелые периоды. Представьте, что мы входим в войну или послевоенную разруху не с КПСС, а с "Выбором России" во главе, не с Жуковым и Молотовым, а с Грачевым и Козыревым, не с солидарными карточками, а с либерализацией цен.

Сравните два сходных явления: эвакуацию миллионов жителей и половины промышленности в 1941 г. на земли "братских", по выражению Зорькина, народов – и нынешнее положение русских беженцев в РФ. Тогда я, ребенок, убедился, что могу пешком пройти до Тихого океана и в каждом доме я буду родным – хоть в избе, хоть в юрте или яранге. Почему же сегодня, без войны, так жалко положение даже наших братьев по племени, при всем гуманизме нового, недогматического мышления? Недоработка нового строя? Нет – его суть. Говорят: ах, нет закона о статусе беженца, в этом все дело. Чушь! Никакого закона о статусе "выковырянных" не было в 1941, а была советская власть и "убогие идеологические догмы".

Да только советское наследие придает нам силу как-никак жить сегодня даже после пяти лет тотального разрушения хозяйства. На Западе спад в 2 процента – тяжелый кризис, а 20 процентов – катастрофа. Спад же, как у нас, в 50 проц. теоретически невозможен – раньше наступает полное разрушение общества и тотальная война. Ведь вторая мировая война – продукт Великой Депрессии, а в ней спад не достиг и 30 проц.

Так скажите прямо, дорогие наши лидеры оппозиции, что было бы лучше для России? Какова была реальная альтернатива? Стесняются, молчат. Ибо вот что пришлось бы ответить: лучше было бы отказаться от индустриализации, для которой не было средств. Лучше было бы не механизировать поле, а поддержать кулаков с дешевой батрацкой силой. Лучше было бы вновь начать гражданскую войну, расстреливая этих батраков в селе и безработных в городе. Лучше было бы сдаться Гитлеру и отдать Сибирь Японии.

Разница в том, что вся наша антикоммунистическая элита это фактически и заявляет, а оппозиция просто молчит.

Очевидно, что наш строй оказался неподготовлен к "сытой" жизни – тут он сразу породил холуйствующую элиту, вожделевшую буржуазной благодати. Оказался беспомощным против внутреннего врага, вскормленного холодной войной. Но это же была война, черт побери! И ей еще не видно конца. Однако разве мы видим у оппозиции сноровку командиров, потерпевших поражение в крупной операции и обдумывающих ошибки? Слышно лишь, бормочут: "не все было плохо до поражения".

Не странно ли: никто не вспомнит сбывшееся пророчество Сталина. На языке марксизма он сказал: по мере развития социализма классовая борьба против него будет нарастать. Уж как над этим насмехались! А ведь в переводе на русский это было важное предупреждение: в советском строе глубокий изъян, и как только настанет сытая жизнь, в обществе появится сила, которая постарается этот строй уничтожить. Как разрешить это противоречие, поколение фронтовиков не знало. Но оно хоть предупреждало.

Видно, в 60-е годы и был сделан фатальный выбор, толкнувший нас как раз в тот коридор, о котором предупреждали. Все решения стали приниматься в слое номенклатуры, общество было отчуждено от власти сильнее, чем при Сталине. Тут к пультам управления и пришли неприметные тогда яковлевы и шеварднадзе. Но как раз анализа этого поворота и не видно у оппозиции – это, видимо, был тот период, за который не стыдно.

Эти мои рассуждения горьки. Возможно, они возмутят тех, кто хорошо ко мне относился, пока я щебетал свою критику в адрес Гайдара. Уже три года любая попытка анализа "наших" действий и слов наталкивается на мягкую цензуру: "ну зачем это вы? разве сейчас время? ведь оппозиция еще не окрепла" и т. д. Ищут такое оправдание: народ, мол, впал в антикоммунизм, отрываться от него нельзя, вот и приходится для виду говорить на его языке. Эта наивная хитрость дорого обойдется. Вот, в 1988 г. Бразаускас доказывал в "Правде", что об отделении Литвы никто и не помышляет, а сепаратистскую риторику он использует, чтобы партия была вместе с народом "как табунщик, который скачет вместе с табуном к пропасти, чтобы его успокоить и завернуть". Я написал об абсолютной ложности этой аналогии. Статью не напечатали, а показали литовцам. Как они возмутились: нашему секретарю и так трудно, а вы его еще критикуете. Где теперь этот товарищ секретарь? Довел-таки табун до пропасти и вынырнул из нее уже президентом, похищающим за границей коммунистов-подпольщиков.

Понятно, что груз наследия довлеет над лидерами оппозиции. Их психологические портреты изучены, их движения проиграны на больших компьютерах. Все они занимают на сцене свои ниши, по сценарию. Вырваться из них можно лишь ломая стереотипы, ставя вопросы, не подсказанные суфлерами перестройки. Пока же все идет по кругу. Горбачёв не смог бы привести СССР к краху так гладко, не будь у него оппозиции в лице группы "Союз". Ее роль была шуметь: "Мы ястребы! Мы не позволим!" – и прикрывать закон о приватизации. Когда этот закон обсуждался в Комитете по экономической реформе ВС СССР, то зам. председателя Комитета, глава грозной группы "Союз" Блохин предпочел не явиться. А Лукьянов провел голосование по этому закону просто виртуозно.

А что мы видим сегодня, в Думе? Тот же шум: "Держава! Курилы! Культурные ценности!" – а уже и Приморье Россия почти потеряла, и хозяйство добивается лихорадочно, беззастенчиво. Оппозиция же выставляет вперед Глазьева. Так и хочется протереть глаза. Чем по сути, а не винегретом красивых фраз, отличается его программа от программы Гайдара-Чубайса? Совершенно тот же демонтаж России через приватизацию. Разве что мифическая "патриотическая буржуазия" станет меньше воровать – но почему же? Ведь тогда она не сможет конкурировать с "непатриотической".

И особо щемящее чувство вызывает "Трудовая Россия" – те, кто первыми перешел рубеж, отделяющий осмотрительный патриотизм от беззаветного. Они готовы честно сложить свои головы в дни, помеченные в календаре неведомых ритуалов, но избегают подумать над лозунгами, которые их заводят в тупик. Легко принять лозунги классовой борьбы – они просты и сразу высвечивают врага. Но не призрак ли врага? Ведь принять эти лозунги – значит перейти от борьбы за советский строй жизни к борьбе за интересы трудящихся уже в ином строе. Фактически, сдать советский строй как уже утерянный. Но ведь этого еще нет! Пока что у нас борьба не классовая, а сугубо этническая, борьба советского, бесклассового народа против зародившегося в его лоне хищного мутанта – "новых русских" ("новых" татар, коми, евреев и т. д. – собирательной вненациональной категории). И никакая это не буржуазия, притворяются только. Это именно пролетарии. Их главная страсть – разрушение, главное чувство – неутолимый комплекс неполноценности и ненависть к "старым" русским, татарам, евреям и т. д. Представить этот необычный конфликт как классовый – значит задать заведомо ложные ориентиры.

Но даже на прояснение этого исходного вопроса – о природе перерастающего в открытую войну общественного конфликта – лидеры оппозиции не желают идти. Как будто кто-то им запретил выходить за рамки списочка примитивных штампов. Видимо, пойдут только тогда, когда начнется давление снизу, из базовых организаций и движений. Только хватит ли на это времени?

("Правда". Июнь 1994 г.)

Зачем плевать в колодец?

Москва читает книгу С. Говорухина "Великая криминальная революция". С замечательным талантом описывает он небывалый в истории проект – построение, при активном участии интеллигенции, криминального государства. Как не радоваться – одна из самых мощных творческих фигур режима "демократов" переметнулась на сторону его противников. Но это – радость политиков. Я же хочу сказать о тех мыслях, которые, легко входя в душу в привлекательной оболочке "разоблачений", продолжают "бить по России", взрываются в душе читателя маленькими минами.

Первая такая мысль в том, что криминальное общество "демократов" есть якобы продолжение, пусть в дико раздутых масштабах, того воровства, которое было свойственно "ненавистному режиму" социализма. Мол, "был Брежнев – шли разговоры о днепропетровской мафии, стал Ельцин – все чаще слышим: уральская мафия". Так сказать, генетическое родство. И, поскольку "истинные коммунисты остались только в Кремле", значит то, что сегодня происходит – это реставрация старого. "Народ жаждал освежающих перемен, а нынешняя власть тащит назад, в уголовно-мафиозное государство, черты которого начали просматриваться еще при Брежневе".

Эта мысль неверна в самой своей основе – даже если бы при Брежневе воровали больше, чем сегодня (что, впрочем, невозможно). Ибо речь идет о сломе самого типа общества и о смене типа воровства. Унести с фабрики моток шерсти и продать или связать сыну свитер – все это остается дома, своим. Иное дело вывезти в Турцию эшелон алюминия и положить деньги в банк в Цюрихе. Помню, в 1991 г., когда надо было протащить закон о приватизации, депутаты и журналисты принялись со страстью клеймить престарелого маршала, который купил списанный холодильник "ЗИЛ" за 28 рублей (новый стоил 300 руб. – сообщаю тем, кто об этом уже забыл)! Это был важный удар по культурным устоям телезрителей. Тот маршал – человек со смутными представлениями об этике в отношении холодильника. Разрешили купить по дешевке – взял и купил. И подумал при этом, что "люди не узнают, а узнают – не осудят". Подумал, наверное, что где-то в своей жизни и недополучил у родного государства. Так же думали и почти все мы, прихватывая где кто может у государства понемногу. Так думала и мать моего товарища по парте, которая в войну работала по 16 часов на хлебозаводе – и выносила в валенке кусок теста. Это отношение к госсобственности было и нехорошо, и нецивилизованно. Но в нем – общинное доверие к людям, и вера в то, что государство – свое. Взамен идут молодые миллионеры, у которых кусок теста не унесешь. И Говорухин делает огромное дело, убеждая нас в родстве маршала, купившего старый холодильник – явления отсталого и народного, и грабящего страну сопляка-"бизнесмена" – явления "цивилизованного" и антинародного. А на деле между ними – пропасть. И происходит именно революция – разрыв цепи времен.

Вторая подспудная тема, краешек которой показывается во многих местах – красный флаг. Говорухин горд тем, что "он с нами" (читателями) свергал этот флаг. Хотя и слепому видно, что при этом он был просто пешкой тех самых мафиози, которых сегодня клеймит. Он, конечно, сожалеет: "мы сами вручили знамя демократии в руки жуликов". Напрасно. Плевали жулики на это знамя, а те, кто по их команде ломал наш дом, были в лучшем случае глупцами.

Тех же, кто идет под красным флагом, Говорухин ненавидит. С симпатией говорит о Руцком, который признался Андрею Козыреву: "Я ненавижу красно-коричневых!". Очень мило, что тот же Руцкой шепнул Говорухину в Доме Советов: "Если бы не Анпилов и его люди, никто бы не пришел защищать Белый дом". Автор соглашается: "Да, скорей всего, так бы и было", – и передает разговор с Руцким 27 сентября: "Неужели вы не видите, что Дом окружен красными флагами. Нормальные люди ассоциируют парламент с "красными". Они только отпугивают здоровых и честных людей". И это пишется уже после того, как "здоровые и честные люди" расстреляли безоружных "красно-коричневых", телами которых прикрылся невредимый вице-президент. Новое мышление и новая мораль.

Кто же пришел на защиту Конституции? Вот как их видит Говорухин: "Застланные ненавистью глаза, портреты Ленина и Сталина в руках; кумачовые флаги...". Прямо образ Отечественной войны, и оценка – под стать Гроссману. Тот тоже, оказывается, считал, что дело умиравших в бою с фашистами русских было "неправое".

Почему же Говорухину ненавистны "эти перекошенные от злобы лица"? Что вызвало их злобу – разве что-то благородное? Разве не то же самое, что вызывает злобу самого Говорухина? (Я бы сказал, что его злоба более люта, чем та, которую я наблюдал под красным флагом). Нет, причина злобы абсолютно та же самая. Разве только в том дело, что эти люди правильно определили суть криминального режима на три года раньше, чем сам Говорухин, оказались поумнее. И, в отличие от Говорухина, который наблюдал схватку или по телевизору или с моста, принимали пули в собственную грудь.

"И стоят вокруг осажденного парламента одни старики с красными флагами... Защитники – одни старики и... как бы мягче выразиться, больные люди... Обозленные, несчастные", – повторяет Говорухин вранье "демократов" (сам, впрочем, этому потом противореча). Но суть не в том, что это вранье. А в том, что Говорухин принял важный принцип нового строя: прав тот, у кого сила (теперь "не в правде Бог, а в силе"). Потому и можно издеваться над возрастом "защитников социализма" – что они значат против "бультерьеров"! Но это, опять-таки, удар по России.

Говорухин тонко "перераспределяет" вину за 3-4 октября. Оказывается, "к оружию звали не только "красные"... На призыв Гайдара отозвались честные наивные граждане". Кого же звали к оружию "красные"? Когда? Они (да и то – не они, а баркашовцы) просили оружия для себя, потому что тоскливо умирать безоружному. Им ненавидящий их Руцкой отказал – а под пулеметы на Останкино послал. А стреляли в них из-за брони "честные наивные граждане" в кожаных куртках. Так версия Говорухина искажает образ важнейших дней России.

Скажу и я о "красных". Да, есть среди них провокаторы – но как же без этого? Не так уж наивны наши правители. Много эмоций, шараханья – но так ли это странно в момент разлома общества. Есть там "больные, несчастные люди"? Да есть – но не больше, чем среди "честных наивных". Другое дело, что Говорухин, видимо, знает "красных" в основном через телеэкран, а как он показывает оппозицию – известно. Это одна из самых подлых сторон телевидения. А в целом те, кто сегодня идет с красным флагом и непокрытой головой под дубинки – самая страждущая и ранимая часть нашего общества. И не назад, к кормушке они зовут, они и там имели к ней доступа поменьше, чем "наивные". А зовут они именно к правде – как они ее понимают. Можно не соглашаться с их толкованием правды, но, похоже, не за это их не любит Говорухин.

Я видел этих людей и у Дома Советов, и потом. Встречал среди них много уважаемых ученых, интеллигентов. И за неделю у Дома среди этих людей создалась совершенно необычная обстановка благодати. Как будто в небе над ними открылось окно и осветило их всех особым светом. На этом пятачке возникло такое ощущение духовной свободы, что люди от метро чуть не бегом туда бежали, а добегут – и такой покой на душе. Там слышалась полная, родная русская речь, от которой мы почти отвыкли – с юмором и доброжелательством. Там женщины совали солдатам из оцепления яблоки и сигареты – и вовсе не для того, чтобы их задобрить.

Почему приходилось постоянно заменять части? Поддавались пропаганде пенсионеров? Нет, им была нестерпима именно любовь этих людей. Посмотрел бы Говорухин, как шел немой диалог мальчишек в шинелях с этими старыми женщинами. Ведь почти слышался вопрос: "Тетя, а что же мне делать, если прикажут в вас стрелять?" И ответ был однозначен: "Стреляй, сынок, делать нечего. Но уж потом соберитесь с силами, выбросьте бандитов с нашей земли". Ведь не на сторону же Руцкого перешли солдаты, а на сторону "этих людей".

И скажу уж совсем крамольную вещь. Говорухин бросает "красным" в качестве убийственного обвинения, что они, мол, зовут "назад". Сомневаюсь – они просто напоминают прошлое как обвинение грабителям. Но даже если бы и звали – что же в этом дикого? Ведь по всем основным срезам жизнеустройства "прошлое" несравненно лучше того будущего, куда ведут мафиози. Это уже очевидно. И очень вероятно также, что жизненные коридоры таковы, что перепрыгнуть из одного в другой невозможно – надо возвращаться на распутье и искать новую тропу. С этим можно не согласиться, указать лазейку для "перескока", но ведь на это и намека нет у Говорухина. Он уже поставил крест на России – "племя рабов". "Ожил, годами дремавший в людях, страх. Теперь с этим народом можно делать, что угодно". Ошибается, конечно – чего-чего, но страха режим не добился. Но почему же такую ненависть вызывают у него люди, которые не сдались?

И кажется мне, что причина в том, что антикоммунизм Говорухина совершенно неконструктивен, он основан лишь на отрицании. (Вообще, может ли антикоммунизм в принципе быть плодотворным – большой вопрос). А отсутствие конструктивности, пафоса творчества для художника – трагедия. Говорухин сам загнал себя в безысходность. Он ненавидел социализм и мечтал о каком-то неведомом светлом капитализме. Но когда его, как бультерьера, выпустили на социализм и он начал грызть его и ломать, у него недостало мудрости догадаться, что ничего иного, кроме мафиозного строя, на обломках нашего общества вырасти не может.

После того, как 75 лет люди все строили сообща, отобрать у них собственность и наделить ею меньшинство может лишь предельно жестокая и хищная банда. Капитализм – очень сложное (и, если хотите, трагическое) явление, появился в уникальных духовных условиях Запада. Его можно было выращивать, как хрупкое растение, и у нас – но именно выращивать и, как ни парадоксально, только через укрепление социализма и советского государства. Как в Японии под сенью императора или в Китае под сенью компартии. Но для "бультерьеров" это не годится.

Символичен образ важного героя книги, "мягкого аналога" самого Говорухина – Олега Румянцева. Год назад его тоже, как бультерьера, "выпустили" на советский строй, он удостоился стать истцом против КПСС. Довольно гнусненькое написал прошение. Но потом, видно, воспитание сделало для него пребывание в одном кругу с "командой демократов" невыносимым – и он "завязал". Но пришел момент, и соратники его "поучили". Личное его поведение честно и мужественно. Достойный человек. Но как политик, думаю, он пережил горькие минуты, вкушая плоды рук своих. Ведь он многое сделал, чтобы расколоть общество на три части: класс сторонников мафиозного капитализма, встающих на борьбу с ним "красно-коричневых" и тех, кто зовет чуму на оба эти дома. В какую же квартиру мог стучаться депутат Румянцев, когда за ним гонялись штурмовики той банды, которую он предал? Как политика, его не должен был пустить никто! Его пустили как человека (и, скорее всего, кто-то из "красных").

Но урок пропал. И ради антикоммунизма Говорухин вкрапил в книгу самые незатейливые подтасовки. Вот одна: "75 лет назад в России произошел интеллектуальный переворот. Дети рабочих и крестьян получили право на достойное образование. Дети интеллигенции, духовенства, дворянства не могли поступать в вузы – требовалась справка о рабоче-крестьянском происхождении. Они прожили жизнь в темноте, в нищете...". К чему это? Да, в СССР за счет рабочих и крестьян была расширена база интеллигенции, но старая-то в массе своей воспроизвелась. Знаю по своим родным, семья отца была из высшей буржуазии. Он сам и его два брата, его все известные мне двоюродные и троюродные братья кончили вузы. Отец в 25 лет стал профессором, и "орабочиться" ему пришлось только чтобы вступить в партию, и заключалось это в том, что он читал на заводе лекции по истории культуры. А вспомним перестроечную книгу "Зубр" – в какой темноте и нищете жил дворянин Тимофеев-Ресовский? Да возьмите биографии нашего корпуса академиков – почти все они из родовитой интеллигенции, это историкам хорошо известно.

Понятно, зачем старались перестройщики сделать пугало из СССР ("империи", которая, по мнению Говорухина, "должна была распасться"). Но сегодня-то! На могилах страны! И потому неубедительно выглядят извинения Говорухина за его поджигательский фильм "Так жить нельзя", помогший криминальным революционерам. Его самокритика сводится к тому, что "зрители оказались не готовы к такому водопаду правды". А на деле суть в том, что "правда" эта была того же рода, что и правда демократического телевидения, которое выхватывает из колонны демонстрантов больного, безумного человека и концентрирует на нем все внимание. Вот, мол, он, коммунизм! Вы орудуете фальшивыми гирями и лукавыми весами, господа антикоммунисты.

В этом фильме (и даже в самом его названии) полно выразилась та разрушительная страсть русского радикального интеллигента, диагноз которой поставлен в сборниках "Вехи" и "Из глубины". С. Л. Франк писал тогда: "Эти "спасители", как мы теперь видим, безмерно преувеличивали в своей слепой ненависти зло прошлого, зло всей окружавшей их жизни и столь же безмерно преувеличивали в своей слепой гордыне свои собственные умственные и нравственные силы...". История повторяется.

А политика – что ж! Для режима сегодня гораздо важнее не дать людям сплотиться вокруг красного флага – пока что, похоже, единственной организующей силы. Но лобовое охаивание коммунизма и прошлого социализма уже не проходит, надо подавать его в пикантной упаковке. Пусть даже "антидемократической". Брань на вороту не виснет, а на любовь народа режим уже нисколько не надеется. Но патриот России, который именно сегодня топчет красный флаг, плюет в колодец, из которого ему уже завтра придется напиться.

Январь 1994 г.

Белый дым

Со многими уважаемыми людьми "по эту сторону баррикад", в среде тех, кто не приемлет дел всей братии Горбачёва-Ельцина, у меня возникли натянутые отношения. А иногда и стычки в печати, так что многих читателей я огорчил резкостью. Мне говорят: ругай Чубайса, а тут же все свои. Объяснения намеками ничего не дают – остается непонятным, в чем суть спора. Я еще с 1992 г. предлагал: давайте соберем за круглым столом, без шума, лидеров всех течений оппозиции и определим позиции по десятку ключевых вопросов. По ряду вопросов, я уверен, пришли бы к общему мнению, поскольку смогли бы хоть понять, о чем идет речь. По иным вопросам смогли бы договориться о "моратории" – не спорить по ним в открытой печати, не ругаться, отложить до лучших времен.

К сожалению, этого шага все избегают. Каждый копает свою золотую жилу. Одному хочется напечатать мемуары замученного большевиками (в 1945 году!) генерала Краснова, другой увлекся патриотом Столыпиным, третий – народным вождем Махно. Ну, кажется, схлынула эта волна кухонного свободомыслия, пора бы делом заняться. Нет, инерция сильна, никто не желает четко определить, чего же он хочет. Чуть ли не вся оппозиция воспроизводит, пусть в более мягкой форме, "синдром Солженицына". То он всеми средствами, беззаветно уничтожал советский строй – а теперь нос воротит от нового порядка. Мне даже порой становится обидно за Ельцина и Гайдара – ну чем не угодили? Ведь уничтожили социализм и СССР – разве не об этом мечтали Александр Исаевич и его соратники.

У всех наших патриотов-антисоветчиков в голове застряла иллюзия, что можно было уничтожить советский строй безболезненно, даже с экономическим и культурным подъемом России. Эта иллюзия не идет дальше мечты и обиды на исполнителей-практиков. Ни у кого не удается получить ответа на вопрос: а как бы надо было уничтожить строй жизни, чтобы при этом возникло процветание? И чего бы ты хотел вместо советского строя – так, чтобы это отвечало твоим желаниям, но было мало-мальски возможно в данной нам реальности. (Под советским строем понимается при этом все жизнеустройство, особая, единственная в мире советская цивилизация – не будем оглуплять и принижать вопрос, сводить к мелочам).

Почему же все избегают не то что ответа, но и самого вопроса? Он же висит в воздухе: чего мы все-таки хотим? И дело не в лицах. За моими собеседниками – целые социальные слои. Вот, ученые выходят на площадь, картинно несут бутафорский гроб "российской науки". Чего они хотят? Ведь не может политический режим, который они сами приводили к власти, содержать большую науку. Не только не может, но даже не может этого желать, ибо весь смысл его существования – ликвидация советской цивилизации. Это настолько ясно выразили все идеологи "демократов" что не знать этого ученые не могут. Однако я ни разу не слыхал, чтобы какое-то собрание ученых, пусть даже одной лаборатории, ясно сказало: наша поддержка антисоветского поворота была ошибкой. Нет, они предпочитают таскать свой гроб, устраивать голодовки и критиковать режим Ельцина "изнутри" – без единого шанса на успех.

Я больше скажу. Разве можно сегодня считать требования "отставки правительства и президента" политическими? Это вообще не требования, а мелочь – речь идет о типе цивилизации. И признать ценность советского строя надо именно для того, чтобы определить, в какой цивилизации мы хотим жить. Вопрос стоит: или – или. Кстати, только после такого признания и можно будет начать разговор о дефектах советского строя, а до этого – язык не поворачивается.

Ученые – крайний случай (о патологии – проститутках, обозревателях НТВ и Марке Захарове не говорим). Но ведь примерно то же самое мы видим и у шахтеров, и у рабочих Кировского завода. Все их "ультиматумы" не содержат, на мой взгляд, самого главного – оценки своего собственного выбора, который состоял в отказе от защиты советского строя. Без того, чтобы ясно и вслух не признать тот выбор ошибкой, о борьбе с режимом Ельцина (именно в его целостности, в его главном смысле) не может быть и речи. Все будет сводиться к "борьбе всех против всех" – шахтеры отнимут у учителей, врачи у шахтеров. А потом все истощатся до полной дистрофии, и Россия разделится на два "полуобщества", как в Бразилии. В "цивилизованной" половине будет идти борьба, будут партии, газеты. А внизу будет голод, наркомания, тотальная преступность – и тупая, ни к чему не ведущая ненависть. И если "низ" станет угрожать "верху", в верхней половине для защиты "цивилизации" сразу объединятся и правые, и левые. Как объединяются жители приличных кварталов Сан-Паулу против трущоб. Как весь "развитый мир" объединяется против "голодных орд Юга".

Но и о шахтерах нельзя говорить, если мы не можем получить ясного ответа от главных идеологов оппозиции. Из книги в книгу переходит тезис, что выход – в "соединении красного и белого идеалов". Формула повторяется, значит, за ней – осознанная позиция. Как ни крути, а она – приговор советскому строю. Речь не о том, чтобы что-то менять в практике советской жизни (менять надо было многое, на то и практика). Ведь предлагается принципиально изменить набор идеалов – манящей звезды. Приговор в том и состоит, что советский набор идеалов признан негодным. Шутка ли – соединить его с "белым". Думаю, приговор этот ложен в самой своей основе.

Куда нас ведет этот лозунг? Что он означает, пусть даже как поэтическая метафора? Ведь и красное, и белое движение были неоднородны. Кто носители красного идеала – Троцкий и Тухачевский или Сталин и Жуков? Допустим, тут все-таки ясно. Но с белыми сложнее. Кого я должен принять себе в духовные авторитеты, чтобы встать сегодня на правильный путь? Скажите мне, я имею право это знать.

Я перебираю в уме имена тех, кто олицетворял белое движение в России. Колчак? Но он – ставленник Запада, в комиссарах у него (советником от Франции) родной брат Якова Свердлова, приемный сын Горького, международный авантюрист. Генералы Алексеев и Корнилов? Они – военная рука западников-масонов, которые устроили трагедию Февральской революции и разогнали Российскую империю, как Горбачёв СССР. Генерал Деникин, который послал Шкуро в рейд – ободрать золото и серебро с иконостасов церквей в центральной России? Что я могу взять у этих белых, что помогло бы мне найти сегодня выход из кризиса? Если идею великой России, то она в несравненно большей степени была выражена у красных, нечего мне у Врангеля искать.

А рядовое офицерство белых, не говоря уж о солдатах, никакого отношения к идеалам и интересам Колчака не имело. И когда улеглось братоубийство, эти люди стали до мозга костей советскими людьми – рабочими, врачами, офицерами (знаю по своим родным – среди казаков были и красные, и белые). Трагедия честных белых в том и была, что не оказалось идеалов, они растаяли. По инерции еще стреляли в русских людей, но чувствовали, что делают не то. Возьмите "Белую гвардию" Михаила Булгакова. Трудно найти образы, данные с большей симпатией. Какие там у этих "лучших белых" идеалы? Они были примерно в том же положении, что сегодня интеллигенция: создали себе либеральную утопию, пустили реки крови – и с ужасом видят, что ошиблись. А сил признать это и повернуть нет. Хотя у половины белых офицеров такие силы нашлись – так они от белого идеала отказались. О чем же сегодня идет речь, о соединении чего с чем? Я думаю, что идея о соединении с белым идеалом – надуманная. Нам просто показалось, в смуте 1991 года, что люди туда тянутся – давай и мы за ними. А люди-то уже протрезвели.

И потом, кто же у нас сегодня в России воплощает "белый" идеал. У кого я должен что-то перенять? Березовский? Вряд ли. Те, кто говорят, что "социализм – путь к смерти"? Где тут идеал? Ведь идеалы не могут выражаться только в отрицании. Те, кто говорят, что царская Россия производила зерна больше, чем Англия, Франция, США и Канада вместе взятые? Когда я такое слышу, возникает ощущение чего-то лупоглазого и безнадежного. Есть верные и доступные данные о производстве зерна (одни США производили больше России). Имея зерна менее 500 кг. на душу (это – минимум на прокорм), царская Россия много вывозила, обрекая половину населения страны на постоянное недоедание, а миллионы людей – на голодную смерть. Но если интеллигент, претендующий на роль идеолога-патриота, не хочет знать сухих цифр, не может же он наплевать на статьи Л. Толстого о голоде! На статьи Салтыкова-Щедрина о зерновом хозяйстве в России и за рубежом. Или мы должны все забыть, а изобретать "белый идеал" из фильмов Говорухина? От такого идеала помощи не жди.

Сейчас, когда немного рассеялись официальные мифы, мы можем увидеть, что советский строй возник прежде всего как стихийное творчество масс, во многом вопреки планам и идеологии марксистов. Не думали они о национализации промышленности, наоборот, звали иностранцев брать концессии. Идея национализации пошла снизу, с заводов – так же, как крестьяне навязали большевикам свою мечту о национализации земли. Ведь большевики обсуждали вопрос о земле лишь на IV съезде РСДРП и отстаивали раздел земли в единоличную частную собственность крестьян (меньшевики были за "муниципализацию"). А в 1917 г. просто взяли программу эсеров, составленную по наказам крестьян.

Английский историк Э. Карр создал грандиозный труд – "Историю советской России" (до 1929 г.) в 14 томах, с таким дотошным изучением документов, какое нам, широкой публике, неведомо. Он пишет о том, что произошло после Октября: "Большевиков ожидал на заводах тот же обескураживающий опыт, что и с землей. Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но, поскольку они представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку".

Требуя национализации, рабочие стремились прежде всего сохранить производство (в 70% случаев эти решения принимались собраниями рабочих потому, что предприниматели не закупили сырье и перестали выплачивать зарплату, а то и покинули предприятие). Но вторым результатом было сохранение хозяйства для России. Ведь с начала века промышленность России быстро прибирали к рукам иностранцы. К 1917 году на долю иностранцев уже приходилось 34% акционерного капитала, а вывозимые из России в виде прибыли суммы достигли огромных размеров. Благодаря стихийным действиям рабочих индустриализация пошла в СССР целиком как создание собственного народного хозяйства.

В СССР сложился особый тип хозяйства и жизни людей. Его калечила "политэкономия социализма", навязавшая нам монетаризм под видом трудовой теории стоимости, но хозяйство развивалось (хотя могло бы лучше). Что же отбрасывают сегодня те, кто призывает принять новую систему идеалов? Негодную теорию – или сам тип советского хозяйства? Я боюсь, что могут выплеснуть как раз ребенка, а грязную воду оставить. Боюсь потому, что те, кто берется определять пути нашего развития, никакого интереса к сути советского проекта не проявляют. А проявляют непонятную агрессивность при робких попытках поднять о ней вопрос.

Многое можно было бы понять, внимательно читая Маркса – но ведь и его не читают. Он прекрасно показал в "Капитале", что внедрение монетаризма в любое некапиталистическое хозяйство приводит к катастрофе: "Внезапный переход от кредитной системы к монетарной присоединяет к практической панике теоретический страх, и агенты обращения содрогаются перед непроницаемой тайной своих собственных отношений".

К чему это приводит на практике? Маркс пишет: "Ужасная нищета французских крестьян при Людовике XIV была вызвана не только высотою налогов, но и превращением их из натуральных в денежные налоги". Он приводит слова видных деятелей Франции того времени: "Деньги сделались всеобщим палачом"; "Деньги объявляют войну всему роду человеческому"; финансы – это "перегонный куб, в котором превращают в пар чудовищное количество благ и средств существования, чтобы добыть этот роковой осадок" и т. п. Многие страны спаслись только тем, что смогли защититься от монетаризма (например, сохранив натуральные налоги и взаимозачеты). "Эта форма платежей составляет одно из таинственных средств самосохранения Турецкой империи. Если внешняя торговля, навязанная Европой Японии, вызовет в этой последней превращение натуральной ренты в денежную, то образцовой земледельческой культуре Японии придет конец", – писал Маркс в середине прошлого века. Но с того времени все это подтвердилось несметное число раз. И мы это видим у нас под носом, в России – и вызванный монетаризмом "кризис неплатежей", и паралич хозяйства, и обнищание.

Вся сила советского строя и чудесный рывок были связаны с тем, что, обобществив хозяйство, Россия смогла ввести "бесплатные" деньги, ликвидировать ссудный процент, укротить монетаризм. Это и было объявлено "нарушением объективных экономических законов". За это советский строй и заклеймили как "неправильный".

Что же нам обещают наши вожди сегодня, на каких путях видят они выход из кризиса? Никогда по этому главному вопросу никаких утверждений я не слышал. Все вокруг да около. Ну пусть бы кто-то из "новых красных" и "новых белых" сказал, что Россия сможет встать на ноги и уцелеть, не трогая навязанной ей системы монетаризма (прежде всего, потока денег через банки). Никто этого не говорит и не скажет, ибо это невозможно. И в то же время все наперебой обещают, приди они к власти, банки не трогать. Не слышно, чтобы и "красные губернаторы" пытались договориться о создании замкнутых систем движения средств минуя банки.

Негласная сдача советского строя и явный отказ от выяснения его сути лишает надежды на мирное разрешение кризиса. Или нас придушат и вгонят половину народа в нечеловеческое бытие, так что мы и голову поднять не сможем – или дело доведут до стихийной революции, которая восстановит в главных чертах советский строй (мелочи и символы не так важны). Но в силу своего стихийного характера эта революция принесет ненужные, избыточные разрушения.

("Советская Россия". Апрель 1997 г.)

Россия, которую мы не можем терять

Несмотря на бурление политики, мы понемногу строим ясное понимание о мире и о России, и в этом надежда. Появилось множество людей, которые пишут статьи и письма с важными, глубокими мыслями. Поражаешься многообразию взглядов и способности встать над частностями. Видно, узкие советские рамки печатного выражения мысли давали простор для самой мысли.

Но почти в каждой мысли, чтобы ее утвердить, приходится перегибать палку. Тогда кто-то мысль оспаривает и отгибает палку назад. Так, галсами, как парусный корабль, мы и плывем к истине. И в этом нет злого умысла или бесхребетности, наше мышление – как диалог, как беседа, в нем всегда есть спор и сомнение (хотя надо знать и меру). Я хочу продолжить мысль моей прошлой статьи ("Белый дым"), но пойти дальше. Принижая советский строй и клевеща на него, неизбежно принижают (а по сути отвергают) корень России вообще – особенно любимой якобы царской России.

Наши патриоты-антикоммунисты проклинают Октябрь, исходя из мелочных политических оценок. У них даже классовой ненависти к коммунистам нет – разве можно сказать, что они хотят капитализма? Нет, вроде им Чубайс противен. Но те, кто против чубайсов начала века восстали и восстановили именно суть России как цивилизации, им противны не меньше. А главное, своим тупиковым, никуда не ведущим отрицанием они заражают мышление многих людей. Даже не столько своими выводами, сколько типом рассуждений, своим способом мыслить.

Передо мной лежит сценарий фильма С. Говорухина "Россия, которую мы потеряли". Его тяжело читать, он – как бы наглядное пособие к мысли Ницше о том, что интеллигенция склонна орудовать фальшивыми гирями. Читаю сценарий, и так неприятно, будто тебя заставляют смотреть что-то неприличное. Обман, против которого зритель, размягченный образами русской старины, будет бессилен – это же запрещено совестью художника. И все для того, чтобы сказать о советском строе: "Господи, кто же придумал этот строй, которому чуждо проявление сострадания к ближнему!". Но это – политика, в 1992 году нужны еще были удары на добивание СССР.

Сегодня С. Говорухин – депутат от оппозиции. Начат новый цикл, и о тех ударах стараются не вспоминать. Да я и не о Говорухине. Он – натура художественная, впечатлительная, мятущаяся. Живет чувствами, и главное в нем – не политика, не за нее мы его любим. Но о методе его говорить необходимо. Надо же готовиться к новым ударам.

Дело в том, что метод, примененный С. Говорухиным, "работает" именно против России как цивилизации вообще, а вовсе не только против советского периода. Что остается от сценария, если "отжать" из него лирику про доброго Николая II, больного царевича, злых революционеров и примеси еврейской крови у Ленина? Что сказано о сущности России? Как объяснена революция?

В осадке – доводы абсолютно те же, что и у Пияшевой. Доводы от желудка, от потребления. Смотрите, какую Россию мы потеряли: "икра – 3 руб. 40 коп. фунт, водка – 13 руб. ведро. Слесарь получал 74 руб. в месяц, профессиональный рабочий – 344 руб.". Мол, даже слесарь (это что-то вроде рабочего-любителя?) мог в месяц пять ведер водки выпить и кило икры съесть, а уж профессионал – вообще водкой залиться.

Для тонкого интеллигента – вещи деликатнее. Дается описание витрины Елисеевского магазина: "Жирные остендские устрицы, фигурно разложенные на слое снега, огромные красные омары и лангусты". И тут же – крик боли за поруганную большевиками родину, лишенную омаров: "Ну, хватит, наверное. Похоже на издевательство над нашим человеком". Непонятно, правда, чем же плох Чубайс – ведь при нем опять повезли в Москву жирных устриц.

Какой же вывод делает сценарист из списка цен и доходов? Что Россия в целом была благополучным обществом, а втянувшиеся в революцию рабочие, которые на свою зарплату могли зажраться (мясо – 15 коп. фунт), взбесились с жиру.

Взвесим реальность более верными гирями. Мясо было по 15 коп., но 40 проц. призывников впервые пробовали мясо в армии. Хлеб – по 3 коп. фунт. Почему же, как писал Л. Толстой, в России голод наступает не когда хлеб не уродился, а когда не уродилась лебеда? Хотя бы потому, что скудно протопить избу обходилось крестьянину в 20 рублей, а денег у него не было. Вот, объехал Толстой четыре черноземных уезда Тульской губернии, обошел почти все дворы:

"Употребляемый почти всеми хлеб с лебедой, – с 1/3 и у некоторых с 1/2 лебеды, – хлеб черный, чернильной черноты, тяжелый и горький; хлеб этот едят все, – и дети, и беременные, и кормящие женщины, и больные... Чем дальше в глубь Богородицкого уезда и ближе к Ефремовскому, тем положение хуже и хуже... Хлеб почти у всех с лебедой. Лебеда здесь невызревшая, зеленая. Того белого ядрышка, которое обыкновенно бывает в ней, нет совсем, и потому она несъедобна. Хлеб с лебедой нельзя есть один. Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют. Здесь бедные дворы доедали уже последнее в сентябре. Но и это не худшие деревни. Вот большая деревня Ефремовского уезда. Из 70-ти дворов есть 10, которые кормятся еще своим".

Каков же главный вывод Толстого? В том, что причина – неправильное устройство жизни. "Всегда и в урожайные годы бабы ходили и ходят по лесам украдкой, под угрозами побоев или острога, таскать топливо, чтобы согреть своих холодных детей, и собирали и собирают от бедняков кусочки, чтобы прокормить своих заброшенных, умирающих без пищи детей. Всегда это было! И причиной этого не один нынешний неурожайный год, только нынешний год все это ярче выступает перед нами, как старая картина, покрытая лаком. Мы среди этого живем!". С. Говорухин свои данные для фильма взял из вышедшей в Париже книги о России какого-то Эдмона Тэри. Он о Льве Толстом не слышал? Сегодня пора услышать:

"Перед уходом из деревни, – пишет Толстой – я остановился подле мужика, только что привезшего с поля картофельные ботовья... "Откуда это?" "У помещика купляем". "Как? Почем?" "За десятину плетей – десятину на лето убрать". То есть за право собрать с десятины выкопанного картофеля картофельную ботву крестьянин обязывается вспахать, посеять, скосить, связать, свезти десятину хлеба". [Десятина – это гектар].

Вот именно отсюда жирные остендские устрицы, и в этом – суть той больной России, о которой мечтает С. Говорухин. И Толстой, как зеркало русской революции, так прямо и сказал: "Народ голоден оттого, что мы слишком сыты".

И суть России в том, что это сказал и объяснил великий писатель, граф. А профессиональные рабочие, которые на месячную зарплату могли купить по тонне мяса, его поняли и устроили революцию – отвергли и мясо, и водку. Они посчитали, что эта жизнь – против совести. А Говорухину именно это в русских рабочих и не нравится, а нравятся омары – и ботва крестьянам.

Толстой же и объясняет, почему русским нельзя жить, высасывая соки из большинства народа: "Нам, русским, это должно быть особенно понятно. Могут не видеть этого промышленные, торговые народы, кормящиеся колониями, как англичане. Благосостояние богатых классов таких народов не находится в прямой зависимости от положения их рабочих. Но наша связь с народом так непосредственна, так очевидно то, что наше богатство обусловливается его бедностью, или его бедность нашим богатством, что нам нельзя не видеть, отчего он беден и голоден".

На мой взгляд, драгоценность России – обе ее ипостаси. Одна – долготерпенье крестьянина, который три века тянул лямку и относился к барину, как к избалованному ребенку, вот он подрастет и одумается. Другая – гордость и решимость в тот момент, когда стало ясно: не одумается, а окончательно впадет в свинство. И эта ответственность за всех, включая грешного барина, проявилась ведь не в среде обиженных и обездоленных. И это для Говорухина – отягчающее обстоятельство. А на деле это – достоинство.

Революция, как бы она ни была ужасна, была именно спасением корня России – грубо, жестоко совершенным, почти без помощи культурного слоя (он только науськивал). Потому что дело шло именно к гибели – "сильным" захотелось сделаться как англичане. Давайте же вглядимся в зеркало революции:

"Вольтер говорил, что если бы возможно было, пожав шишечку в Париже, этим пожатием убить мандарина в Китае, то редкий парижанин лишил бы себя этого удовольствия. Отчего же не говорить правду? Если бы, пожавши пуговку в Москве или Петербурге, этим пожатием можно было бы убить мужика в Царевококшайском уезде и никто бы не узнал про это, я думаю, что нашлось бы мало людей из нашего сословия, которые воздержались бы от пожатия пуговки, если бы это могло им доставить хоть малейшее удовольствие. И это не предположение только. Подтверждением этого служит вся русская жизнь, все то, что не переставая происходит по всей России. Разве теперь, когда люди, как говорят, мрут от голода,.. богачи не сидят с своими запасами хлеба, ожидая еще больших повышений цен, разве фабриканты не сбивают цен с работы?".

Я вспомнил про тот фильм Говорухина лишь потому, что логика его прозрачна, на ней легче учиться. Но мы порой, сами того не замечая, следуем по сути той же логике и, выходит, черним в старой России именно то, что в ней прорастало как будущее советское. То, что в ней и было спасено революцией. Я хочу сказать о важной мысли Т. Тасвунина в его статье под рубрикой "О классовом подходе к понятию патриотизма" ("СР", 3.4.97).

Он пишет, что частично поддерживает Троцкого в вопросе о крестьянстве: "Я не согласен, что, характеризуя русское дореволюционное крестьянство как бескультурное и примитивное, Троцкий полностью был неправ. У него, конечно, и здесь так и прет наружу его преувеличенная до нелепости революционность (псевдореволюционность), но что крестьянство было в массе своей убогим и забитым, это факт. У наших классиков нередко можно встретить рассуждения об идиотизме крестьянской жизни. Заметьте, жизни, а не самих крестьян как индивидов. Примитивны и отсталы крестьяне были в силу их условий жизни, а не как дебилы, не в силу генетической примитивности".

Здесь наворочена целая куча сцепленных ложных утверждений и понятий. Неверно называть русских крестьян индивидами – это принципиально несовместимые, даже противоположные понятия. Далее: автор специально отмечает, что крестьяне не дебилы и примитивны не генетически – а то бы мы могли этого не заметить. То есть, само по себе предположение о генетической примитивности социальной группы не кажется автору абсурдом, он его не исключает из вариантов объяснения "факта". А между тем это именно абсурд, то представление о человеке (социал-дарвинизм), которое нам десять лет навязывают "демократы" и на которое, похоже, уже клюнула часть оппозиции.

Да, классики говорили об "идиотизме деревенской жизни", ибо они были вскормлены Вольтером, для которого крестьянин с его общинным мышлением был злейший враг. Из отложенного им духовного яйца вылупился и Троцкий, его революционность не при чем. Это стоило России большой крови. Давайте хотя бы в "Советской России" определимся. И, наконец, утверждение, что убожество и примитивизм русского крестьянства – факт. Не гипотеза, не убеждение Тасвунина, а просто-напросто факт.

Тасвунин свой тезис не доказывает – он как бы очевиден. Но это вовсе не так. Он просто поверил классикам, а надо проверять. Какие надежные доводы мог бы привести Тасвунин? Первый – технология в ее чисто внешнем облике. Да, крестьяне пахали сохой, тракторов почти не было. Но тогда надо назвать "Катюшу" примитивным оружием – пусковую установку сваривали из старых трамвайных рельсов. Почему же немцы за всю войну не смогли скопировать "Катюшу"? Значит, было что-то еще, кроме примитивных рельсов.

Второй довод – низкий уровень потребления крестьян, тот же хлеб с лебедой. Это и есть мышление Говорухина. Лежат на витрине устрицы – Россия светла и прогрессивна, даже француз подтвердил. Ест крестьянин хлеб пополам с лебедой – он убог и примитивен. Это – страшное заблуждение. И не только в истории, но и сегодня. Знаток крестьянства А. В. Чаянов сказал: побеждает тот, кто умеет голодать. Поэтому никто не смог сломить русского крестьянина и никто не сможет сломить русский народ (если сам он не захочет). Поэтому Запад не смог перемолоть Китай, Индию и Африку. Культура голода несравненно выше и тоньше культуры изобилия. И крестьянские народы ею владеют.

Я был в Индии, там крестьянская беднота "наступала" на города. В роскошных парках на окраинах Дели на газонах спали люди. Женщины тут же варили для детей на костре в консервных банках зерна из мешочков. Они добавляли туда какие-то семена и травы, и от их варева доносился такой тонкий аромат, что хотелось жить с ними и питаться их пищей. Африканцы вместе с несъедобными кукурузными лепешками жуют "чудесную ягоду" – и лепешки кажутся изумительно вкусными. Подлость и жадность угнетателей не смогла превратить миллиарды бедных людей в убогих и примитивных. Такими они становятся лишь в городе, на дне (а многие и в университете).

О русских крестьянах и говорить нечего. Они – гордость человечества. Во всей Западной Европе, даже в Швеции, природа отпустила крестьянам 40 дней на основные полевые работы (пахота, сев, уборка). В России – 25. Казалось, невозможно освоить эти земли хлеборобу. Русские крестьяне совершили чудо организации труда и технологии (то есть культуры) – продвинули земледелие в непригодные, по европейским меркам, области. И при этом не озлобились, не озверели.

Читаем у того же Толстого: "Бедствие несомненное: хлеб нездоровый, с лебедой, и топиться нечем. Но посмотришь на народ, на его внешний вид, – лица здоровые, веселые, довольные. Все в работе, никого дома".

Да, Толстой писал и "Власть тьмы", высвечивал тяжелые, больные стороны жизни. Но надо же брать все в целом, взвешивать верными гирями. По статьям Толстого можно воспроизвести весь ход событий, через которые довели Россию до революции. И особо он пишет о крестьянстве – сословии, которое составляло 80 процентов народа. Вот, ввели в конце XIX века телесные наказания для крестьян (а уж потом Столыпин приказывал сечь целые деревни поголовно). Толстой объясняет: "В то время как высшие правящие классы так огрубели и нравственно понизились, что ввели в закон сечение и спокойно рассуждают о нем, в крестьянском сословии произошло такое повышение умственного и нравственного уровня, что употребление для этого сословия телесного наказания представляется людям из этого сословия не только физической, но и нравственной пыткой".

Если взять в целом то, что сказано о русском крестьянстве теми, кто его близко знал – Тургеневым и Некрасовым, Лесковым и Толстым, сам тезис о его убожестве и примитивности предстанет злобным идеологическим мифом. А если вникнуть в творчество тех, кто сам вышел из крестьянства – хотя бы Есенина – то вообще непонятно, как мог кто-то в этот миф поверить. А ведь верили и верят. По мне, есть неразрывная связь между отрицанием крестьянской России и ненавистью к России советской. Одно питается другим.

Я – из последнего поколения тех, чьи родители в большинстве своем вышли из крестьян. Мы уйдем, а дети наши останутся с этой ложью, и живого слова им никто не скажет. А может, и Толстого не прочитают.

Не очень-то хорошо ссылаться на личные впечатления, но, думаю, скажу вещи, многим знакомые и близкие. В детстве, два последние года войны, я жил у деда в деревне. Он был казак из Семиречья, но под старость перебрался ближе к Москве. Казаком он был бедным, даже неграмотным (редкость у казаков), работал много, но деньги не шли – семеро детей. Жил, по "прогрессивным меркам", убого и примитивно. Изба полна детей, тут же и теленок. Как зима, приезжают знакомые киргизы: "Василий, возьми мальчишку в работники на зиму, а то помрет". Значит, покорми зиму. Так что кроме своих семерых два-три киргизенка. Да еще жеребенок бегает за ними, как собачка, прыгает на кровать, пытается залезть на печку.

Когда я жил у деда, он с утра до ночи, при коптилке, работал. Кажется, знал все ремесла. И все время со мной разговаривал, советовался, учил. Сейчас, на склоне лет, узнав множество умных людей, я все же прихожу к выводу: мне не довелось больше встретить человека с таким космическим и историческим чувством, как у дедушки. Когда он со мной говорил, областью его мысли была вся Вселенная, а временем – вся история Руси. Во всяком случае, начиная с Ивана Сусанина все дела нас с ним касались прямо и непосредственно – он не думал о времени, а жил в нем. Думаю, он был человек талантливый, но талант мог лишь придать очарование выражению его мироощущения, но не породить его. Это шло от его крестьянского бытия.

Я вполне осознал себя в крестьянской избе, в эвакуации (до этого в памяти провалы). Хозяин – старик, характер его сложился до революции. Только образ этого старика, если его описать, целиком опровергает тезис Тасвунина. Упомяну лишь одну его черту, общую для крестьян: способность многое сказать скупыми словами, но дополнить такими выразительными средствами ("знаковыми системами") – голосом, своим видом, что сказанное становится изречением. Мне было три года, к приходу матери с работы я должен был начистить картошки. Старик пригляделся, а когда пришла мать, сказал: "Твой много срезает с картошки". Он сказал так, что у меня и в мыслях не было возмутиться или обидеться. Только желание быстрее научиться. Я полюбил это нехитрое дело, оно меня связывает с образом человека, который меня наставил на путь жизни. Он о мелочи сказал так, будто открыл истину.

И скажу еще об одном случае, который, теперь думаю, поразил меня. Сразу летом после войны моя мать и еще одна учительница поехали в глухую деревню, довольно далеко от Москвы, и меня взяли с собой. Как-то узнали, что в этой деревне остался мальчик-сирота со старой прабабкой, и она хотела бы его отдать в семью. Подруга моей матери стала вдовой и хотела усыновить мальчика. Полдня ехали на поезде, потом шли десять километров через лес.

Мы пришли, нас встретила старуха, мальчик где-то бегал, играл. Изба совсем вросла в землю – чистая, но совершенно пустая, без вещей. Старухе было 85 лет. Женщина ей понравилась, и она была рада ей отдать мальчика. "Мне, – говорит – жаль расставаться, да кормить трудно и боюсь, помру и его напугаю". Позвали мальчика, моего возраста, лет шесть. Старуха ему говорит: "Ваня, поезжай с этой тетей в Москву. Она добрая, тебя любить будет. Будешь каждый день лапшу есть". И видно было, что и ему понравилась эта женщина. Но он нахмурился и сказал: "Нет, бабушка. Если я уеду, ты сразу без меня помрешь".

В том возрасте я мало что понимал, но осталось от той встречи ощущение счастья, будто прикоснулся к чему-то святому. На моих глазах два человека выразили такую любовь и такое достоинство, что не всегда в жизни удастся увидеть. А ведь та старуха родилась при крепостном праве, прожила всю жизнь в этой глухой маленькой деревне, без электричества, по своему подобию воспитала в голодные военные годы мальчика Ваню.

Так какими же мерками мы меряем этих людей и ту Россию, которую они не теряли, а хранили? Давайте проверим наши весы и гири. От этих людей пошла советская власть – то лучшее, что в ней было.

(Не опубликовано. Апрель 1997 г.)

Привет соседям слева

На всех собраниях избирателей встает один и тот же вопрос: почему у нас так много компартий? Говорят: пришел к нам кандидат от партии Тюлькина, поставил красный флаг, серп и молот – хорошо! А теперь вы от Зюганова, и опять красный флаг. Чего же вы не можете договориться? Почему не собраться в одну партию? Это крик души, а есть и холодный вопрос: в чем разница этих партий?

На публике кандидаты отвечают в меру своей тактичности. И тактическую же выгоду ищут, стараются соответствовать настроениям. Но полезно разобраться и по существу. Предлагаю схему разбора и мое мнение.

Тяга к единству – важная черта общинной психологии народов России. Эта тяга сильна у тех, кто уже отверг в душе своей курс "демократов". Прав был Зиновьев, говоря, что советский строй в точности соответствовал нашей психологии: нам было покойно, когда Верховный Совет голосовал единогласно. В этом – сила, особенно во время войн. В этом – и слабость, особенно в моменты глубоких изменений любого типа, когда общество на распутье и нужен поиск, "рысканье". 70-80-е годы – начало мирового кризиса. Энергетический, экологический, демографический – все это лишь симптомы. Раз есть глубокий кризис, начались революции и войны, нового типа. Технологическая революция, сексуальная, в культуре (рок), этническая – это все ответы на кризис.

В СССР "рысканье" и поиск были очень сильно затруднены. Партократическая система не справилась с этим противоречием: совместить тягу к единству с гибкой модернизацией. Она "предпочла разрушиться", сама вырастив в себе своих "якобы разрушителей". Думаю, мудрый Мао Цзедун предчувствовал такую же опасность в КПК и сорвал ее тяжелым, ранящим способом – призвал студентов-хунвейбинов разгромить номенклатурную надстройку. Это – китайский вариант нашего 37-го года. Потрясение элиты, разрушение возникших в ней связей. Такой жестокий, аварийный прием возможен лишь один раз в цикле истории. А действует он лишь на два поколения.

Тут перед нами главная проблема сложного "традиционного" общества с его общинной солидарностью и религиозностью мышления. Жизнь в этом обществе одухотворена, но оно хрупко и кризисы в нем очень тяжелы. Такова и Россия. Безрелигиозное рыночное общество индивиддумов проще и устойчивее. Оно, как колония бактерий, текуче, быстро адаптируется к изменениям, легко паразитирует везде, куда проникает. Есть у нас люди, которые хотели бы вернуться в этот теплый бульон, но не может теплокровный организм обратиться в комок бактерий. И уже видно: наши искренние рыночники – трагическая часть русского народа, обреченная на гибель. Но это к слову.

Как же это противоречие между тягой к единству и "поиском" сказывается на партийном строительстве? Слово партия означает "часть", поэтому партий вообще должно быть несколько, одна партия – не партия, а "собор". Партия – инструмент модернизации и, в известном смысле, противник общинности. Перед войной, когда инстинктивно ощущалась необходимость полной, тотальной смычки, Сталин уничтожил всякие следы партий – оппозиции в ВКП(б). Во многом это предопределило маразм поздней КПСС, но это уже вина наших поколений. Сталин по необходимости переложил проблему на нас, а мы ее просто не заметили.

Можно ли желать единства коммунистов сегодня, в момент кризиса? Ни в коем случае. Настоящий кризис – это как если бы ты вошел в совершенно темную комнату, должен сделать шаг и не знаешь, есть ли перед тобой пол. Мы сегодня в поиске, в разведке. Каждый шаг несет опасность, а идти надо. Спасибо "демократам" – они рванули в одном направлении и явно зашли в тупик. Этот урок дорого нам обошелся, но за уроки надо платить.

Коммунисты рассылают свои патрули разведки в ином направлении. Ведь все эти партии – пока что не более, чем патрули, даже КПРФ. Армия – весь народ. Собрать сегодня все эти поисковые группы в один передовой отряд и пустить по одной дороге было бы ошибкой. С точки зрения общих интересов нежелательно (даже если бы было политически возможно).

Почему люди больше поддерживают КПРФ? Думаю, как раз потому, что у нее более рыхлая, более неопределенная идеология. Она меньше "партия", чем РКРП, она больше прислушивается к инстинкту самого народа, больше открыта поиску, ее правда менее жестка. Это – здравый смысл и принцип "попытка не пытка". Всегда ли предпочтительна такая рыхлость? Нет, только до тех пор, пока что-то не сдвинется в народной душе, и люди подсознательно не сделают выбор. Тогда вдруг в момент вырастет в гиганта та, сегодня малая, партия, которая наиболее точно будет отвечать этому выбору. А рыхлые станут совсем ни к чему.

Ведь так и произошло с большевиками летом 1917 г. Да и со сталинизмом в конце 20-х, когда был сделан выбор на распутье уже внутри социализма. Ведь говорить, что Сталин убрал Троцкого, Бухарина и т. п. просто ради власти – чушь. Достаточно прочесть протоколы всех съездов партии. Шла напряженная идейная борьба разных проектов и философий. Взлет СССР и победа в войне держались на том идейном и теоретическом багаже, который был накоплен за 20 лет этих дебатов. Вклад уничтоженных оппонентов велик, без них было бы не осознать суть выбора и не найти путь по острию ножа.

Значит ли, что если Зюганов и Тюлькин держат тот же красный флаг, то программы их одинаковы? Вовсе нет. Если люди так думают, то это опять наше простодушие. И у Горбачёва был такой флаг, а уж у Ельцина – еще краснее. А Троцкий и Сталин? Под одним флагом они совершенно противоположно решали судьбу России. Троцкий говорил: чорт с ней, мы подожжем с ее помощью мировую революцию, это главное. А Сталин: бог с ней, с революцией, пусть сама вызревает, а мы давайте укрепим Россию – для нас, да и для всего человечества, это главное.

Вредно ли для КПРФ наличие оппонентов в "своем лагере"? Думаю, не только не вредно, но просто необходимо (хотя и бывает неприятно). Идеология и программа КПРФ создается не только Зюгановым, но и Гайдаром с Анпиловым – они ее жмут, лепят и тянут с двух сторон. Если бы Анпилов не кусал за пятки, КПРФ утянули бы вправо.

Кто-то скажет: вошли бы в одну партию, а в ней бы образовали фракции. Это всегда непросто и возможно лишь при достаточном сходстве позиций. Такого сходства нет. К тому же политики возбуждены, нервы обнажены, многое воспринимают острее, чем следовало бы – договариваться трудно. Все они люди, а не компьютеры. Многое у них идет от чувства, от интуиции. По-моему, они сейчас даже не могут ясно сформулировать, в чем между ними отличия. Я, например, не читал текста со спокойным, рассудительным выявлением именно различий. Как вижу их я сам?

Начнем с очевидного. Люди разделяются по многим признакам: национальным, культурным и религиозным, по полу и возрасту и т. д. Конфликты, даже смертельные, могут возникнуть по всем линиям раздела. Один из многих видов раздела есть классовое деление общества. Признак принадлежности к классу – отношение к собственности. Строго говоря, есть два класса: капиталисты и пролетарии. Между ними всегда идет классовая борьба, но ее формы различны – от переговоров по цене рабочей силы, до холодной или тотальной горячей войны. Уже сложились установленные, фактически узаконенные правила классовой борьбы.

Это упрощенная до предела "классовая" схема. Деление по собственности – лишь предпосылка, на ней должна вырасти разная культура двух классов, классовое сознание (по Марксу, "класс в себе" превращается в "класс для себя"). Так, в Англии пролетариат возник после приватизации общинных земель и сгона крестьян в город. Но, живя в городе и работая на фабриках, он лишь через двести лет стал осознавать себя как класс. Даже в середине XIX в. рабочие боролись, как крестьяне – "против несправедливости". Маркс сделал грандиозную работу в главном и не мог развить нюансы. А они для нас сегодня очень важны. Так, он указал (а уж недавно антропологи развили), что на начальном этапе классовая борьба имеет характер этнической, расовой. Капиталист должен видеть в рабочем человека иной расы, поэтому сначала надо было пройти этап колониализма и воспитать в себе расизм – иначе было не оправдать в душе эксплуатацию своего же соотечественника. Капиталисты были колонизаторами в своей стране.

Что произошло в СССР? Все знают: часть номенклатуры вошла в союз с преступным миром и, используя рычаги власти и идеологического воздействия, завладела общенародной собственностью. Эта акция преступна, она не оправдана ни правом, ни моралью, ни экономической целесообразностью. Присвоение собственности вовсе не породило рачительного хозяина, а угробило хозяйство. А кто такие "банкиры", которых создал гайдаровский Минфин и которые хладнокровно ограбили миллионы вкладчиков? Обычные уголовники-мошенники, орудующие под защитой крминиального политического режима. Чего же хотят эти расхитители государственной и личной собственности?

Больше всего они хотят, чтобы им присвоили звание буржуазии. На это работает их ТВ и пресса. Как только они получат звание класса капиталистов, они смывают с себя образ воров и предателей Родины. Признав возникновение буржуазии, мы сразу переворачиваем страницу истории и начинаем совершенно новый этап. Мы по сути признаем законным изъятие у нас собственности. К этому нас и приглашают: признайте необратимость и приступайте к классовой борьбе с нами, как и полагается в любом цивилизованном обществе. Создавайте профсоюзы, партии, идите на выборы, бастуйте. Боритесь за лучшие условия эксплуатации или даже готовьте новую пролетарскую революцию – в подполье. А мы будем с вами бороться – уже не как мафия, а как уважаемый класс предпринимателей-буржуа.

Кто же помогает номенклатурным ворам добиться такой желанной легитимации? Только ли Гайдар с ТВ? Нет. Как ни крути, с другого фланга то же самое делает РКРП и целая рать марксистов-ортодоксов. Они объявили, что столкновение в России имеет классовый характер: трудящиеся против буржуазии (пусть криминальной, но буржуазии). Что у нас идет реставрация капитализма, первоначальное накопление и т. п. Вся эта фразеология – бальзам на душу Чубайса.

Скажу прямо: на нынешнем этапе самая главная задача приватизаторов – добиться, чтобы их называли не ворами, а буржуазией, пусть и с классовыми проклятьями. Если они этого добъются – считай, дело сделано. При любом исходе выборов они сохраняют награбленное. "Мировое сообщество" никогда не позволит экспроприировать буржуазию. Если же речь идет о номенклатурной банде организованных воров, никто этой экспроприации и восстановлению законности препятствовать не будет. Можно будет поступать в соответствии с правом, совестью и целесообразностью.

Таким образом, главная задача идеологии – определить тип конфликта и назвать противника, – на мой взгляд решается в РКРП неверно. В России идет не классовая война, а особый вид войны отечественной. Что с того, что враг Отечества оказался внутри него? А власовцы кем были? А бояре, которые привели Лжедмитрия? Что с того, что враги орудуют не пушками, а ваучерами и трансфертами? Время другое и оружие другое. Просто власовцами стали воры, и не ради спасения шкуры, а ради наживы. Их наняли разрушить СССР, а как плату дали заводы и прииски. Пока что.

Но ведь отечественная война требует совсем иной доктрины, стратегии и тактики, нежели война классовая! Неправильное определение типа войны – первый шаг к поражению.

Заметим важную вещь: противник такой же ошибки не делает. Он требует, чтобы мы его назвали буржуазией и вели против него войну классовую – а свое войско собирает под лозунгами сугубо этническими и расистскими. Они называют себя "новыми русскими" и описывают русский народ в целом в терминах расизма – это никакая не метафора, а строгий научный вывод. Не перестану напоминать, что писали радикалы-"демократы" в 1991 г., рассуждая о грядущей гражданской войне: "Нынешняя "гражданка" будет напоминать американскую, между Севером и Югом. Сражаться будут две нации: новые русские и старые русские. Те, кто смогут прижиться к новой эпохе и те, кому это не дано. И хотя говорим мы на одном языке, фактически мы две нации". Ну где здесь обозначение врага в классовых терминах, как рабочих или трудящихся? Нет, враг – "старые русские", иной народ.

Получается просто глупо: противник объявляет тебе войну этническую и религиозную – вещь несравненно более жестокую, чем классовая борьба, а ты обманываешь свое войско, говоришь, что идет классовая борьба. Так поначалу наши солдаты кричали из окопов: "Товарищи немецкие рабочие! Не стреляйте в своих классовых братьев, поверните оружие против буржуазии! Рот фронт!". Сталин уже через десять дней дал верную трактовку – а мы уж который год кричим одно и то же.

Второе, после расизма, средство сплочения, которое использует противник – биологическое чувство молодости. Конфликт представляют как "бунт молодежи". Назойливо изображают коммунистов как "беззубых ветеранов", угрожают "призвать молодежь". Почему же надежда на эти низменные и примитивные чувства? Ведь они не долговременны. Потому, что классовое сознание быстро не возникает (хотя у собственников возникает быстрее). Чубайсу и А. Н. Яковлеву важно пройти нынешний критический этап, быстрее запустить в Россию иностранных владельцев как защитников "новых русских". Им надо чем угодно на время сплотить своих и сорвать сплочение наших. Примем их схему – и будем двести лет вырабатывать классовое сознание рабочих. За это время русских вообще не останется.

Конечно, нет никакой трагедии в том, что упрощенная (и, на мой взгляд, принципиально неверная) трактовка сути конфликта в России бытует у части коммунистов. Важно, что она не господствует. Ее уравновешивает КПРФ, у которой хотя и нет четкости трактовки, нет и упрощения. Она включает такие понятия как "цивилизационный конфликт", "вестернизация" и т. д. Думаю, здесь осмысление сложной реальности идет быстрее, чем у ортодоксальных марксистов.

("Советская Россия". Ноябрь 1995 г.)


Глава 7. Истмат и поражение советского проекта

Я стал недавно писать об истмате – а подводил к этому всеми моими статьями за четыре года – по двум сугубо практическим причинам. Первая причина: для меня совершенно ясно, и этот мой вывод многократно продуман и проверен, что пока мы мыслим в понятиях "вульгарного истмата", мы не сможем правильно понять то, что с нами произошло – мы так и не будем "знать общество в котором живем". Вторая причина: мы не сможем в мышлении такого истмата сознательно найти выход из кризиса с меньшими потерями (его придется искать наощупь, стихийно, на ошибках).

Не упустить шанс

Трудно найти в истории другую великую идею, которая сыграла бы столь противоречивую роль в судьбе народа, как коммунистическая идея в России. С ней нация была спасена и собрана в кулак для ответа на самый страшный вызов истории – вызов отставания и вызов войны. С ней же нации наносились тяжелые травмы и ее же порождение завело сегодня Россию в смертельную яму. И опять история дает коммунистам шанс сослужить важную службу своим народам и всему человечеству, но, похоже, они этот шанс упускают.

В первый раз знамя коммунизма, поднятое в России, помогло спасти многообразие цивилизаций и культур, переломить гибельную для планеты экспансию "мирового порядка" Запада. После 1917 г. встала на ноги Азия, а после Победы рухнула и вся колониальная система. Даже оккупированной Японию спастись от вестернизации помогла победа китайских коммунистов.

Почему же на сто лет коммунизм дал такой мощный импульс? Почему в 1917 крошечная партия большевиков смогла, как ясновидец, дать верные ориентиры и слова, чтобы организовать бурлящий людской океан на спасение страны – и неизбежные при этом жертвы окупились? Ведь не было у них ни телевидения, ни мощного аппарата. И вовсе их слова не были самыми яростными – куда им до эсеров и анархистов.

Думаю, потому, что Ленин, вслед за Марксом, строил политику на прочном, стоящем огромного труда основании – самом продвинутом для того момента научном осмыслении мира и человека. Как ни странно это звучит, но не было бы СССР, если бы Ленин не написал "Материализм и эмпириокритицизм". Если бы не обдумывали большевики суть кризиса физической картины мира и гносеологические идеи Маха. Если бы Энгельс не включил, в отличие от всех других течений, теоретическую борьбу как исходный элемент всей системы борьбы трудящихся.

Маркс совершил огромный шаг вперед в осмыслении западного капитализма, дополнив модель Адама Смита тем, что внесла нового в картину мира наука его времени: термодинамикой Карно и Клаузиуса и эволюционизмом Дарвина. Огромный прорыв от механицизма ньютоновской картины, на которой строил политэкономию Адам Смит. Ленин прочувствовал углубление кризиса индустриализма через пессимизм идеи о тепловой смерти Вселенной и идеализм Маха – и потому, переходя на почву крестьянской России, смог преодолеть марксизм, самую развитую теорию индустриализма. Хотя и было это марксисту Ленину очень трудно, он шел к Чаянову. Его включение крестьянина в модель коммунизма было не отступлением к аграрной цивилизации, как у народников, а первой брешью в постиндустриализм. На том вытянули и индустриализацию, и войну, хотя впоследствии Либерман да Аганбегян с Заславской сумели нам эту брешь замуровать.

Запад на этом пути тоже потерпел поражение: Кейнс преодолевал индустриализм для западного раскрестьяненного общества, дал ему базу для достижения социального мира, но Фридман и фон Хайек под лозунгами свободы и монетаризма мобилизовали собственника (в каждом западном человеке) и организовали мощное контрнаступление тэтчеризма и рейганомики. С неизбежной приправой в виде бомбардировок Ирака, войны в Югославии и появлением мирового жандарма.

Неолиберализм – это откат к механицизму Ньютона, к фундаментализму архаичного капитализма, который сегодня отрицает все то научное знание о мире и человеке, которое разум накопил за 200 лет. Это – страусиное разрешение того кризиса Запада, который порожден именно революционными изменениями в научной картине мира. Ведь в известном смысле мы опять вернулись к геоцентризму – тому представлению о Вселенной, которое было до Коперника. Люди почувствовали, что жизнь – уникальное явление, ее, похоже, нет в других мирах, и она может быть уничтожена самим человеком. Земля опять в центре Вселенной. Коммунисты оказались к этому не готовы – так же, как социал-демократы и либералы.

Почему же я сказал, что история дала коммунистам второй шанс? Потому, что их отстранили от власти, от того положения, в котором "сила есть – ума не надо". Они сегодня, как и большевики после 1905 года, могут учиться и думать, хотя и не в тюрьмах. А почему я думаю, что этот шанс упускают? Потому, что ни учиться, ни думать не хотят. А хотят бороться – но не за письменным столом и в аудитории (теоретическая борьба), и не в рабочей курилке или забастовочном комитете (экономическая борьба) – а за столами президиумов (политическая суета). Тасуют замусоленную колоду слов и понятий, лишь сдобрив эту колоду соборностью да геополитикой – но это сети дырявые, души человеков уловить не могут.

Долго не требовалась коммунистам философская мысль – "Сталин думал за нас", все заменяла сила государства СССР. На этой силе паразитировала и гирлянда европейских компартий (да, похоже, и все европейские левые, включая социал-демократов). Тихонько копал ходы крот антикоммунизма, прокопал до кабинета генсека, уселся в кресло, раздулся до невероятных размеров пиджака президента СССР – а компартии всего мира только моргали. Но теперь-то пора начать думать и не очень-то надеяться на множество маленьких генсеков. Сколько-то месяцев еще осталось.

И первый вопрос – об идеологии. Ведь из 17 млн. членов КПСС мало кто возвращается под это знамя. Ибо никто им не сказал внятно: что такое коммунистическая идея сегодня, в момент кризиса, что она будет означать завтра в двух разных случаях – если Россия выживет как страна, и если ее удастся размолоть и превратить в колонию. Все это – совершенно разные ситуации. И вот вожди начали спешно сочинять идеологии, иной раз даже нанимают для этого бойких писак за небольшой гонорар – выдай мне идеологию к следующему вторнику. И не только написать "Материализм и эмпириокритицизм" не могут, это естественно, но уже и прочитать ничего подобного не хотят. Конечно, и у либералов не лучше, но им-то теперь думать не надо, у них генералы Ерин и Грачев есть.

Идеологии возникают только на фундаменте нового, более реалистичного видения нынешнего мира и нынешнего человека. Маркс и Ленин дали нам мощный метод для такого анализа – а мы его выплюнули и занялись сочинительством. Почему же так сильна идеология, которая улавливает новую картину мира? Потому, что главный аргумент лозунгов и призывов прост: "так устроен мир!". И человек верит именно тем лозунгам, которые отвечают его интуитивному представлению о том, как устроен мир, что достижимо и что хорошо в этом мире.

И выходит, что сегодня настоящий марксист это тот, кто "преодолевает" марксизм. Зерно будет жить, только если умрет.

Наши же марксисты-ортодоксы пытаются законсервировать зерно, не дать ему умереть и превратиться в колос. Они возвращаются к терминологии классовой борьбы – благо эксплуататоры вроде бы появились. Они делают то же, что неолибералы, только став на сторону труда против капитала – ходят по кругу классической политэкономии. Но эта политэкономия, даже развитая Марксом, прекрасно объясняя важные черты западного капитализма, искажала суть и русского, и тем более советского хозяйства – не для этой системы она была создана. Чаянов писал: "Экономическая теория современного капиталистического общества представляет собой сложную систему неразрывно связанных между собой категорий (цена, капитал, заработная плата, процент на капитал, земельная рента), которые взаимно детерминируются и находятся в функциональной зависимости друг от друга. И если какое либо звено из этой системы выпадает, то рушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категорий все прочие теряют присущий им смысл и содержание и не поддаются более даже количественному определению". Чаянов это знал как ученый, а "совок" это осознает здравым смыслом – и не верит нынешним марксистам.

Сегодня сама картина мира изменилась – мир оказался замкнут и мал. Человек явно не успевает, как надеялся, вынести электростанции в космос и качать оттуда даровую энергию, а океан и атмосфера уже не вмещают загрязнения. Марксизм же исходил из представлении о неисчерпаемости Природы. Взяв у Карно идею цикла тепловой машины и построив свою теорию циклов воспроизводства, Маркс, как и Карно, не включил в свою модель топку и трубу – ту часть политэкономической "машины", где сжигается топливо и образуется дым и копоть. Тогда это не требовалось. Но сейчас без этой части вся модель абсолютно непригодна. Ну кого же может сегодня увлечь явно негодная модель? Но вместо того, чтобы сделать новый шаг, освоить Вернадского и Чаянова, привести идеологию в соответствие с уже осознанной реальностью физического мира, коммунисты откатываются к середине XIX века. Это – тот марксизм, от которого открещивался сам Маркс.

Рушится сам "закон стоимости" – ключевая абстракция Маркса. А ведь именно взывая к этой вбитой в наши головы догме и увлекли народ сладкоголосые сирены рыночной утопии. Ведь как рассуждал советский человек? Рынок – это закон эквивалентного обмена, по стоимости, без обмана. Ну, пусть приватизируют мой завод, наймусь я к капиталисту, хоть бы и иностранному – так он честно отдаст мне заработанное. А сейчас у меня отбирает государство, номенклатура ненасытная, всякие повороты рек на мои кровные устраивает. Но ведь этот эквивалентный обмен, это "деньги-товар-деньги" было мифом уже во времена Маркса! Отношения на рынке между метрополией и колонией уже тогда были резко неэквивалентными – и этот дисбаланс поддерживался канонерками да массовыми расстрелами. Но ведь без колоний, а теперь без "третьего мира" Запад в принципе не может существовать. Запад и возник как фурункул на человечестве, как прекрасный тропический цветок-паразит. И ведь эта неэквивалентность исключительно быстро растет. "Третий мир" выдает на гора все больше сырья, сельхозпродуктов, а теперь и удобрений, химикатов, машин – а нищает. Соотношение доходов 20 проц. самой богатой части населения Земли к 20 проц. самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 59:1 в 1989. Цены на рижском рынке диктует наша скромная мафия, а цены в мире – политическая мафия "семерки". И все решает сила. Чехи работают получше испанцев, а цену рабочей силы, когда они "открылись" Западу, им установили почти в 5 раз меньше. Полякам в среднем положили 0,85 долл. в час, а в Тунисе, которому до Польши еще развиваться и развиваться, 2,54 доллара. А о наших высококлассных рабочих и говорить не приходится. Где здесь закон стоимости?

Да есть ли этот закон, если сегодня 2/3 стоимости товара – это сырье и энергия. Но они же не производятся, а извлекаются. Их стоимость – это лишь труд на извлечение (да затраты на подкуп элиты, хоть арабской, хоть российской). Теория стоимости, не учитывающая реальную ценность ресурсов (например, нефти) для человечества, кое как могла приниматься, пока казалось, что кладовые земли неисчерпаемы. Но сейчас-то все изменилось, и когда Россия сбросила железный занавес, к ней не купец идет, а пес-рыцарь в кафтане купца. Неужели опыт Мексики и Бразилии ничему не учит? Потому-то там и шарахнулись от марксизма к маоизму.

Игнорирует закон стоимости и ключевую для нас проблему "взаимодействия с будущим" – с поколениями, которые еще не могут участвовать ни в рыночном обмене, ни в выборах, ни в приватизации. Рыночные механизмы в принципе отрицают обмен любыми стоимостями с будущими поколениями, поскольку они, не имея возможности присутствовать на рынке, не обладают свойствами покупателя и не могут гарантировать эквивалентность обмена. Но ведь это – отказ от российского понятия "народ", подрыв важной основы нашей цивилизации.

Да и рыночный обмен с современниками марксизм искажает сегодня в неприемлемой степени. Он идеализирует акт обмена, учитывая лишь движение потребительных стоимостей (товаров). А что происходит с "антитоварами" (по выражению М. К. Берестенко)? С отрицательными стоимостями, которые всегда, как тень товара, образуются в ходе производства? Если бы действовал закон эквивалентного обмена стоимостями, то продавец "антитовара" должен был бы выплачивать покупателю эквивалент его "антистоимости". Вот тогда категории прибыли и цены отражали бы реальность. Но на деле-то этого нет! Антитовар или навязывается, без всякого возмещения ущерба, всему человечеству (например, "парниковый эффект"), или навязывается слабым – вроде захоронения отходов в Лесото или России. Но марксистская политэкономия этого не учитывает – и совершенно чудовищным образом завышает эффективность экономики капитализма. А наш бедный инженер, напичканный обрывками марксизма, этим завышенным оценкам поверил и сам полез в петлю. Но хоть сегодня-то надо в этом разобраться!

Наконец, надо же трезво оценивать культурные ограничения каждой теории. Марксизм вскормлен культурой западного общества, фоном которой был и остается евроцентризм. Это – убежденность в том, что Запад есть единственная "правильная" цивилизация, а все остальные просто отстали. Приложение к России любой идеологии и политики, проникнутой евроцентризмом – будь то марксизм в начале века или либерализм сегодня, означает страшные травмы и разрушения. То, что марксизм в его трактовке истории, человека и общества отражал основные постулаты и мифы евроцентризма – почти не требует доказательства (но это отдельная большая тема). Это – упрек не Марксу, а марксистам. Уважающий и почитающий Маркса африканский философ и ученый Самир Амин отмечает: "Несмотря на предосторожности Маркса, марксизм также подвергся влиянию господствующей культуры и оказался в фарватере евроцентризма. Евроцентристская интерпретация марксизма, сводящая на нет его универсалистский размах, не только возможна, но даже, пожалуй, доминирует. Эта евроцентристская версия выходит наружу в известном тезисе об "азиатском способе производства" и о "двух путях": открытом европейском пути, приводящем к капитализму, и блокированном азиатском пути".

Можно ли, взяв марксизм за один из культурных корней, развить российскую социальную философию коммунизма? Конечно – для этого вся наша история создала мощную базу. И этого от нас и ожидало все мировое освободительное движение, когда началась перестройка. Не получилось. Так давайте этим заниматься сегодня, когда не отягощены коммунисты властью. И в этом – не предательство марксизма-ленинизма, а именно выполнение главного завета великих мыслителей и тружеников.

("Правда". Июнь 1994 г.)

Заговор масонов или "эффект бабочки"?

Чтобы осмыслить происходящее, мы, не отдавая себе отчета, используем те "инструменты мышления", которыми нас снабдили за годы жизни. Это – образы, понятия, термины, логические приемы. Нас обучали познавать и объяснять мир родители, окружающие, а потом школа, пресса, искусство. Кое-кто вырывался из общего потока, мыслил парадоксально, казался гением, но большинство следовало установленным, привычным правилам.

Сейчас у нас господствует способ мышления, перенесенный из науки и вбитый в наши головы школой. На обочину оттеснено мышление художественное, поэтическое, а религиозная мысль встречается совсем редко, даже у отцов Церкви – дело ведь не в том, чтобы ввернуть пару церковно-славянских оборотов. Но инструменты научного мышления, в отличие от поэтического и религиозного, сравнительно недолговечны, они должны обновляться с каждым крупным изменением (кризисом) научной картины мира. После Коперника и Галилея человек, продолжавший считать, будто Солнце вращается вокруг Земли, а она окружена хрустальными сферами, переставал понимать и то, что происходит в политике и экономике. Потому что и в политике, и в экономике перешли (сами того не замечая) на понятия, перенесенные из законов Ньютона.

Начиная с XVIII века авторами крупнейших социальных идей, увлекших массы, становились люди, которые улавливали изменение картины мира и переводили их на язык обыденной жизни. Это казалось чудом – у людей "открывались глаза". В этом был источник силы Маркса, а потом Ленина. Я знаю, что многих читателей раздражает, что я с таким упорством стараюсь обратить внимание на тот факт, что Ленин заставил партию вникнуть в кризис научной картины мира, который произошел в начале ХХ века. Понимаю, что в водовороте страшных событий последних лет рассуждения о способе мышления казались отвлеченными. И мы попали в очень трудное положение. В последние 30 лет происходит новая перестройка картины мира и возникли новые "инструменты мышления". Основная масса тех, кто поддерживает оппозицию, этих инструментов не освоила. А их противники, в среднем более молодые и имеющие у себя на службе большие научные силы – да, освоили. Поэтому в войне за умы тех, кому меньше сорока, они выигрывают – вопреки той страшной жизненной реальности, которую создали. Наши слова не убеждают молодых, ибо мы опираемся на образы той картины мира, которая уже стерта в их умах.

Конечно, это преимущество демократов временное, но сегодня время очень много значит. Если глядеть в суть конфликта, то как раз демократы следуют идеологии, совершенно враждебной новой картине мира, они пошли на огромный обман. Но дело-то в том, что он им удается, ибо "инструменты" глухи к морали, а инструментами они владеют. И даже не то чтобы обман им удавался – мы не можем выразить правду в доходящих до сознания словах.

Изложить я хочу один частный вопрос, но решился сделать такое длинное вступление, чтобы видно было, какая за этим вопросом общая проблема. Вопрос в том, что причины слома советского строя люди объясняют себе двумя несовместимыми способами или их комбинацией – и все это не убеждает. И тогда человек резонно желает поставить на этом крест, принять существующий порядок и пытаться как-то в нем барахтаться, не слушая оппозицию.

Вот два "крайних" объяснения поражения СССР. Первое: объективные причины, несоответствие производительных сил и производственных отношений, кризис и т. д. (это "теория объективных законов общественного развития") Второе: заговор империалистов и предательство верхушки КПСС (это "теория заговора"). Комбинация этих факторов дает: советский строй был тяжело болен, а предательство верхушки привело его к гибели.

Эта промежуточная формула выглядит правдоподобнее крайних, и она чаще всего употребляется. Я думаю, пора признать, что все три тезиса загоняют нашу мысль в тупик. Это хуже, чем просто неверное объяснение. Что стоит за крайними тезисами? То представление об обществе, что вытекало из представления о мире как ньютоновской машины (механицизм). Этот взгляд господствовал до начала ХХ века (до кризиса в физике), но по инерции он влияет на наше мышление до сих пор. Из него вышло само понятие "объективных законов", сходных с законами Природы.

То, что такие законы существуют – вера, которую очень трудно рассеять. Никаких доказательств их существования нет. И уже когда эта вера внедрялась в общественную мысль, были ученые, которые взывали к разуму. В экономике их называли "реалистами". Они говорили, что в экономике нет никаких "объективных законов", самое большее, тенденции. В реальной жизни эти тенденции проявляются по-разному в зависимости от множества обстоятельств. Приводили такую аналогию. Камень падает вертикально вниз согласно закону Ньютона. Слабые воздействия вроде дуновения ветерка (флуктуации) не в силах заметно повлиять на скорость и направление движения камня. А возьмите сухой лист. Он, конечно, тоже падает – но вовсе не согласно закону. Падать – его тенденция. В реальной жизни при малейшем дуновении лист кружится, а то и уносится ввысь. В жизни общества все эти дуновения не менее важны, чем законы.

Люди моего поколения помнят, как в начале 60-х годов всех поразила изобретенная в волейболе подача "сухой лист". Мяч подавали так, чтобы он совсем не крутился. Не испытывая стабилизирующего (как у пули) эффекта вращения, мяч падал, как сухой лист. Предвидеть его траекторию и хорошо принять было очень трудно. Даже такое тяжелое тело как мяч плясало в воздухе из-за малейших, непредсказуемых колебаний давления.

Что же вытекает из идеи "объективных законов"? Уверенность в стабильности, в равновесности общественных систем. Чтобы вывести эту машину из равновесия, нужны крупные общественные силы, "предпосылки" (классовые интересы, назревание противоречий и т. п.). И если уж произошло такое колоссальное крушение, как гибель СССР, то уж, значит, "объективные противоречия" были непреодолимы.

И люди, даже здравомыслящие, этому верят, хотя на каждом шагу в реальной жизни видят отрицание этой веры. Вот здоровяка-парня кусает тифозная вошь, и он умирает. Какие были для этого предпосылки в его организме? Только его смертная природа. Вот деревянный дом сгорел от окурка. Ищут "предпосылки" – свойство дерева гореть. Но это ошибка. Здесь виноваты именно не законы, а "флуктуации" – вошь, окурок.

"Теория заговора" в конечном счете исходит из того же видения общества: чтобы сломать или повернуть "машину", должна быть создана тайная сила, захватившая все рычаги. Где-то принимается решение, оно по секретным каналам доводится до исполнителей, приводятся в движение все колеса невидимого механизма – и вот вам национальная катастрофа. При таком видении общества "тайные силы" (масоны, евреи, ЦРУ, КГБ – каждый выбирает по своему усмотрению) внушают страх, ибо они по своим масштабам и мощи должны быть сравнимы с той общественной системой, которую желают сломать.

Политики и идеологи нынешнего режима активно вбивают нам в головы обе эти версии, подсовывая желательное им объяснение событий. Для интеллигенции, чьи мозги промыты истматом, – песенка об "объективных законах" и издевательство над теми, кто верит в "заговор". Вылезает Шахрай, так трактует беловежский сговор: "Не смешите меня! Не могут три человека развалить великую державу". Дескать, рухнула под грузом объективных противоречий. Еще раньше придурок из Межрегиональной группы пророчил: "Все империи рухали, и СССР должен рухнуть". Мол, объективная закономерность.

А для тех, кто верит в заговор, создают образ всесильной "мировой закулисы". Когда такой человек смотрит телевизор, видит его дикторов, могущественных банкиров, Ясина да Лившица, у него опускаются руки – "все схвачено".

Обе теории устарели и объясняют реальность плохо ("теория заговора" – все же получше). За последние полвека наука преодолела механицизм и обратила внимание на неравновесные состояния, на нестабильность, на процессы слома стабильного порядка (переход из порядка в хаос и рождение нового порядка). Для осмысления таких периодов в жизни общества старые мыслительные инструменты не годятся совершенно. В эти периоды возникает много неустойчивых равновесий – это перекрестки, "расщепление путей". В этот момент решают не объективные законы, а малые, но вовремя совершенные воздействия. На тот или иной путь развития событий, с которого потом не свернуть, может толкнуть ничтожная личность ничтожным усилием. В науку даже вошла метафора "эффект бабочки". Бабочка, взмахнув крылышком в нужный момент в нужном месте, может вызвать ураган.

Да мы и без метафоры знаем: глупый турист в горах крикнул от избытка чувств – и с гор сходит лавина, сметая поселок. Пласт снега, подтаяв, был в неустойчивом равновесии. Уже завтра, осев чуть больше, он прошел бы эту точку, равновесие вновь стабилизировалось.

Великими политиками, революционерами становились те люди, которые интуитивно, но верно определяли эти точки "расщепления" и направляли события по нужному коридору ("сегодня рано, послезавтра поздно"). Сейчас интуиция дополняется научным знанием, планомерными разработками. Но главное, тем, что большое число людей уже мыслит с помощью новых понятий-инструментов. Эти люди как бы видят все процессы иными глазами, им просто видно, что происходит и где зреет эта "точка расщепления", на которую надо воздействовать.

Почему в эти периоды общественных кризисов (возникновение хаоса) теория "объективных законов" делает людей буквально слепыми, очевидно. Эти люди уповают на свои законы и безразлично относятся к ходу событий, а когда рассерчают, беспорядочно тыкают кулаком или дубиной – не там, где надо, и не тогда, когда надо.

Но и "теория заговора" делает людей беспомощными. Какой заговор, это нормальная работа сереньких, усталых, не обладающих никакой тайной силой людей. Они просто включены в организацию и владеют технологией. И не столько важна спутниковая связь или телевидение (хотя и они важны), как технология мышления. Потому что средства воздействия, которыми располагают "заговорщики", действуют только на людей, не владеющих этой технологией. Так многотысячные армии ацтеков склонялись перед сотней конкистадоров, потому что те были верхом, а индейцы не знали лошадей. Они принимали испанцев за богов, кентавров, против которых нельзя воевать. Уже потом они провели эксперимент и убедились в своей ошибке: погрузив труп убитого испанца в воду, они обнаружили, что он "нормально" гниет. Значит, не боги! Можно воевать! Но было уже поздно.

Конечно, сегодня новые технические средства позволяют небольшим организованным группам оказывать на равновесие большое воздействие. В мире, например, с помощью компьютерных сетей совершаются финансовые махинации, которые не только способны разорить крупный банк, но даже целую страну. Так утопили мексиканское песо и экономику огромной страны. Чтобы не дать процессу пойти по худшему пути, Клинтон молниеносно, не дожидаясь Конгресса, вопреки закону дал Мексике кредит в 25 млрд. долл. – остановил ураган, поднятый "бабочкой" кучки банкиров-спекулянтов. В этот момент он не ссылался ни на объективные предпосылки, ни на козни масонов – он знал, как действуют махинаторы и как возникает хаос.

Дестабилизация всех равновесий в организме СССР проводилась терпеливо и планомерно в течение полувека (холодная война). И наш организм продемонстрировал поразительную устойчивость – нас буквально облепили вшами и вирусами, а прикончить никак не могут. Когда к власти пришла бригада, открыто и сознательно перешедшая на службу противнику, она блокировала почти все противодействия, которые могли бы восстанавливать стабильность. Это прекрасно видно на всей истории разжигания войны в Карабахе. Но и тут не было никакого "заговора", была нормальная, почти открытая работа. Люди просто "не видели", у них были на глазах шоры из устаревших понятий.

Вся перестройка была проведена в основном "крылышками бабочек" – с помощью ложных идей и провокаций. СССР оказался особенно хрупок и легко скатывался в хаос именно потому, что большую роль в нашей жизни играла интеллигенция с ее духовностью и впечатлительностью. Под воздействием идей и провокаций она шарахалась, как обезумевший табун. Дуновения идейного ветерка пробегали по всей ее массе, как нервный импульс. Так стая сельдей вся враз поворачивает, бросаясь за "лидером" – она получает сигнал через вибрацию воды.

Провокации, которые заставили шарахаться "активный слой" в СССР, могут показаться блестящими. Горбачёв, как Иван Карамазов убийство отца, организовал ГКЧП. А Ельцин столкнул неустойчивое равновесие в следующий коридор (а может, Горбачёв и сам хотел уйти, как жертва). Но успех этих сравнительно простых махинаций был прежде всего обязан несоответствию нашего мышления. Ну как такой умный и честный человек, как премьер Павлов, мог не увидеть ловушки в ГКЧП? Ну как Макашов мог пойти бить стекла в мэрии?

Конечно, есть силы, интуитивно совершающие действия, которые если и не восстанавливают равновесия, хотя бы "не пускают" процесс по наихудшему пути. Они "ремонтируют" нас, нейтрализуют вирусы. И смотрите, какой эффект они оказывают! Невзоров своими "600 секунд" во многом блокировал сильную идеологическую машину режима – на несколько самых тяжелых лет. Двухминутная песня Татьяны Петровой служит целому залу прививкой против духовной заразы.

Жизнь заставляет осваивать новые инструменты мысли, не верить спектаклям, чувствовать подвох. Долг интеллигента, который преодолел хаос в своей душе, помочь окружающим перейти на новый уровень рациональности.

("Советская Россия". Октябрь 1996 г.)

Час сомнений (Опять о бабочке и законах развития)

Целую бурю критических откликов вызвала серия статей, где я выражаю сомнение в существовании "объективных законов общественного развития" – говорю о неспособности истмата объяснить кризис в России. Можно было бы сказать критикам: вы верите в эти законы – на здоровье, не будем спорить. Но вопрос важный, и попытаюсь наладить разговор. Ибо вера в законы, которые, на мой взгляд, не дают ориентира для действий, нас парализует. В одном письме прямо говорится: "Я верю в закон отрицания отрицания, и потому спокойна: социализм восстановится".

Понимаю, что протяну мостик не ко всем читателям: многим трудно отказаться от веры и освоить новые способы мышления. Но другие к этому готовы, и надо не только греющие душу разговоры вести. На одной ругани Чубайса далеко не уедешь.

Обращаю внимание авторов писем: почти все впадают в такое противоречие. Они меня хвалят за "хорошие" статьи, только не велят "нападать на истмат". Но ведь все мои статьи – это одна большая статья, я тяну одну и ту же ниточку и понемногу подвожу к такому общему взгляду на историю, который именно преодолевает истмат. Ни одна моя статья не должна нравиться моим критикам! Если нравятся, значит, они истмата не то что не знают – не чувствуют. Они просто придумали себе удобную скорлупу.

Второй мой вывод из писем печален. Тот упрощенный истмат, который нам капали в мышление, создал плотный фильтр – через него проникает мало современного знания о мире, человеке и обществе. А то, что проникает, уминается в привычную схему и как бы перестает быть знанием – так, эрудиция. Например, людям не верится, что идеологии вырастают из картины мира. Что тот, кто видел мир через законы Ньютона, был идеологически подготовлен и к конституционной монархии, и к теории рыночной экономики Адама Смита. А тот, кто не верил Ньютону, воспринимал эти идеологии как бред. Что третий закон Ньютона совершенно преобразил представление о взаимоотношении власти и гражданина: раньше власть была "наверху", а гражданин пассивно принимал ее "силу", а теперь обе стороны стали активными партнерами по взаимодействию ("сила равна противодействию"). Вещь из учебника, а у нас многим неизвестна.

Я подозреваю даже, что очень многие считают, будто наука – явление объективное и чуть ли не вечное, между тем как она возникла недавно, всего четыре века назад, и уже начинает "преодолеваться". Сама идея, что Природа подчиняется "законам", очень необычна и с огромным трудом воспринималась вне Запада с его идущим от Рима культом закона. В Средние века петуха, несшего яйца (в Европе и такое бывает), торжественно судили и отправляли на костер как "преступившего Закон Природы" – а в Китае его бы придушили тихонько, как что-то неприличное. Но идея "законов Природы" подтверждена огромным числом наблюдений и экспериментов, и ее можно принять как надежно установленную.

Иное дело человеческое общество. Многие читатели просто считают его "частью Природы". Если речь идет о популяции биологического вида "человек", то здесь, конечно, действуют законы Природы, но ведь речь не об этом. Мы говорим об истории как отношениях между людьми, не сводимых к биологии. Человек создал искусственный мир – культуру. Его жизнь в этом мире определяется не только физиологией и даже не только материальными интересами, но и идеалами.

Материализм в истории (истмат) – важная для анализа модель, абстракция, в которой история представлена как борьба за интересы. Как любой абстракцией, ею надо пользоваться осторожно, только для анализа и только в пределах ее применимости. Но эту элементарную вещь, о которой твердил и Маркс, начисто забыли. Конструкции истмата ("законы") стали лихо применять для синтеза – объяснения реальной жизни и даже предсказания. Это – как раз нарушение норм научного мышления. Результаты просто фатальны – "мы не знаем общества, в котором живем".

Обычно в тех же письмах, где критикуют мой "ревизионизм", дается простое объяснение краха СССР. В нем две материалистических причины: эксплуатация рабочих номенклатурой и уравниловка. И авторам писем достаточность этих причин кажется абсолютно очевидной, они даже удивляются – о чем еще спорить, все ясно, как божий день. Из такого объяснения следует, что в СССР жило 250 миллионов дураков, чему поверить невозможно. Ибо рабочие предпочли несравненно более жестокую эксплуатацию "новых русских" – и терпят ее. Во-вторых, сломав "уравниловку", они резко снизили свое потребление. Кто же в здравом уме сделает такой выбор? Вот и приходится истматчикам придумывать совсем не материалистический довод: людей "зомбировали".

Мои критики, не сомневаясь в своей правоте, поступают самонадеянно. Они не пытаются как-то объяснить, почему же я ("умный, проницательный" и т. п.) вдруг впадаю в очевидную для них глупость. Ну хоть бы не считали меня умным – все-таки была бы какая-то логика. Но дело-то не во мне. Я же излагаю точку зрения множества умных, ученых людей, которые к вопросу относились очень ответственно. Более того, когда я "выхожу за рамки", то будьте уверены: сначала я "прокатываю" вопрос в понятиях истмата, а уж потом дополняю анализ теми инструментами, которые созданы в других подходах. А у большинства убежденных материалистов я не вижу и истматовского анализа – простое применение "всемогущих" формул. Они, кстати, часто являются просто красивыми метафорами вроде: "насилие – повивальная бабка истории". Вот и ждем, когда эта бабка на нас навалится.

Когда говорят об объективных законах общественного развития не как об условности, позволяющей упорядочить мышление при "первом подходе" к реальной проблеме, а как об исчерпывающем способе осмысления, то исходят просто из веры. Ибо культура – столь разнообразная и гибкая система, что никакого закона, предопределяющего ход истории, на опыте выявить невозможно.

Почти во всех письмах мне напоминают о "законе соответствия производительных сил и производственных отношений". Я и сам о нем помню, но никогда не считал, что это – очевидная или установленная на опыте вещь. Где наблюдается и как можно предвидеть соответствие или несоответствие? Ведь закон имеет ценность лишь когда позволяет предвидеть. Когда он сильнее частностей, когда он "пробивает себе дорогу" через массу конкретных обстоятельств. Мы же в истории на каждом шагу видим сплошь отрицание этого закона – комбинации частностей весомее закона.

Вот, Япония сделала мощный рывок в развитии своих производительных сил, когда правящий слой силой государства навязал обществу производственные отношения, копирующие социальное устройство XI века. Тогда, в эпоху феодальной раздробленности и непрерывных войн сложился симбиоз трех сословий. Общины крестьян и цеха ремесленников брали на прокорм и обеспечение дружины самураев, и те их охраняли. В конце XIX века так устроили промышленные корпорации: самураев и ремесленников император послал в Европу учиться на предпринимателей и инженеров, а крестьянские общины переместили на фабрику, как рабочих. Оказалось, "соответствует" наилучшим образом – но попробуйте вывести это из истмата.

Возьмем США. В эпоху уже развитого капитализма возникает рабство, да еще какое. По велению истмата мы заучили миф, что оно было неэффективным. Это неправда. Оно не только было невероятно эффективным, но раб даже работал вдвое лучше наемных белых рабочих (в страду их нанимали, если нехватало негров). И мало кто знает, что при этом раб получал еще зарплату в среднем вдвое большую, чем белый. А почему так было? Потому, что африканцы (а управляющие плантациями практически всегда сами были рабами) по привычке легко составляли коллективы, а белые рабочие-протестанты были индивидуалистами, и их включить в сложно организованную бригаду не удавалось. Фундаментальное исследование экономики Юга США, основанной на рабстве, вызвало скандал в научном сообществе. Это исследование подрывало истмат, который западные ученые тайком исповедуют. А для нас оно очень важно, ибо многое говорит о том, какой колоссальной производительной силой может быть общинность.

Случаи, которые не вписываются в "закон", составляют норму, а "правильные" – исключение. Какой формацией был фашизм, при котором производительные силы Германии бурно развились? Частная собственность – и государственное планирование, классовое сотрудничество капиталистов и рабочих, полная занятость и т. д. А когда речь заходит об империи инков, все стыдливо умолкают: их формация почти в точности отвечала образу социализма. Не прошли ацтеки ни рабства, ни феодализма, ни капитализма – все не по закону.

По закону о "соответствии" весь советский социализм был сплошным нарушением, и мы чуть ли не радоваться должны, что наконец-то Ельцин и Чубайс исправили ошибку русской истории. Почему же и зачем я должен в этот закон верить? Он же мне ничего не объясняет, но зато меня разоружает в борьбе с чубайсами. Всему свое место и время. Представьте, что Жуков в 1941 г. планировал бы операции, мысля в терминах истмата.

Во многих письмах поминают и другой закон, который мы не выполнили и вот – законно уничтожены. Это о том, что та формация прогрессивнее, которая обеспечивает более высокую производительность труда.

Я-то считал, что ошибочность этого ленинского положения давно всем очевидна. Ан нет. Ленин сказал это, когда мир казался неисчерпаемой кладовой ресурсов. И "выжимать" больше продукта из живого труда было выгодно. Но увеличение производительности требовало непропорционально больших расходов энергии. И когда поняли реальную стоимость этого невозобновляемого ресурса, разумно стало искать не наивысшую, а оптимальную производительность. Например, по производительности фермеры США вроде бы эффективны, а по затратам энергии (10 калорий на получение одной пищевой калории) недопустимо, абсурдно расточительны. Следовать их примеру не только глупо, но и в принципе невозможно.

Кстати, погоня за наивысшей производительностью, выгодная с точки зрения монетаризма, разрушает не только энергию, но и сам "сэкономленный" ресурс – человека. Спорил я как-то с другом, капитаном испанского рыболовного траулера. Он говорит: "Вы нарушали закон Ленина о производительности труда. Когда мы проходили мимо советского судна, наши рыбаки смотрели с ненавистью: свободные от вахты русские загорали, играли на палубе в шахматы. А у нас на таком же судне было вдвое меньше персонала, и работали по 16 часов в сутки. Из каждого рейса я вез одного-двух под охраной – сходили с ума". Я спрашиваю: "Ну и что же тут хорошего? Ведь в порту у вас оставалось столько же безработных, которые гробили себя наркотиками. К чему такая производительность?". "Так ведь Ленин сказал", – а больше справедливых аргументов и не было. А несправедливые (вроде выгоды для хозяев) он и сам не хотел применять. Он год над этим думал, а потом признал, что у советских рыбаков было лучше, и в данном случае критерий производительности социализму не нужен.

А возьмите такое боевое оружие истматчика, как "закон стоимости". К началу 70-х годов основная масса советской интеллигенции уверилась, что наша экономика безнадежно порочна, ибо не соблюдает закон стоимости ("волюнтаризм"). А объективные законы никому не дано безнаказанно нарушать! Стоимость определяется общественно необходимым временем на производство товара и выявляется на рынке, при эквивалентом обмене. Что все это – абстракция, что в жизни ничего похожего нет, начисто забыли. И советский строй стали ломать вполне реально.

Взять хотя бы такую мелочь, что даже в идеальной (воображаемой) рыночной экономике для выполнения эквивалентного обмена необходим свободный рынок товаров, финансов и рабочей силы. Но его же нет. Протекционизм только рынка труда индустриально развитых стран обходится "третьему миру", по данным ООН, 500 млрд долл. в год, то есть масштабы искажений колоссальны.

Как сказано в Докладе Всемирного экономического форума в Давосе, в развитых капстранах занято 350 млн. человек со средней зарплатой 18 долл. в час. В то же время Китай, бывший СССР, Индия и Мексика имеют рабочей силы сходной квалификации 1200 млн. человек при средней цене ниже 2 долл. (а во многих областях ниже 1 долл.) в час. Открыть рынок труда для этой рабочей силы в соответствии с "законом стоимости" означало бы экономию почти 6 млрд долл. в час! Иными словами, экономика "первого мира" при действии закона стоимости являлась бы абсолютно неконкурентоспособной. И "закон" просто выключен действием вполне реальных, осязаемых механизмов – от масс-культуры до авианосца "Индепенденс". Выключен этот закон уже четыре века, и в обозримом будущем уповать на него не приходится. Так чем мы должны руководствоваться – реальностью или воображаемым законом стоимости?

А посмотрите, как разоружают оппозицию заученные в истмате истины вроде "бытие определяет сознание", "базис первичен, надстройка вторична" и т. п. Раз так, то нечего беспокоиться об идеях – ужасное бытие само заставит людей бороться за социализм. Но ведь это совсем не так, это даже просто глупо. Материальная нужда может только погнать студентов с лозунгом "Хочу есть!" – на большее не надоумит. Ведь и сам Маркс предупреждал: "Идея становится материальной силой, если овладевает массами". Он как бы вводил идеальные стороны жизни в рамки истмата – но даже этого мы не учли.

Так и получилось, что советский строй разрушали идеями, маскируя их якобы материальными проблемами. А блокировать разрушение мы не могли – уповали на объективные законы. Это даже не вина, а беда наша: весь период сталинизма мы прожили в крайнем напряжении, и на освоение современного мышления руководство не шло – боялись раскачать лодку. Но сейчас, покуда мы в оппозиции, мы просто обязаны это сделать, это время для нас – подарок судьбы, как время реакции после 1905 г. для большевиков.

Я мог бы понять, если бы против моих осторожных приглашений восстали из-за того, что я протаскиваю идеализм, мистику, реакционные теории. Нет, речь идет об ученых-материалистах, часто даже о марксистах, но не образца 1891 г., как винтовка Мосина. Вот вам пример к вопросу о "соответствии производительных сил", первичности базиса и т. п.. Его приводит М. Вебер, крупнейший социолог, подошедший в анализу капитализма с другой стороны, нежели Маркс – через культуру, через реальный, но идеальный срез жизни. Конец XIX века в Германии. Хозяин нанимает жнецов – все немцы, внешне неразличимы, молодцы как на подбор. Но одни католики, а другие протестанты. Работают одинаково. И тут хозяин, торопясь убрать хлеб, удваивает плату за уборку десятины. Происходит нечто, для истмата необъяснимое. Жнецы-протестанты, чтобы использовать удачный момент, работают чуть не целыми сутками, доупаду. А католики начинают работать ровно половину прежнего – а потом идут в пивную или на речку. Как же так? Ведь закон же объективный! Абстрактно, да. А на деле такой идеальный фактор, как религия, намного важнее. Для протестанта богоугодна нажива, а для католика – достаток. Заработав привычную сумму, он не гонится за наживой.

Скажете, это – мелочь, но из таких мелочей и складывается реальность. И нам надо бы оставить абстракции до лучших времен, а самим научиться понимать именно реальность. Она поддается и изучению, и пониманию – если мы применяем годные именно для нынешней, нашей реальности слова и средства.

Мне иногда ставят такой трудный вопрос. Сейчас в коммунистическом движении возникло как бы два видения реальности, два языка. Одни (РКРП и близкие группы) в основном используют привычные понятия истмата, заостряя внимание на классовой борьбе. Другие (ряд деятелей КПРФ) почти не применяют этих понятий, перейдя на "державную" риторику и видя в происходящем прежде всего конфликт цивилизаций. Если учесть, что быстро выработать принципиально новый язык нельзя, какая из двух крайностей хуже, в каких понятиях мы дальше отходим от реальности?

Обе крайности плохи, а какая окажется хуже, зависит от того, как пойдут дела и насколько гибким будет мышление. И лозунги, и язык будут меняться в зависимости от обстановки. Лучше выявить слабости каждой схемы. Если бы удалось поладить с режимом Ельцина добром и приостановить разрушение всех систем жизнеобеспечения России, то державная риторика позволила бы объединить более широкий фронт, чтобы начать восстановительную работу. Небольшая надежда на такой исход еще есть, и шанс надо использовать.

Если же этот мизерный шанс будет утрачен, и массы перейдут к активному сопротивлению (а это будет самоускоряющимся процессом), то им потребуется язык борьбы. И самый простой и понятный язык – это язык классовой борьбы. "Смерть буржуям!" – такие надписи уже появляются в подземных переходах. С точки зрения цивилизационного конфликта, он в случае победы трудящихся будет решен в пользу России мимоходом – она выживет и как цивилизация (так получилось и с большевиками). На державной риторике, с опорой на "национальный капитал", победить, на мой взгляд, в принципе невозможно. Но самое страшное, что с этой риторикой невозможно и "прилично" проиграть – достигнув какого-то "дна" (скажем, превратившись в колонию). Для нашего падения дна не существует – дело неминуемо дойдет до полного разбегания России и массовой гибели людей.

("Советская Россия". Ноябрь 1996 г.)

От философии угнетенных – к философии борцов

Моя статья "Час сомнений" (28.10.1996) вызвала поток возмущенных писем. Общий мотив такой: "наконец-то С. Кара-Мурза с открытым забралом выступил против Маркса и Ленина". Письма интересные, но их много, и я отвечу лишь на главные, повторяющиеся идеи.

Есть люди, которые уже отчаялись и потеряли ориентиры. Их, судя по письмам за три года, становится больше. Тут уж речь не о споре, а о сигнале: растет число людей на грани срыва. Я неосторожно упомянул фашизм как явление, выпадающее из схемы истмата – мне пишут, что я веду геббельсовскую пропаганду, "налицо восхваление автором фашизма". Я пишу о том, как понимаю тактику КПРФ: "Если бы удалось поладить с режимом Ельцина добром и приостановить разрушение всех систем жизнеобеспечения России, то державная риторика позволила бы объединить более широкий фронт, чтобы начать восстановительную работу. Небольшая надежда на такой исход еще есть, и шанс надо использовать". На это, уже не обращая внимания на следующий абзац, шлют проклятья и угрозы аннулировать подписку на газету, которая печатает агентов Ельцина, получающих от него щедрую награду за счет ограбленного народа. Кое-кто даже напоминает "агенту Ельцина", что "придет час расплаты". Один читатель называет всех поименно членов редколлегии и ставит вопрос ребром: "Если вы согласны с С. Кара-Мурзой, то будьте вы все прокляты!".

Конечно, если КПРФ свой шанс не использует, борьбу возглавят именно эти люди. Пусть уж тогда они победят, мы будем помогать – это все же лучше, чем подохнуть под Чубайсом. Но победа их обойдется уж слишком дорого, намного дороже, чем в 1917-1937 гг.

Кое-кто даже объясняет, в чем мой тайный союз с Ельциным и Чубайсом: "у трудящихся отобрали собственность, власть, а теперь отнимают и истмат – философию угнетенных". Лучше не скажешь. Потому-то у людей и отняли и собственность, и власть, что они следовали философии угнетенных. А нужна философия борцов и победителей. Недаром вся демпресса и ТВ продолжает накачивать в сознание истмат: "СССР рухнул в силу объективных законов исторического развития", "советское хозяйство пришло к краху из-за нарушения объективных экономических законов". И кто это накачивает? Те же профессора истмата, чьи учебники мы зубрили. Истмат, ставший "социальной религией", оказался более сильным опиумом для народа, чем "религиозная религия".

Чем объясняют мои оппоненты тот факт, что я "сбросил маску"? Студент-историк разумно предполагает, что к "нападкам" на истмат меня побудило "поражение социализма в холодной войне". Но он считает, что эта катастрофа не должна поколебать устоев: "И все же я хочу спросить С. Кара-Мурзу: похоронил ли Чернобыль атомную физику?". Отвечаю на этот удивительно точный вопрос. В Чернобыле произошел отказ не атомной физики (она работала безотказно), а устаревших представлений о системе "человек-машина". Эти устаревшие представления по своему типу были, кстати, очень близки к истмату (выросли из общего корня). Так вот эти представления Чернобыль похоронил, хотя они так и тянут свои руки из могилы. Но это было настолько трудно, что человека, который изучал Чернобыль и первым во весь голос поставил под сомнение всю общепринятую доктрину технологических рисков, – академика В. А. Легасова – довели до самоубийства. Тот шажок от истмата, что предлагаю сделать я, несравненно меньше того, что сделали наука и технология после Чернобыля – хотя катастрофа СССР сравнима с Чернобылем.

Многие авторы писем не признают никаких полутонов. Стоило заикнуться о "преодолении истмата" – даже не о его отрицании, а всего лишь о выходе за его рамки при анализе ограниченного круга проблем (кризиса России) – это сразу названо отказом от марксизма-ленинизма и даже отказом от материализма. Выходит, весь материализм – в истмате? Так мыслил Ноздрев: "Все, что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, все мое". И спорить бесполезно. Мне пишут: "Вы, как я полагаю, прочитав пример о жнецах, сторонник идеализма". Поясню: я привел пример Вебера о том, как религия влияет на бытие (трудовую этику жнецов). Какой же это идеализм? Это просто этнографическое наблюдение, материализм чистой воды.

Как раз истмат очень грешит идеализмом. Ради заострения его главной идеи уже классики истмата создавали идеальные образы, совершенно не отвечающие реальности бытия. А их последователи вообще забыли об условности и стали вести себя так, будто в жизни действуют эти идеальные образы, а не реальные силы. Вот, в "Коммунистическом манифесте" сказано, что рабочие не имеют отечества. Ради акцента на классовой борьбе принижено значение национального фактора, создан идеальный образ "пролетариата всех стран". Ну, манифест – это вроде поэмы. Но ведь советский истмат уже всерьез исключил национальную проблему из рассмотрения. Утверждалось даже, что в СССР национального вопроса не существует. Вот это – идеализм. Следование таким идеальным фикциям обошлось дорого.

Кстати, пример с жнецами поминают очень многие авторы писем – и именно в ключе истмата. Все как один считают, что ничего странного в случае с жнецами нет (а я да Вебер, два дурака, не поняли). Мне пишут: "Истина состоит в том, что жнец-протестант – порождение утвердившегося буржуазного строя, содержанием бытия которого являются богатство и нажива. А жнец-католик воскресил традиции ушедшего феодального общества". Но почему католик "воскресил", а протестант совсем наоборот, "не воскресил", хотя бытие их протекает в одной деревне – на такие мелочи истмат внимания уже не обращает. На деле-то как раз буржуазное общество утвердилось благодаря протестантизму, а не наоборот. Вебер на эту тему написал целую книгу, собрав огромный объем данных. Но он – "буржуазный социолог-оппортунист", и про него мои оппоненты такого понаписали, что и от А. Н. Яковлева в бытность его начальником идеологии КПСС слышать не приходилось.

Чуть не в каждом письме напоминают, что истмат – не догма, а вечно живое учение, его надо развивать. На деле же отношение к нему поистине религиозное, и каждая робкая попытка "развития" вызывает такую болезненную реакцию, что десять раз подумаешь, прежде чем слово сказать. Меня удивило, что никто из явно любящих свое дело истматовцев, приславших письма, не отметил, что в статье "Эффект бабочки" сделан шаг именно в развитии, а не "преодолении" истмата. В той статье в полном соответствии с принципами истмата общество уподоблено природной системе. Только в классическом истмате общество описывается аналогиями с равновесными системами (механическими или энергетическими), а здесь – с системами неравновесными или в состоянии неустойчивовго равновесия, при возникновении в системе хаоса, катастрофы. Но это еще – самый настоящий истмат, только впитавший в себя знание о новом классе систем, знание второй половины ХХ века. И то реакция сугубо отрицательная.

Можно ли обойтись таким "развитием" (а ведь и оно встречается в штыки)? Считаю, что нельзя, хотя и это было бы большим шагом вперед, очень полезным. Но его недостаточно, потому что истмат жестко задает схему развития, схему смены поколений машины-общества – социально-экономических формаций. Худо-бедно, эта схема приложима к Западу, но очень плохо описывает исторический процесс в незападных цивилизациях. Создатели истмата и не претендовали на всеохватность, их интересовал именно Запад, а не "азиатский способ производства". Чтобы понять Россию, совершенно необходимо выйти за рамки "формационного" подхода истмата и использовать другой, хорошо развитый, но не истматовский подход – "цивилизационный". Но это – особая тема.

В большинстве писем отвергаются примеры, которые я привел в своей статье – высокая эффективность основанной на рабстве экономики Юга США и опыт развития Японии. Оба эти явления, которые считаются в обществоведении весьма сложными и вызывают яростные споры, оказывается, без всяких затруднений объясняются истматом. Авторы писем указывают мне на это даже с какой-то жалостью: мол, оторвался от марксизма и перестал понимать простейшие вещи. Разве не ясно: в Японии сработал технический прогресс, а на плантации кнут надсмотрщика. Такое всесильное, все объясняющее учение не только преодолевать – даже развивать не надо. И никакого любопытства, хотя я уверен, что утверждение о высокой эффективности рабского труда в США почти для всех должно быть неожиданным. У нас (да и в США со времен победы Севера) господствовала противоположная точка зрения.

К сожалению, все мои оппоненты обходят важнейший, по-моему, вопрос: можно ли считать законами утверждения, которые в реальной практике не обладают предсказательной силой? В естественных науках ответ однозначен: законами считаются только такие "сильные" и устойчивые отношения, которые подавляют частности, пробивают себе дорогу через массу случайностей. Иными словами, позволяют надежно предвидеть поведение системы.

Никто не оспаривает моего сомнения в том, что "законы истмата" такой силой обладают. На это мне дают три типа оправданий. Во-первых, "настоящие" законы истмата не всякому дано знать. Например, советская номенклатура после Ленина, несмотря на легион прислуживающих ей академиков, конечно, ни бельмеса в истмате не смыслила (авторы таких писем, не в пример боссам КПСС, видят законы истмата как на ладони). Доктор-философ, журя меня за "отказ от материализма", пишет: "Материалистический взгляд на мир основан на фундаментальном уровне образованности, развитой способности к логическому мышлению. Обыденное сознание не может подняться до уяснения объективных законов общества – слишком высок уровень теоретических абстракций". В изложении этого философа истмат теряет все черты научного подхода, а становится сокровенным знанием, доступным только для жрецов-посвященных. На такой истмат я и не посягал, мне до него дела нет. Размахивайте каким хотите кадилом в своих сектах для людей с "фундаментальным уровнем образованности". У меня обыденное сознание.

Второй аргумент в том, что к законам истмата вообще нельзя предъявлять требований обладать предсказательной силой в конкретной реальности. Действие этих законов как бы ниже уровня шума, и от этого шума реальности надо отвлечься, чтобы узреть закон: "Применение законов истмата к тому или иному общественному явлению тем более эффективно, чем ближе это явление к их [законов] объекту, т. е. обществу как таковому, в его целостности и развитии. Демонстрировать силу в отношении частностей, в каждом конкретном случае, закону не обязательно, тем более что частности подчас весьма субъективны". Если так, то и против этого истмата я не возражаю: пусть, кому нравится, рассуждает "об обществе как таковом". Для меня жизненно важна именно частность – как выйти из кризиса здесь, в России, и в приемлемо короткие сроки.

Третий тип аргументов: законы истмата вообще частностей не касаются, они с ними несоизмеримы. Читатель (кстати, он четче всех выявил слабости моих примеров – во многом вызванные их "телеграфным" изложением) пишет: "Разбирать реакцию жнецов – задача социальной психологии, инструмент которой – социальный "мелкоскоп". У истмата предмет исследований гораздо протяженнее в пространстве и времени – тут инструментом может быть только "исторический телескоп"... Закон отражает тенденцию, непреложность которой заметна на достаточно длительных отрезках времени". Для примера он приводит статью Л. Н. Гумилева о том, как разные ландшафты за 2 тысячи лет сформировали разные привычки двух групп племен.

И с этими аргументами я согласен, но ведь я прямо говорю в статье именно "о неспособности истмата объяснить кризис в России", да и всю советскую историю – процессы, которые укладываются в десятилетия. Нам нужен "ориентир для действий". Ведь я совершенно четко сформулировал слабость истмата именно в этом качестве: "Материализм в истории (истмат) – важная для анализа модель, абстракция, в которой история представлена как борьба за интересы. Как любой абстракцией, ею надо пользоваться осторожно, только для анализа и только в пределах ее применимости. Но эту элементарную вещь, о которой твердил и Маркс, начисто забыли. Конструкции истмата ("законы") стали лихо применять для синтеза – объяснения реальной жизни и даже предсказания. Это – как раз нарушение норм научного мышления. Результаты просто фатальны – "мы не знаем общества, в котором живем". Разве я предлагаю "отбросить" истмат как полезную абстракцию?

Те, кто сегодня озабочен соответствием производственных отношений производительным силам "в обществе как таковом" через 2000 лет, я скажу: на здоровье. Хоть наизусть выучите учебник Келле и Ковальзона. Но почему надо с таким жаром проклинать статью, которую я адресовал тем, у кого другие задачи? Я же предупредил: "Всему свое место и время. Представьте, что Жуков в 1941 г. планировал бы операции, мысля в терминах истмата". А мне отвечают, что у Жукова по истмату была в академии пятерка.

Почти все авторы писем приводят такой довод в защиту истмата: Кара-Мурза критикует истмат вульгарный, плохой, испорченный. А настоящий истмат – умный. Вот, Энгельс сказал то-то, а Ленин то-то – попробуй-ка опровергни. Это довод негодный. Истмат – это не десяток умных мыслей Маркса и Энгельса, а доктрина, ставшая частью официальной советской идеологии. Доктрина быстро оторвалась от ее творцов и стала жить своей жизнью, потому-то Маркс и заявил, что он – не марксист. Реально истмат был слеплен в партийных "лабораториях" в советское время и вовсе не исходя из идей классиков, а на потребу дня – не для предвидения, а для оправдания практики. Если Политбюро не находило другого выхода, кроме коллективизации, то ни на какой истмат Сталин не смотрел, а шел напролом – потом академик Ойзерман докажет, что именно это решение и вытекало из объективных законов общественного развития. Возьмите хотя бы такую мелочь: почти все уверены, что истмат предполагает существование социализма как особой формации. Но Маркс и Энгельс никогда этого не утверждали. Это – изобретение самих истматовцев, на зарплате и пайке.

Почти все советские люди "диалектику учили не по Гегелю". Старики, которые "под пулями от буржуев бегали", имели еще ясные представления о жизни. Последующие поколения черпали истмат из учебников, а вовсе не из Энгельса и Плеханова. Об этом, реальном истмате я и говорю. А мне отвечают, что где-то в пещере есть чистый, незамутненный источник XIX века, и ты его не тронь. Ради Бога, пусть остается в своей незамутненности, охраняйте его. Но людям пить-то надо, а пьют они гнилую воду из болота истмата сусловско-брежневского розлива. Почему же "истинные" истматовцы, имея доступ к чистому сокровенному знанию, не очистят для людей их воду насущную? Потому, что их не интересуют такие частности, как Россия и ее слом, они мыслят веками и тысячелетиями? Или еще по какой-то причине?

Многие письма наводят на такую мысль. Истмат, хоть сокровенный, хоть вульгарный, своей жесткой схемой смены формаций подводит к мысли, что советский социализм был "ошибкой истории" – был чем-то неправильным. И потому-то основная масса профессиональных специалистов по истмату сегодня совершенно искренне находится с социал-демократами (типа Горбачёва и Яковлева) или с троцкистами. А сознание тех, кто остался с "Советской Россией" и прислал мне письма с проклятиями за отступничество от истмата, раздвоено. Почти во всех таких письмах – негодование по поводу моего ответа К. Ковалеву. При этом суть нашего спора понята правильно. К. Ковалев уподобил советский строй мачехе рабочего класса, которая к тому же обзывает этот класс-Золушку "неблагодарной тварью". Основание для этого – истматовское понимание советского строя как арены эксплуатации и классовой борьбы (номенклатура против рабочих).

Я считаю, что это понимание неверно в принципе (истмат дал сбой в понимании всего советского общества, что честно признал Андропов). Но главное, что это означает полную капитуляцию перед Чубайсом – как бы его при этом К. Ковалев ни проклинал.

На ближайшие десять лет оппозиция, если она поднимется на борьбу, будет иметь лишь один действенный ключ к умам и сердцам людей: образ советской реальности. Он не идеален, но он воочию и даже через желудок показал всем и каждому: можно жить без голода, крови и мерзостей. Все для этого у нас есть, нужна только воля и правильный выбор жизнеустройства. То, что мы допустили в виде режима Ельцина – эксперимент. Он показал, что по всем жизненно важным показателям жизнеустройство на основе конкуренции и эксплуатации для 80 процентов людей означает горе и страдания. Надо восстанавливать солидарный образ жизни – без дефектов советского строя. Теперь это можно сделать, ибо эти дефекты сломаны вместе со строем (это как Китай резко пошел в гору после катастрофической культурной революции – она сломала всю бюрократическую систему).

Если же мы с помощью истмата поможем опорочить образ советского прошлого как один из вариантов эксплуататорского режима и попытаемся начать борьбу как бы с чистой площадки – уже пролетарскую, классовую, то мы обречены на поражение. Мы будем иметь не больше шансов на победу, чем беднота Бразилии. Отказавшись от образа советской жизни, оппозиция узаконит существующее – оно будет уже не преступлением, не изменой Родине, не оккупацией, а просто одним из вариантов общества, основанного на рынке и частной собственности. И, согласно истмату, это общество будет законно, ибо "производственные отношения капитализма еще не исчерпали и т. д.". И в этом обществе пролетариат должен пройти все "правильные" этапы обретения классового сознания: будут луддиты, чартисты, трейд-юнионы, а лет через 100, глядишь и новый "Коммунистический манифест". Но все это – чушь. Никакого капитализма и никакого пролетариата в обозримой перспективе в России создать никто не позволит. Не для того проводится деиндустриализация. Здесь будет зона контролируемого вымирания русского народа, очистка площадки. Что об этом говорят классики истмата? Ах, они такого не предполагали?

"Советская Россия" у нас одна, и читатели ее не вполне едины, это понятно. Если бы я знал, что беззаветных защитников истмата, которые требуют от редколлегии "не подпускать С. Кара-Мурзу к народной газете", много, я и сам бы перестал в ней печататься. Зачем огорчать людей? Но если их небольшое меньшинство, то придется как-то уживаться. Есть же страница для православных – они никак не ближе к истмату, чем я.

("Советская Россия". Декабрь 1996 г.)

В прошлое – с новым взглядом: книга Б. П. Курашвили о сталинизме

Во многих письмах читателей есть нотка недовольства: зачем газета уделяет столько места "воспоминаниям" о советском строе. Не лучше ли перевернуть страницу истории и искать пути жизнеустройства исходя из нынешней реальности? По-моему, это невозможно.

Ничего хорошего нас не ждет, если мы честно не осмыслим ближайшее прошлое – оно выстрелит нам в спину из пушки. Тем более, что это прошлое нами не преодолено, не изжито. Оно злодейски, предательски убито перестройкой. Даже ненавистников нашего советского прошлого мучает то, что они сотворили. Их собственные образы сделанного ужасны. Вспомним задавший весь стиль перестройки фильм Абуладзе "Покаяние": ненавистному прошлому в нем не позволено погребения по обычаю – его труп выкапывается из могилы и бросается прямо в город, отравлять всех живых. Какая же жизнь в таком городе!

Вторая причина важнее. Даже если бы у нас не было сопротивления, сама жизнь сломала бы жалкие утопии Гайдара и Чубайса с их убогой социальной инженерией. Во многих важных чертах (не обязательно лучших) прошлое восстановится. Но чем хуже мы его будем понимать, тем более уродливым будет "обновленный" образ и тем более жестоким процесс реставрации.

Если же искать пути не к реставрации, а к обновлению, к Добру, а не к мести (хотя без нее уже не обойтись – пепел стучит в миллионы сердец, и поиск бескровного ритуала мести стал важной задачей), то быстрое осмысление советского прошлого надо считать чуть ли не самым срочным делом оппозиции. И усилия здесь не избыточны, их совсем мало.

Все знают, что за три десятилетия (30-50-е годы) Россия в образе СССР сделала огромный скачок в развитии и проявила небывалые, чудесные силы ума и духа. А дальше мысль не идет, это чудо так и остается просто как явление нашей истории. Оно, на мой взгляд, не понято ни "марксистами", ни "патриотами", ни "демократами". А ведь сегодня нужны уроки.

Очевидно, что в те декады советский строй создал такие условия, в которых смогли не просто свободно, а "умноженно" проявиться силы и таланты русского духа. Может быть, единственный раз в истории вошли в "резонанс" силы личности, коллектива и государства. А обычно государство подавляло личность очень ощутимо. И потому, как правило, сила русского духа мощнее проявляла себя на краю, при ослаблении этого давления – у поморов и старообрядцев, у казаков и бунтовщиков, у поэтов и ученых, уходящих в духовную свободу. Русский человек особенно успешно укреплял государство российское, когда "наполовину" уходил из-под его пресса.

Прекрасную канву для размышлений над сутью советского проекта дает вышедшая летом этого года в изд-ве "Былина" книга Б. П. Курашвили "Историческая логика сталинизма". В ней автор дал именно краткую трактовку советского прошлого уже с опытом перестройки и реформы. Это – взгляд через призму исторического материализма. То есть, в тех понятиях, которыми привыкли мыслить большинство советских людей.

На мой взгляд, в рамках этого подхода сейчас вряд ли кто-нибудь в России лучше раскрыл бы тему, чем Б. П. Курашвили. Не только потому, что он – очень знающий, много видавший человек. Он – настоящий ученый (а это редкость среди научных работников), высоко ценящий истину – и в то же время умело соединяющий научный взгляд со здравым смыслом. Среди людей науки, на первое место ставящих познание, редко встречается любовь к человеку. Как говаривал Ницше, "сострадание в человеке познания почти так же смешно, как нежные руки у циклопа". В книге Б. П. Курашвили я вижу полную и ответственную любовь к реальному советскому человеку, поколениям советского времени. Без такого соединения ума и любви и подходить не стоит к трактовке сталинизма – не по зубам.

И еще одно качество автора, позволившее успешно взяться за тему. Судя по книге, Б. П. Курашвили подолгу и усиленно думает над вопросом. По многим оговоркам и уточнениям видно, что он мысленно пробегает доводы и следствия своих утверждений в очень широких пределах. Значит, все возможные (при данном подходе) возражения уже им учтены. Такой способ работы, нормальный для естественных наук, почти не встречается у наших обществоведов, как будто их с детства отучали от тяжелого умственного труда.

Книга Б. П. Курашвили – хорошая основа для работы. Она задает читателю "скелет", на который каждый может наращивать свои мысли и свое знание. Это даже важнее, чем убедительные выводы. Я первым и хочу воспользоваться этой канвой для гласного диалога по важным положениям книги, хоть это и необычный вид рецензии.

Глава 1 ("Сталинизм в контексте советской истории") – как бы резюме книги и вывод: "Непреобразование авторитарно-мобилизационного социализма [того, что сложился при Сталине – К-М.] явилось коренной, сущностной причиной катастрофы советского социализма. Виноват ли в этом сам авторитарно-мобилизационный социализм? В общем, конечно, нет. В основном виноваты не Сталин и его соратники, даже если они не наметили решение задач следующего исторического этапа, а их преемники". С первой частью вывода я согласен, со второй – не вполне.

Сталин и его соратники не только не наметили путей преобразования всего общества для жизни в "более мирных" условиях холодной войны. Они принципиально дезориентировали и разоружили нас выводом: "Социализм в нашей стране победил окончательно и бесповоротно". Этот вывод был стратегической ошибкой, которая оправдывала начавшийся распад идеологии, смертельный для СССР. Это – важнее, чем "грехи сталинщины, которые скомпрометировали социализм", отмеченные далее в выводе Б. П. Курашвили.

На мой взгляд, и остальные выводы в совокупности показывают ограниченность истмата в объяснении нашей истории и тем более сталинизма. Это не значит, что подход истмата вообще не плодотворен – он совершенно необходим, но, на мой взгляд, недостаточен. Содержательное знание и анализ фактов в рамках истмата позволили Б. П. Курашвили поднять наше понимание сталинизма на ступень выше, чем до сих пор. Краткую рецензию на этом можно было бы и закончить. Но книга стоит большего – она просто заставляет нас ощутить грани возможностей истмата, рождает желание преодолеть эти грани, хотя бы в виде разведки.

Попробую я это сделать, специально выискивая выводы, которые "повисают", отрываются от реальности. Выводы, в которых взвешенное и квалифицированное изложение Б. П. Курашвили фактов наталкивается, при их объяснении, на рамки истмата.

Уже самое близкое явление, которое мы переживаем – реформу Ельцина – в рамках истмата приходится трактовать как "политику реставрации капитализма" ("новая, советская буржуазия начиналась с расхитителей, спекулянтов, взяточников..."). Исчерпывает ли это определение суть происходящего? Не думаю. Мне даже представляется, что признаков реставрации капитализма, то есть социального порядка России до 1917 г., почти нет. Есть создание совершенно нового, генетически не связанного с дореволюционной Россией уклада, превращающего страну в безгосударственное пространство как объект для паразитического высасывания ресурсов. В схему экономических формаций это не укладывается, это даже колонией нельзя считать. Та социальная группа, которая формируется в России как господствующее меньшинство ("новые русские"), не является буржуазией. "А вору дай хоть миллион – он воровать не перестанет" (Крылов).

Это необычное, не предусмотренное классовой схемой социальное новообразование – сословие надсмотрщиков в огромной "зоне". Оно обязательно должно быть сословием отщепенцев, причем искусственно криминализованных, должно быть проникнуто преступным мышлением, чтобы быть способным контролировать – рублем, телевидением и дубинкой – полторы сотни миллионов человек, еще сохраняющих черты народа. Втиснуть происходящее в классовую схему истмата можно, но это сильно исказит реальность и затруднит ее понимание.

Б. П. Курашвили так отмечает ущербность нашего понимания советской истории: она освещалась односторонне – у нас апологетически, за рубежом клеветнически. Значит, если найти "золотую середину" – упоминать, для равновесия, отрицательные явления, мы бы понимали прошлое лучше. Кстати, сам автор замечает, что в перестройке прибавилось очень немного фактов, порочащих социализм, все они были давно известны – значит, история подавалась не апологетически. Я бы даже больше сказал: начиная с 60-х годов в широких кругах интеллигенции (и даже партработников) восприятие советской истории стало по преимуществу очернительным. Нас учили видеть прошлое через все более и более черные очки.

Но главное не в этом. Я считаю, что объяснение советского периода было не столько односторонним, сколько в принципе бьющим мимо цели, и никакими щепотками черноты дела было не поправить. Хотя правдоподобия было бы больше. Истмат, созданный для анализа "равновесных процессов" – плавных, стабильных состояний, просто не имел языка, чтобы описать происходящее в СССР. Он не проникал в суть явлений "на пределе возможного", а то и запредельных.

Вот сравнительно простой пример – Алексей Стаханов. Как это – нарубить за смену 14 дневных норм угля? Читаем хоть в наших, хоть в западных энциклопедиях – одно и то же. Только у нас это пример социалистического трудового героизма, а там – фанатизм коммуниста. Не раскрыта суть, а здесь как раз зерно советского социализма. Как обстоит дело, если выйти за рамки истмата, в более широкое знание?

Очень кратко, огрубляя, скажу так. Стаханову советский строй позволил вырваться из оков индустриализма с его отчуждением человека от предмета труда, от материала. Можно сказать, что Стаханов "прыгнул в постиндустриализм" или что "вернулся в Средневековье" – подошел к своему материалу, как Мастер. То есть, материал у него приобрел "душу", позволяющую мастеру "слиться с материалом", почувствовать его. Это особое отношение мастера и материала хорошо описано в уральских сказах Бажова. Что же мы знаем из воспоминаний шахтеров бригады Стаханова (в детстве я читал такую книжку)? Что Стаханов учил чувствовать уголь и искать в пласте невидимые равнодушному глазу наемного рабочего точки. Сегодня мы бы сказали "критические точки", "центры напряжения". А Стаханов говорил, что в них сосредоточена сила пласта. И умный шахтер не долбает уголь где попало: ударив в эту точку, он освобождает силу пласта, так что тот сам "выбрасывает" уголь, как взрывом. Стаханов научился "видеть" эти точки – и учил этому других. Разве явление Стаханова объяснить энтузиазмом или фанатизмом? Это же отговорки. Точно так же правильная наука индустриального общества не может объяснить способности йогов.

Чудесные результаты советского периода были "затерты" отговорками. А значит, никто не докапывался и до причин, не дал верного описания условий, в которых возник Стаханов. А ведь в нем – тайна сталинизма. Не вся, конечно, но важная часть.

("Советская Россия". Октябрь 1996 г.)

Смотреть вперед

Тот спор об истмате, что возник по моей вине, все же пошел по ненужному пути. Один испанский историк, который прочел все эти статьи, сказал мне, что похожий спор был и на Западе, но там нашли разумный выход: расширить рамки истмата. Считать, что всякий материалистический подход к истории правомерен и нисколько истмат не подрывает. Так что книгу Л. Н. Гумилева "Этногенез и биосфера" о том, как возникают народы в связи с природной средой обитания, цензура истмата разрешила бы печатать. И даже цивилизационный подход можно было бы использовать вместо формационного. Думаю, можно было бы и нам договориться. Тем более, что, как показывает наша история, тот "жесткий" истмат, который слишком уж ограничивает взгляд на реальность, утвердился у нас лишь в 50-е годы. Это, как ни странно, продукт "послесталинской" эры.

Но встает и другой вопрос. В связи со статьями об истмате многие читатели упрекают: зачем нам сегодня эти оторванные от жизни темы? Газета должна рассказывать о бедах народа и помочь ему в борьбе за свои права. Я же думаю, что когда у советских людей исчезнет надежда на победу, тогда и отпадет нужда в осмыслении истории и возможного будущего. Останется лишь жажда выжить – через выгрызание у хозяев малых благ. Пока не все мы еще доведены до этого. Страдаем, но хотим понять, что парализовало волю народа, что свело с ума его интеллигенцию, почему 18 миллионов членов партии потеряли даже саму способность предвидеть опасность для дела, которому большинство их честно служило.

Сегодня мы кое-что знаем о ходе событий: как велась холодная война, как плохо провел Хрущёв "десталинизацию", как возникло течение "шестидесятников", как готовилась перестройка, как с помощью всей идеологической машины, у рычагов которой встал А. Н. Яковлев, создали хаос в умах людей. Есть и более четкое изложение всей механики дезориентации советского народа. Это – теория революции Антонио Грамши, которую применяли для разрушения устоев СССР начиная с 70-х годов. Мы знаем сам факт использования этой теории, но не знаем и не можем освоить самой теории, ибо уже она сама выходит за рамки истмата (хотя Грамши – коммунист).

Это – фактическая сторона дела. Вопрос в другом: почему сознание советских людей оказалось таким беззащитным? Почему они (за исключением сельских жителей) под воздействием ТВ утратили, хотя бы временно, способность к рассуждениям исходя из здравого смысла?

Важная причина в том, что в головы нескольких поколений внедряли неверный, искажающий реальность способ понимать общество в его развитии – так вульгарный истмат. С классиками марксизма, а тем более с Лениным этот истмат имеет мало общего. Он был слеплен искусственно, на потребу идеологии. Все успехи большевиков связаны как раз с учетом реальности России и с прозрением в будущее. Мы от Ленина и Сталина сильно отстали.

Фразу "Мы не знаем общества, в котором живем!" Андропов сказал не для красного словца. Но что изменилось с тех пор? Не говорю о губителях нашего общества, Горбачёве и Ельцине с их свитой. Мы-то, страдающая часть, далеко ли продвинулись в познании? Выявили мы хотя бы самые грубые ошибки в понимании советского общества? Думаю, пока что похвалиться нечем. Мы даже не вскрыли истоки антисоветизма.

С 1988 г. я бывал на Западе, подружился со многими коммунистами, говорил с ними о наших делах. Они излагали мне вульгарный истмат в чистом виде. И это были не отвлеченные слова – из них вытекала практика. Меня она потрясала отходом от здравого смысла. Получалась странная вещь: стойкие коммунисты, от которых мы могли бы ожидать поддержки, вдруг оборачивались врагами советского строя – или создавали в своем воображении ложный образ СССР как рая земного.

Подумайте, руководитель итальянской компартии, знаменем которой был самый настоящий советский флаг, Пьетро Инграо пишет: "Все мы приветствовали мирное вторжение демократического начала, которое нанесло удар по диктаторским режимам". Ради чего вы приветствовали разрушение основ жизни множества народов, страдания миллионов людей? Оказывается, вон что: мы жили не по законам истмата. Инграо разъясняет: "Не думаю, чтобы в моей стране имелись серьезные левые силы, которые считали бы, что в СССР делалась попытка построить социалистический строй. Думаю, что для наиболее продвинутых сил западного коммунизма было ясно, что режимы Востока были очень далеки от социализма, во всяком случае были чем-то другим".

Какая безответственность! Приветствовать грабеж, смерть и разрушение только потому, что слой партийных профессоров вдруг решил, что жизнь трехсот миллионов человек есть "что-то другое", нежели написано в их учебниках. И дело не в политике, ведь Инграо не продался мировому капиталу. Истоки – в философской системе.

Потом, когда СССР был уничтожен, радость профессоров-"марксистов" приняла прямо неприличные формы. Наконец-то теория подтверждена: нельзя строить социализм в крестьянской стране, нельзя строить социализм в отдельно взятой стране и т. д. Был я на съезде левых интеллектуалов чуть не со всей Европы. Эти люди удивительно похожи на Гайдара, только они – "на стороне пролетариата", и теория у них не монетаризм, а истмат. Но жизнь, хлеб, страдания и радости человека вообще исключены из их рассмотрения. Выходит на трибуну профессор-марксист из Испании: "Товарищи! СССР мертв и, слава богу, мертв надежно!". Я потом напечатал в левых журналах статью, где обращался к испанцам с просьбой объяснить эту радость. Я писал: "Представьте себе 1939 год. Последних республиканцев добивают в Пиренеях. И вот, в Москве, в Колонном зале собрание. В президиуме Долорес Ибарурри, командиры интербригад. Выходит на трибуну профессор МГУ и заявляет: "Испанская Республика наконец-то пала! Какая радость, товарищи!".

Кое-кто мне говорил потом, что когда он представил такую сцену, его начало трясти – в памяти живо горе падения Республики. Но почему же сегодня, когда такая сцена разыгрывается в Мадриде в отношении СССР, она их не возмущает? Потому, что за двадцать лет им вдолбили в голову, что социализм в СССР был "неправильный". Могут сказать, что нас не касаются западные левые. Но ведь абсолютно то же самое, что я в уродливой форме увидел на Западе, я потом встретил и у нас, только в нашей горячке это не так бросалось в глаза.

Началось с того, что вся горбачевская рать начала твердить то же самое о "неправильности" советского строя – "казарменного псевдосоциализма, опирающегося на тупиковую мобилизационную экономику". Этими мыслями полон левый журнал "Альтернативы", издаваемый в России при поддержке западных левых (гл. ред. А. Бузгалин). Тираж 5 тыс. экз., значит, им питается верхушка всех партий. В "Правде" советский период с позиций истмата клеймил Б.Славин. И вот уже в "Сов. России" сам "Неизвестный читатель" представляет советский социализм ошибкой цивилизации, одобряя лишь краткий миг НЭПа: Сталин "ликвидировал рынок, учинив кровавый режим государственного терроризма", а "брежневский застой был политикой и экономикой абсурда, с какой стороны ни посмотри". И – радостный результат: "Неудивительно, что этот гнилой строй рухнул. Но это не был крах социализма!". Мол, не огорчайтесь, русские люди. Вы, может, передохнете с голоду, но зато стерто пятно с образа социализма. А о гнилом строе, при котором "все дети учатся в школе и сыты всегда старики", нечего жалеть, он был неправильный.

Можно ли эту установку считать просто схоластикой, не отвлекать на нее внимания читателей? Никак нельзя – из нее рождается позиция, а из позиции политические решения. Скажу прямо: главным оружием холодной войны и ее "власовцев" – номенклатурной контрреволюции в КПСС – как раз и была теория о "неправильности" советского строя. Враг выступал не напролом, не от интересов буржуазии, а как бы от идеалов марксизма-ленинизма, от интересов рабочих. И тезисы о несоответствии советского строя истмату, начиная с 60-х годов, овладели умами большинства интеллигенции. Тогда был поставлен диагноз и сделан прогноз: этот строй должен умереть, и долг честного человека – помогать его смерти. Как известно, прогнозы, в которые верует больной, сбываются.

Я, размышляя с тех же 60-х годов, а теперь отдав десять лет изучению вопроса, абсолютно уверен: диагноз болезней советского строя ошибочен – не в частностях, а в главном. И не просто ошибочен, он несовместим со здравым смыслом, которому не имеет права противоречить никакая теория.

Смешно было бы утверждать, что советский строй не имел своих болезней и дефектов. Но это был самобытный строй жизни, обладавший такой духовной и материальной силой, мерилом которой были катастрофы типа страшной войны или реформы Ельцина. Быть может, именно умирая, советский строй обнаружил силу и величие, которого, думаю, и ждать нельзя от "правильного" социализма (например, шведского). Западные наблюдатели, в целом, сошлись в мнении, что поведение в условиях тяжелейшего кризиса нашего общества, созданного советским строем, абсолютно уникально. Нельзя представить, чтобы люди, воспитанные в индивидуализме, выполняли свой трудовой долг, по восемь месяцев не получая зарплаты. Сегодня мы живы лишь ресурсами, созданными советским строем. Вопреки тлену и распаду, мерзким пляскам на руинах Чечни и на кухнях власти, мы повсюду видим образцы благородства и достоинства советской чеканки.

Летом гостил у меня в деревне, где я строю дом, немецкий философ. Пытаясь понять, что у нас происходит, он выучил русский язык и приехал. Рядом с моим участком – вагончик с шабашниками, которых ловкий предприниматель собрал из бедствующих областей России и Украины. Платил он им четверть заработанного, работали они от зари и до зари. Немец с ними подружился, наблюдал – и за работой, и вечерами у костра, с бутылкой. Уехал он потрясенный, его представления перевернулись. Его поразила деликатность этих людей, их снисхождение к своему эксплуататору, широта мысли и высокая, даже возвышенная культура. Этот немец все сравнивал с тем, как подумал бы и поступил человек Запада, он заставил и меня посмотреть на привычные мне вещи его глазами (я в те дни был с ним, часто переводил ему непонятные фразы).

Как же нам вернуться к здравому смыслу, покуда ученые "ремонтируют" теорию? В Испании, на лекциях о России, я предлагал такой эксперимент: давайте на пару часов забудем термины философии и идеологии, опишем советский строй в обыденных понятиях жизни обычного человека. Посмотрим, сколько он пил молока, в какой квартире жил, что читал и сколько раз ходил в театр, чем болел и чего боялся. Посмотрим, как все это изменялось со временем, из каких средств обеспечивалось. Все это вместе мы и назовем советским жизнеустройством, не пытаясь определить, было ли это социализмом или еще каким-то "измом". А потом сравним это жизнеустройство с другими образцами, которые реально есть в мире – США и Испании, Бразилии и Бангла Деш.

Как ни странно, эффект от такого простого приема бывал очень сильным. Все рассуждения о "правильном и неправильном" отпадали сами собой, даже тема тоталитаризма теряла смысл. Люди начинали сравнивать реальность в осязаемых понятиях. Например, у многих родителей на Западе так силен, до безумия, страх, что дети-подростки станут наркоманами, что отсутствие наркомании при советском жизнеустройстве сразу перевешивало большое количество иных благ. При таком подходе выглядят нелепыми и туманные лозунги вроде "Больше социализма, больше демократии!". Сама мысль, что ради таких призраков стоит сломать жизнеустройство, кажется чудовищной – любой шаг даже в осторожном изменении соотносится со здравым смыслом: что именно он улучшит и какой ценой? Например, при таком взгляде стал бы никчемным спор, который мне пришлось вести с К. Ковалевым, другими авторами, многими читателями: была ли в СССР эксплуатация рабочих номенклатурой? Ну, предположим, была. Вопрос-то в том, была ли она больше, чем при других типах жизнеустройства. И станет ли она меньше, если сломать советский строй и приватизировать промышленность?

К сожалению, разговора именно в таких понятиях нам вести не давали и не дают. Нам навязали разговор в чисто идеологических понятиях, даже о смысле которых непросто договориться: уравниловка, эксплуатация, тоталитаризм.

И еще один урок нам дает уже история. Все главные "обвинения" вульгарного истмата против русской революции и советского строя были выдвинуты уже Каутским, а потом развиты Троцким. Затем уже подключились югослав Джилас, еврокоммунисты и наши демократы. Поразительно как раз то, что и Ленину пришлось потратить много сил, чтобы отбить "обвинения от истмата". Но главная битва все же разыгралась между Троцким и Сталиным. И понять ее смысл для нас очень важно. Тут можно согласиться с профессором из Греции М.Матсасом: "Те, кто хочет, под влиянием перемен 1989-1991 годов, пройти мимо конфликта между Троцким и Сталиным, расценивая это как нечто принадлежащее музею большевистских древностей, смотрят не вперед, а назад".

Давайте же будем смотреть вперед. Для этого надо вернуться к здравому смыслу и говорить не о формациях, а именно о том обществе, в котором живем – о России.

("Советская Россия". Январь 1997 г.)

Не надо размахивать парадигмой

В левых газетах опубликовано много статей, где меня критикуют за "выпады против подлинно научной философии общества" – истмата. За подобные выпады Чубайс наградил орденом акад. Лихачева, "а Кара-Мурза вроде бы свой, вроде бы против капитализации, колонизации России". Мол, притворяется, хитрая бестия, и ордена от Чубайса берет тайком. Настойчиво напоминается, что я "профессор химии" и лучше бы писал "о тех проблемах, где у него есть несомненные знания" – то есть, по химии.

Профессора марксизма высекли меня, как князь Утятин мужика Агапа в "Кому на Руси жить хорошо". Помните: чтобы не огорчать старого князя, его сыновья уговорили крестьян устроить "камедь" – притвориться, будто крепостное право вернулось. Но Агапу, которого требовалось "выпороть" за грубость, хотя бы поставили столько водки, что он от нее помер. А мне даже пол-литра не поставили.

И где мне устроили порку – в газете КПРФ "Правда Москвы"! Как говорится, чья бы корова мычала. Разберитесь сначала с тем, что за марксизм исповедует ваше собственное начальство, а потом поучайте беспартийных.

Поразительное дело. Из-за этих самых профессоров у студентов сводило скулы от скуки при одном только слове "марксизм". Своей схоластикой они отвратили советский народ и от философии, и от политэкономии. Это во многом предопределило нашу беспомощность во время перестройки. И хоть бы в них шевельнулась тень сомнения или раскаяния. А где их живое слово сегодня? Я бы с радостью вернулся к любимой химии и не лез в их огород, если бы они были на высоте.

В "Советской России" критика приличнее, за это я благодарен газете. И все же стиль хромает. Ну к чему такие придирки: "пренебрежительное отношение к историческому материализму, полное название которого он постоянно заменяет жаргонным сокращением истмат". Невдомек профессору Е.Солопову, истратившему на такую мелкую мысль двадцать слов, что я экономлю место. У нас всего одна большая газета, а наши обществоведы пишут так, что две трети их текстов можно "отжать" без ущерба для смысла.

В целом тон критиков такой, что желания вести с ними спор нет. Но считаю, что обязан это делать. 20.2.97 в "Сов. России" большая статья В. Турченко. И здесь на каждом шагу подковырки и насмешки. Делу это не помогает, давит лишь на чувства. По существу же, на мой взгляд, качество критики невысокое. Мой оппонент как будто не читал моих статей и не помнит главных поставленных в них вопросов. Он критикует фразы и примеры. Допустим, мои примеры плохи. Но из этого же не вытекает, что и тезисы неверны. В. Турченко как минимум должен был бы высказать свое отношение к тезисам. Вспомним некоторые из них.

1. Я пишу: "В последние 30 лет происходит новая перестройка картины мира и возникли новые инструменты мышления. Основная масса тех, кто поддерживает оппозицию, этих инструментов не освоила". Согласен с этим В. Турченко? Понять невозможно. Он считает, что детерминизм истмата легко сочетается с "принципиальной непредсказуемостью неравновесных систем в точках бифуркации", и это известно сегодня всякому добросовестному студенту. Я же, дескать, один из немногих, кому это непонятно. Хорошо, если бы было так, но, думаю, В. Турченко неправ. Ибо иначе моя статья "Эффект бабочки" была бы воспринята просто как банальная и не вызвала бы не только бури возмущения, но вообще никакого интереса.

В. Турченко поднимает на смех мой краткий, из двух фраз, тезис о связи механики Ньютона с идеологией буржуазной революции в Англии, зачем-то поминает Аристотеля и Новгород (какая связь с Англией XVII века?). Что тут смешного? Я читал курс "Наука и идеология" в МГУ студентам, а затем три года – аспирантам в Испании. Знания по этому вопросу даже у образованных людей превратные. Сам В. Турченко также имеет знание очень неполное. Одно только идеологическое воздействие третьего закона Ньютона – предмет большого исследования в истории науки, а о связи механики с политэкономией Адама Смита написано несколько книг и множество статей. Конечно, связь механики и идеологии сложнее, чем я представил в двух газетных фразах. В. Турченко потратил целую страницу текста, чтобы высмеять меня, а лучше бы он дополнил и пояснил мой тезис. Полезнее было бы людям.

2. Я пишу: "К сожалению, все мои оппоненты обходят важнейший вопрос: можно ли считать законами утверждения, которые в реальной практике не обладают предсказательной силой?". В. Турченко прямо ничего не отвечает, но всей статьей в целом говорит, что да, предсказывать не могут, но все равно законы. Это у него называется "диалектический детерминизм". На мой взгляд, неубедительно. По мне, так это просто крючкотворство.

3. Я пишу уже в третий раз: "Материализм в истории (истмат) – важная для анализа модель, абстракция. Как любой абстракцией, ею надо пользоваться осторожно, только для анализа и только в пределах ее применимости". Иными словами, истмат расщепляет реальность, дает нам один срез жизни, один ее "спектр". Далее я объясняю, почему этот спектр малоинформативен именно в моменты слома, катастрофы, и особенно в России.

В. Турченко прямо ничего не говорит, отвергает этот тезис косвенно. Он утверждает, что истмат – не спектр, не срез, не модель, а всеобъемлющая картина, причем "по определению": "Исторический материализм есть материалистическое понимание общественной жизни во всех ее проявлениях". Если так, то дело еще хуже, ибо в этой трактовке истмат теряет всякие черты научного подхода. Но это попросту неверно, на это никогда и не претендовали классики марксизма. Истмат видит историю через очень специфическую "призму": как движение производительных сил и производственных отношений и как борьбу классов. А, например, Л. Н. Гумилев видит историю через другую "призму" – как рождение, расцвет и угасание этносов и народов. Его понимание материалистично, но оно – вне истмата. Потому-то его главную книгу долго не издавали. Придание истмату всеобъемлющего характера превращает его из полезного научного метода (ограниченного, как все научные методы) в подобие религии. Это – большая вина наших истматовцев, они загубили метод.

Все мои оппоненты, а теперь и В. Турченко упрекают меня в том, что я говорю о "плохом" истмате, а надо говорить о правильном, который есть у классиков. А меня тот истмат мало волнует, ибо он по какой-то причине оказался недоступен массам. В. Турченко утверждает, что я знаю истмат гораздо худший, чем масса советских людей, я – аномально отсталый. Я не вижу для этого оснований. Думаю, что я читал классиков гораздо больше, чем 99 процентов населения СССР, посвятил много времени изучению вопроса, я не глупее среднего уровня. Почему бы я вдруг так отстал? Думаю, я не отстал, а говорю именно о том реальном истмате, потоки которого нас всех омывали со школы до могилы. Это – истмат, который был дан как официальная идеология мне и таким, как я. Считайте, что мы занимаемся самокритикой и самоанализом.

Этот реальный истмат даже хуже, чем я пишу. В нем уже почти ничего научного не осталось. Потому-то большинство специалистов по истмату легко перешло на сторону Горбачёва и Ельцина – такого явления не бывало и не может быть в науке. Все эти "специалисты" знали, что они – шарлатаны, просто прислужники идеологии. У них не было никакой измены и никаких душевных мук.

В. Турченко не отвечает на вопрос, который я ставлю чуть не в каждой статье: если истмат – "ядро научной теории общества", если у нас было такое множество специалистов, владевших этой теорией, то как же мы пришли к положению, когда генсек вынужден был признать: "Мы не знаем общества, в котором живем"? Ведь это – тяжелое признание, знак беды. Не можем же мы предположить, что ученые нарочно искажали знание, а вся верхушка КПСС, включая Андропова, была беспросветно глупа. Нет, убедительнее предположение, что плоха была именно теория, метод познания нашего общества. Не имел права мой критик уходить от этого вопроса, так не делают в споре. Строго говоря, пока объяснений по этому вопросу истматовцы не дадут, вообще спорить не о чем.

4. Я упоминал вскользь, что движение идей – не менее важный срез истории, чем материальные интересы. И привел пример из М. Вебера о жнецах католиках и протестантах. В. Турченко пример отвергает: "Ведь можно предположить, что протестантство принимали в первую очередь те, для которых обогащение и труд занимали более высокий ранг в шкале ценностей, чем досуг и пивная" (а лодыри оставались католиками).

Выходит, люди изначально (биологически?) делятся на рачительных и лодырей, и первые выбрали протестантизм. А русские, как полные недотепы – православие. Тогда евреев, раз у них иудаизм, надо считать "генетически жадными"? Ничего себе истмат.

По мне, убедительнее как раз Вебер. Евреи в Европе занимались ростовщичеством не из-за "биологической жадности", а потому, что получили такую уникальную нишу благодаря Закону Моисея: "Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост, иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост" (Второзаконие, 19. [23]). А христиане, для которых все люди были братья, давать деньги в рост не имели права (хотя жадных среди них не меньше, но они свою жадность удовлетворяли другими способами).

Реформация сняла запрет на ссудный процент. Признание богоугодности ростовщичества, необходимое для финансового капитала, означало изменение в мышлении западного человека. Настолько революционное, что передовые в этом отношении протестантские секты называли себя "британскими израильтянами".

Разве взгляд на историю общества через такую призму не дает нам важного "среза"? Я считаю, что дает, причем в моменты крутых перемен он важнее истмата. Но В. Турченко третирует труд М. Вебера как идеализм. Это, по-моему, не полезно (он, кстати, искажает тезисы Вебера). И сказать, что я "некритически усвоил" идеализм Вебера потому, что взял у него пример, – довод, пригодный в споре религиозных схоластов, а у меня диплом химического факультета.

Близко к жнецам примыкает и пример Японии. Для В. Турченко все ясно: "мощный рывок был совершен благодаря буржуазной революции Мэйдзи". Сотни ученых скрупулезно исследуют "японское чудо", а В. Турченко сказал магические слова "буржуазная революция", и вроде бы все объяснил. На деле эти слова пустые, ибо разновидностей капитализма много. Важные труды в духе М. Вебера написаны о влиянии конфуцианства и буддизма на развитие азиатского капитализма, но об этом нам тоже знать не следует. Кстати сами японцы говорят не "революция Мэйдзи", а "Реставрация Мэйдзи". Ведь не я придумал, что в Японии был найден вариант "сословного" капитализма с опорой на общинность и клановую солидарность, воспроизводящий тип межсословных договоров XI века. В. Турченко этих трудов, насколько я могу судить, не читал. Но главное, что и другим не советует.

То же происходит с моим замечанием об эффективности рабского труда в США. Огромное исследование этого вопроса, проведенное в США и отраженное в большой книге, стало событием в научной жизни. Оно подрывает множество мифов, по-новому освещает взаимодействие общины и капитализма. В. Турченко этого труда явно не знает, но и знать не хочет. Он пишет о "неграмотных, забитых неграх", выполняющих примитивную работу. Но этот образ неверен, его даже из "Хижины дяди Тома" нельзя почерпнуть. Ведь в рабство из Африки увозили самых сильных и ловких охотников и воинов. Почти на всех плантациях – крупных капиталистических предприятиях – управляющими были негры, и белые им в подметки не годились. Это – примитивная работа? Да и вообще, разве работа на земле примитивнее, чем на фабрике? Это очень странное утверждение.

По мнению В. Турченко, негры-рабы не могли успешно работать в промышленности. Это не так. Иногда хозяева отпускали артели рабов на оброк на фабрики (как и в России артели крестьян брали на подряд целые цеха на заводах). И там рабы оказывались очень успешными. Это не практиковалось широко только потому, что плантации были более рентабельными. Живя общинами, негры поддерживали высокий уровень морали (например, перепись проституток обнаружила почти полное отсутствие среди них негритянок). Разложение началось именно после отмены рабства, когда рынок рабочей силы разрушил общину. Надеюсь, В. Турченко не обвинит меня в том, что я апологет рабства, я говорю лишь об одной стороне дела.

Вообще, о рабстве надо говорить особо, ибо оно грядет в XXI веке, вопреки истмату. Но посмотрите, какие странные вещи говорит В. Турченко: труд наших рабочих с малой зарплатой и невыплатами – "не является ли новой формой рабства"? Как это понять? Ведь есть совершенно жесткий признак рабства: внеэкономическое принуждение к труду с помощью насилия. Где В. Турченко это видел в России? Пока что рабочим на убыточных производствах платят хоть низкую, но зарплату, и это – пережиток советского строя. Будь у нас уже полный рынок, всех бы просто уволили, ибо нет спроса на этот товар – рабочую силу. Я больше уважаю понятия истмата, нежели В. Турченко.

5. Оспорив какой-то мой пример, В. Турченко тут же делает жесткий вывод ("концептуальный вакуум, методологический беспредел" и пр.), все время поминая какую-то парадигму. При чем тут парадигма? Зачем пугать оппонента оккультными словечками? Особенно потешается В. Турченко упоминанию об империи инков. Так вот что сказал в своей "Структурной антропологии" К. Леви-Стросс, один из крупнейших ученых века: "Чтобы определить, был ли политический режим инков социалистическим или тоталитарным, было исписано море чернил. В любом случае, этот режим выражался через самые современные формулы и на несколько веков опередил европейские феномены того же типа". Исписано море чернил! Я только капельку из этого моря капнул в "Сов. Россию" – и уже такой отпор. Честно скажу, меня это просто поражает.

А ведь в истмат не втискиваются не только инки. Можно ли перенести на Китай понятие феодализма, если помещики не имели там крепостных крестьян? А в какой формации жили казаки в России – почти четверть всех крестьян? Все время приходится мудрить, чтобы подогнать реальность под понятия о формациях. Непросто увязать базис и надстройку в арабском мире. Разве не существенно другое замечание Леви-Стросса: "Уже три столетия назад Ислам сформулировал теорию солидарности для всех форм человеческой жизни – технической, экономической, социальной и духовной – какой Запад не мог найти до недавнего времени и элементы которой появились лишь в некоторых аспектах марксистской мысли и в современной этнологии"? Конечно, В. Турченко и тут может сказать, что все это знает из истмата любой средний студент и только "уважаемый профессор химии" отстал. Но что-то мне не верится.

6. Вот, пожалуй, самое мое "дерзкое" сомнение: "Рушится сам закон стоимости – ключевая абстракция Маркса". В. Турченко даже не считает нужным это обсуждать, настолько для него это кажется абсурдным (все мои аргументы он просто не замечает). Однако делает очень странную оговорку: "проблема в том, чтобы строго научно определить социально-исторические условия, в которых этот закон работает". Как же так? То говорили, что этот закон объективен и имеет всеобщий характер, что его не дано нарушать никому, и вдруг, оказывается, даже еще неизвестно, когда он "работает". Что же это тогда за закон?

Но давайте кратко повторим, о чем речь. Стоимость – овеществленный в товаре труд, выявляется она на рынке при обмене товарами. Обмен является эквивалентным (обмениваются равные стоимости). Для этого необходим свободный рынок капиталов, товаров и рабочей силы (она – один из товаров). Отклонение от эквивалентности бывает из-за колебаний спроса и предложения, но происходит переток капиталов, и равновесие восстанавливается.

Выполняется ли это на практике, и если нет, то так ли малы отклонения, чтобы ими можно было пренебречь и говорить о существовании закона?

Во времена колоний Запад получил колоссальные ресурсы на нерыночной основе, через грабеж. Эти ресурсы включались по баснословно низкой цене в товары, производимые западными фирмами, но на рынке эти товары ценились так, как если бы эти ресурсы представляли собой трудовую стоимость. Отклонение от эквивалентности при обмене было очень большим и систематическим. Производители, не имевшие доступа к ресурсам из колоний (например, торговцы из России) переплачивали. Сегодня этот фактор не только не устранен, он возрос многократно.

Каковы масштабы неэквивалентности? Протекционизм рынка труда индустриально развитых стран обходится "третьему миру", по данным ООН, 500 млрд долл. в год, то есть масштабы его колоссальны. Открыть рынок труда в соответствии с принципами свободного рынка означало бы экономию почти 6 млрд. долл. в час! Мы видим, что разница в цене одного и того же компонента стоимости (рабочей силы) огромна. Пренебречь ею никак нельзя. "Закон", исходящий из презумпции эквивалентного обмена, просто не отвечает реальности. Отклонение от эквивалентности охраняется всеми политическими средствами. Сейчас США даже строят двойную стену на границе с Мексикой. Никакого свободного рынка нет и в помине, а значит, и стоимость выявлена быть в принципе не может. Почему же по этому главному вопросу В. Турченко ничего не сказал? Все о неграх да об ацтеках.

Рассмотрим второй компонент стоимости товара – сырье и энергию. Сегодня это в среднем две трети цены товара. Но они же не производятся, а извлекаются. Их стоимость – это лишь труд на извлечение. Разве можно сказать, что тонна нефти эквивалента часу работы нефтяника, хотя бы их цена в деньгах и была одинаковой? Это же фикция. Она скрывает принципиальную несоизмеримость. Трудовая теория стоимости искажает реальную ценность ресурсов для человечества. Цена энергоносителей – совершенно негодный суррогат ценности, потому и сказал философ: "Запад – цивилизация, знающая цену всего и не знающая ценности ничего". Ведь главная ценность нефти даже не в энергии, а в тех сложных структурах органических молекул, которые хранятся в виде углеводородов. Но ради извлечения энергии нефть подвергают крекингу, а потом сжигают, разрушая эти структуры. Потому и сказал Менделеев о сжигании нефти: "Можно топить и ассигнациями".

Учитывая только труд по извлечению богатств человечества из кладовой, трудовая теория стоимости маскирует ограбление будущих поколений. Закон стоимости обманывает нас, искажая все разумные критерии. В прошлом веке этого не было еще видно, но сегодня-то ложность всей модели налицо. Экологический критерий эта модель исключает полностью и совершенно сознательно. Я все это писал, но В. Турченко как будто не читал – об этом ни слова. Разве такая критика помогает понять суть?

Если сложить искажения, вносимые стоимостью при оценке труда, сырья и энергии в совокупности, отклонения от модели будут столь велики, что надо говорить о ее полной неадекватности. Ее можно использовать только как абстракцию для целей анализа, но никак не называть законом.

Эта модель не соответствует реальности еще по одной причине. Она идеализирует акт обмена, учитывая лишь движение потребительных стоимостей (товаров). А что происходит с "социальной ценой" или "антитоварами" (по выражению М. К. Берестенко)? С отрицательными стоимостями, которые всегда, как тень товара, образуются в ходе производства? Если бы действовал закон эквивалентного обмена стоимостями, то продавец "антитовара" должен был бы выплачивать покупателю эквивалент его "антистоимости". Но на деле-то этого нет! Антитовар или навязывается, без всякого возмещения ущерба, всему человечеству (например, "парниковый эффект", разрушение озонового слоя и пр.), или навязывается слабым – вроде захоронения отходов в Лесото или России. При таком "рынке наполовину" ни о какой эквивалентности обмена стоимостями и речи быть не может. Ведь товары, которые в денежном выражении искусственно соизмеримы, что и оправдано трудовой теорией стоимости, в действительности несоизмеримы (мы обычно даже не знаем, какая "тень" стоит за данным товаром). Килограмм яблок несоизмерим с книгой той же цены, ибо при производстве яблок энергетические запасы Земли возрастают, а при производстве книги – снижаются. Закон стоимости – полная мистификация реальных отношений. На нем основана самоубийственная экономика индустриальной цивилизации.

В. Турченко считает все эти рассуждения нелогичными, "методологическим беспределом"? Думаю, он не имел права, обругав меня за "ниспровержение закона стоимости", ни словом об этом не обмолвиться. Ведь разговор об этом идет с 1880 г., когда Сергей Подолинский послал свою замечательную книгу Марксу. Пусть скажет В. Турченко, правы ли были тогда Маркс и Энгельс, отвергнув идею вести расчет стоимости не в относительных единицах всеобщего эквивалента (деньгах), а в абсолютных – энергии? Я считаю, что Маркс тогда упустил великую возможность связать свое учение с экологией, что позволило бы сегодня марксизму дать ответ на вызов времени. Но уж сегодня-то, через сто с лишним лет такое упорство мне кажется просто необъяснимым.

Надеюсь, В. Турченко скажет важные и интересные вещи в своих позитивных статьях. Я буду рад. Буду читать и учиться. А мне уж позвольте писать то, что я сам знаю – если это читателям интересно. А не тратить время и бумагу на оправдания перед завучами по истмату.

("Советская Россия". Февраль 1997 г.)

Ненаписанная книга

У меня вышло две-три статьи, где я ставил под сомнение способность марксизма объяснить наш кризис и даже сами обозначения "правые" и "левые". Была вялая критика и масса писем. Критика в печати, на мой взгляд, бесполезная – для галочки. Критики не снизошли до разбора конкретных положений, не указали на ошибки в подборе фактов или изъяны в логике. Их раздражил "ревизионизм" пары статей, а ведь за ними – еще почти сотня статей, где с разных сторон говорится то же самое. На них-то никакого ответа! Само это молчание подобно крику.

Иное дело письма. Их так много (и всем спасибо), что можно сгруппировать по аргументации. Серьезные упреки, и разговор я разделю на две статьи.

Многие отвергают попытки поставить под сомнение правильность деления на "левых" и "правых" (а я вижу в этом делении ловушку). Насчет "левых" – каюсь. Хотя ответа по существу я не получил, но аргумент весомый: людям трудно на ходу менять слова и смыслы, не надо уж их путать. Раз даже лидерам некогда вникнуть, и они говорят "мы левые, а дело наше правое", давайте так и думать. По мне, так лучше бы использовать передышку для очистки языка, но раз трудно – молчу. Левые так левые.

Каюсь, ранил я ненароком и святые чувства к некоторым словам. Товарищ Н. пишет: "Не называйте события 1989-91 гг. революцией! Никакая это не революция. Контрреволюция! И не отождествляйте "демократов" с большевиками! Мол, и те революционеры, и эти... Я это воспринимаю как личное оскорбление. Чем Вы в таком случае лучше "демократов", утверждающих, что "коммунизм и фашизм – одно и то же"?". Упрек принимаю, газета – не научный журнал. Хотя, если говорить строго, а не эмоционально, то в 1991 г. произошла именно революция – глубокое изменение политического строя, передел собственности и смена официальной идеологии. Причем это был вовсе не возврат к старому, дореволюционному ("контрреволюция") – возник совсем иной порядок.

Но и тут спорить не хочу, если в подсознание вошло, что революция – Добро, а контрреволюция – зло, то пусть будет контрреволюция. Что же до коммунизма и фашизма, то как раз при строгом подходе видно, что это принципиально, по самой сути разные явления – а эмоционально их как раз можно ставить на одну доску. Мол, и там и там концлагеря. Потому-то "демократы" избегают строгих определений, а давят на эмоции.

По вопросу теории – сложнее. Иногда формулируют четко: я занимаюсь умышленной фальсификацией истории нашей Родины в целях укрепления ельцинизма. Предупреждают: "Не советую Вам заниматься ревизией марксизма. Учение Маркса всесильно, потому что оно верно". Иногда душевно просят "не ревизовать" – марксизм, мол, и так едва держится. С большим сожалением вынужден ответить этим товарищам: не обновлять идейного оснащения нельзя. Даже если люди с горя снова вызовут коммунистов к власти, тут же появится новый Горбачёв и опять приведет к краху. А Маркса-то уже нет, надо самим думать.

Жаль, что в письмах, которые просто отвергают всякую возможность "ревизии марксизма", совсем нет самоанализа. Все они – рассказ о неприятном открытии. Мы, мол, с удовольствием читали статьи С. Кара-Мурзы, а теперь он "раскрылся". Ну а если бы я не "раскрылся", а так бы и писал "правильные" статьи? Так бы их и читали с удовольствием? И не замечали бы, как с каждой статьей я вливаю в их сознание яд ревизионизма? Ведь это значит, что эти мои оппоненты, верные учению, по какой-то причине не могут распознать вредные идеи, если они приятно упакованы. Значит, ими легко манипулировать, они беспомощны против горбачевых. Ну кому же нужна сегодня такая "руководящая сила"! Но этого противоречия авторы писем просто не замечают.

Тревожит меня в письмах, беседах и молчании "начальства" одна вещь, унаследованная от КПСС. Вместо того, чтобы разобраться в вопросах, которые я ставлю весьма четко, мне отвечают, отечески похлопывая по плечу: "Хороший ты парень, Серега, но сколько же у тебя мусора в голове!". Вот и весь ответ.

Не подумайте, что мне обидно – не тот уже возраст. Тут я вижу опасную уверенность, что принадлежность к партии (к "учению") дает, без всяких усилий, верное знание о сложных явлениях. Абсолютно так же уверены вышедшие из КПСС "демократы" – они только прилепились к другой сияющей партии, по имени "Запад".

Что имеют в моем лице оппоненты-марксисты такого, чем могли бы объяснить себе наличие в моей голове "мусора"? Я получил нормальное образование (химфак МГУ) и выдублен в строгой науке. Читал Маркса. Конечно, не могу, как талмудист, проткнуть том Маркса иглой и угадать, на каком изречении остановился ее кончик. Но, думаю, основные идеи от меня не ускользнули. Оставил в 1968 г. любимую химию, чтобы понять причины увядания нашего социализма. Учился двадцать лет, с каждым годом теряя иллюзии легкого понимания, с которыми начал. Многие мои друзья из АН СССР не могли себе этого позволить, так и вошли в перестройку с этими иллюзиями и абсолютным непониманием – стали "демократами". С 1988 г. стал бывать на Западе и там учиться уже лихорадочно: новые для нас работы марксистов, новые теории человека и общества вне марксизма, личный опыт социал-демократов и коммунистов, переживших кризис еврокоммунизма и крах своих компартий. Возврат к коммунизму видных философов – уже с опытом краха СССР. Возврат на новом уровне понимания и самого коммунизма, и мирового кризиса.

Уже с этим запасом стал писать в "Правде", чтобы донести просто крупицы огромного запаса знаний, от которых мы были отрезаны нашими "обществоведами". Знаю, что пишу слишком много, в ущерб качеству. Посчитал, что ликбез полезнее. Но ведь упреки – не за изъяны в качестве, не за грех упрощений, ради экономии строк. А как раз за крупицы якобы "ненужного" знания. Они и есть "мусор".

Я понимаю, если бы критики сказали: этот человек исходит из чуждых нам идеалов, поэтому все у него в голове перемешалось, вот и получился мусор. Но этого не говорят, да так и не думают. Значит, отрицают просто как догматики, даже не объяснив себе истоки моих ошибок. Вот это и беспокоит. Если это не изменить, то неизбежную тягу молодежи к социальной справедливости направят в свое русло социал-демократы. А коммунистическая идея не переживет ее нынешних носителей-ветеранов. Что и требуется Гайдару. А Россия распадется, социал-демократы ее удержать никак не смогут, да и не захотят, их идеал – государство-нация. Г. Попов и А. Сахаров это четко выразили.

Я спросил бы оппонентов: назовите мне современную книгу марксиста с анализом фундаментальных вопросов бытия, которую средний образованный юноша мог бы прочитать с интересом. Вряд ли назовут. А я бы назвал марксиста Томсона, "Формирование рабочего класса Англии" – страсти и блеск шекспировские. Но – крамола! По этой книге выходит, что у нас рабочего класса нет, даже революцию делали "фабричные крестьяне". А уж вне марксизма, но необходимых для понимания марксизма книг – масса. Хотя бы наш Л. Н. Гумилев. А М. Вебер, К. Леви-Стросс, К. Лоренц, Э. Фромм – они как будто заранее объясняют нам суть нашего кризиса. Если бы "директором КПРФ" был я, издал бы массовым тиражом маленькую книжку антрополога М.Сахлинса "Употребление и злоупотребление биологией". После нее вся рыночная пропаганда бессильна – на свое место встает и частная собственность, и смысл "свободного индивидуума". Разве эти авторы антимарксисты? Нет, они ученые. Они потому и уважают марксизм, что не делают из него религиозного учения, а видят ценную теорию с ограниченным полем приложения – как всякая теория.

А взять небольшую книгу французских социологов "Школа капиталистического общества". Ведь почему-то уже двадцать лет ее ежегодно переиздают в разных странах. Там нет ни слова об СССР, но через выявление сути западной школы она говорит о советском строе больше, чем вся наша прошлая пропаганда. Ведь наши отцы своим проектом школы совершили прорыв в будущее, в будущую цивилизацию. Почему этот проект выродился – иной вопрос, и его надо ставить. Я же здесь указываю на другое: почему наших левых не интересует сам смысл того проекта, сама великая советская утопия? Ведь шум поднимают лишь по вопросу платности образования. А если у нас создаваемую "западную" школу сделают бесплатной, то все о-кей? На это мы согласны? Разве кто-нибудь из "начальства" левых поднял вопрос о том, что без ведома народа меняют сам тип школы – через нее меняют сам тип народа (вернее, ликвидируют народ как единое культурное тело)? Вот о чем речь – о равнодушии к фундаментальным вещам и переключении всего внимания на проблемы конкретно-социальные. Для парламентской партии этого достаточно, но партией спасения она в России не станет.

И ведь для такого идейного самоограничения нет внешних причин. В целом, уже есть запас "глав" той еще не сложенной книги, которая объяснила бы нам суть кризиса и указала неразрушительные пути его преодоления. Но левая интеллигенция не только не складывает эту книгу, но даже не желает читать отдельные главы.

В то же время наш противник, не нуждаясь во всей книге, тщательно изучил те главы, в которых указаны уязвимые точки России. По ним он и ударил, очень квалифицированно. А мы четко защитить эти точки не можем, вслепую машем руками. И терпим поражения при том, что имеем поддержку подавляющего большинства народа и даже скрытую поддержку почти всего государственного аппарата – вот что значит не понимать оружия и тактики противника.

("Правда". Ноябрь 1995 г.)

Катастрофы, хаос, развитие

В ряде статей я подводил к мысли, что истмат уходит своими корнями в представление о мире как машине (механицизм), которая находится в равновесии и действует согласно объективным законам (детерминизм, т. е. предопределенность). Поэтому истмат плохо описывает состояния краха, слома общественных систем – кризисы и революции. В ХХ веке наука стала уходить от механицизма и детерминизма, больше внимания уделять состояниям нестабильности и перестройки систем.

Это знание можно было бы включить в истмат, но мышление приверженных ему людей слишком консервативно. Поэтому это знание осваивается в приложении к обществу вне истмата, а часто даже, к большому сожалению, в конфликте с ним. Но полезно ли это знание? Помогает ли оно по-новому осмыслить прошлый опыт и нынешние дела, а тем более, способствует ли творческой мысли для улучшения жизни? Я считаю, что да, помогает, и рассмотрю это на примерах.

Сначала, однако, надо ввести пару-другую новых терминов, сделать усилие их понять (поневоле упрощенно – ученые простят). Система работает стабильно, когда ее структуры достаточно устойчивы. Всем частичкам системы в общем удобнее быть включенными в эти структуры, чем болтаться свободно, в состоянии хаоса. Это – порядок. Вал мотора стабильно вращается, когда исправны подшипники, правильно затянуты муфты, подается смазка. Следовать порядку в этих структурах "выгодно" системе. Но вот треснул ролик, разболталась муфта или не поступает масло – начинается вибрация, задиры. Структуры не удерживают систему, где-то ее отклонения переходят порог нестабильности, система идет вразнос и после краткого периода хаоса возникает новый порядок: мотор превращается в груду металлолома. Это состояние покоя, без трения и ударов. Новый порядок. Стабилизация!

Говорят, что новая структура ("груда лома") – аттрактор системы, к которому она тянется из состояния хаоса. Аттрактор – от слова привлекать, притягивать, казаться выгодным. Переход от прежнего порядка через состояние хаоса к новому порядку описывается в теории катастроф, и в нашем примере это слово можно понимать буквально. Но вообще-то перестройка системы через катастрофу может быть безобидной, мы говорим о типе процесса. Вот я перепиливаю ножовкой брус в неудобном месте. Сначала система нестабильна – не попаду по метке, срывается пила. Попал, углубил пилу, возник аттрактор – стенки надпила. Порядок! Но я поспешил, пила перекосилась, пошла так-сяк, разрушила стенки. Хаос. Потом возник новый аттрактор, вкось, и вышел срез с изломом. На нем виден этап хаоса, когда пила ходила беспорядочно. Система перестроилась с катастрофой. Если брус был не из красного дерева, такая катастрофа меня не разорила.

Перестройка общества через революцию – это быстрое, радикальное уничтожение или ослабление достаточного числа важнейших структур старого режима и создание обширного хаоса. Из него люди загоняются (словом или штыком) в новые аттракторы, которые революционеры спешно создают исходя из своих идеалов или интересов. Если новые аттракторы жизнеспособны, а старые надежно блокированы или уничтожены, то революция удается, и жизнь после травмы течет по новому руслу, а новые, наспех созданные структуры понемногу улучшаются в ходе реформ. Так произошли буржуазные революции в Европе и Октябрьская в России.

Если новые аттракторы нежизнеспособны, то или происходит реставрация, или продолжается хаос с гибелью элементов системы, вплоть до ее полного превращения в груду обломков. Ясно, что образ будущих аттракторов играет важную роль и на этапе создания хаоса, слома прежнего порядка. Нередко эти образы – лишь привлекательные миражи, утопии. Так соблазнитель разрушает семью, а потом отказывается жениться. Новый порядок при этом печален – урок легкомысленной женщине. А то бывает, что целому народу обещают принять его "в наш общий европейский дом" – только сначала сожги свой, нехороший.

Перестройка общества через реформы исключает создание хаоса, разрушение или порчу действующих структур. Вместо этого новые аттракторы создаются параллельно с действующими, так что система "имеет выбор". Потом старая структура тихо отмирает или улучшается, а может и сосуществовать с новой – просто увеличивается разнообразие системы, повышающее ее эффективность.

Конечно, все эти понятия, как и теория в целом, не заменяют ума, знания реальности и творчества. Они лишь помогают упорядочить процесс мышления, но это немаловажно, а часто, когда речь идет о сложных системах, решает дело. Политиком, который видел общественные процессы в этих понятиях (пусть и не в таких терминах), был Ленин. Думаю, он много почерпнул из трудов близкого ему А. Богданова, создавшего первую теорию систем, – тектологию – так что его учение о равновесии одно время даже было включено в истмат. Но Ленин намного опередил время, применив новые представления в политической практике. Это хорошо видно в его апрельских тезисах 1917 г.

Порча образа главных структур общества царской России велась либеральной интеллигенцией более полувека (большевики к этому добавить почти ничего не успели). Дело завершили расстрелы 1905 и 1912 годов, "столыпинские галстуки", мерзости, вскрытые войной. К концу 1916 г. равновесие стало неустойчивым. Толчком к слому порядка послужила созданная (видимо, искусственно) нехватка хлеба в столицах. В феврале 1917 г. революция породила обширный хаос. Либералы, пришедшие к власти, продолжали разрушать старые структуры (прежде всего, армию), но совершенно не заботились о создании новых аттракторов, к которым могло бы тяготеть разрушенное общество. Они были поразительно глухи ко всем главным требованиям народа. Единственным новым и очень слабым аттрактором можно считать само Временное правительство с его криками о свободе.

Что же увидел Ленин? Возникновение новых и набирающих силу аттракторов с очень широким охватом – советов. Первый их состав даже не осознавал своей силы и видел свою роль в том, чтобы "добровольно передать власть буржуазии". Но получилось, что решения советов признавались все большим числом рабочих и солдат – власть падала в руки советов, вопреки их намерениям. Сила их, по мнению Ленина, была в том, что они были реально связаны с массами и действовали вне рамок старых норм и условностей ("как продукт самобытного народного творчества, как проявление самодеятельности народа"). Значит, они могли меняться под влиянием реальных потребностей народных масс и служить их выражением.

И в апреле 1917 г. Ленин выдвинул тезис о революции, которая не укладывалась в понимание истмата: в момент нестабильного равновесия власти между Временным правительством и советами подтолкнуть к новому аттрактору под лозунгом "Вся власть советам". Гениальность этого тезиса в том, что в тот момент большевики не только не были влиятельной силой в советах, но почти не были в них представлены.

Последующая советская мифология представила эту идею Ленина как очевидно разумную, вытекающую из марксизма. Это не так. Апрельские тезисы всех поразили. На собрании руководства большевиков Ленин был в полной изоляции. Потом выступил в Таврическом дворце перед всеми социал-демократами, членами Совета. Богданов прервал его, крикнув: "Ведь это бред, это бред сумасшедшего!". Примерно так же выступил большевик Гольденберг и редактор "Известий" Стеклов. Отпор был такой, что Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ.

Тезисы были опубликованы 7 апреля и были, по сути, перечнем новых аттракторов, которые могли быть созданы при переходе власти к советам и полностью лишили бы привлекательности рыхлую власть буржуазных либералов. В области политики: "Не парламентская республика – возвращение к ней от советов рабочих депутатов было бы шагом назад – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху".

На другой день тезисы обсуждались на заседании Петроградского комитета большевиков и были отклонены: против них было 13 голосов, за 2, воздержался 1. Но за десять дней Ленин смог убедить товарищей, и Апрельская партконференция его поддержала. Потом само Временное правительство стало "портить" свои аттракторы, а в советах стала расти роль большевиков (работали "будущие декреты"). История прекрасно показывает этот процесс: власть совершенно бескровно и почти незаметно "перетекла" в руки Петроградского совета, который передал ее II Съезду Советов. Тот сразу принял Декреты о мире и о земле – главные предусмотренные Лениным аттракторы нового порядка.

Они полностью нейтрализовали аттрактор, созданный по инерции "из двоевластия" – Учредительное собрание. Оно отказалось признать советскую власть, проговорило впустую почти сутки и было закрыто матросом Железняковым ("караул устал"). Как вспоминает в эмиграции один нейтральный политик из правых, на улицах "Учредительное собрание бранили больше, чем большевиков, разогнавших его". А уж о том, что произошло с "учредиловцами" дальше, наши демократы, затопившие Москву своими крокодиловыми слезами, даже сегодня умалчивают. Учредиловцы отправились к белочехам, объявили себя правительством России (Директорией), потом эту "керенщину" переловил Колчак. Сидели в тюрьме в Омске, их вместе с другими заключенными освободили неудачно восставшие рабочие. Колчак приказал бежавшим вернуться в тюрьму, и "контрреволюционные демократы" послушно вернулись. Ночью их "отправили в республику Иртыш" – вывели на берег и расстреляли. (Примечательно, что шавки Горбачёва брызгали слюной на матроса Железнякова и прославляли интеллигента Колчака). В общем, в тот момент антисоветский парламент в России ни для кого не смог стать аттрактором.

Прагматичные историки и у нас, и за рубежом оценили стратегию Ленина, позволившую осуществить практически бескровный переход, как блестящую. Меньшевики же считали ее окончательным отходом от марксизма – прыжком в бездну социалистической революции без прочного фундамента в виде развитого капитализма. Этот приговор истмата все время довлел над нами. Считая себя "объективно незаконными", большевики фантастически преувеличивали многие опасности и наносили своим противникам излишние травмы. Например, новая интеллигенция на окраинах почти неизбежно впадала в ересь национализма, и большая часть ее поплатилась головой. А реально она нового аттрактора, опасного для советского строя, в 20-30-е годы не создавала, и репрессии были не нужны.

Можно показать, какими важными аттракторами стали первые национализированные предприятия в 1918 г., какую огромную роль как аттрактор сыграл СССР – и для "державников", и для народов окраин. Отдельной темой может быть "перестройка с катастрофой" в сельском хозяйстве – коллективизация 1929-1933 гг., когда старые структуры были насильственно разрушены, а новые аттракторы, созданные вопреки культурным и социальным условиям села, не работали. Им помогли удержаться до до их укрепления насилием, и это было тяжелым ударом по России. Об этом опыте – особый разговор.

Поговорим о том, что мы воочию видим сегодня – о "реформе Гайдара-Сакса", которую верно продолжает правительство Черномырдина. Пожалуй, это – классическая иллюстрация для теории катастроф. В этом ключе излагает ход событий уже ряд экономистов (Ю. М. Осипов, И. Н. Шургалина и др.).

Реформаторы имели политическую сверхзадачу: необратимо уничтожить советский строй (эта цель, кстати, не скрывалась). Перестройка экономики была для этого средством, хозяйство было заложником политики. Правительству Гайдара поставили задачу: политическими средствами создать хаос и блокировать действие аттракторов советской хозяйственной системы (план, финансовая система, регулируемые цены и т. д.), а затем включить действие аттракторов рыночной экономики (коммерческие банки, биржи, свободные цены, частная собственность и т. д.). Элементы разрушенной системы – и предприятия, и люди – будут втянуты в новые аттракторы, хаос будет преодолен и возникнет новый порядок, капитализм западного типа. Так обещалось и, возможно, в это верил Гайдар (хотя я о его умственных способностях более высокого мнения).

Дестабилизация советской системы была проведена в ходе перестройки достаточно эффективно. Все ее основные структуры были сначала опорочены в общественном сознании, а затем парализованы административными мерами. Началась инфляция, был разрушен потребительский рынок, ликвидирован план и ослаблена необходимая монополия внешней торговли. К 1991 г. равновесие стало неустойчивым, а хаос весьма обширным. Благодаря умелой провокации (путч ГКЧП) равновесие было сломано, систему толкнули в полный хаос, о восстановлении советского строя никто и не заикался.

План реформы был "спущен" из МВФ и повторял ее грубо механистическую программу "структурной стабилизации", которая до этого угробила экономику ряда стран "третьего мира" и Югославии. С помощью т. н. "шоковой терапии" достигалась катастрофическая потеря устойчивости старой системы, а дальше "рыночные" аттракторы должны были сами втянуть оставшуюся от советской экономики труху в зону своего притяжения. Мол, "невидимая рука" рынка слепит из нее светлое здание капитализма через механизмы самоорганизации. Надо только подвести людей, кнутом и пряником, близко к зоне притяжения нового аттрактора – и ликвидировать старый, чтобы некуда было вернуться. Подчеркну, что все это – декларации Гайдара и его американских советников. На деле же, весьма вероятно, целью было как раз создание хаоса и таких аттракторов, которые держали бы систему в режиме саморазрушения. Но мы здесь не следствие ведем, а решаем учебную задачу, так что условно "поверим" реформаторам – допустим, что "они хотели как лучше".

Как мы хорошо помним, с помощью "шока" хаос удалось создать, но это был "шок без терапии". Отмена контроля за ценами вызвала обвальную инфляцию, которая превзошла все ожидания – 1500 процентов в 1992 г. При этом рост цен не останавливался. Потом были отменены все ограничения внешней торговли, и рухнул рубль по отношению к доллару, капиталы хлынули за рубеж. Третьим ударом была приватизация. Хаос был создан, а новых структур не возникло. Деваться остаткам хозяйства было просто некуда. Стали "ограничивать" инфляцию методами монетаризма, взятыми из совсем иной системы. По расчетам самих реформаторов, "за каждый процент сокращения инфляции хозяйство должно расплачиваться тремя-пятью процентами спада производства".

Итак, в результате действий правительства экономическая система не получила набора новых структур-аттракторов, которые через "шок" вывели бы ее на путь к новому порядку с эволюционным развитием. Результатом была полная дестабилизация системы и такой тип хаоса, при котором возникают непредвиденные (т. н. "странные") аттракторы: преступный и теневой бизнес, массовые неплатежи (прямой грабеж населения государством), безумные налоги, дикие формы найма и расчетов, черный рынок с мелочной торговлей и т. д. Никакого импульса к развитию эти аттракторы не дают, но они укореняются, и уже их преодоление потребует огромных усилий. Даже та единственная из задуманных структур, которая активно действует – банки – превратилась в разрушительную силу, в паука, высасывающего последние соки из хозяйства и населения.

Не сработал главный аттрактор рыночной системы – частная собственность, он натолкнулся на мощное подспудное сопротивление всей культурной среды. Вот вопль рыночной мадам Пияшевой (сохраняю ее неповторимый стиль): "Я социализм рассматриваю просто как архаику, как недоразвитость общества, нецивилизованность общества, неразвитость, если в высших категориях там личности, человека. Неразвитый человек, несамостоятельный, неответственный – не берет и не хочет. Ему нужно коллективно... Это очень довлеет над сознанием людей, которые здесь живут. И поэтому он ищет как бы, все это называют "третьим" путем, на самом деле никаких третьих путей нет. И социалистического пути, как пути, тоже нет, и ХХ век это доказал... Какой вариант наиболее реален? На мой взгляд, самый реальный вариант – это попытка стабилизации, т. е. это возврат к принципам социалистического управления экономикой".

В чем смысл этого лепета "доктора экономических наук"? В том, что ввести людей в зону притяжения самого главного аттрактора не удалось. Русскому человеку, несмотря на все потуги Чубайса да Ясина, "нужно коллективно". И потому он не берет и не хочет их священной частной собственности. И потому, по разумению умницы Пияшевой, хотя "социализма нет", единственным реальным выходом из кризиса она видит "возврат к социализму". Но это уже очень трудно, ибо хотя привлекательность старых аттракторов растет, они подорваны. Да и созданное пропагандой недоверие к ним еще велико. Хаос и в хозяйстве, и в умах оплачивается страшной платой.

Как же в понятиях теории катастроф можно определить задачу оппозиции, которая принципиально отказывается от революции? Кстати сказать, пока что революция может быть совершенно мирной, поскольку хаос еще не преодолен, и сильных аттракторов, которые трудно сломать, еще нет (а "странные" аттракторы так и так придется демонтировать). Но не будем спорить, поговорим об "эволюционном" пути. Задача – создать из нынешнего хаоса некоторый порядок, какое-то приемлемое жизнеустройство, сокращающее бедствия народа и страны и позволяющее встать на путь восстановления и развития. Для этого надо собрать все силы и создать критический набор новых аттракторов, вокруг которых могла бы возникнуть ячейка такого жизнеустройства. Поскольку этому будет противодействовать политический режим, нечего надеяться на возможность наступления широким фронтом, речь может идти именно о ячейках. Но их демонстрационная роль исключительно велика, они должны стать "центрами кристаллизации", зародышами нового порядка.

Сегодня для такой программы есть все условия. В целом ряде областей и исполнительная, и представительная власть находится, пусть во многом условно, в руках оппозиции. Население же просто жаждет перемен к лучшему и внимательно приглядывается ко всем попыткам. Центральный режим не настолько силен, чтобы блокировать действия местных властей, тем более с использованием насилия. Учитывая, что экономический потенциал областей, которые могли бы участвовать в программе создания структур нового порядка, позволяет образовать целостные, самодостаточные системы, способные выдержать давление центра, набор частных акций может быть весьма широким. А значит, задавить их будет непросто. Специалисты уже сейчас могут назвать целый ряд проектов по локальному восстановлению хозяйства и быстрому улучшению жизни людей. Но это не для газеты.

КПРФ и весь блок оппозиции имеет редкую возможность выступить как конструктивная, но не соглашательская сила, реально создающая условия для спасения. Стоит только наглядно показать эту возможность в части страны, режим Чубайса быстро утратит остатки привлекательности.

Но можно быть уверенным – долго эта возможность не продлится. Режим подготовит и создаст новую катастрофу – монархию, войну, что угодно. Следует также отбросить иллюзии – самопроизвольно новые аттракторы не возникнут. Их надо создавать сознательно, собирая для этого силы и средства со всей страны. Если эта возможность будет упущена, перед русским народом останется один выбор: полная гибель или революция.

(Не опубликовано. Январь 1997 г.)


Глава 8. Размышляя о советском строе

Когда человек живет в сильной независимой стране, он не замечает этого счастья, как обычно не замечает счастья дышать, видеть солнце, траву, близких людей. Осознание это счастья приходит лишь вместе с осознанием его утраты – когда его страну раздавят и обглодают. Когда из телецентра, построенного на его земле и на его деньги, предатели Родины будут ежечасно над ним глумиться, захлебываясь от радости при каждом новой ране России.

Октябрьские праздники окрашены сегодня печалью. Русские люди, как древние славяне, погрузились в болото и дышат через тростинку, надеясь, что беду пронесет. Русские студенты – "неподкупное сердце и светлые лица" – выходят на улицы с мычаньем некормленой скотины, под лозунгом "Хочу есть!".

С Великой войны, когда затянулась рана гражданского братоубийства, праздник Октября стал праздником страны. Люди моего поколения всю жизнь так его и праздновали – вплоть до 1990 г., когда "демократы" в первый раз организовали "альтернативную" демонстрацию, обнародовали свой план раскола народа. И с тех пор в этом празднике нарастает чувство противостояния и чувство утраты.

Я понимаю, что не всем это чувство понятно, а многим и смешно. Кому-то ближе идеологические блага – гражданские свободы, права человека. А счастье – это чувство чуть ли не животное. И кошка счастлива – на солнышке, с котятами, когда есть дом.

Что ж, быть может, Россию удастся свернуть на этот путь – понятие счастья будет заменено "уровнем жизни", а потом еще один шаг – "уровнем потребления". Честь заменит налоговая декларация, вместо ума и совести будет компетентность. Когда Сталина спросили, какое самое главное качество в руководителе страны, он ответил: "очень сильно любить свой народ". Такого не скажет сегодня ни один политик. Понятие любви и чести из политики уже устранили.

Но с переделкой нашей души процесс застопорился. Видать, архитекторы, прорабы и каменщики готовят какие-то новые инструменты. Готовясь к их следующему удару, мы наконец-то поднимаемся над идеологией, начинаем чувствовать Историю, прозревать будущее. Думать не о свободе выезда, а о свободе воли, об ответственности не перед мэрами и префектами, а перед внуками и правнуками. И на этом уровне счастье оказывается категорией вечной, категорией Бытия. И человек меряет прожитое именно этой, полной мерой, а не килограммами потребления и литрами "свобод".

Как же в канун праздника Октября люди оценивают свою советскую жизнь в категории счастья? "Демократы" наконец-то решились задать людям такой вопрос. 56 проц. считают, что до перестройки было "больше счастья", 22 проц. видят "больше счастья" в наши дни. Доля последних велика среди тех, кому уже трудно сравнивать – молодым людям в возрасте до 24 лет, и резко снижается среди зрелых людей – после сорока. Среди тех, кто уже думает прежде всего о детях и об их будущем. И это – после десяти лет промывания мозгов, когда каждая черточка советской жизни была очернена и осмеяна.

В чем же был главный источник счастья, который открыла (или расчистила) Октябрьская революция? Скажу о двух сторонах одного чувства: в том, что мы жили в ладах с исторической памятью и с верой в будущее. И то, и другое – огромная духовная роскошь, которая нечасто достается людям, как и большая любовь. А тут – почти весь огромный народ прожил в этой роскоши полвека.

Что значит – жить в ладах с исторической памятью народа? Для меня это значит чувствовать, что ты своим образом жизни не оскорбляешь души твоих предков, которые вроде бы все время смотрят на тебя. Конечно, здесь речь о главном, в мелочах каждое поколение живет по-новому. Успокоили ли мы, в нашей советской жизни, опасения и предчувствия наших отцов и дедов? Думаю, да – пока не попались, по нашей умственной и душевной лени, в паутину перестройки.

Сегодня становится понятной тоска и страх за будущее, которыми полны страницы Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина. Они чувствовали, а потом и воочию видели, что на Россию надвигается сила, желающая ее сломать и растереть в пыль. И эта сила имеет мощную пятую колонну в самой русской жизни – в Смердякове и Ставрогине, в Головлеве и Колупаевых. Одна мысль о том, что русским предстоит стать народом "второго сорта", доводила героев Достоевского до самоубийства. Он описывал реальные случаи – но это была и его мысль.

Казалось, все эти предчувствия сбылись в феврале 1917 года. Либерально-демократические "бесы" разрушили армию и буквально разогнали империю – точь-в-точь как нынешние "межрегионалы и беловежцы". Октябрь был ответом. Думаю, потому народ и отшатнулся от белых, что почувствовал – не они соберут Россию, а красные. А за белыми – хотели того или нет идеалисты-прапорщики – вползали мародеры всего Запада с Японией в придачу.

Именно советская, а не капиталистическая индустриализация соединила народ и создала державу, которую никто не мог ни победить, ни обгладывать. В 1918 г. открыт ЦАГИ – колыбель нашей авиации, и Институт радия, из которого начал расти наш ядерный щит. В Т-34 и в "Катюше", в Жукове и Гагарине – именно советский дух. Соединение счастья со свободой и ответственностью за весь народ, за всех братьев-земляков нашей страны. Мы жили по правде и имели силу – и все страхи отступили. Эту жизнь мы и вспоминаем 7 ноября.

Напрасно сетуют на это и огорчаются те, кто придумал себе сегодня "белый" идеал – антисоветской пропаганде поверил, а к "демократам" не пристал, претит. Капитализм расколол и разложил Россию, довел ее до революции. И дело не в пудах чугуна и не в верстах железных дорог, а в оскорблении духа, в "столыпинских галстуках" и терроризме Азефа, тайных внешних долгах и грязных лапах Распутина с Симановичем. Этого не закроешь Саввой Морозовым. Если бы это продолжалось, то, как и предвидел В. Розанов, "Россию обглодали бы до косточки, и она лежала бы в грязи, всеми плюнутая и покинутая".

Почему же смогли в советское время расцвести и ум Королева, и воля Жукова, и красота Улановой – и вместе создать ту силу, которая нас оберегала? Думаю, потому, что каждая мать знала: ее ребенок всегда будет сыт и согрет, всегда о нем позаботится врач и учитель, и ему, если будет способным и прилежным, откроются все пути. Пусть это был идеал, но мы к нему продвинулись дальше всех. И каждый мог спокойно выйти из дому и не увидеть ночующего на улице старика. Это – счастье, которое все мы получили от советского строя.

Мы все больше и больше прикасались к искусству, в нашей жизни было все больше красоты – в наш дом вошли Пушкин и музыка. Наши песни были спокойны и мелодичны, наш смех был незлобив, а дети, насмотревшись наших мультфильмов, верили, что мир добр. Мы не боялись людей и доверчиво ставили свою палатку и над уральской рекой, и на литовском озере, и в горах Чечни. Никто не видел друг в друге мироеда и угнетателя, и труд каждого из нас чудесным образом увеличивал потребность страны в рабочих руках. А живя без страха, мы были восприимчивы – и к стихам, и к музыке. И все это было нам по карману.

Но, нежась в лучах улыбки Гагарина, под защитой Королева и Курчатова, все мы расслабились и не заметили, что та вековая, подспудная, горяче-холодная война, о которой нас предупреждали отцы и деды, вовсе не кончилась. Просто изменилось оружие и тактика – а обычным оружием бряцали для отвода глаз. В ухо нам вливали яд, и многие сошли с ума. Мы же, в розовых очках, готовились отпраздновать мир в холодной войне, обнявшись с добродушными янки. И не знали, что на Мальте тайком подписывают нашу капитуляцию. Мы сдали страну и сдали советскую власть. Каждому придется отвечать перед тенями своих предков, а пока что мы лишились благодати и принимаем кары земные.

В ЦАГИ, в уникальной Большой аэродинамической трубе, где "обдували" все советские самолеты, сегодня сушат на продажу пиломатериалы. Ученые, преемники Курчатова, от безысходности уходят из жизни. По городам и селам наносятся ракетно-бомбовые удары, а убийцы патрулируют русские города под командой иностранных наемников. На наших глазах политические клики решают, не поднять ли планку – от чеченской войны перейти к русско-украинской. Молодой предприниматель в истерике: старик, который копался в мусоре, обернулся, и он узнал в нем своего любимого преподавателя университета. Множество людей продали бы, а то и бесплатно отдали бы себя в рабство, обещай им хозяин кормить их и их детей.

Но те, кто до этого еще не дошел, в дни Октябрьских праздников имеют право лишь на минутное воспоминание об утраченном счастье. Уже немного времени осталось, чтобы решить: как предотвратить то столкновение, что уже маячит впереди. С кем он будет, если оно окажется неминуемым. И что он может сделать, чтобы пролилось как можно меньше невинной крови.

("Правда", "Советская Россия". Ноябрь 1996 г.)

Снова простой вопрос вождям

Отстранить от власти возникший на волне патологической перестройки антисоветский режим "атакой сходу", на первых же выборах, не удалось. Велика еще инерция антикоммунизма, не исчерпаны иллюзии ("кредит доверия"), жизнь еще не приперла основную массу людей так, чтобы они задумались о главном и перестали верить паяцам с ТВ. Все это – реальность, которую не могла бы устранить никакая самая гениальная пропаганда.

Но надо признать, что и пропаганда левой оппозиции была далека не то что от уровня гениальности – от того минимума, который вполне был достижим при кадровом состоянии партий и движений. И дело не в мелких неудачах и упущениях, а в том, что ораторы оппозиции "плавали" именно при ответе на самые простые, фундаментальные вопросы. А значит, повисали в воздухе и все вторичные, политические и злободневные утверждения. Даже такие, казалось бы, безотказные, как критика нынешнего режима. Удивляться приходится: реальность страшна и античеловечна, она – явно дело рук режима Ельцина, уже никто из них и не кивает на советский строй, а для убедительной критики эту реальность использовать не смогли.

Думаю, это потому, что в погоне за "чужими" голосами (надеюсь, что не из-за более веских причин) левая оппозиция по сути пообещала в случае прихода к власти следовать тем же курсом, только "делать все лучше", чем Ельцин с Черномырдиным. То есть, свела причины кризиса к негодному исполнению, а не к сути всего проекта нашей неолиберальной мафии.

Что значит, что идеалом КПРФ является "смешанная экономика"? А разве Чубайс против? И он за такую же. А какая у нас сейчас? Смешанная с очень большим госсектором. Чего же еще надо? Менять шило на мыло? Тогда коммунисты говорят: будь мы у власти, мы наладили бы смешанную экономику гораздо лучше, чем Чубайс. Почему? Тут уж люди начинают сомневаться, и не без оснований.

А что значит "равноправие всех форм собственности"? Не говоря о том, что это трудно увязать с самой идеей коммунизма, это и понять трудно. Что это означает в реальной практике? Что если государство дает дотацию своему предприятию, оно обязано дать такую же дотацию и частному? Но это же чушь. Государство перераспределяет ресурсы внутри всего своего сектора, чего частник не делает. Вообще, государство регулирует экономику, контролируя конфликт между секторами с разной формой собственности, исходя из социально-политической стратегии, а вовсе не из идеи "равноправия". Пришла Тэтчер и устроила приватизацию, вот тебе и все равноправие.

В какой-то мере эти неувязки вызваны необъяснимым методологическим дефектом программных документов КПРФ – смешением идеалов (ориентиров, далекой цели, почти утопии) и реальных политических решений в конкретных исторических условиях. В идеале частная собственность и неразрывно связанная с ней эксплуатация человека не может же быть желанной для коммунистов. Но сегодня, когда существенная часть народа ее хочет и Запад, держа у нас когти на сонной артерии, щелкает зубами, коммунисты у власти вынуждены частную собственность признавать и охранять. Но ведь компромисс и идеал – вещи совершенно разные.

Говорю, что этот дефект необъясним потому, что уже с 1990 г., когда начал нарастать кризис, специалисты предупреждали руководителей КПСС, а потом КПРФ: надо перейти на совершенно новый тип программных документов. Идеалы и все то, что партия считает желательным в принципе, должны быть четко отделены от того, что достижимо на обозримую перспективу, что приемлемо и что неприемлемо. В реальных условиях порой приходится делать вещи, внешне противоречащие идеалам – идти зигзагом, а не напролом. Но названы-то идеалы должны быть обязательно. И дело в складе мышления всех кадров, а не только руководства.

В чем же корень этого смущения коммунистов, прежде всего, партийной интеллигенции? В том, что они в важнейших вопросах подпали под влияние, если выражаться вульгарно, буржуазной пропаганды. Были контужены в главной стратегической кампании холодной войны – создании искаженного образа советского проекта. Началось с того, что "КПРФ – партия Жукова и Гагарина". Стыдливо выбросив Ленина и Сталина, "сдали" и то, что они символизировали: Октябрь и индустриализацию. На этой траектории дошли до того, что Петр Романов стал идеализировать Столыпина. Приехали! О Столыпине и его культе в среде читающей "Огонек" интеллигенции надо говорить отдельно. Остановимся на индустриализации и советской промышленной политике.

Бесполезно пытаться бочком-бочком обойти этот вопрос. Советский социализм, видимо, убит, причем злодейски. Последняя возможность мирно восстановить его основные черты утрачена с этими выборами. Еще один срок ельцинской команды у власти создаст слишком много "необратимостей". Может быть, в идейном плане выгоднее "наплевать и забыть"? Нет, если честно не выплатить долги убитому, его тень схватит нас за горло. Тем более это важно для КПРФ, ведь пока что единственный ее капитал – образ советского прошлого. За нее голосуют потому, что она – его наследник и душеприказчик. Она пока что питается наследством ВКП(б) и КПСС.

В документах КПРФ и других движений дается такая схема: в 60-70-е годы плановая система показала свою неспособность ответить на вызов времени, оказалась менее эффективной, чем рыночная, и СССР проиграл состязание с развитыми капиталистическими странами. Разразился кризис, приведший к краху советского социализма. Предательство верхушки и т. д. – отягчающие болезнь обстоятельства. Но теперь, взяв все лучшее из советского проекта, мы пойдем к обновленному социализму, где будем жить богаче, чем в СССР.

Некоторые авторы, например, Б.Курашвили, пишут даже более резко: "Вторая половина истории советского социализма была процессом нарастающего маразма... Послесталинское развитие, завершившееся бюрократическим маразмом социализма и его крахом" и т. п. То есть, в этом вопросе многие авторитетные коммунисты приняли, как очевидный факт, выводы, сделанные Горбачёвым, Яковлевым и более мелкими "демократами". Отсюда – все последующие неувязки, туманности и даже невозможность критиковать противника: он же демонтировал то, что и так потерпело крах – хозяйство, которое было в маразме. Ах, сделали это слишком грубо, кого-то зашибло? Извините, не было опыта. Но ведь кто-то должен был сделать эту грязную работу. Разве это не логичное оправдание Гайдару?

Сейчас, когда схлынул перестроечный угар и мы реально видим, что означает демонтаж "маразматического социализма", можно более разумно вернуться к вопросу.

Я лично думаю, что надо честно сказать людям: так хорошо жить, как во время послесталинского советского социализма, большинство наших граждан не будет очень долго и, возможно, никогда. Советский социализм в целом был уникальной, чудесным образом достигнутой точкой во всем пространстве социально-экономических ситуаций. Сейчас даже трудно объяснить, как нас занесло в эту точку – настолько маловероятно в нее было попасть. Сегодня, видя, насколько слаб, податлив и греховен человек, как легко его соблазнить бусами и побрякушками, мы должны преклониться перед русским народом первой половины ХХ века. Он самоотверженно, на своих костях построил доброе, спокойное, экономное и щедрое общество. Хозяйство в нем было, в меру своего развития, необычайно, необъяснимо эффективным. Множество сил объединилось, чтобы нас с этой точки столкнуть, и это удалось. Сойдя, мы сразу оказались в глубокой трясине, и нас засасывает все глубже и глубже – по всем показателям, и материальным, и духовным. И даже нет гарантии, что мы вообще выберемся на какую-либо твердую кочку. Ничего же иного, подобного советскому укладу нам не светит. Возможно, для нас другой такой точки и нет.

Это – мое утверждение, к которому я пришел от общего для нашей интеллигенции критического отношения вследствие интенсивного изучения, в течение девяти лет, множества фактических данных и их философского, экономического и даже богословского толкования – как в России, так и на Западе. Как ни странно, примерно тех же взглядов, что и я, придерживаются люди, которые ничего не читают – ни "Правды", ни "Московского комсомольца". Особенно люди из сел и малых городов России. Эти взгляды у них выработала обыденная трудовая, тяжелая жизнь.

Прошу прощения за занудливость, но опять вопрос методологии. Ко многим левым идеологам я обращался с вопросом: по каким критериям вы обнаружили кризис, а тем более крах советского социализма? Мне отвечали даже с возмущением: да ты что, слепой, сам не видишь? Я честно признавал, что не вижу и прошу объяснить внятно, нормальным языком. Мне говорили: но ведь крах налицо, Запад нас победил. Да, но ведь это разные вещи. Бывает, что красавцу-парню, здоровяку, какой-то хилый сифилитик воткнет под лопатку нож, и парень падает замертво. Можно ли сказать: его организм потерпел крах, видимо, был в маразме? Сказать-то можно, но это будет глупость. Из этого еще не следует, что наш строй был здоровяком, но следует, что факт убийства ничего не говорит о здоровье убитого.

Казалось бы, вопрос об эффективности советской экономики сейчас абсолютно ясен после того, как мы повидали в России экономику Гайдара-Черномырдина. Поначалу еще можно было подозревать их в каких-то злодейских замыслах, но сегодня-то видно, что лучше они в принципе сделать на могут. Дальше у них будет только хуже. Разрушение плановой системы, вопреки предсказаниям Аганбегяна, быстро и необратимо убивает науку и технологию. РФ утрачивает облик цивилизованной страны, а значит, понятие экономической эффективности вообще теряет смысл. Огромные массы людей уже просто заняты поиском пропитания – образно говоря, заняты собирательством съедобных кореньев.

Можно утверждать, что ликвидация плановой системы в СССР, кем бы она ни была проведена, привела бы именно к этому результату – немного хуже, немного лучше в мелочах. Поэтому когда КПРФ говорит: "плохо провели реформы, не было стратегии", это не убеждает. Тем более, что при этом не говорится, в чем же главная ошибка этих реформаторов-костоправов, какую артерию они перерезали экономике страны (предположим даже, что ненароком).

Что поражает (а людей педантичных даже возмущает) в документах КПРФ, так это упорное нежелание привести хотя бы простейший, обобщенный показатель эффективности экономики – темп роста валового национального продукта (ВНП). В конце концов, все остальное вытекает из этого показателя. Растет он – значит, растет материальное благосостояние, больше можно выделять средств на спорт, культуру, науку (духовные блага). А значит, растет и качество жизни и товаров. А у кого пышнее пироги или лучше видеомагнитофоны – это к эффективности экономической системы не имеет отношения абсолютно никакого. Это определяется конкретными климатически и исторически данными условиями. Ну можно же эту простую вещь усвоить и не поддакивать наивной даме Пияшевой.

Когда Горбачёв призвал сломать плановую систему, а Рыжков начал это делать на практике, наш ВНП прирастал на 3,5 процента в год. Тогда кричали: это же недопустимо мало, какой кризис! И мы, 280 миллионов идиотов, аплодировали. Кстати, уже в 1990 г. в докладе об экономическом положении СССР ЦРУ подтвердило эти данные. Никакого кризиса в СССР не было. А главное, до Горбачёва намного быстрее, чем на Западе, росли капиталовложения – залог будущего надежного благополучия. Благодаря тем вложениям мы еще и сегодня не протянули ноги.

Но дело не в этих процентах – они не отражают сути. Чтобы оценить эффективность, надо учесть изъятие ВНП – ту часть, которая теряется для воспроизводства хозяйственного организма. Иными словами, надо измерять прирост той части ВНП, которая возвращается в дело – в воссоздание и улучшение земли, заводов, человека. Той части, которая "работает". Главное ежегодное изъятие ВНП – расходы на оборону. И эффективность экономической системы определяется тем, каков ежегодный прирост ВНП, остающегося после этого изъятия.

Эту простую вещь я давно прочел в книге видного американского экономиста, советника президента Картера – он рассуждал о непонятно высокой эффективности советской экономики и предлагал в пропаганде вопрос экономики обходить, а раздувать проблему прав человека. А недавно мне прислал свою работу с четкими и наглядными расчетами читатель из г. Долгопрудный Н. И. Павлов. Полезно было бы в КПРФ ее внимательно изучить (а может, даже в Давосе изложить). Здесь я использую лишь пару цифр из этой работы.

Восстановив свое хозяйство после войны к 1951 г., СССР вышел на стабильный экономический режим вплоть до 1985 г. Эти 35 лет и возьмем для сравнения, хоть бы с США. Известно, что за эти годы ВНП США прирастал в среднем на 3,19 процента в год. Военные расходы составляли 5 процентов ВНП. Чтобы обеспечивать такой темп роста при данном уровне изъятия ВНП на военные нужды, оставляемая для хозяйства и потребления часть ВНП должна была прирастать на 8,62 процента в год. Вот реальный ежегодный рост экономики США за период 1951-1985 гг. (Этот показатель очень близок у двух других самых динамичных экономик Запада – ФРГ и Японии, где он составляет 8,71 и 8,57 процента. Видимо, это – потолок рыночной системы).

В СССР за это время изъятие ВНП на оборону составляло в среднем около 15 процентов. Это значит, что даже если бы общий прирост ВНП был бы нулевым, для покрытия такого изъятия "хозяйство" СССР должно было бы расти на 17,7 процента в год. Это нетрудно видеть, составив простейшее уравнение: чтобы к концу года наверстать изъятие, остающиеся 85 процентов должны напрячься очень сильно.

Реально же общий ВНП рос в СССР в темпе 5 процентов в год. Это значит, что прирост "хозяйства" поддерживался на уровне 23,5 процентов! Против 8,6 у США! Вот действительные возможности нашей плановой экономики. Где здесь следы кризиса и тем более маразма?

Стыдно нам не видеть и того, что именно когда прирост ВНП "упал" до 3,5 процента ("застой"), а военные расходы из-за афганской войны выросли, по словам самого Горбачёва, до 18 процентов ВНП, хозяйство вынуждено было прибавить оборотов. При таких военных расходах прирост в 3,5 процента достигается лишь при росте хозяйства на 25,5 процентов в год.

Скажите, люди добрые, имею я право при наличии таких очевидных и общеизвестных данных потребовать у КПРФ объяснить, на каком основании она заявляет, будто плановая экономика завела хозяйство в тупик?

("Советская Россия". Август 1996 г.)

Комментарий сентября 1996 г.

Эта статья вызвала отклики, которые позволяют, по-моему, сделать печальные выводы.

Упрощенный расчет реального темпа роста хозяйства СССР я привел не от хорошей жизни. Последние десять лет показали нечувствительность нашей читающей публики к качественным рассуждениям и преувеличенное, как у новообращенных дикарей, доверие к цифре. Это – огромный шаг назад от культуры рассуждения начала и даже середины века. Цифрой, даже самой нелепой и ложной, отключают способность человека мыслить, и это прекрасно учли наши противники. Скажет Солженицын: Сталин расстрелял сорок миллионов человек. Все: ах, долой советскую власть! Бред абсолютный – но поди разуверь, когда "есть количественные данные". Скажет Аганбегян: в колхозы нагнали в три раза больше тракторов, чем нужно – и все аплодируют ликвидации тракторной промышленности. Что же делать в этом положении? Приходится использовать цифру, стараясь объяснить ее истинный смысл.

В связи со статьей открылась грустная вещь. Ко мне подошло несколько знакомых с высшим образованием и спрашивают: о каком ты там уравнении писал? Как его составить? И почему, даже если общий валовой продукт не увеличивается, "хозяйство" все равно должно расти? Грустно, потому что это – задача для пятого класса, а люди не могут к ней подойти, отучились думать. Смотрите: на 1 января мы имеем сумму ресурсов, равную ВНП. Из них мы сразу изымаем 15 проц. на оборону, остается 0,85 ВНП. Каков должен быть коэфициент роста х, чтобы к 31 декабря мы опять имели ту же сумму ресурсов ВНП? Составляем уравнение: 0,85 ВНП х = ВНП; х = 1 : 0,85 = 1,18. Значит, хозяйство должно вырасти на 18 проц. – потому что каждый год мы его "сбрасываем" вниз изъятием большой доли ресурсов на оборону. Приходится быстро бежать, только чтобы оставаться на месте. При советской системе, разоружись мы так, как сейчас, мы бы за пять лет превратили всю страну в город-сад.

Но главное – утрата чувства "качественного" и поворот к простой цифре. Стремление сравнивать валовые, обобщенные показатели без учета принципиальной разницы их составляющих ведет к невозможности увидеть качественную несоизмеримость объектов и явлений. И тогда даже не надо быть Аганбегяном – и правдивая цифра лжет. Вот, мы сравниваем экономическую гонку без учета нагрузки оборонных расходов. СССР начал отставать на одном круге – значит, ломай всю его хозяйственную систему. Если же мы учтем нагрузку, то увидим как бы трех бегунов в несравнимых условиях: один (скажем, ФРГ или Япония) в легких тапочках, другой (США) в кроссовках, а СССР – в валенках, а поверх них кандалы. И если бегун в кандалах целую эпоху опережал своих соперников, значит, его сердце и мускулы работают великолепно. Это я и старался показать расчетом – цифрой, которая лжет меньше, чем просто показатель "секундомера".

Разумеется, было бы глупо утверждать, что бежать в кандалах и валенках хорошо. Почему мы в них бежали – совсем другой вопрос. Но когда Горбачёв пообещал снять с нас вериги, нельзя было быть такими легковерными. Качественно, а если умно подойти, то и по некоторым цифрам было видно, что уже с начала 80-х годов "бригада перестройки" начала, под видом перепиливания кандалов, подрезать нам сухожилия. А уж после 1985 г. "друзья" навалились всей оравой, схватили за руки, зажали глотку и, целуя нас и лаская, просто зарезали.

Но вернемся к тому, как искажается наше сознание, когда мы оперируем валовыми цифрами, не учитывая "изъятия". (Кстати, помню, в 70-е годы эту проблему поднимали французские экономисты. Они говорили, что нельзя сравнивать показатели разных стран – делить их друг на друга – прежде чем из них будут вычтены некоторые "неделимости". Но мировые аганбегяны на этих авторов, видно, прикрикнули, и эта идея заглохла).

Кажется, простая вещь – мощность двигателя. Из физики знаем: это работа, произведенная в единицу времени. А на деле ничего эта величина не говорит, если мы не знаем, какую часть мощности двигатель вынужден тратить на себя – чтобы двигать себя самое, поршни, шестерни. Поэтому вводят иной показатель – мощность "на валу", то есть выданная двигателем для полезной работы (движения колес, винта и т. д.). Обычно мы этой проблемы не замечаем, т. к. сравниваем двигатели одного типа да и одного поколения: у "жигулей" 70 л.с., а у "вольво" 200 – ух ты! А если разные двигатели, то без учета "неделимости" никак не обойтись. До паровой машины Уатта было уже два поколения машин. Вторая, машина Ньюкомена, уже использовалась довольно широко, но почти всю мощность тратила сама на себя. Уатт произвел техническую революцию, потому что его машина при той же мощности давала "на вал" гораздо больше. Эти машины были несоизмеримы в этом отношении.

Возьмем простой пример из нашей жизни – уравниловку, которой нам в перестройку все мозги продолбили. Типичная жалоба инженера-демократа: "Бедный я, бедный. Получаю всего вдвое больше, чем неграмотная уборщица баба Маня. Когда кончится эта проклятая уравниловка!". Спросишь: а насколько же тебе надо больше? "Ну хоть втрое, как в Штатах". Да, у нас инженер получал 100 руб., а баба Маня 50 (округленно, условно). А "за бугром" их баба Мэри – 100 пиастров, а сэр инженер 300. Где же больше уравниловка? Инженер уверен, что у нас. А на деле из этих цифр без выявления "неделимостей" вообще ничего сказать нельзя. Вот одна "неделимость" – та "витальная корзина", тот физиологический минимум, который объективно необходим человеку в данном обществе, чтобы выжить и сохранить свой облик человека. Это – тот ноль, выше которого только и начинается благосостояние, а на уровне нуля есть лишь состояние, без "блага". И сравнивать доходы инженера и бабы Мани нужно после вычитания этой "неделимости".

Что же получается при таком расчете? Эта "неделимость" составляла в СССР около 40 руб. И благосостояние бабы Мани было 10 руб. в месяц, а у инженера 100 – 40 = 60 руб., т. е. в шесть раз больше, чем у уборщицы. "За бугром" благосостояние уборщицы при физиологическом минимуме в 40 пиастров поднималось до 60 пиастров, а у инженера – до 260. Это в 4,3 раза больше. То есть, несмотря на больший разрыв в валовом доходе, распределение благосостояния было "за бугром" более уравнительным. (Кстати, суть нашей уравниловки вообще была в ином – в том, что каждый с гарантией имел скромный минимум).

Вот общий закон: если в сравниваемых величинах скрыты "неделимости", то при приближении одной из величин к размеру этой "неделимости" валовой показатель лжет совершенно неприемлемо. Если бы баба Маня у нас получала всего 41 руб., а инженер 100, то его благосостояние было бы уже в 60 раз выше, чем у нее. Вот тебе и уравниловка. В перестройке, да и сейчас, идеологическая машина реформаторов сознательно пичкает нас лживыми показателями, и большинство людей им верит, а оппозиция даже поддакивает.

Вот, стали широко использовать изобретенный в США "децильный показатель": соотношение доходов самых богатых 10 процентов населения к доходам самой бедной десятой доли. В США он составляет 6, а в России якобы уже 10. "Демократы" льют крокодиловы слезы: ах, как обеднели русские мужички! Оппозиция негодует: ввергли в бедность русский народ! И вроде все мы должны признать это соотношение как факт. Но ведь это – ложь, ибо у нас большинство населения вплотную подошло к нулю – физиологическому минимуму (а значительная часть населения опустилась ниже и быстро теряет здоровье).

Учтите "неделимость" – этот самый физиологический минимум, и вы увидите, что децильный показатель, лживый и для США (но не так безбожно), в ельцинской России совершенно непригоден. Как реально обстоит дело?

Разберем простой случай. Я остановился на шоссе спросить у старухи нужный поворот, а она мне говорит: "Сынок, купи, пожалуйста, яблоки. Кровопийцы пенсию не выплачивают, и я уже неделю хлеба купить не могу". Пенсия, которую положили этой труженице кровопийцы, поддержанные цветом русской интеллигенции, даже не покрывает официально объявленный физиологический минимум – 300 тыс. руб. в месяц. Допустим, продажей яблок она до этого минимума дотягивает. Купив из пяти тысяч руб., отданных мною за ведро яблок, хлеба и соли, она, возможно, выкроила себе что-то на "благосостояние", на каприз. Например, поставить свечку в церкви и помолиться за здоровье Ельцина ("Он обещал пенсию выплатить, да видишь, заболел, а тут Чубайс и уселся на его место"). Так и примем: сверх "неделимости" она имеет 1 тыс. руб. (предположим даже, что пенсию платят вовремя).

Рядом с домом пенсионерки – бывший сельмаг, при дележе собственности "приватизированный" инструктором РК ВЛКСМ. Он и сидит там, в изобилии брынцаловской водки и импортных продуктов. Это – мелкая сошка, с доходом 10 млн. руб. в месяц. Каков же децильный показатель при сравнении этих двух типичных, вовсе не крайних, фигур демократических реформ?

Формально, делим 10 млн. на 300 тыс. пенсии, получаем, округленно, 33. Ах, какие болезненные реформы! А в действительности надо делить то, что остается у обоих за вычетом "неделимости". Делим 10 млн. минус 300 тыс. на ту тысячу, что зашибла предприимчивая старуха на своем яблочном бизнесе. "Реальный децильный показатель" равен 9 700. Девять тысяч семьсот, а не 33! А если бы яблони померзли, и избытка над "неделимостью" у пенсионерки не было, то этот показатель был бы равен бесконечности. На деле, в России возникла несоизмеримость между частями общества – социальная аномалия, которая по сути своей преступна и добром кончиться в принципе не может. И те, кто использует лживый цифровой показатель – будь то прислужник кровопийц или сам Анпилов, маскируют эту аномалию.

Быть может, кто-то мне напишет, что и эти расчеты – упрощенные и примитивные. Упрощенные – да, но не примитивные. Суть как раз в том, что выявление неоднородности величин, их структуры сразу показывает качественные различия и затрудняет обман. А вот если сделать эти расчеты не для газеты, не такие упрощенные, то реальность оказывается еще более страшной. Но давайте сделаем хотя бы упрощенный шаг и оторвемся в нашем мышлении от аганбегянов с буничами.

70 лет искривлений

В книге Б. П. Курашвили "Историческая логика сталинизма" дана трактовка советской истории. Под ней – прекрасно выполненное, новаторское изложение фактов и событий. Но я здесь хочу сказать именно о трактовке – в логике истмата. Эта логика задана убеждением, что существуют "объективные законы общественного развития". И эти законы благодатны, "стрела времени" летит к лучшему, прогресс неумолим. Это – символ веры современного общества. Ее проповедовал Маркс, ее подтвердил Эйнштейн: "Бог не играет в кости" и "Бог не злонамерен".

Согласно этой вере, все, что соответствует закону, хорошо, а все, что не укладывается – это искривление, от этого все беды. Так видится Б. П. Курашвили и советская история. Революция произошла "не вполне по объективным законам" – страна была крестьянская. Но что же это за закон, если все пролетарские революции происходят не в странах с развитым пролетариатом, а в крестьянских (Россия, Китай, Вьетнам, Куба)? Не только вся рота идет не в ногу, но даже ни одного прапорщика нет, что шел бы в ногу.

Наломали из-за неполного соответствия дров на первом этапе, а затем "в закономерное течение революционного процесса мощно вмешался внешний фактор. Общество было искусственно возвращено в подобие первой фазы революции, ибо других способов форсированного развития не было видно... Сложилась теоретически аномальная, противоестественная, но исторически оказавшаяся неизбежной модель нового общественного строя – авторитарно-мобилизационный социализм с тоталитарными извращениями". Это – формула сталинизма у Курашвили. С ее обоснованием я не согласен.

Как может быть противоестественным то, что исторически оказалось неизбежным? Кому все-таки надо верить: кабинетным умам, сделавшим 150 лет назад неверную теоретическую догадку, или реальной жизни? Почему внешний фактор, тем более мощный, представлен досадной помехой "закономерному течению"? Выходит, "правильный закон" не учитывает внешние факторы? Но тогда цена ему грош. Почему выбор пути индустриализации, который единственный давал возможность спасения, назван "искусственным"? Любое решение, как плод переработки информации и выбора, есть нечто искусственное, а не природное. Значит, здесь это слово несет отрицательный смысл и означает, что Сталин своим выбором нарушил "объективный закон". Что же это за закон такой, который нам предписывает гибель? Чуть от гибели уклонился – нарушитель.

Что же до послесталинского периода, тут оценка Б. П. Курашвили уничтожающая: "Авторитарно-бюрократический социализм – это незакономерное, исторически случайное, "приблудное" дитя советского общества. Тягчайший грех этой уродливой модели..." и т. д. Ну как же можно было не убить этого ублюдка – вот на какую мысль наталкивает эта оценка читателя.

Вернемся к началу. Военный коммунизм – это "авторитарно-утопический социализм. В целом, увы, несостоятельный". Как же так? Это полностью переворачивает наше знание. Смысл военного коммунизма – насильственное изъятие излишков хлеба у крестьян и его уравнительное, внерыночное распределение среди горожан для спасения их от голодной смерти. Всем – жестокий минимум, а Тимирязеву – дополнительную селедку и три полена дров. Что здесь утопического? Это любовь и жестокость матери, которая делит кусок хлеба так, чтобы никто из способных выжить детей не умер – а безнадежному вообще не дает, только целует. Почему же он "увы, несостоятельный"? На каких весах взвешен смысл спасения миллионов горожан и похлебки для Красной армии? А в войну карточная система – тоже "увы, несостоятельна"?

НЭП – "запоздало гениальный". Здесь упрек: запоздали, копуши, на пару месяцев. А я думаю, надо поражаться скорости и гибкости ответа на изменение положения. Посмотрите сегодня: со всеми их компьютерами и экспертами годами не способны ни понять, ни изменить курс событий – ни правящий режим, ни оппозиция. А ведь и НЭП, и ГОЭЛРО разрабатывали в условиях тотальной войны, не освежаясь в Дагомысе и Давосе.

Особое место в этой схеме истории занимает проблема кровопролития. Истмат дает простой ответ: "революция – грандиозное кровопускание, которое классово-антагонистическое общество... учиняет над собой ради перехода на очередную ступень развития". Мне кажется, реальная история никак этого не подтверждает, даже напротив. Вспомним все кровопролития, связанные с революциями. Не будем вдаваться в Инквизицию и Реформацию. Они прямо относятся к делу, но нам мало известны. Вот Кромвель: из-за какого классового антагонизма его "железнобокие" пуритане пускали кровь в Англии и Ирландии? Вот террор якобинцев. Разве он вызван антагонизмом между буржуазией и аристократией, буржуазией и крестьянством? Ведь классы-антагонисты лишь буржуазия и пролетариат, но их-то конфликт никогда не приводил к большой крови. А Китай? Кровь в основном пускали друг другу два крыла революции – Гоминдан и коммунисты. Оба, разойдясь, обеспечили, по-разному, очень быстрое социальное и экономическое развитие. Какая здесь "очередная стадия"? Вся концепция гражданской войны, которую дает истмат, на мой взгляд, неверна в принципе и никогда не была подтверждена. Совершенно не подходит она и к России – вспомним хоть "Тихий Дон", хоть "Россию, кровью умытую" Артема Веселого.

Не место здесь развивать мои взгляды, скажу лишь, что гражданская война всегда связана с кризисом модернизации. Это – столкновение, спровоцированное агрессией гражданского общества в традиционное. Причем воевать-то могут и две реставрационные силы традиционного общества, а "провокатор" ускользает – как это и произошло в России . Но этого через очки истмата не видно.

Вообще, в истмате стремление дать "объективную" трактовку истории обращается просто в добавление ложечки дегтя всюду, где раньше был один мед. Но это – не переход на новый уровень понимания, а просто уступка "веяниям", которая симметрична славословию. Отсечение "не-истматовского" знания искажает оценки даже простых явлений. Вот, по словам Б. П. Курашвили, в революции "энергия возмущения была роковой, демонической силой". Но почему же демонической, если "в белом венчике из роз впереди – Иисус Христос"? Может быть, силой карающей, но праведной? В рамках истмата просто чуть отступил – и уже как бы стал объективным.

Между тем, ответ дали и мыслители-художники, и антропологи. Речь идет о мщении за обиды. Потому так потрясли Толстого "столыпинские галстуки", что он ясно видел: это – семена громадного насилия, ибо без мести крестьян такое пройти не может. Столыпинские казни – зло против Бога, и проповедью ненасилия ответа не предотвратить.

Потом антропологи изучали смысл мести в самых разных культурах. Оказалось, что в той или иной (хотя бы символической) форме месть необходима для сохранения общества. Месть "уничтожает преступление", успокаивает душу убитого и смывает вину убийцы. Потому-то вплоть до возникновения гражданского общества не существовало преступности как социального явления. Каждый разбойник лично восставал против Бога – проливал кровь того, кто был создан по его образу и подобию. И бросал вызов монарху – проливал кровь его подданного, его любимого сына. И монарх от своего имени и имени Бога мстил пойманному разбойнику. Его пытали, колесовали – а в конце казни целовали в уста.

В буржуазном обществе преступник лишь преступал право и наносил ущерб гражданскому обществу. Наказание нового типа (тюрьма) было бесстрастным, и его единственным смыслом было предупреждение новых преступлений. Никакой мести! Известна формула: если бы после преступления предполагалось исчезновение общества, преступление было бы ненаказуемым. Но у нас-то другое дело. Наша революция была движением глубоко религиозным, ее "зеркалом" был Лев Толстой. Как можно понять сталинизм и 37-й год, если даже месть крестьян за крепостничество считать "демонической"? И как можно предвидеть будущее?

Если принять, что есть "объективные законы", то историческое исследование сводится просто к расставлению новых оценок, когда в общественном мнении в закон вводятся поправки. Вот, диктатура пролетариата 1917-1920 гг. была бы хороша, но "увы, пренебрегала демократическими процедурами, правами человека". Как это "увы", если в этом – суть любой диктатуры? Нельзя же "губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича", как мечтала одна невеста. Сам же Б. П. Курашвили признает: "Тогда иное было практически невозможно". Но если так, то именно о наивных попытках соблюсти права человека следовало бы сказать "увы".

Вера в какие-то "закономерные нормы" и лимиты создает иллюзию простоты различения объективно необходимого и избыточного (последнее объявляется плодом волюнтаризма, тоталитаризма, пороков и т. п.). Вот, бедствия гражданской войны Б. П. Курашвили объясняет, в частности, "чрезмерностью и неразумной разрушительностью натиска революционных сил". Даже если так, это вряд ли можно считать объяснением, ибо вопрос в том, чем вызвана "чрезмерность и неразумность", какова их природа. Но важны и сами понятия.

Какие основания говорить о чрезмерности? Во время противостояния обе стороны находились на пределе сил, и ни на какую чрезмерность просто не было ресурсов. Потому-то и было много жертв – сил хватало только на то, чтобы нажать на спусковой крючок. Когда Шкуро был под Тулой, красные и белые были как два дистрофика: ни один не имеет сил защититься, но противник не может и ударить. Так же, как немцы стояли под Москвой в декабре 1941-го: на некоторых направлениях между ними и Кремлем не было ни одного боеспособного батальона, а сделать шаг у них не было сил.

Вообще, говорить о мерах и чрезмерностях тотальной войны из благополучного далека – рискованное дело. Это все равно, что на сытый желудок рассуждать, стал бы ты есть человечье мясо, доведись дойти до смертельного голода. Вопрос некорректный и запретный.

Ко мне на одной встрече с читателями подошел молодой человек и поделился тяжелыми мыслями. А с ним поделился его дед, они его мучили. Он был командир красных партизан в Сибири. Судьба им улыбнулась, и они сумели врасплох захватить в плен отряд белых офицеров, который их преследовал. Партизаны, оголодавшие и без боеприпасов, не могли гнать их с собой через тайгу. Отпустить – через несколько часов эти же офицеры их уничтожат. И офицеров утопили в Байкале. Это – крайний случай "чрезмерности и неразумности", но не деда-партизана, а самой социальной технологии, каковой является гражданская война. Затолкали Россию в этот коридор – глотайте.

В том же ключе и оценка всего советского социализма (после ликвидации многоукладности): "Да, социализм был примитивным, недемократичным, негуманным, общественная собственность приобрела форму государственно-бюрократической". Исходя из каких "объективных нормативов" даны эти оценки? Как мог примитивный проект породить Стаханова, Королева и Жукова? По каким меркам определена "негуманность"? Ведь нет же гуманности внеисторической. Гуманизм христианства на Западе был "снят" Реформацией, гуманизм Просвещения – империализмом, обесценившим человеческую жизнь. Россия, сопротивляясь, испытывала вестернизацию и в этом смысле. Но послевоенный советский период был именно периодом нового гуманизма, отрывом от Запада. Что, конкретно, надо было сделать, чтобы советскому строю заслужить оценку "гуманный"? Выпустить из тюрем всех преступников?

"Неуд" поставлен советскому строю фактически по всем критериям: "Вторая половина истории советского социализма была процессом нарастающего маразма". Иными словами, смерть его была закономерна: маразм – состояние, вывести из которого медицина бессильна. Вот обоснование: "В 50-е годы страна... ликвидировала атомную монополию и военную недосягаемость США, обеспечила тем самым безопасность СССР и социалистической системы. Значит, авторитарно-мобилизационная модель социализма полностью исчерпала себя, утратила историческое оправдание. Но по инерции продолжала существовать. Необходимость ее глубокого преобразования, всесторонней демократизации общественной жизни упорно не осознавалась политическим руководством".

Не могу согласиться. Холодная война была именно войной на уничтожение и, как показала реальность, безопасность СССР вовсе еще не была обеспечена. В этих условиях проблема глубокой перестройки всей модели жизнеустройства настолько сложна, что даже сегодня никто не берется сказать, как бы это надо было сделать. Хрущёв сделал шаг – явно навредил в большой степени. Косыгин начал реформы в экономике – сразу обнаружились опасности. Пришел Горбачёв – угробил социализм. И в то же время никак нельзя сказать, что система не менялась. Менялась, и очень быстро. И именно в сторону "демобилизации" и демократизации – сравните, скажем, 1948 г. и 1978. Проблема как раз в том, что никаких ориентиров для надежной и безопасной демократизации нашего "мобилизационного социализма" истмат не дал и дать не мог.

СССР был сложнейшим и хрупким идеократическим обществом – одним из видов традиционного общества. Брежнев и Суслов не знали, как его "демократизовать", и это не удивительно. К их чести надо сказать, что они хотя бы понимали опасность и действовали очень осторожно. Они не верили истмату, для которого общество – разновидность машины, и в ней легко заменять целые блоки и агрегаты, надо только знать два-три "закона". "Материалист", хотя бы и исторический, поостережется даже разобрать телевизор, если не знает его устройства, а общество перестраивать – эка невидаль.

Истмат, выставив "неправильному" советскому строю те плохие оценки, которые подытожил Б. П. Курашвили, идейно подготовил перестройку, оправдал уничтожение "приблудного дитяти". Сегодня мы пожинаем первые плоды.

Давая свое понимание сталинизма, Б. П. Курашвили стремится непредвзято определить его роль в истории, его причины и степень неизбежности, его заслуги перед народом и травмы, которые он нанес. Автор тщательно вычистил из книги конъюнктурный антисталинизм. Он, однако, явно опасается обвинений в сталинизме и открещивается от того, что обозначил как "вульгарный сталинизм". Жаль, что он не раскрыл смысла этого ярлыка, потому что это обвинение очень распространенное, широкое и неопределимое – одно из важнейших в общественной мысли как в России, так и на Западе, особенно в среде левых.

Мне-то кажется, что это обвинение – идеологическая пустышка, вроде "русского фашизма" и антисемитизма. Чаще всего "вульгарные сталинисты" думают так же, как Б. П. Курашвили, но, вынужденные идти против течения не в академической среде, а "на улице", они просто вызывающе заостряют, огрубляют свои формулировки.

Толкование фактов, данное Б. П. Курашвили в свете истмата, логично. Именно в самой логике у меня с ним расхождения. Мы как бы видим одну и ту же историю в разном свете. И сталинизм – жгучий, прокаленный предмет истории – позволяет яснее понять, в чем же различие разных подходов. Различие, из-за которого столько копий ломается в среде оппозиции, столько непонимания и даже вражды возникает. Покажу расхождение на ряде "точек".

Истмат, предполагая существование неких "правильных" этапов развития, формаций, законов и соответствий, незаметно загоняет историка в евроцентризм. Запад подсознательно воспринимается почти как условность, как воображаемая Атлантида, где сбылись законы истмата. Все остальное (Восток) – более или менее "неправильно" и даже вряд ли имеет самостоятельную, не соотнесенную с Западом ценность.

Читаем: "Рождение социализма в России было в известном смысле одним из исторических зигзагов... Причем, бывает, зигзаги органично включаются в исторический процесс, получают свое оправдание в его широком контексте. Советский социализм стал решающей силой коалиции, сокрушившей фашизм и тем предотвратившей мрачный перелом в развитии человеческой цивилизации. Таким оказался высший смысл советского социализма". Здесь советский проект видится не как шаг в траектории России-цивилизации, он – зигзаг относительно "линейки Запада", и его "оправдание", его "высший смысл" выводится не из судьбы России, а из полезности для Запада (спас его от фашизма).

Именно в "неправильности" революции в России видит автор корни сталинизма: "Главные корни уходят в фундаментальные особенности Октября и мирового развития в первой половине ХХ века. Социалистическая революция в капиталистически недостаточно развитой стране была отягощена первородным грехом волюнтаризма". С таким видением "корней" сталинизма я не могу согласиться – они гораздо глубже. Продуктом ближнего предреволюционного времени я бы назвал именно "ленинскую гвардию" – модернизаторов России, отщепившихся от ее цивилизационного "тела". "Европейски образованные", они были, по выражению Горького, "мужикоборцами", не знавшими крестьянской России, чуждыми ей и даже враждебными. Совершенно иное дело – Сталин и "почвенные" большевики. Они представляли собой особое и глубинное течение в большевизме, порожденное буквально всей историей России. В сталинизме дышит именно тысячелетняя история, с космическим чувством Евразии, с имперским инстинктом Чингис-хана, со шрамами от хазар и тевтонов, с интригами Смуты, с Иваном Грозным и Петром, с Кутузовым и Скобелевым.

Все это как будто сжалось в три десятилетия, но это ни в коем случае не продукт этих коротких лет. А как отбросить духовную семинарию? Я думаю, роль этой подготовки Сталина еще совершенно не оценена. Б. П. Курашвили вскользь отмечает наличие у Сталина апокалиптического чувства и связывает это с изучением Евангелия. Думаю, Евангелие лишь оформило это чувство, вытекающее из мессианского восприятия времени у крестьянства. Но еще более важно, по-моему, глубокое проникновение в Ветхий Завет, которое просвечивает в политической практике Сталина. Он как будто насквозь видел своих противников – все их маневры описаны в Пятикнижии.

Вот мой главный тезис. Россия была цивилизацией, сохранившей основные черты т. н. традиционного общества, которое пережило все бури нескольких волн модернизации. Сталинизм явился выразителем огромной внутренней энергии этого общества. Причина необычной силы и успехов Сталина как руководителя в том, что он глубоко понимал и чувствовал сущность и мощь традиционного общества России – и дал им возможность претвориться в жизнь. Вместо того, чтобы подавлять и искоренять их, как поступали западники и до, и после него.

Но этого мало. Цивилизации, "атакуемые Западом", нередко порождают мощные охранительные движения и великих людей. Назову хоть такие разные явления, как Инквизиция и иезуиты в Испании, Лев Толстой и анархизм в России. Иное дело люди, которые, воплощая чувство принимающей удар цивилизации, понимают, что сохранить себя она может только через прорыв. Только обнявшись с врагом, хотя бы и в рукопашной схватке – так, чтобы перетекла в тебя его сила. Это – смертельный риск и требует огромного напряжения сил. До недавнего времени история знала два успешных прорыва такого рода: революция Мэйдзи в Японии и сталинизм. (Китай – иное дело, он может "впускать" Запад большими порциями, он защищен людской и временной несоизмеримостью, его не переварить).

Японии было легче: почти целый век она "высасывала" Запад в мирных объятьях, а после войны – как "побежденный друг", союзник против России. Сталинизм – это проект ускоренной модернизации разрушенной страны в условиях милитаризации и войны. То, что этот проект в целом был выполнен, с точки зрения "нормальных" законов невероятно. Только соотнося условия, цель и результат, можно оценивать все частные свойства сталинизма.

Б. П. Курашвили выводит природу сталинизма ("мобилизационный социализм") из жестких условий войны (подготовка – сама война – восстановление). Я же считаю, что это – лишь фон, внешние условия, в которых выявилась природа сталинизма. А природа эта задана – как задается набором генов вырастающий в конкретных внешних условиях организм – генетической матрицей российской цивилизации, которая сложилась к XV-XVI веку. Корни же еще глубже. Сталинизм порожден типом человека (и типом общества), который сформировался в Евразии за 2 тысячи лет, в том числе и всеми прошумевшими здесь войнами. Этот тип четко выявлен и описан уже Марко Поло в XIII веке ("неторговый народ").

Так по-разному видя природу, корни сталинизма, мы по-разному видим и его частные проявления. Б. П. Курашвили пишет о культе Сталина: "Культ первого руководителя – это средство управления. Да, "всего лишь" средство управления, притом довольно сильное, а временами решающее". То есть, культ Сталина представлен как чисто инструментальное средство, как бы "сконструированное" хитрым Сталиным и "принятое" доверчивым народом из-за его низкого культурного уровня. На мой взгляд, это неверно.

Культ Сталина невозможно было ни сконструировать, ни навязать. Его можно было понять и использовать как драгоценную жертву – а можно было испоганить и прожрать. Сталин был в основном на высоте, но даже не это главное, речь о самом явлении. Культ был порождением глубокого религиозного чувства, которое всегда было присуще нашей цивилизации (что прямо не связано с конфессиями). Это чувство – один из цементов, соединявших людей в народ через создание авторитетов, символов. Обычно уже в виде предания (как в фигуре Петра Великого). Но в моменты особого напряжения, при ощущении войны это чувство "работало" в режиме реального времени в виде "культа командира" – и оно буквально создавало этого командира, обязывало его соответствовать. В культе Сталина, как и Жукова, невозможно различить причину и следствие – самого командира и его культ. Разве это – всего лишь средство управления? Это все равно, что считать средством управления религию.

Взрыв энергии традиционного общества, вызванный революцией, сталинизм направил в русло развития, модернизации, прорыва – а мог уйти в махновщину. Но этот взрыв не мог быть лишь благостным, надеяться на это – детские иллюзии. Фанатизм и репрессии, самоистязание общества – оборотная сторона медали. Б. П. Курашвили с большим тактом говорит об "инструментальной стороне" репрессий, об их неотвратимости в том коридоре, по которому пошел весь проект, но сожалеет, что при этом возникла "сталинщина" – чрезмерность репрессий. Но в этом деле меру установить невозможно. Трагедией, волны которой мы переживаем и будем переживать еще неоднократно, было само это явление в целом. Если джинн выпущен из бутылки, трудно назвать "позволительное" число сшибленных голов. Лучше бы нам сегодня не меру искать, а природу явлений выяснять.

Б. П. Курашвили пишет, что фоном репрессий был "элемент массового психоза, патологического психоза". Но это – просто негодование из гражданского общества. То, что для него патология, для общества религиозного есть "страстное состояние", особый тип экстаза. Это и было одним из актов сталинизма, и отказаться от него, назвав "сталинщиной", невозможно. Такие стадии мы наблюдаем во всех мощных религиозных движениях. Вот, близкое по времени и самое рациональное – протестантизм, который по сути был новой религией, давшей основу современной западной цивилизации. Экстаз на заре этой религии вылился в сожжение в Западной Европе одного миллиона "ведьм". Можно это назвать "протестантщиной" и осудить как искажение, деформацию, преступление?

Неплодотворно "закрывать" вопрос – одни стороны сталинизма оправдывая, другие клеймя. Главное – не промотать жертвенную кровь, пролитую во спасение многих и многих поколений России. Наша историческая беда и вина в том, что кровь, уже пролитая, не была уважена и перестала служить скрепляющим общество символом. Она была именно опошлена политиканством – сначала Хрущёва, потом перестройки, всеми ее Разгонами и "Мемориалами". Поэтому, кстати, и замаячила некоторая опасность повторения.

Я понимаю, что все это звучит странно для уха, привыкшего к истмату. Хотя главные черты современного (гражданского) и традиционного общества хорошо изучены, и я говорю прописные истины. Б. П. Курашвили исходит из веры в существование "правильных" норм. Он говорит, например: "смертная казнь в принципе недопустима", как будто двадцать тысяч лет люди были глупцами и просто не имели этого "верного понимания". Это очень затрудняет трактовку многих явлений сталинизма – приходится изощряться, додумывать за Сталина, спускаться в его подсознание. Я как-то писал о том, что депортация чеченцев в 1944 г. как тип солидарного наказания целого народа соответствовала мышлению и культуре того времени и места, а потому на уровне народа была более бережной репрессией, нежели демократический расстрел всех виновных индивидуумов (при этом спор шел не о вине или невиновности чеченцев, а именно лишь о типе репрессий). Б. П. Курашвили замечает, что эти соображения разумны, но они означают, что "Сталин возрождал дух варварства". То есть, опять – оценка из гражданского общества. Да, все, кто не Запад – варвары. Они уже перестали обижаться на это ругательство, но ругательства не прибавляют понимания.

Я думаю, что главная трагедия России, поднявшейся через сталинизм, была не столько в тех жертвах, которые повлек этот способ сплочения (хотя, повторяю, эти жертвы – трагедия), а в том, что из него очень трудно выйти. По самой своей природе сталинизм не указывает механизма "демобилизации". Сам Сталин об этом думал, в этом смысл его работ о языкознании и об экономических проблемах социализма. Но даже прямо поставить вопросы было в рамках сталинизма невозможно. Хрущёв, не будучи на высоте задачи, не обладая мудростью, начал просто рвать, ломать всю конструкцию сталинизма. Но, учитывая сложность проблемы, я не могу согласиться с Б. П. Курашвили, который пишет: "Послесталинское развитие, завершившееся бюрократическим маразмом социализма и его крахом, не было закономерным, было исторически случайным". В том коридоре, который выбрала верхушка КПСС после смерти Сталина, наш печальный результат становился год от году вероятнее. Демобилизация сталинизма шла быстро, но при этом неизбежно временно ослабевала система, и в нужный момент нам нанесли удар. Но оба слова – и "закономерный", и "случайный" к этому результату, по-моему, неприложимы.

Насколько сложна проблема выхода из проекта, подобного сталинизму, показывает и опыт Китая, где из маоизма пришлось выходить через искусственное создание хаоса – культурную революцию. Но этот катастрофический переход успел начать сам Мао Цзедун. А продолжил Дэн Сяо Пин, оба патриоты с державным мышлением. У нас же хунвэйбинов организовали Горбачёв и Ельцин – чтобы те под видом бюрократической надстройки ломали основание державы.

Очень важна сегодня для всего мирового левого движения и особенно для нашей оппозиции проблема "сталинизм и троцкизм". Ей посвящен большой раздел книги. Главные выводы я не разделяю, хотя в рамках истмата они, видимо, логичны.

Б. П. Курашвили не обнаруживает между сталинизмом и троцкизмом пропасти в главных, сущностных установках. Он видит, скорее, количественные различия. "Троцкизм – леворадикальное, временами ультралевое, экстремистское течение в коммунистическом движении; сталинизм – левоумеренное, лишь временами леворадикальное течение... В значительно большей степени, чем сталинизм, троцкизм подменяет теорию догматическим теоретизированием" и т. д. Думаю, дело совершенно не в этом. Между Сталиным и Троцким не просто пропасть, а конфликт абсолютно непримиримый, хотя в чем-то и могут быть похожи "технологии". Сталин от Троцкого дальше, чем от Корнилова, и это очень хорошо понимают троцкисты. В чем же пропасть?

Если Сталин, на мой взгляд, есть воплощение духа традиционного общества России, преодолевшего, с жертвами и потерями, все подводные камни марксизма, то Троцкий есть гений евроцентризма. Идеал Сталина – воссоздание Российской Империи в облике СССР как крепости нашей цивилизации ("строительство социализма в одной стране"). Идеал Троцкого – революция мирового пролетариата, один из вариантов "Нового мирового порядка", с непременным разрушением нашей цивилизации. Для Сталина Россия самоценна, для Троцкого – лишь плацдарм революции, горючий материал, сгораемая ступень ракеты. Переключение на "строительство России", отказ от предоставления ее как материала для мировой революции совершенно правильно рассматривалось Троцким как измена, как "сталинский термидор".

Скажу кстати, что сравнения русской революции с Великой французской, к которым так охотно прибегал Троцкий, а теперь Б. П. Курашвили и другие авторы, сильно хромают. А часто и порождают ложные ожидания. Мне не кажется, что Сталина можно уподоблять вождям контрреволюционного термидора или Наполеону, а Ельцина – Бурбону. Все у нас шло иначе. Уж если сравнивать, то Сталин – вождь победившей Вандеи, крестьянского восстания против феодалов и якобинцев одновременно. Но – с идеей прорыва в будущее, а не простого возвращения общинных земель.

Считая различия между сталинизмом и троцкизмом не слишком глубокими, Б. П. Курашвили делает оптимистический и очень важный для нас сегодня вывод о возможности союза коммунистов и троцкистов в нынешней борьбе. Даже больше, чем о возможности. Он считает, что сегодня сталинисты и троцкисты уже совместно выступают в борьбе за восстановление социализма. А "критическими ударами они обмениваются по инерции". И – поэтический образ: "Для "демократов" – могильщиков социализма и заодно убийц Отечества Троцкий не стал союзником... Будь Сталин, Троцкий и Бухарин живы, они определенно составили бы тройственный коммунистический блок".

Не могу согласиться. Поведение и "демократов", и троцкистов не подкрепляет этого оптимизма. Я считаю, что сознательные "демократы" типа А. Н. Яковлева, Ю. Афанасьева и Г. Попова генетически являются продолжением Троцкого. Неважно, что они ломают Россию под другим знаменем, что теперь Россия – не костер для революции ради Запада, а сырьевое пространство для Запада. Этот поворот менее существенен, чем отношение к самой российской цивилизации и Западу. Присущая троцкизму ненависть к "неправильной" России и уверенность, что "европейски просвещенный" авангард имеет право и обязан ее сломать – сохранились в "демократах".

Эти главные черты я вижу и в современных троцкистах, хотя флаг у них красный. Их мечта сегодня – чтобы скорее доломали остатки неправильного советского строя, после чего возникший наконец в России пролетариат начнет революцию, теперь уж в точности по законам истмата. Конечно, сам Троцкий за их губительные утопии не отвечает, но где гарантия, что сегодня он не был бы с троцкистами? Они ведь довольно верно следуют духу его учения. Поэтому если и можно надеяться на союз, он не будет более глубоким, чем союз между Сталиным и Троцким в 1917-1924 гг. А если учесть тяжесть его разрыва, то заключать такой союз сегодня надо было бы очень осторожно. Да вряд ли троцкисты его и ищут – они очень неплохо устроились в мировом левом движении и университетской элите.

("Советская Россия". Октябрь 1996 г.)

Компартия разрешена? Приступим к критике коммунизма!

Наши интеллигенты-либералы, непривычные к долгим и "некультурным" дракам, поспешили заявить, что призрак коммунизма больше не бродит по Европе. Наполеон, хоть и плохо знал Россию, понял, что пропал, увидев "побежденную" Москву. Впрочем, не будем "говорить за всю Европу", пусть она наслаждается своей демократией и строит Великую Европейскую Стену, которая защитит ее от марокканцев, турок и румын. Поговорим о своем, как теперь выражаются, "пространстве".

Очевидно, что "призраку коммунизма" здесь здорово накостыляли. Он как после попойки – проснулся в луже, глаз подбит, ноги не держат, кошелька нет. С кем пил, не помнит. Вроде, люди приличные, один даже юрист, диплом МГУ показывал. Но как ни сладко плакать пьяными слезами о том, как тебя надули, а надо и на себя оборотиться. Как говорят, подумать, как дошел до жизни такой. Еще вчера задавать этот вопрос было бестактно – когда судят или бьют брата, не время вспоминать его недостатки. Но если о них забыть вообще, то братца рано или поздно забьют до смерти.

Сегодня уже нельзя уклоняться от серьезного. Возникают новые партии под красным знаменем. Без понимания причин сокрушительного поражения коммунизма они в лучшем случае не устранят эти причины и позволят противнику после некоторой передышки нанести второй, уже смертельный удар. В худшем же случае они быстро превратятся в псевдокоммунистов, в марионеточные партии, которые будут выполнять очень важную роль по прикрытию антинационального режима. Ведь ясно, что уже сейчас идет лихорадочная работа по внедрению в эти партии новых горбачевых и яковлевых. Способ избежать этого указал Достоевский. В своих размышлениях и обращениях к людям надо доходить до конечных вопросов. Только так можно достичь той ясности мысли, при которой никакой "Огонек" не заморочит тебе голову.

Работа осложняется тем, что в сознание самих коммунистов была внедрена (не с подачи ли тех же яковлевых?) идея, что "было слишком много критики коммунизма". Хватит, мол, наслушались. На деле же действительной критики не было вообще – ведь ругань не в счет. Это само по себе столь удивительно, что следовало обратить на это внимание. Ведь не глупые же люди работали над разрушением СССР. Почему они так тщательно обходили фундаментальные причины нашего краха? Берегли для следующего раза – или боялись помочь нашему самоочищению?

Ведь все страшные обвинения, брошенные коммунизму – туфта, чуть ли не игра в поддавки. Ах, коррупция! Маршал-коммунист купил старый холодильник за 28 руб., какой ужас. Да что вы, – кричит другой критик – это идет еще от Ленина – уже Буденный в голодный год ел баранину, прямо шашкой отрубал. Ах, брежневские репрессии! Сажали в год по пять диссидентов, а иных даже в лечебницу. Плохо, конечно (хотя, думаю, честный психиатр и сегодня должен был бы помочь многим из тех борцов за правду). Но ведь ясно, что не из-за этой ерунды народ если и не поддержал свержение коммунистического режима, то во всяком случае проявил к его судьбе полное равнодушие. Народ ужаснулся сталинским репрессиям? Да ничего подобного. Вон сегодня самая сентиментальная часть народа, наша гуманитарная интеллигенция взахлеб требует расстреливать "нехорошие" демонстрации – можем ли мы продолжать верить, будто интеллигентам претят репрессии? И утешать себя тем, что "народ обманули" – значит вести себя именно так, как запланировали обманщики. Да уже тот факт, что можно обмануть народ, 70 лет живший в условиях "коммунистической" идеологии, говорит о глубинных дефектах этой идеологии. Одной хитрости ее врагов было бы мало – хотя был и обман, и хитрость, и многое чего еще.

Даже обвинение в неэффективности плановой экономики, в которое поверили почти все, подсунуто как приманка. Оно не выдерживает проверки, и надежд на то, что народ долго будет в него верить, умные идеологи не питают. В реальных условиях СССР (а не США или Англии) плановая экономика вплоть до 70-х годов была наиболее разумным способом ведения хозяйства, и ее демонтаж уже нанес нам такой ущерб, который никогда не перекроет гипотетическая эффективность рынка.

Разумеется, надо все эти идеологические пузыри прокалывать, добиваться ясности и в "промежуточных" вопросах, но это не устранит главных слабостей того проекта, который возник в кровавых травмах при Сталине и дегенерировал при Брежневе, породив ту самую номенклатурную элиту, которая и нанесла удар (заодно ограбив страну – в качестве гонорара за блестящую работу).

Наш анализ коммунизма и его будущей траектории важен для всех. Мир стал таков, что мы или будем жить вместе, или умрем вместе. Коммунисты должны найти свой язык для диалога с западной мыслью. Такого диалога и такого языка не было. Даже западные коммунисты говорили с нами на языке Суслова и глубоко заблуждались во всем, что касается СССР – хвалили то, чего не было или что не следовало бы хвалить, и не видели тех ценностей, которые мы действительно создали. Поэтому они оказались на мели. Но главное в том, что сейчас решается вопрос необратимого выбора пути всей человеческой цивилизации. Сильно огрубляя, я бы сказал, что перед миром два пути: или сосуществование разновидностей коммунизма – или тоталитарный и единообразный фашизм.

Так почему же рухнул брежневский коммунизм? Ведь не было ни репрессий, ни голода, ни жутких несправедливостей. Как говорится,"жизнь улучшалась" – въезжали в новые квартиры, имели телевизор, ездили отдыхать на юг, мечтали о машине, а то и имели ее. Почему же люди с энтузиазмом поверили Горбачёвe и бросились ломать свой дом? Почему молодой инженер, бросив свое КБ, со счастливыми глазами продает у метро сигареты – то, чем в его вожделенной цивилизации занимается неграмотный беспризорник? Почему люди без тени сожаления отказались от системы бесплатного обеспечения жильем – ведь их ждет бездомность. Это явление в истории уникально. Мы же должны это понять.

Уже первые подходы к проблеме показывают, что анализ будет сложным. Для него не годится методология упрощенного истмата с его понятиями "объективных предпосылок" и "социальных интересов". Мы уже девять лет видим, как массы людей действуют против своих интересов, и нередко идут на смерть, ссылаясь на абсурдные причины. Явные и скрытые конфликты, приведшие к слому целой цивилизации, какой была Россия-СССР – это очень неравновесная, самоорганизующаяся система. Истмат не имел языка для описания таких систем. Но надо начать. Знаю, что многое из сказанного покажется странным. Но таковы и процессы. Слой простых причин изучен. Мы должны углубляться в область непривычного.

Я думаю, первая причина (из нескольких одинаково важных) нашего поражения в том, что в СССР все хуже удовлетворялась одна из основных потребностей не только человека, но и животных – потребность в неопределенности, в приключении. Как биологический вид, человек возник и развился в поиске и охоте. Даже крыса уходит от полной кормушки и лезет в неизвестный и опасный лабиринт. Это стремление заложено в нас биологически, как инстинкт, и было важным фактором эволюции человека. Поэтому любой социальный порядок, не позволяющий ответить на зов этого инстинкта, будет рано или поздно отвергнут. У старших поколений с этим не было проблем – и смертельного риска, и приключений судьба им предоставила сверх меры. А что оставалось, начиная с 60-х годов, всей массе молодежи, которая на своей шкуре не испытала ни войны, ни разрухи? БАМ, водка и преступность? Этого было мало. Риск и борьба были при трениях и столкновениях именно с бюрократией, с государством, что и создавало его образ врага.

Нас в перестройке увели от этого вопроса, предложив внешне похожую тему политической свободы. Но речь не о ней, эта свобода – та же кормушка. Ее сколько угодно на Западе – а дети из хороших семей идут в нарокоманы или кончают с собой. Кстати, и нехватка в СССР политических свобод – тоже ложная проблема, а значит, ложное обвинение. Были бы эти свободы – а принципиально лучше бы не стало. А если говорить начистоту, то для тех, кто нуждался в свободе, ее в СССР было гораздо больше, чем на Западе. Наш режим устанавливал вроде бы "жесткие" правила игры, но правила внешние. А в душу совершенно не лез, у него для этого и средств технических не было.

На Западе же человек бредет как в духовных кандалах. Будь ты хоть консерватор, хоть левый террорист (эти несущественные различия допускаются), твои мозги промыты до основания. Это прекрасно знают те, кому приходилось преподавать в советском и в западном университете. Я однажды в студенческом клубе рассказал то, что подслушал в Москве в очереди около винного магазина – шесть совершенно разных концептуальных объяснений вроде бы простого явления: ежегодного рытья канавы на одном и том же месте около магазина. Западные демократы не могли поверить, что где-то в мире существует такая раскованность мысли и столь развитые общественные дебаты. И это не шутка, ибо всем явлениям на Западе дается одно, разработанное на каких-то "фабриках мысли", толкование – а затем правые и левые начинают ругаться. Они расходятся по вопросу "кто виноват", но не подвергают сомнению саму модель объяснения.

А стабилен режим Запада потому, что все его жизнеустройство основано как "война всех против всех" – конкуренция. Всех людей столкнули между собой, как на ринге, и государство, как полицейский, лишь следит за соблюдением правил войны. Треть населения ввергнута в бедность и в буквальном смысле борется за существование – никаких иных приключений ей уже не надо. А остальным предложен рискованный лабиринт предпринимательства. Причем он доступен всем и поглощает страсть всех, кто в него входит, вовсе не только крупных дельцов. Старушка, имеющая десяток акций, потеет от возбуждения, когда узнает по телевизору о панике на бирже. Живущий в каморке и сдающий свою квартиру "домовладелец" волнуется, что жилец съедет, не заплатив за телефон. Разбитые в уличной толчее очки потрясают бюджет среднего человека.

А если ты сын слишком уж богатых родителей и все обычные проблемы решены – садишься после ночного клуба в свой мощный "форд" и проезжаешь при полностью выжатом акселераторе 1 км по левой стороне автострады. Тоже возникают трудности, особенно для неловких встречных водителей и их семей (профсоюзы на Западе хоронить не помогают). И при всем при этом Запад создал целую индустрию таких развлечений, в которых человек сопереживает приключение. Одно из таких захватывающих шоу – политика. Другое – виды спорта, возрождающие гладиаторство, от женских драк на ринге до автогонок с обязательными катастрофами. И побезобиднее – множество телеконкурсов с умопомрачительными выигрышами. Миллионы людей переживают: угадает парень букву или нет? Ведь выигрыш 200 тыс. долларов!

На фоне этих драм и постоянных побед и поражений жизнь советского человека с его гарантированным благосостоянием (даже если бы оно было велико!) превращается в бесцельное существование. Тошно жить, если очки стоят три рубля. Чтобы не было скучно, тебя уже нужно как минимум пырнуть ножом. Но в этой игре у нормального человека не бывает побед, одни поражения – и такая игра не привлекает и проблемы не решает. Среднему человеку жить при развитом советском социализме стало скучно. И никакого выхода из этой скуки наш проект не предлагал. Более того, он прямо утверждал, что дальше будет еще скучнее. И тут речь идет не об ошибке Суслова или даже Ленина. Тот социализм, что строили большевики, был эффективен как проект людей, испытавших беду. Это могла быть беда обездоленных и оскорбленных социальных слоев, беда нации, ощущающей угрозу колонизации, беда разрушенной войной страны. Но проект не отвечал запросам общества благополучного – общества, уже пережившего и забывшего беду.

Здесь – вечная проблема человеческого существования, и ответ найти на нее непросто. Но если ответ не найдем – регулярно будем создавать себе развлечения вроде перестройки, затем катастрофы, затем борьбы, а потом общенародного энтузиазма в "восстановлении и развитии народного хозяйства".

Чтобы разобраться в этой проблеме, полезно посмотреть, кто особенно огорчается и особенно радуется краху социализма (речь идет, разумеется, о группах, а не отдельных личностях). Огорчаются прежде всего те, кто в СССР ушел от скуки надежной жизни в какого-то рода творчество – но творчество, не нарушающее стабильности нашего традиционного общества и его режима.

Таких доступных видов творчества и связанных с ним переживаний и приключений – множество. И доступ к ним имело подавляющее большинство граждан, но только теоретически. Важнейшее творческое дело – воспитание своих детей. Вроде бы оно всем доступно, но это не так. Любое творчество – труд, и многие родители от него отказываются, сводят все к питанию. И все же, думаю, именно те, кто вложил большой труд в воспитание детей, особенно страдают сегодня. Им не было скучно, а для их творчества были предоставлены условия. Для него не были необходимы ни многопартийность, ни сорок сортов колбасы в магазине. Когда Евтушенко утверждал, что от вида западного гастронома кто-то упал в обморок, он имел в виду не нормальную советскую семью, а кого-то из своих знакомых.

Поощрял советский строй и рост личного внутреннего достояния. Вот кружки, курсы, бесплатные университеты, книги и пластинки по рублю – расти и твори (добавлялось: "на пользу обществу", но добавление это безобидное). Помню, в 1953 г. пошли мы целой группой приятелей и записались в клуб юных автомобилистов. Учили нас демобилизованные фронтовики, ездили мы на полуторках вплоть до Крыма, варили на кострах картошку и беседовали. А захотел бы, пошел в конно-спортивную школу. На Западе никто не верит, что такое бывает. Ты победи своих приятелей в конкурентной борьбе – и будешь ездить верхом в загородном клубе.

Так в чем же ошибка нашего социализма? Оставим для другого раза столкновение – сначала подспудное, а потом явное – с творческой интеллигенцией. Это – совершенно особое явление. Поговорим об основной массе населения – людях с естественным, обыденным мышлением. Ошибка социализма в том, что он принял как догму убеждение, будто все люди мечтают сделать творческое усилие и будут рады просто предоставлению такой возможности. Эта догма неверна дважды. Во-первых, не все мечтают о творчестве, у многих эти мечты подавлены в детстве – родителями, садиком, школой. Во-вторых, значительная часть тех, кто мечтал, испытали неудачу при первой попытке и не смогли преодолеть психологический барьер, чтобы продолжить.

Не далась заседлать себя лошадь, обругал конюх – и подросток плюнул и ушел, не использовал возможность, которая на Западе стоит огромных денег. Тут режим и не виноват, оказание помощи в преодолении таких барьеров – дело тонкое, а общей культуры еще не хватало. А стихийных стимулов (вроде конкуренции) не было. Так и получилось, что основная масса людей не воспользовалась тем, что реально давал социализм. Не то чтобы ее оттеснили – ее "не загнали" теми угрозами, которые на Западе заставляют человека напрягаться.

Я не верю, что стимулирование угрозой – единственный механизм, заставляющий делать усилия. Более того, этот механизм неизбежно травмирует душу и обедняет жизнь самого успешного человека. И я ни в коем случае не зову его внедрять или имитировать – это было бы полным крахом. Но надо признать как провал всего проекта советского социализма то, что он оказался неспособным создать иной, не разъединяющий людей механизм их вовлечения в напряженное творчество. А значит, сделал глубоко неудовлетворенными массу людей. Так в получившей достаток семье с низкой культурой молодые люди начинают много есть и спать до обеда – они теряют радость жизни, начинают мрачнеть и озлобляться.

Именно они и составили широкую "социальную базу" для разрушения СССР, поддержали небольшую озлобленную часть общества (которая страдала от своих неудач или от недополучения благ). Можно не считать их мотивы уважительными, но ведь речь идет также о страдающей части общества. О ней надо думать хотя бы для того, чтобы она не стала обществу мстить. Ведь действительно, советский строй не дал этой категории людей хотя бы того утешения, которое предусмотрительно дает Запад – потребительства. Как можно было запирать таких людей в стране, где нет сорока сортов колбасы! Ведь это же социально взрывоопасный материал. Или его специально у нас накапливали, чтобы взорвать СССР?

Другой крупный контингент, который радуется крушению режима – молодежь, и по вполне естественным причинам. Для нее скука губительна даже биологически. Если она длится слишком долго, то даже творчество воспитывать детей становится недоступным – детей нет. Возникает заколдованный круг. Парадоксально, но скоро мы будем наблюдать духовный рост и вспышку творческой активности молодежи, направленную на восстановление социализма, то есть, порожденную опять-таки крушением советского режима.

Конечно, наш социализм мог бы продлить свое существование, если бы более четко следовал рецептам Великого Инквизитора из легенды Достоевского. Если бы позволил людям в свободное от работы время грешить (под контролем и с регулярной исповедью) и облегчил распевание детских рок-песенок. Если бы резко увеличил производство кондитерских изделий, наладил выпуск баночного пива с надписью "завод им. Бадаева" не на русском, а на английском языке, и т. д. Ни Хрущёв, ни Брежнев на это не решились, большого греха избежали. Но проблема-то осталась. Надо понять, что хотели сказать взбушевавшиеся толпы подростков (кажется, в Сыктывкаре), когда кричали: "Шоколада! Шоколада!". Ведь желание "немного праздника в будний день" – это тоже естественное желание человека, особенно молодого. Правом на образование его заменишь не для всех.

Пока что эту проблему решают "демократы". Они оставят страну в таком состоянии, что нескольким поколениям будет не до песенок и не до шоколада. Подтяни ремень и работай. Но проблема после предыдущего опыта стала фундаментальной. Если на нее не дать ответа, очень многие не захотят подтягивать ремень, а выйдут на большую дорогу. И ведь это – только первая проблема.

(Не опубликовано "Правдой" и "Советской Россией". Январь 1993 – май 1997 г.)

Обездоленные в СССР

Одной из главных слабостей оппозиции режиму "демократов" является размытость образа будущего, к которому она поведет, придя к власти. Я даже не говорю об антисоветской части оппозиции, которая поддержала уничтожение социализма, но недовольна исполнением. Эта часть сегодня вообще помалкивает о своих идеалах – она мечтает о великой и единой капиталистической России, хотя всем очевидно, что таковой в природе существовать не может.

Поговорим о нас – тех, кто идет под красным флагом. Преодолеть режим Чубайса можно лишь в том случае, если ему будет противопоставлен иной социальный проект. Не в деталях, конечно, а в его главных чертах. Люди не могут бороться против чего-то, не имея положительного образа.

В феврале 1917 г. в России пришел к власти режим, который не предложил обществу никакого проекта. Большевики же выдвинули понятный и желанный людям проект – и образ жизнеустройства, и тип власти. И либералов просто смыло. Даже белые привлекли на свою сторону значительные силы потому, что в их планах была определенность: реставрация единой России, земля – помещикам, фабрики – буржуям. Проект для многих привлекательный, хотя в принципе недостижимый из-за его внутренних противоречий (Россию разорвал именно капитализм).

В СССР начиная с 60-х годов социализм начал утрачивать образ будущего и терять поддержку. Уже Хрущёв стал перенимать критерии идеального жизнеустройства у Запада ("догнать и перегнать по потреблению..."), и среднего человека повлекло к выводу, что к этому идеалу путь Запада более надежен. Значит, надо на этот путь "вернуться". Проект Гайдара и Чубайса лег на подготовленную почву. Он ясен и осязаем, он имеет наглядную витрину. Людям предлагается конкурировать за жизненные призы. Все знают, что призы достанутся немногим, остальные потерпят крах. Но авось повезет – это так соблазнительно. Ведь каждый склонен преувеличивать свои личные возможности, особенно молодежь.

Сегодня оппозиция исходит из того, что люди, уже потерпевшие крах, откажутся от поддержки проекта Чубайса просто от возмущения. Но это не так. Да и сама критика Чубайса оппозицией непринципиальна, она направлена на дефекты и злоупотребления в исполнении программы, а не на ее суть. Попробуйте выбрать ключевые слова из экономической программы оппозиции – и из речей Ельцина, Черномырдина, Явлинского. По структуре эти наборы очень близки. "Равноправие всех форм собственности, смешанная социально ориентированная экономика и т. д.". В чем же непримиримость идеалов? Четко видна лишь разница в отношении к приватизации земли, но и здесь доводы туманны: "Если землю приватизировать, то ее у колхозов скупят". Ну и что? Купят и засеют, будем мы с хлебом. Надо же объяснить, что тут не так.

Многие уповают на магические слова "обновленный социализм". Таким будет строй жизни, когда победит КПРФ. Из документов КПРФ я лично выявить существенные черты этого строя не смог. Между советским строем и другими видами социализмов (шведский, австрийский и т. д.) существуют водоразделы и пропасти. Похоже, идеологи оппозиции их просто не видят. В чем обновление? В том, что будут частные банки и заводы? А все остальное так же, только лучше?

Вообще, равнодушие к сути советского строя (даже после его трагического краха) поражает. На съезде КПРФ были выступления, сопровождаемые аплодисментами: там-то восстановлен советский строй. В чем же это выразилось? Вот в чем: Городская Дума переименована в Городской Совет. Это не смешно, а трагично. Это не просто утрата знания об обществе, в котором мы живем (эту утрату осознал уже Андропов), а утрата даже минимума исторической памяти. Мы уже не помним, как возникали советы и в чем была суть двоевластия после февраля 1917 г., не помним смысл лозунга "Вся власть советам!", не говоря уж о смысле апрельских тезисов Ленина. Мы не помним даже смысла слова "ратуша". А ведь это и есть "Городской Совет". Что же, и в Германии XV века была советская власть? Разве в словах дело!

Понятие обновленного социализма мы должны строить. И надо низко поклониться "Советской России" за то, что она позволяет делать это на ее страницах. Задача стоит так: выявить дефекты советского социального проекта и найти способ заменить его "дефектные блоки", не повредив главную суть. Не сломав всю цивилизационную траекторию, по которой шел этот проект. Ибо в главных своих чертах она была найдена русским духовным чувством поразительно верно. Лучшей у нас не будет.

Продолжу мысль, которую начал в прошлой статье. Главные дефекты любого социального проекта в том, что он не удовлетворяет какие-то фундаментальные потребности значительных частей общества. Если обездоленных людей много и они сильны, проект под их давлением изменяется или, при достижении критического уровня, терпит крах. Давайте разберемся, кто и чем был обездолен в советском проекте. И не будем сразу расставлять оценки: мол, эта потребность разумна и достойна, а та – каприз, а вон та – порок. Сначала надо хладнокровно описать реальность.

Откуда вырос советский проект и какие потребности он считал фундаментальными? Он вырос прежде всего из мироощущения крестьянской России. Отсюда исходили представления о том, что необходимо человеку, что желательно, а что – лишнее, суета сует. В ходе революции и разрухи этот проект стал суровым и зауженным. Носители "ненужных" потребностей были перебиты, уехали за рубеж или перевоспитались самой реальностью. На какое-то время в обществе возникло "единство в потребностях".

По мере того как жизнь входила в мирную колею и становилась все более и более городской, узкий набор "признанных" потребностей стал ограничивать, а потом и угнетать все более и более разнообразные части общества. Для них Запад стал идеальной, сказочной землей, где именно их ущемленные потребности уважаются и даже ценятся. О тех потребностях, которые хорошо удовлетворял советский строй, в этот момент никто не думал. Когда ногу жмет ботинок, не думают о том, как хорошо греет пальто.

Чем же отличается крестьянская жизнь от "городской"? Тем, что она религиозна. А значит, земные потребности просты и естественны, зато они дополнены интенсивным "потреблением" духовных образов. Речь идет не о церкви, а о космическом чувстве, способности видеть высший смысл во всех проявлениях Природы и человеческих отношений. Пахота, сев, уборка урожая, строительство дома и принятие пищи, рождение и смерть – все имеет у крестьянина литургическое значение. Его жизнь полна этим смыслом. Его потребности велики, но они удовлетворяются внешне малыми средствами.

Жизнь в большом городе лишает человека множества естественных средств удовлетворения его потребностей. И в то же время создает постоянный стресс из-за того, что городская организация пространства и времени противоречит его природным ритмам. Этот стресс давит, компенсировать его – реальная жизненная потребность человека.

Вот пример. Транспортный стресс вызывает выделение нервных гормонов, порождающих особый, не связанный с голодом аппетит. Приехав с работы, человек хочет чего-то пожевать. Не нормально поесть, а именно пожевать чего-нибудь аппетитного (т. н. "синдром кафетерия"). Кажется, мелочь, а на деле – потребность, ее удовлетворение должно быть предусмотрено жизнеустройством. Если же это считается капризом, возникает масса реально обездоленных. Мать, которая говорит сыну, целый час пробывшему в городском транспорте: "Не жуй бутерброд, сядь и съешь тарелку щей", – просто не знает, что ему нужен именно бутерброд, красивый и без питательной ценности. Таких "бутербродов" (в широком смысле слова) советский строй не производил, он предлагал тарелку хороших щей.

И подобных явлений, неведомых крестьянину (и непонятных нашим старшим поколениям), в городе множество. Как мы их можем обобщить? Можно сказать, что кроме природных, биологических потребностей, для удовлетворения которых существуют вещи, человек нуждается в потреблении образов. Эти потребности не менее фундаментальны.

Сложность в том, что разделить трудно. Многие вещи, вроде бы предназначенные для какой-то "полезной" цели, на самом деле дороги нам как образы, знаки, отражающие человеческие отношения. Старая чашка, модное платье, мотоцикл – все это образы, несводимые к материальным функциям, но они воплощены в вещах. В жизни крестьян потребность в образах в огромной степени удовлетворяется как бы сама собой – связью с природой и людьми, типом труда. В городе эта потребность покрывается производством огромного количества вещей-знаков, "ненужных" вещей.

В советское время престарелые идеологи клеймили вдруг вспыхнувший в нашем скромном человеке "вещизм". Стоявшую за ним потребность подавляли средствами государства – и она в конце концов вырвалась из-под гнета уже в уродливой форме. Наша оппозиция сегодня пошла тем же путем: Россию, мол, отличает высокая духовность, а Запад бездуховен. Это неверно, а на практике – тупик. Речь просто идет о том, что духовность может быть разной по сути и выражаться совершенно разными образами и знаками. Мы считаем, например, что любовь к деньгам – бездуховность. А для протестантов-пуритан деньги были знаком избранности, добывание их было бескорыстным и аскетическим служением Богу. Речь шла о духовности высокого накала. Обзывать их просто корыстолюбцами – значит не понять сути Запада, а значит, не суметь ему противостоять в его походе против нашего, иного типа духовности.

Огромную силу и устойчивость буржуазному обществу придало как раз то, что оно нашло универсальную (для его людей!) знаковую систему – деньги. Деньги стали таким знаком, который был способен заменить любой образ, представить любой тип отношений. Все – покупается! За деньги можно получить любую вещь-знак, удовлетворить любую потребность. В целом, общество стало безрелигиозным, но наполнилось огромным числом фетишей, (вещей-образов). Отношения людей приобрели форму отношений вещей и были ими замаскированы.

Поскольку речь шла прежде всего об образах, стало возможным наращивать их потребление с относительно малым увеличением материальной основы – пойти по пути создания "виртуальной (несуществующей) реальности". Важнейшей частью жизни стали витрины – вид вещей, которые потреблялись уже только как образы, без покупки их носителей. На Западе подавляющее большинство посетителей крупных универмагов просто ходит, разглядывая витрины, не собираясь ничего покупать. Кстати, пока Запад к этому не пришел, целых полтораста лет начальной индустриализации рабочие массы создавали себе "виртуальную реальность" сами – беспробудно пили.

Следующим шагом стала современная реклама: образ создавался прямо в пространстве, в эфире. Суть рекламы – вовсе не в информации о реальных товарах, которые человек должен купить. Главное – создание изобилия образов, они и есть "бутерброды". Только кажется, что это – отражение изобилия вещей и возможностей. Реклама – иллюзия, часть той вымышленной ("виртуальной") реальности, в которой живет человек Запада.

В перспективе этот путь ведет к опустошению человека, к утрате им связи с миром и другим человеком, к нарушению хода его естественной эволюции. Запад как "пространство фетишей" породил уже особого человека. Маркс сказал о нем: "животное хочет того, в чем нуждается, человек нуждается в том, чего хочет". На этом пути Запад зашел в тупик. Но временно он ответил на новые потребности человека и "погасил" их изобилием суррогатов. Та культура, которая была создана для производства дешевых и легко потребляемых образов, "овладела массами". Буржуазный порядок завоевал культурную гегемонию, которая и придала ему устойчивость.

Как же ответил на потребности нового, городского общества советский проект? На мой взгляд, самым неправильным образом. Большая часть потребности в образах была объявлена ненужной, а то и порочной. Это четко проявилось уже в 50-е годы, в кампании борьбы со "стилягами". Они возникли в самом зажиточном слое, что позволило объявить их просто исчадием номенклатурной касты. А речь шла о симптоме грядущего массового социального явления. Никак не ответив на жизненные, хотя и неосознанные, потребности целых поколений молодежи, родившейся и воспитанной в условиях крупного города, советский строй буквально создал своего могильщика – массы обездоленных.

В 1989 г. 74% опрошенных интеллигентов сказали, что их убедят в успехе перестройки "прилавки, полные продуктов" (так же ответили 52% опрошенных в среднем). Конечно, надо разоблачать эту подмену вещи миражом. Но ведь в том ответе выражена именно потребность в образе, в витрине. Это ответили люди, которые в целом благополучно питались, на столе у них было и мясо, и масло. Им нужны были "витамины". И сегодня многие из них, уже реально недоедая, не хотят возвращаться в прошлое с его голодом на образы.

Предпосылки для этой узости советского проекта кроются и в крестьянском мышлении партии большевиков, и в тяжелых четырех десятилетиях, когда человека питали духовные, почти религиозные образы – долга, Родины. Когда я пришел в университет, там даже некоторые преподаватели еще ходили в перешитых гимнастерках и сатиновых шароварах. У них не было потребности в джинсах, но через пять-то лет она возникла. Выход из этого состояния провели плохо. Не была определена сама проблема и ее критические состояния. В конце заговорили о "проблеме досуга", но это не совсем то, да и дальше разговоров дело не пошло. Важной отдушиной был спорт, что-то нащупывали интуитивно (стали делать первые сериалы; уже огромный успех "Семнадцати мгновений весны" должен был насторожить). Видимо, ошибочной была и ориентация на промышленное развитие в крупных городах (мегаполисах). Опора советского строя – село и малые города, их и надо было укреплять и развивать.

Но предпосылки предпосылками, а прямой причиной я считаю воздействие материализма, из которого все мысли Маркса о товарном фетишизме были, по сути, выкинуты. Остались только грубые выводы – об эксплуатации. Хотя, надо признать, Маркс не вполне разработал тему, понять его сложно. Но он хоть видел проблему, предупреждал о ней. Наша беда была не в том, что проблему плохо решали – ее игнорировали, а страдающих людей считали симулянтами и подвергали презрению. Так возникла и двойная мораль (сама-то номенклатура образы потребляла), и озлобление.

Но ведь на Марксе не кончилась мысль. Огромную работу проделал Антонио Грамши, создавший целую теорию культурной гегемонии, показал ее роль в укреплении или разрушении общества. С помощью полученного им знания разрушили СССР, а теперь укрепляют режим Ельцина-Чубайса – и работают квалифицированно. Мы же, не желая ничего слышать о том, что сделано в социальной философии после Маркса даже марксистами, беспомощны. Мы не можем ни объяснить крах советского проекта, ни защитить людей от "зомбирования", ни ясно выразить суть обновленного социализма.

Посмотрите, какая разница. Талантливый философ-коммунист в тюрьме, истратив последние силы, создает для своих единомышленников блестящую современную теорию, объясняя городское общество. Виднейшие философы и идеологи буржуазии по крупицам собрали все записки и тетради Грамши. Ежегодно ему посвящается больше десятка диссертаций в США, регулярно собираются научные конференции. Его теория положена в основу современной рекламы и, видимо, концепции телевидения. Но те, для кого он ее создавал – коммунисты – не желают о ней даже слышать. Печально.

В целом, проблема непроста. Нельзя скатываться на производство таких образов, что превращают человека в дебила, эксплуатировать секс, насилие, дешевый политический театр, как это делает Запад. Об этом предупреждал уже Достоевский. Но нельзя и экономить на этом. Ясно, что никакая страна не может создать изобилие и достаточное разнообразие образов. Но, понимая проблему, можно обеспечить их импорт так, чтобы он не разрушал нашу цивилизацию – мировой запас огромен.

В будущем, если мы выживем, задача резко облегчается тем, что старый советский проект – мобилизационный социализм – сломан. Не придется решать сложную проблему мягкого выхода из него – нас вырвали с кровью. Значит, придется не ломать, а воссоздавать советский строй в новом виде – зная уже о потребности людей не только в белках и углеводах, но и в витаминах.

(Не опубликовано. Апрель 1997 г.)


Глава 9. Преодолевая хаос в мышлении

Губит нас потеря смыслов – многие слова стали пустыми. Мысль людей, у которых произошел разрыв смысла и слова, ходит по кругу, не находит выхода и не становится силой. Беда всей оппозиции в том, что не хотели уделить ни минуты "починке смыслов", а кинулись "решать проблемы". И нас не трудно водить за нос, подбрасывая нам маленькие "победы".

Восстановление смысла понятий и устранение противоречий в рассуждениях – кропотливая работа. Идет она трудно и медленно.

Простые вопросы вождям

Прошел год, как политики с уголовным мышлением спровоцировали последнюю наивную вспышку ярости советских людей, а мировая "демократическая" закулиса санкционировала ритуальный расстрел Дома Советов и горстки защитников советской власти. Речь шла именно о ритуале, ибо политические, экономические и культурные основания советского строя были подорваны еще при Горбачёве, на сессиях Верховного Совета СССР. А отделение от советов исполнительной власти, прежде всего утрата ими контроля над финансами и полицией, означало фактическую их ликвидацию как особого типа государственного устройства. Но умерщвление заклятого врага "демократы" хотели отметить кровавым пиром – они его и устроили. Об оплате счета думать, правда, не хотят. Что ж, проценты подрастут. Бесплатно такие пиры история не отпускает.

Поговорим о себе. И не будем заглядывать в вечность – наши внуки будут поумнее нас. Все больше признаков того, что Запад Россию если и проглотит, то не переварит – ее разжеванные куски прорастут раковыми опухолями. Более сотни миллиардов ворованных долларов уже циркулируют, как яд, по артериям западной экономики. На каждом долларе – слезы и кровь, и такие деньги добра не приносят. Но это утешение слабое – зачем нам горе Запада? Нас еще не довели до такой стадии, чтобы оставить мысли о спасении и думать о мщении.

Почти бесполезно рассуждать и только о сиюминутном моменте, ведь мы уже не в хаосе, проглядывают черты нового, хотя и зыбкого еще, неустойчивого порядка. Любой, кто его отвергает или хочет исправлять, должен выработать линию, позицию на обозримое будущее – если и не идеологию, то хотя бы доктрину своего поведения. Конечно, захватившее власть антисоветское меньшинство номенклатуры не смогло бы осуществить столь обширную и глубокую разрушительную работу, если бы в недрах советского строя зародилась организованная оппозиция. Если бы она дала людям верные понятия, лозунги и программы. Но все структуры СССР оказались неспособны сопротивляться верхушке КПСС. Значит, этот строй был обречен: он продвигал наверх либо людей, склонных к предательству, либо служак, слепо подчиняющихся начальству. Мы можем глубоко уважать личную честность этих служак, но надо же признать, что своей обязанности по защите советского государства они не выполнили. Не будем говорить о партаппарате и даже о КГБ, все действия которого свелись к тому, что он "предупреждал Горбачёва" (кстати, было бы интересно сегодня эти предупреждения прочитать).

Трагедия России в том, что и партаппарат, и КГБ, и армия были полны честными людьми, патриотами, безусловно способными отдать свою жизнь за Родину на поле боя. Но самой советской системой в них были заложены качества, блокирующие их способность к действию в сложной обстановке кризиса, особенно в условиях измены высшего руководства. Сознательное изживание этих качеств, снятие психологических блоков – срочная задача всей оппозиции. Это – очень болезненная операция.

Затрону деликатную тему, рискуя вызвать возмущение многих. Но будем честными по отношению к себе: почему в ранг героя нынешнего сопротивления мы возвели генерала Варенникова? Ведь его подвиг – совершенно иного свойства. Подвиг этический, подвиг совести. Он на многие годы задал нам стандарт честности, прозорливости и личного гражданского мужества. Отказавшись от амнистии, он показал, что значит человеческое достоинство и честь офицера – дал высокий пример. Своим образом героя Великой Отечественной он связал ее священный смысл с нарождающимся сегодня сопротивлением, и тем освятил его. Для восстановления национального самосознания это не менее важно, чем доблесть боевая.

Зачем же подвиг личной совести подавать как подвиг генерала-государственника? Не следуем ли мы соблазну подменить для самих себя понятие героизма как действия героизмом помыслов и достоинства? Идя на суд, В. И. Варенников рисковал стать жертвой судебного произвола. Но суть в том, что именно произвола. Ибо на деле никакой вины перед новым режимом за ним не было, адвокат это доказал и обвинитель подтвердил. Он, командующий сухопутными войсками СССР, не предпринял и не мог предпринять никаких действий по защите государства и советского строя. Оппозиционная пресса на все лады это и кричала: за что вы судите наших героев, они же ничего не сделали!

Можно было бы оставить это для истории, но дело в том, что советские стереотипы умело заложены в фундамент основных оппозиционных движений. Унаследованная неспособность к действию привита на ростки нового. В новых условиях начинается второй виток горбачевщины. И возможно это потому, что большинство из нас не желает трезво взглянуть на тяжелую реальность и предпочитает забыть самое недавнее прошлое.

Вот, коммунисты избирают А. И. Лукьянова членом ЦИК КПРФ, высшего руководящего органа партии. Как должен это понимать рядовой коммунист? Ведь в механизме по демонтажу советского строя, созданном группой Горбачёва, Лукьянов был, возможно, самым умным и эффективным деятелем. Законы, подрывающие один за другим все устои социализма, он виртуозно протаскивал через пассивное сопротивление "агрессивного большинства" Верховного Совета. Из чего, из каких его дел или обстоятельных заявлений (а он обладает неоценимой информацией об опыте уничтожения СССР) следует, что он действительно стал противником горбачевско-ельцинской программы? Какой будет линия партии, которая делает его своим лидером, этаким умудренным опытом старшим товарищем первого секретаря? Разве эти вопросы не должны возникнуть у человека, готового пойти за КПРФ? И разве не обязан был ЦИК внятно ответить на эти висящие в воздухе вопросы?

Еще более странные вещи происходят с фигурой Руцкого – усилиями основных оппозиционных партий он выдвигается в наши лидеры. Для А. Проханова он уже – воплощение образа русского витязя, защитника Отечества. Почему? Разве он объяснил свои антисоветские "заблуждения", которым следовал как подручный Ельцина? Он посвящен в тайны величайшей в истории провокации августа 1991 г. Колоссальное значение для всех народов СССР (да и для просветления мозгов во всем мире) имело бы сегодня раскрытие этих тайн Руцким, который был в центре событий. Почему же он не скажет, что Ельцин и его окружение знали, что Горбачёв не арестован, знали, что ГКЧП не собирается штурмовать "Белый дом"? Не хочет об этом говорить, потому что сам был там? Значит, там и остается.

Но каковы дела после августа, когда он стал сдвигаться к разрыву с Ельциным? Он, занимая огромной важности позицию в государстве, ее совершенно бездарно сдал. Ну, пусть не сумел воспользоваться, но для лидера это непростительно. А дальше – пусть кажется мелочью, но пока она не прояснится, как я могу верить. 3 октября Руцкой с балкона освобожденного от блокады Дома Советов послал массу безоружных людей штурмовать мэрию и Останкино. Я, стоя в этой массе, видел, какое изумление вызвал у нее этот призыв. Зачем штурмовать? Ведь всем было ясно, что сила Верховного Совета – в защите Конституции путем самопожертвования. Люди мерзли у Дома Советов, будучи готовы к тому, что придут вооруженные формирования мятежника Ельцина и их убьют. И надеялись, что ни русская армия, ни русский народ этого не стерпят и потом наведут порядок. Битье стекол в мэрии сразу же лишило Верховный Совет этой правды.

За весь год я ни разу не слышал от Руцкого внятного объяснения: зачем он послал людей на губительную авантюру? Тогда люди пошли из сугубо русской привычки верить командиру и не уклоняться от смерти. Но дальше – еще более важные для меня слова и дела Руцкого. В короткую передышку между залпами по Дому Советов вошла туда группа журналистов, Руцкой пригласил ее в свой кабинет, показал пробоины и с возмущением обратился к прессе: "Смотрите, по мне стреляют из танков! За что? Ведь я же не сделал ни одного выстрела! Взгляните на мой автомат, он в масле" – и он предъявил свой автомат.

Командир, который послал людей на гибель в Останкино и призывал людей "вооружаться, чем могут, и защитить Дом Советов", требует, чтобы по нему не стреляли, и показывает свой личный автомат. Тем самым он, по сути, говорит: стреляйте в тех, у кого на дуле автомата пороховой нагар! Как ни крути, иначе понять невозможно. Командир, независимо от того, есть ли у него вообще автомат, в этих ситуациях говорит: стреляйте в меня, но не троньте рядовых, они исполняли мой приказ! Как же нам дальше себя вести, имея во главе такого "русского витязя"?

Кто-то скажет, что я "лью воду на мельницу", сею рознь в стане оппозиции. Но эти упреки не вяжутся с постоянными заявлениями наших лидеров о том, что Россия в смертельной опасности, что ее уничтожают, что идет "странная" война. И те, кто остался год назад умирать у Дома Советов, считали это не геройством, а действием, соответствующим угрозе, нависшей над страной. Сравнимо ли это по весу с личной обидой? В год смуты люди мечутся, переходят из стана в стан. Нельзя их не принять как товарищей – но почему на должность командующего? Мне это кажется странным и тревожным.

Но вернемся к теории. Предположим, избиратели привели к власти блудных сыновей Руцкого и Лукьянова. По каким нотам будут дирижировать обиженные ближайшие помощники Горбачёва и Ельцина? Программные установки даже КПРФ, которая должна же была что-то унаследовать от ясности большевиков, приходится выуживать из туманных интервью и "геополитических" статей, как жемчужные зерна. Самое существенное, на мой взгляд, было сказано в недавнем интервью Г.А.Зюганова в "Правде". Из него, по сути, вытекает все остальное. На вопрос о том, что КПРФ отвергает из марксизма-ленинизма, он ответил: революционный подход. Кстати, было бы важно узнать, что еще отвергается – ведь речь идет о фундаментальном направлении философии, политэкономии и социологии. Но рассмотрим то, что было сказано.

Разумеется, газетчики иногда искажают, и сильно, мысль собеседника. Я, например, почти уверен, что точка зрения Зюганова истолкована в газете неверно, но не может же читатель проникнуть в мысли лидера иначе, чем через печатное слово. Во всяком случае, если по такому важному вопросу не последовало опровержения или разъяснения, приходится исходить из текста. Или пусть эта статья послужит открытым вопросом. Но суть даже не в том, кто что сказал, а в самой теоретической проблеме.

Не исключено, что для собеседников в "Правде" революция является синонимом насилия или гражданской войны. Но это прискорбная и опасная подмена понятий. Было множество гражданских войн без революций (мы их свидетели и сегодня), а были и глубокие революции без гражданских войн и насилия (например, буржуазная революция в Японии). Это настолько тривиально, что нечего об этом и спорить. Революция – глубокое изменение за короткий исторический период отношений собственности, политического устройства, идеологической надстройки и социальной структуры общества. Конечно, при любой революции риск социальных конфликтов и вспышек насилия велик, но если революционные силы имеют политическую власть, этот риск можно свести к минимуму, а то и полностью устранить – если есть массовая поддержка.

Что произошло в СССР и России? Антисоциалистическое течение в партноменклатуре, осознав себя как потенциальную буржуазию, получило поддержку Запада и приступило к длительной идеологической и кадровой подготовке антисоветской революции. Были подготовлены и союзники – утопически мыслящая интеллигенция и заинтересованный крупным кушем криминалитет. Сегодня интеллигенция отброшена, как отработавшая ступень ракеты (не будем употреблять обидное сравнение с ненужной грязной тряпкой), а из бандитов формируется новая элита российского общества, вплоть до меценатов.

В 1988 г. эта революция вступила в открытую стадию и была совершенно откровенно декларирована. Об этом говорят и речи Горбачёва, и теоретические статьи "прорабов" в академических и партийных журналах. В 1989-91 гг., в период нестабильного равновесия отвергать революционный подход означало защищать и советский строй, и всю систему жизнеобеспечения народа – экономику, науку, здравоохранение. Но сегодня-то положение изменилось радикально! Сегодня отказываться от столь же глубокого восстановления хотя бы равновесия 1991 года – значит узаконить, закрепить на длительный срок криминальный, разрушительный для хозяйства захват и вывоз кусков общенародной собственности. Признать за скромным грузинским аспирантом право контролировать деятельность "Уралмаша". Пойти на "нулевой вариант" – и с нынешнего момента начать "эволюционное" соревнование разных форм собственности. Абсурдные иллюзии.

Очевидно, что в реальной ситуации нынешней России отрицать революционный подход – это совершенно не то же самое, что отрицать, как это делают социал-демократы Запада, революционный способ изменения стабильного, находящегося в равновесии общества, вести в нем подрывную работу. У нас речь идет о революционном (пусть контрреволюционном, хотя это и режет слух) восстановлении жизненно необходимых структур общества. О том, например, чтобы силой власти прекратить насильственное растление детей специально созданной для этого телепродукцией. Уповать на "эволюционное" восстановление после катастрофы – это все равно, что после взрыва на химкомбинате сказать: ну вот, теперь пусть его структуры возрождаются естественным путем.

Такая позиция была бы необъяснимой и потому, что даже сами новые "собственники" еще вовсе не считают свою собственность законной и воевать за нее не собираются. Они будут счастливы удрать с тем, что удалось урвать – это и так составляет баснословные богатства. О такой установке говорит множество фактов – и непрерывный поток капиталов за рубеж, и распродажа основных фондов, и скупка за рубежом домов уже не поштучно, а целыми кварталами и дачными поселками. Конечно, какая-то часть предприимчивых людей пустила пусть и незаконно полученную собственность, но в дело: купили и отремонтировали магазины и мастерские, занялись извозом на грузовиках. Так им надо сказать только спасибо, и "контрреволюция" оппозиции должна их поддержать. Но если криминальная революция будет признана оппозицией как свершившийся и узаконенный факт, то сразу сместится линия фронта в общественном конфликте и неизбежно, пусть и постепенно, возникнет радикальное сопротивление, которое не остановится перед насилием. Вина ляжет и на тех, кто отказался использовать шанс мирной восстановительной революции и на несколько лет задержал формирование сил реального сопротивления. В политической борьбе, как и на фронте, запрещено надевать чужую военную форму.

Сегодня радикальные выразители интересов криминальной буржуазии типа Гайдара охотно идут на контакты с коммунистами с "гуманистической" песенкой: прекратим конфронтацию, найдем те общечеловеческие цели, которые нас объединяют, все мы русские люди и хотим процветания нашей многострадальной Родины! Это – типичная позиция насильника, сделавшего свое дело. Человека ограбили в переулке, убили сына, самого искалечили. Но вот он очнулся, пытается встать, и уже слышны голоса бегущих людей. И тогда грабитель склоняется к окровавленному уху и шепчет: "Оставим конфронтацию! Давай поговорим о тех общечеловеческих целях, которые нас соединяют. Вот, экологическая катастрофа угрожает роду человеческому – что ты об этом думаешь?". И ведь что поразительно – отказаться от такого примирения или намекнуть на "недавнее прошлое" считается верхом бестактности и экстремизма.

Конечно, каждый политик занимает ту позицию, какую считает правильной и втайне знает степень своего геройства. Прекрасно, если мы будем знать реальный спектр сил. Руцкой мне ближе, чем Ельцин, а Лукьянов ближе, чем Шумейко, и при таком выборе я все сделаю, чтобы их поддержать. Но ужасно, если создается искаженный образ – вот тогда гибнут люди в Останкино и протаскиваются антинародные конституции.

И сегодня рядовая и безымянная масса, поминая своих погибших, имеет право задать тем, кто зовет их с балкона, хотя бы самые простые вопросы.

("Правда". Октябрь 1994 г.)

Ловушки языка

В выборной кампании молодая партия быстро формирует себя – кадры, идеологию, образ в глазах населения. Весь организм партии в движении и раздумьях, получает и переваривает огромный объем информации, закаляющие удары противников. Этот процесс не менее важен, чем результат – кресла в Думе.

КПРФ построила свой образ на отказе от революционного подхода. Аргумент ясен: этот подход чреват риском насилия, а в стране, насыщенной оружием и опасными производствами, оно ведет к катастрофе. Довод слаб: революционные изменения вовсе не обязательно ведут к насилию – это показал даже опыт СССР последних лет. А главное, риск насилия при продолжении курса реформ гораздо больше, чем при революционной смене этого курса.

Эта смена касается собственности. Вряд ли кто-то сомневается: расхватав ее куски, номенклатурно-преступные группы парализовали хозяйство. В обозримом будущем запустить его они не смогут. Вопрос уже не в праве, не в справедливости, не в экономической эффективности, а в жизнеобеспечении страны и населения. Ситуация уже сейчас чрезвычайна. Она намного хуже того, что люди представляют себе исходя из уровня потребления – идет проедание остатков производственного капитала и погружение в пучину долга, а это лишь ненадолго может оттянуть встречу со страшной реальностью.

Все партии режима, разумеется, вообще не касаются вопроса собственности – она и распределяется тайно. КПРФ тоже решила четко вопрос не ставить. Видимо, тактика. Но ведь людям, ведшим кампанию, приходилось отвечать на этот вопрос. Как понять такую установку КПРФ: "Пугать сегодня людей новым переделом собственности и сопутствующими ему потрясению – верх политического лицемерия и цинизма"? В чем цинизм С.Филатова, который "пугал"? КПРФ не собирается, приди она к власти, отменять акты о раздаче пакетов акций крупных предприятий? Или она это будет делать, но сумеет избежать потрясений? Слова Филатова совершенно ясны, нам же надо давать столь же ясный ответ.

А следующее заявление объяснить еще труднее: "Мы, как политическая партия, выражающая интересы трудящихся, к тому и стремимся, чтобы неизбежное прошло мирно для подавляющего большинства населения, чтобы оно не оказалось втянутым в чуждую их интересам кровавую разборку мафиозных кланов". Что КПРФ считает неизбежным? Можно понять, что преступную приватизацию и ее второй этап – передел пакетов акций. Видимо, речь не идет о законной отмене раздачи заводов – эту отмену уж никак не назвать "мафиозной разборкой", тем более чуждой нашим интересам. Была ли в истории партия, цель которой – не дать массам втянуться в борьбу по вопросу о собственности, важнейшему вопросу политики? Объясните мне, уважаемые лидеры, как я должен был трактовать такие предвыборные заявления? Ведь я, бывало, за день выступал перед двумя-тремя аудиториями.

Очень трудно выяснить отношение КПРФ к приватизации. На этот вопрос обычно отвечают двояко. 1) "Приватизация по Чубайсу – это никакая не приватизация, а воровство. Вот во Франции...". Иными словами, мы не против, но делать надо солидно, как во Франции. 2) "Если приватизированный завод нормально работает, так и пусть – мы только помогать таким хозяевам будем".

Оба ответа, при всей их уклончивости, не отрицают приватизации крупных предприятий в принципе, хотя в ней – суть смены социального строя. И потом, если какие-то заводы нормально работают – зачем же менять курс реформ? Надо помогать режиму, тогда и другие заводы заработают – вот что логически следует из этих ответов. А ведь реальность в том, что никакие заводы нормально не работают. Мутации отдельных предприятий с приспособлением их к хаосу – не норма. Разве нормально, что "Запсиб", используя недра и воздух, мускулы и ум России, почти целиком работает на заграницу? И при этом едва может прокормить своих рабочих. Это терпимо лишь как аварийная мера, для спасения производства.

Нередко, ратуя за госсектор, опять приводят в пример Запад: "в Италии госсектор такой-то, во Франции такой-то". А причем здесь Запад? Ведь те же ссылки на Запад в устах демократов мы признали ложными. Разве создаваемый по схеме МВФ экономический комплекс хоть чем-то напоминает Францию? Нет, из РФ делают "дополняющую" периферическую экономику – особый тип. Но даже если предположить, что каким-то чудом РФ сумеет имитировать Францию – это и есть цель КПРФ? Это же цель Гайдара. Или все дело в том, что Гайдар плохо повел дело, наделал ошибок?

Отношение КПРФ к принципу реформы очень трудно определить из-за того, что в выступлениях оно часто подменяется отношением к исполнению. Выступления изобилуют такими терминами: "бездарные правители", "нет четкой программы", "вороватые чиновники". На встрече в Академии наук член ЦИК КПРФ депутат В. С. Шевелуха дал такую оценку: "режим Ельцина опрометчиво отнесся к науке, без сильной науки нет великой державы". То есть, товарищ Ельцин недопонял роли науки как непосредственной производительной силы. Нехорошо! Подзабыл основы общественных наук.

Встречи с избирателями, широкие опросы показали, что основная масса народа имеет гораздо более четкую и жесткую оценку: не бездарные правители, у которых все из рук валится, а хищная, сознательная и хорошо организованная антинациональная сила. Такое расхождение в оценках между базой и идеологами партии кажется несущественным, когда партия в оппозиции и слаба, но может создать большие проблемы, когда на партию ложится ответственность. Ведь у того оврага, по которому мы катимся в пропасть, уже высокие стенки. Прыжок должен быть виртуозным, с полной координацией движений. Думаю, метафора Зюганова (Россия как витязь на распутье трех дорог) очень приукрашивает действительность. Такой свободы выбора мы уже не имеем.

Пока что люди успокаивают себя: туманная фразеология идеологов – тактическая маска, чтобы не отпугнуть Борового и Клинтона. Конечно, начальству виднее. Хотя, по-моему, в политике действуют интересы, а не обман. Обмануть можно только своих. Кроме того, мышление инерционно, и быстро заменить туманные формулы на верные в критический момент не удастся. Это – долгий процесс.

Есть и другое объяснение. Зачем, мол, вообще прыгать на стенки оврага. Овладеем потоком и начнем подмывать стенки – мало-помалу свернем на путь спасения. Говоря по-ученому, станем на этот период социал-демократами: "движение – все, цель – ничто!". К этой же мысли пришел свергнутый Горбачёв. Конечно, социал-демократы всегда приятнее правых, не говоря уж о криминальной диктатуре. И на Западе социал-демократы – единственная политическая сила, несущая благо трудящимся. Коммунисты нужны лишь для "контроля слева" и как сила, которая станет необходимой при том грядущем кризисе, который все на Западе предчувствуют. Коммунисты у власти сегодня на Западе никому не нужны – Запад как цивилизация от солидарности отказался.

Значит ли это, что социал-демократия может решить наши проблемы? Я считаю, что нет. Кое-кто полагает, что она имела на это какой-то шанс в благополучный период Брежнева, но этот шанс загубил Горбачёв. Однако я думаю, что и тогда она этого шанса не имела, и любой социал-демократ привел бы к тому же итогу, что и Горбачёв (хотя в личном плане такого "русского Альенде" больше в истории человечества не найдешь).

Различие между социал-демократией и коммунизмом – фундаментальная проблема, и она заслуживает отдельного разговора. К сожалению, в условиях постоянного стресса наши политики равнодушны к этим вопросам. Считается, что можно "инженерным" способом компоновать хорошую политику, беря что-то от социал-демократов, что-то от коммунистов. Я считаю, что КПРФ – партия типичных коммунистов, потому она и имеет шанс вырасти в основную силу. "Демократы" сегодня много делают, чтобы представить ее партией социал-демократов, совместимых с курсом реформ. ТВ назойливо показывает встречи Зюганова с банкирами и американскими капиталистами – но никогда с рабочими или шахтерами. Если удастся создать такой образ и тем самым оторвать КПРФ от поддержки массы населения, а потом раздуть образ какой-то малой партии как "настоящей коммунистической", то оппозиция надолго потеряет стержень, и вылезать из оврага будем ценой большой крови.

("Правда". Декабрь 1995 г.)

Ловушки смыслов

На выборах в Думу КПРФ одолела некоторую вершину. С нее можно двинуться выше и выше, а можно и покатиться вниз. Пока что партию подталкивала "снизу" страшная реальность демократии с лицом Черномырдина. Теперь этого мало, людей интересуют и содержательные утверждения. Хочется понять, что стоит за словами на знамени. Что, например, значит "народовластие"? После выборов Г.Селезнев заявил, что КПРФ – "за парламентскую республику". Как это понимать? Значит, долой советскую власть?

Я не агитирую за советы, я даже не уверен, что их сегодня можно восстановить, мне просто странно, что такие заявления делают походя. Ведь парламент и советы – два типа власти, лежащие на разных траекториях цивилизации, за ними тысячи лет истории. За одним – римский Сенат, борьба партий, тори и виги, дуализм западного мышления. За другим – вече, соборы, сельские сходы, холизм (чувство единства бытия) Византии.

Вспомним, что писал Чаянов: "Развитие государственных форм идет не логическим, а историческим путем. Наш режим есть режим советский, режим крестьянских советов. В крестьянской среде режим этот в своей основе уже существовал задолго до октября 1917 года в системе управления кооперативными организациями". Мы исторически переросли советский тип власти и можем "перепрыгнуть" к парламенту? Может быть, но это – вовсе не тривиальное утверждение. Но я подозреваю, что Селезнев, которого я люблю как прямого и открытого человека, просто ни о чем таком и не думал. Какая, мол, разница – советы, парламент. Главное, Ельцин надоел.

Но этот случай я взял для затравки, как совсем уж очевидный. А сказать хочу о вещи посложнее, которую за тридцать лет так вбили всем в голову, что и спорить почти безнадежно. А надо. Речь – об уравниловке. КПРФ не раз заявляла, что то общество, к которому она зовет, будет свободно от уравниловки. В предвыборной платформе это доведено до крайности: "Кто не работает, тот пусть и не ест".

Отметим противоречие: признается смешанная экономика – и тут же отрицается. Ведь если частная собственность, то законен доход на капитал, а не только по труду. А на этот доход можно есть в три горла, не работая. Чему же верить, какому пункту?

Важнее, что отказ в еде – это устранение права на жизнь. Тот, кто не работает (отвергнут рынком труда), должен умереть – вот смысл этого лозунга при отступлении к рынку. А это есть и отказ от социализма даже в версии социал-демократов, ибо они говорят: каждый пусть ест – и добиваются пособий по безработице.

Как же это получилось? А просто вырвали красивый лозунг из исторического контекста. В Евангелии эта формула означала пророческий запрет на рынок рабочей силы, потому-то капитализм мог возникнуть лишь на волне Реформации. Пролетарии вновь подняли этот лозунг уже как отрицание дохода на капитал. А когда мы отступаем, сдавая одну позицию за другой, лозунг становится оружием капитала.

Что означает принцип "оплаты по труду" (без уравниловки)? Капитализм в чистом, "диком" виде. Его обуздание достигается лишь наложением условия: "От каждого – по способности". Это и есть социализм, устранение рынка рабочей силы. Если же мы, проиграв битву, утрачиваем это условие, то главным прибежищем остатков социальной справедливости остается именно уравниловка – распределение не только по труду, а и по едокам.

Давайте разделим две вещи: образ идеального будущего, к которому зовут разные партии, и нынешний этап острого кризиса, который мы должны пережить. Посмотрим, что означает "кто не работает, тот не ест" сегодня. Означает немедленную голодную смерть десятков миллионов человек. Сегодня в РФ десять миллионов явных и тридцать миллионов "скрытых" безработных. Они и их дети живы только потому, что получают "не по труду", а на уравнительной основе. По сути, рабочие парализованных заводов получают не деньги, а карточки – ибо все они покупают один и тот же набор продуктов и благ, обеспечивающий выживание. У всех он настолько одинаков, что эти "зарплаты" можно было бы заменить талонами.

Как ни парадоксально звучит, но при том, что прослойка "новых русских" гребет немыслимые доходы, основная масса населения живет гораздо более уравнительно, чем при советском строе – почти в условиях военного коммунизма. Уравниловка- условие биологического выживания, и правительство не решается ее сломать. И хочется, и колется. Два года грозят применить закон о банкротстве – закрыть заводы, которые, не производя, подкармливают людей. Боятся и Черномырдин, и Чубайс. А Гайдар счастлив, что улизнул. А что значат все эти угрозы "продолжить реформы"? Ведь, кажется, все получили – чего же еще? Да вот этого – слома уравниловки. Перехода к рынку рабочей силы, которого нет как нет.

Таким образом, об устранении уравниловки на этапе кризиса и речи быть не может в программе левой партии. Сегодня лозунг противоположный: каждый человек в России имеет право есть; никто не должен умереть с голоду!

А что же с образом будущего? Здесь доведенное до логического конца устранение уравниловки – бессмыслица, распад любого общества. Не будем уж о Швеции или ФРГ, возьмем страну самого чистого капитализма – США. Здесь каждый едок, хоть в негритянском гетто, хоть в особняке Рокфеллера, на абсолютно уравнительной основе получает ежегодно 300 долларов в виде субсидий на продовольствие. В виде благ от науки, финансируемой государством, каждый американец в среднем получает по 500 долл. в год, и т. д. Более того, крайний неолиберал Фридман предлагает даже платить каждому американцу, чьи доходы не достигают некоторого минимума, "отрицательный налог" – доплачивать до этого минимума. И в этом нет ни капли социализма, просто забота о сохранности общества.

Если же говорить о социально ориентированном капитализме, то здесь уравнительная компонента просто огромна. И это – Запад, где индивидуализм охраняется, как зеница ока. Об Азии и говорить нечего, здесь капитализм вырос на основе общинности, и уравниловка использовалась как фактор экономического роста и спасения от Запада. Это – не только Тайвань или Корея, но и самая "западная" страна, Япония.

А что же Россия? Здесь – община христианская, и уравниловка заложена в подсознание, в корень цивилизации. Здесь "право на жизнь" всегда рассматривалось как естественное право. Потому-то русские сохранились в империи Чингис-хана, а потом органично овладели этой империей и стали Россией – до Тихого океана. Вспомним Марко Поло. Что поразило его, европейца-рыночника, в этой империи? Вот свидетельства XIII века: "Делал государь вот что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним".

Или еще: "Поистине, когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует". Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание – этот образ действий казался естественным. Но ведь здесь еще социализмом и не пахнет – это еще Чингис-хан.

За социализм, причем с большой долей общинности, мы можем взять советский строй. КПРФ в будущем обещает перенести из него все лучшее. А уравниловку – выкинуть. И что же останется? Да ничего. Уравниловка и была корнем советского строя. На ней мы провели индустриализацию, на ней устояли в войне, на ней вышли в Космос. Только благодаря уравниловке люди согласились отсрочить получение "по труду" и скопить средства на все эти прорывы.

А как это было обосновано? Почему на это соглашались "сильные"? Почему это было не благотворительностью, а правом? Потому, что был общественный договор о собственности. Она была общенародной. Значит, каждый член народа получал с нее "доход с капитала", а не по труду. Это и было экономической основой солидарности. Все это подкреплялось и культурой: делом чести было потрудиться для общества. Антропологи узнали удивительную вещь: во всех общинных цивилизациях самые сильные и ловкие работали больше, а ели меньше, чем остальные, особенно слабые. Это было доблестью и оплачивалось любовью племени. Совсем наоборот, нежели при рынке.

И ведь в России это сохранилось, так глубоко, что мы этого даже не замечаем! В "Новом мире" была повесть Рыбаса о том, как вводился НЭП на шахтах Донбасса. Против "хозрасчета" выступали самые сильные забойщики – те, кто как раз должен был выиграть от ликвидации уравниловки. А когда реформу провели, именно самые сильные шахтеры умерли от голода – они старались поддержать слабых. Рыбас даже привел список умерших с одной шахты. А вспомните фильм "Место встречи изменить нельзя". Там бандит спасает своего бывшего командира Шарапова за то, что он "не ел свой офицерский доппаек под одеялом, а делил его поровну с солдатами". Подумайте, насколько уравнительным должно было быть мышление, если офицер, съедавший дополнительные крохи пищи, считался выродком. Если он это и делал, то тайком, под одеялом! А ведь эта добавка была не только законной, но и разумной, она хоть немного компенсировала перегрузки офицера. И ведь сценарий – либералов Вайнеров! Даже они не заметили, что написали.

Что эту глубинную суть России, на которой и привился наш социализм, хотят сломать Гайдар с Чубайсом – понятно. Но почему это обещает КПРФ? Может, партии приходится следовать за мнением трудящихся? Да нет, в предчувствии реформы это мнение стало жестко уравнительным. В октябре 1989 года на вопрос "Считаете ли вы справедливым нынешнее распределение доходов в нашем обществе?" 52,8 проц. ответили "не справедливо", а 44,7 проц. – "не совсем справедливо". Что же считали несправедливым 98 проц. жителей СССР? Невыносимую уравниловку? Совсем наоборот – люди считали распределение недостаточно уравнительным. 84,5 проц. считали, что "государство должно предоставлять больше льгот людям с низкими доходами" и 84,2 проц. считали, что "государство должно гарантировать каждому доход не ниже прожиточного минимума". Но это и есть четкая уравнительная программа.

Сколько благ распределялось у нас через уравниловку? Минимум. Уровень потребления людей с низкими доходами был действительно минимальным – на грани допустимого. Равенство в потреблении, которое якобы нас губило – ложь, сознательно вбитая в наш мозг.

В 1989 году люди с доходом до 75 руб. в месяц потребляли мяса и рыбы почти в 4 раза меньше, чем люди с доходом свыше 200 руб. Пусть политики скажут не туманно об уравниловке вообще, а прямо: они-де считают, что потребление людей с низкими доходами надо было снизить, а то они объедали справных работников. И если они придут к власти, обещают и эту скромную уравниловку искоренить: пусть люди с низкими доходами в будущем едят в десять раз меньше мяса, чем "средний класс" – так справедливее. Да такого не осмелится сказать никакая Хакамада.

В чем же дело? Ведь антиуравнительные обещания КПРФ противоречат всей ее идеологии – идее справедливости, типу нашей цивилизации и даже массовому общественному мнению. Зачем же эти декларации? Думаю, это – обычная ловушка, в которую завел нас ловкий противник. Стремясь сломать уравнительный принцип как хребет нашего социализма, противник представил его ложным понятием. Уравниловка – это, мол, когда хороший токарь получает столько же, сколько лентяй и неумеха. Фундаментальная вещь подменена дефектом сугубо организационным, совсем другого уровня. Никакого отношения к общественному строю, к конкурентному или солидарному типу жизни этот дефект не имеет. Над его искоренением в США бьются так же, как и в СССР, с теми же трудностями и неудачами. Это – вообще другая проблема. В этом вопросе А.Яковлев нас просто перехитрил, подсунул фальшивку так ловко, что, стреляя в нее, мы ранили себя в грудь.

("Правда". Декабрь 1995 г.)

На себя оборотиться

В письмах читателей по итогам президентских выборов 1996 г. звучит одна тема, которую наконец-то надо поднять гласно. Первой причиной поражения коммунистов многие считают недоверие людей к верхушке КПРФ – тем, кто маячит за Зюгановым. Поэтому результаты выборов в Думу ("голосование за программу") были намного лучше для оппозиции.

Понятно, что когда партия в периоде становления, с критикой надо быть очень осторожным. Но совсем-то без нее тоже нельзя. Примечательно, что из стана противников серьезной критики КПРФ не раздается – никакого гласного анализа промахов и неувязок. Только мягко помогающая ругань. Что же до писем читателей, то у меня вызывает просто уважение и восхищение – настолько их критика ответственна, настолько взвешено каждое слово, точно расставлены акценты. Какая благодатная и заботливая могла бы быть опора партии. Сколько талантливых мыслителей и идеологических работников. Постараюсь хоть я что-то донести через газету.

Суммируя, можно сказать, что люди видят две явные причины сомневаться в президенте от КПРФ. Первая – что КПРФ, будь она у власти, воспроизведет образ КПСС (только труба пониже и дым пожиже). А этот образ, чего греха таить, людям опротивел. Как вспомнишь эти тупые никчемные морды, которые обузой повисли на шее у общества – бр-р! И они совершенно закономерно вырастили Ельцина – он полный и законченный, с детских ногтей, продукт КПСС. Так уж лучше иметь его в чистом виде, с открытым забралом (я с этим не согласен, но не все же такие циники, как я).

Ссылки на Жукова и Гагарина, тезис о "двух партиях" в КПСС не убеждает, КПСС дегенерировала как институт, как система, никакой "второй партии" внутри нее не было – были миллионы честных людей, которые ухитрялись с системой сосуществовать и ее гадости частично нейтрализовать. Но это было непросто, и последнюю гадость предотвратить не удалось именно потому, что не было "второй партии". Читатель пишет: "Дело не только в том, что безобразничали "верхи", "низы" тоже не отставали – в партию принимали за преданность начальству, т. е. всю шушеру, и простые люди прекрасно это видели. Поэтому при слове "коммунист" сразу возникал образ жадного проходимца".

Когда КПРФ только-только поднималась, Зюганов сказал очень важную и обнадеживающую вещь: нам надо разобраться, каким образом КПСС стала партией, в которой путь наверх был открыт как раз проходимцам и будущим предателям. Все ждали, когда же произойдет этот разбор. По нему можно было бы судить, устранила ли КПРФ в самой себе эти причины. Но после тех слов – молчок. Не только никакого анализа, но и сама проблема снята с повестки дня, как будто ее и не было. Это вызвало большое разочарование.

Конечно, проблема эта очень сложная, на многие вопросы нет ответа, но надо было бы сами эти вопросы поставить, не уходить от них. Одно дело, когда видишь, что проблема мучает, что идет поиск решений, а другое дело, когда подозреваешь, что неприятный вопрос стараются не поднимать, чтобы о нем позабыли. Не позабудут.

К счастью, на местах, в райкомах номенклатурные стереотипы в основном изжиты, и это очень радует граждан. Но относительно московской верхушки у людей "с мест" такой уверенности, насколько можно судить по письмам, нет. Иными словами, своим стилем поведения руководство КПРФ не доказало, что ему удалось порвать пуповину, соединявшую его с номенклатурным сословием КПСС. Те, кому доводилось бывать в Думе, тоже отмечают: в крыле фракции КПРФ все стало, как в хорошие добрые времена, только "дым пожиже" – не как в ЦК, а как в обкоме.

Образ обновленной партии, действительно партии Жукова и Гагарина, сам собой не возникнет просто от декларации. Его надо создавать мыслью, словом и делом. К выборам 1996 г. это еще не удалось. Куда пойдет дальше, увидим.

Вторая причина, которую отмечают читатели, еще более веская. Многих людей грызут сомнения – а хочет ли действительно верхушка КПРФ создать "партию Жукова"? Или, спекулируя этим именем и образом советского прошлого, хочет "въехать" на спине избирателей в нынешний режим в качестве солидной оппозиционной парламентской партии, которой власть тайком отдает кусок пирога?

На бытовом уровне, когда ведешь агитацию "от человека к человеку", встречается такое вульгарное объяснение: "В КПРФ собралась та часть номенклатуры, которая не пристроилась к власти. Так она решила пристроиться к оппозиции. Победят на выборах – поменяются местами, будут кормиться по очереди". Если выражаться не так вульгарно, то это – суть устойчивой на Западе двухпартийной демократии, причем одна из партий выступает под левыми лозунгами. Это – социал-демократы разных оттенков. Руководство КПРФ никогда четко не высказало своего отношения к этой системе, а во многих случаях отзывалось о ней с симпатией: "Мы долго в своей политической истории пытались лететь на одном левом крыле. Из этого ничего хорошего не вышло. Теперь оно перебито. А на одном крыле, как известно, далеко не улетишь". Дайте, мол, отрастить левое крыло, и будем махать вместе, вот и ладушки. Красивая метафора, и смысл понятен (непонятна только оценка советского периода. Что значит "ничего хорошего не вышло"? И кто у нас был "левым" – Сталин, Хрущёв, Брежнев?). Так что абсурдными "вульгарные подозрения" не назовешь, социал-демократический соблазн не отметается в КПРФ даже на словах.

Можно сказать, что народ к КПРФ слишком строг. Да, с коммунистов спрос совершенно особый. То, что позволено социал-демократам, для них – предательство. Водораздел в сознании людей проходит четко: ты за советский строй (с его улучшением и т. д.) – или против. Если против, то разница между оттенками несущественна. Верхушка поздней КПСС, как показала история, была сознательно, а в конце и с животной ненавистью против советского строя. Лидеры КПРФ, чей единственный политический капитал пока что только в образе советского строя и заключается, вроде бы за него. Но туманно. Власть захватила, прямо скажем, "контра", какой и белые сильно уступили бы по ярости, но "партией борьбы" КПРФ себя не считает (подумать только, приглашает Лужкова в свое правительство!). При этом всем ясно, что нейтралитит сегодня невозможен. Что же это тогда за партия?

Ельцин с перепугу дал коммунистам драгоценный подарок – запретил компартию и устроил постыдный, бездарный процесс в Конституционном суде. КПРФ, как гонимая и в гонениях очистившаяся от грехов КПСС партия, сразу завоевала симпатии – хотя бы из стихийного протеста и чувства справедливости. Но больше таких подарков режим давать не будет, совсем напротив. Съезды КПСС уже проходят в Колонном зале, райкомам выделены комнаты в зданиях администрации. А потом и вообще – устроили Думу, здание сделали комфортабельным, унитазы итальянские, у каждого депутата кабинет. Ну как же при такой заботе властей огорчать их плохим поведением!

Реальной власти Дума не имеет, эту соску дали народу, чтобы не хныкал. А депутаты от КПРФ приняли свои должности всерьез и стараются помочь режиму Ельцина управлять государством. Готовят "концепции". Меня один раз пригласили на рабочее совещание фракции – готовить концепцию международной политики. Спрашиваю: это концепция КПРФ? Нет, мы хотим предложить надпартийную концепцию. Чтобы и Козыреву понравилось, и Лукину, и Варенникову? Такого в политике не слыхивали. Бывает, что на Западе, где разница между партией у власти и оппозицией и под микроскопом едва видна, по каким-то вопросам оппозиция выдвигает вместе с властью согласованную программу. Но ведь согласованную, а не надпартийную. Значит, сначала было две программы, а в ходе переговоров нашли компромисс и согласовали позиции – каждый в чем-то уступил. Но чтобы партия оппозиции, которая называет власть "оккупационным режимом", готовила пригодную для этого режима концепцию – странно.

И это, видимо, общая установка. Захожу в Комитет по безопасности – там соратники В.Илюхина готовят концепцию. Что, спрашиваю, концепция КПРФ? Нет, надпартийная, общенациональная. Разве не странно? Общество расколото, интересы несовместимы, а коммунисты считают, что есть какая-то чудесная схема, которая заставит овец и волков обняться и расцеловаться. Да ведь то, что мы считаем смертельной опасностью для страны (приватизацию, внешний долг, сдачу месторождений иностранному капиталу и т. д.), режим Ельцина и все его "партии" считают благом.

А ведь в Думе можно сделать многое, несмотря на ее бесправие. Она, по сути, должна была бы играть очень важную в России роль юродивого – власти никакой, но рот не заткнешь. Но нет, хочется быть "законодательной властью". Кто же такого юродивого будет слушать. Кадеты в первой Думе, стремясь не допустить революции, более честно и смело обращались к народу как его избранники, чем сегодня коммунисты (и шли почти в полном составе депутатов в тюрьму – вовсе не революционеры, представители старинных аристократических родов).

Если же говорят об идеале государственного устройства, то он никак не советский. Г. Зюганов хвалит разделение властей: "В идеале идея вряд ли может быть оспорена". Как же так? Как раз в идеале-то и может быть оспорена, ибо исключает и державность, и соборность, и советскую власть. Может быть, идеалы еще не определены? Тогда результаты выборов закономерны, и надо бы определить образ желаемого будущего до следующих испытаний.

Вульгарное обвинение ("в КПРФ номенклатура, которую более ловкие оттерли от кормушки") скрывает тяжкое и тоскливое подозрение: а не второй ли это виток горбачевщины, загодя заложенный "архитекторами" в сопротивление народа? Ясно, насколько разрушительно для образа КПРФ это подозрение, ведь к Горбачёву подавляющее большинство советских людей относится с омерзением. Но что делается, чтобы это подозрение снять? Я бы сказал, ничего не делается – делается вид, что его не существует.

Говорилось о том, что в верхушке КПРФ много ключевых фигур из бригады Горбачёва, причем они не объяснились с народом, не дали анализа своего участия. Сейчас вместо А. И. Лукьянова в президиумах сидит Н. И. Рыжков – прекрасный, симпатичный человек. Но ведь хребет советскому хозяйству ломало правительство под его руководством. Как-то избирателям это объяснить надо.

И все же главное – не в фигурах, а в идеях. Все понимают, что дело непростое, у всех нас много горбачевской сладенькой дряни в голове засело. Надо ее вычищать, а это нам непривычно. Идеологи КПРФ в этом отстают от массы. Горбачёв и его братия в идейном плане полностью отвергли марксизм-ленинизм, все его главные положения. Они заменили их идеями-ловушками, идеями-вирусами (это даже не идеология, а именно мышеловка).

Очень упрощая, я бы сказал, что марксизм дал русским коммунистам теорию эксплуатации человека человеком и идею возможности преодоления отчуждения между людьми (утопию возврата к братству, к коммуне) через преодоление частной собственности, а также идею всеобщего освобождения трудящихся – в противовес будущим вариантам национал-социализма. А Ленин дал новую, обогащенную идеями русского анархизма теорию государства, восстановил в правах фигуру крестьянина как союзника рабочего и дал понимание современного мира – империализма, с глобализацией процессов, преодолением свободного рынка и господством финансового капитала. Сталин, еще совершенно не оцененный как теоретик, предвосхитил современное понимание огромных возможностей традиционного общества – "индустриализации не по-западному". Современная мысль идет дальше, включает проблему ресурсов и экологической катастрофы, а также нарастающий конфликт Север-Юг. Все это Горбачёв "не приемлет". А КПРФ?

Зюганов говорит, что из марксизма-ленинизма КПРФ отвергла учение о революции. На вопрос, что же еще "отвергла", ответа никогда не было. А людям кажется, что очень многое, причем без всякой причины и объяснения.

Отвергнуто понятие о частной собственности как основы отчуждения и эксплуатации. Отвергнут классовый подход – но не путем его развития и преодоления, а через возврат к утопической картине межклассового согласия. Зюганов дает такую формулу (и даже выносит ее в эпиграф главы своей книги, то есть, считает очень важной): "Воссоединив "красный" идеал социальной справедливости... и "белый" идеал национально осмысленной государственности.., Россия обретет, наконец, вожделенное общественное, межсословное, межклассовое согласие". Что здесь осталось от марксизма-ленинизма?

Как можно достичь не компромисса, а прямо воссоединения красного и белого идеалов, если понятие о справедливости у труда и у капитала диаметрально противоположны (да и были разве когда-то эти идеалы уже соединены)? В истории была одна попытка – через национал-социализм (социализм для одной нации путем завоевания других и превращения их в пролетариев), но он не совместим ни с красным, ни с белым идеалом.

А что же стоит за "национально осмысленной государственностью"? Отход не только от советского интернационализма, но уже и от той основы, на которой выросла Россия. Во-первых, важно положение, что СССР распался в силу внутренних причин, был изначально нежизнеспособен – важнейшее положение всей программы "архитекторов". Читаем у Зюганова: "Держава распалась потому, что были преданы забвению многовековые корни... всенародного единства". Это – об СССР, а не о феврале 1917 г.

В чем же экономическая причина "распада" СССР? Вот в чем: "Создание некогда мощного союзного народнохозяйственного комплекса и как его прямое следствие подъем экономик национальных окраин, во многом происшедший за счет центра, не только не укрепил интернационализм, но наоборот подорвал его основы, привел... к развалу СССР, отделению от него "союзных республик". Само употребление слов "союзные республики" в кавычках, видимо, означает, что СССР рассматривается как химера, что союза на деле не было.

Здесь, конечно, историческая неточность: никакого "отделения от СССР республик", за исключением прибалтийских, которые никак себя "национальными окраинами" не считали, и в помине не было. СССР разваливали из центра. Но важнее сама мысль: подъем экономики национальных окраин привел к развалу СССР, его погубил мощный союзный народнохозяйственный комплекс.

Эта мысль, повторяю, означает не только отказ от всего советского проекта, но и от всего устремления Российской империи. Отказ от Ломоносова с его идеей, что "богатство России прирастать Сибирью будет", и даже от Ермака. Зачем же идти в Якутию, если не вовлекать ее в народнохозяйственный комплекс? И как строить Норильск в ямало-ненецкой окраине, не развивая ее экономику? Эта мысль – чуть измененный соблазн "демократов": сбросить бы России имперское бремя, разойтись на 30 нормальных государств. Стянуться русским обратно в Московское княжество, ведь уже за Окой – национальные окраины, марийцы и мордва.

Без объяснений, как обухом по голове, отбрасывается один из священных принципов коммунизма: "В основе идеологии и практики обновления России не может находиться никому не понятный пролетарский интернационализм". Допустим, не может (хотя это – вопрос совсем не очевидный), но почему же "никому не понятный"? Сто лет был на знамени партии и, оказывается никому (!) не был понятен. По-моему, как раз на эту тему было много сказано: в этом понятии обрела новую форму именно "всечеловечность", вселенская отзывчивость русской души. Выражаясь суконным языком науки, это – системообразующее свойство русских как этноса. Потому-то они и дошли до Тихого океана, хотя в начале XVII века их было всего столько же, сколько литовцев. Что же, КПРФ теперь будет это свойство изживать из России? Безусловный патриот и уж никак не пролетарский интернационалист философ К. Леонтьев объяснял: "Кто радикал отъявленный, то есть разрушитель, тот пусть любит чистую племенную национальную идею; ибо она есть лишь частное видоизменение космополитической, разрушительной идеи".

Конечно, чего иногда не скажет политик. Но ведь все это издается и переиздается, должно, видимо, стать ядром новой идеологии КПРФ. Как должны к этому относиться советские люди, 85 процентов которых обладают сильным державным мышлением ("имперским сознанием")?

Люди, которые пишут в газету и ставят эти вопросы, не злопыхатели КПРФ. В массе своей это активисты, которые и тянут воз партийной работы, которые ведут всю выборную кампанию и которые вынуждены на эти вопросы отвечать ежедневно – всем тем, к кому они обращаются за поддержкой компартии. Если на эти вопросы снова не будет никакого ответа, на следующих выборах еще больше голосов соберет очередной генерал с птичьей фамилией, да уже не с такой приятной, а какой-нибудь генерал Коршун.

И самое для меня грустное в том, что ответить не только нужно, но и можно. Ибо я убедился, что те подозрения, о который я сообщил выше, глубоко несостоятельны. Не ради куска пирога и не для повторения махинаций Горбачёва хлопочут люди, воссоздающие компартию. А попадают они в ловушки слов и идей, потому что за суетой оставляют осмысление слов и идей на потом. Я считаю, что это – принципиальная ошибка. Она уже обходится очень дорого, а может стать фатальной.

(Не опубликовано. Октябрь 1996 г.)

Эпоха политического спектакля

Давайте задумаемся, почему режим Ельцина, не имея за собой значимой социальной базы, загоняя народ в страшную, уже всем ясно видимую яму, так легко управляется с организованной частью народа – т. н. оппозицией? Она и мычит, и брыкается, а то и перепрыгнет канаву и залезет от пастуха в кусты – не хочет идти – а все равно, свистнет подпасок, укусит за ногу Шарик, и бежит она рысцой, куда надо. Радуется тактическим высоткам, которые ей сдал для утешения противник: "Ура! Мы победили на выборах в Думу! Наша взяла на выборах в городе Хлынове!". А ведь всем ясно, что если бы это всерьез вредило режиму, никаких выборов вообще не было бы. А так, играйте, детки!

Сегодня озабочены: кого же нам выбрать в президенты? Надо ведь менять убийственный курс реформ! А если завтра Ельцин возьмет и учредит монархию? Да весь Синод с кадилами ее освятит, да весь Земский Собор поползет к маленькому Императору на коленях – трудно ли собрать по три клоуна от "субъекта Федерации"? Спросишь какого-нибудь лидера оппозиции, что она в этом случае будет делать, а тебе в ответ: "Да что вы, окститесь!". А спросишь простого обывателя, у него и то более разумный и ясный ответ: "Царя свергать легче, чем президента, потому как дело привычное!".

Тут-то и есть наша слабость, даже самой здравомыслящей части – мы уповаем на привычные способы, пусть даже для нас самые тяжелые. Так и думает сейчас, хотя бы втайне, большинство: в крайнем случае, повоевать всегда успеем. А то, глядишь, и какую-нибудь недорезанную ракету раскочегарим и саму НАТО напугаем. А пока, "заманивай их, ребята!". Но в том-то и дело, что этот стереотип поведения уже прекрасно изучен, а значит, против него найдены эффективные приемы. В последний момент даже подорвать себя гранатой вместе с врагом никто не сумеет – врагом окажется резиновая кукла, а из гранаты с шипением пойдет какая-нибудь вонь.

Вожди оппозиции и сами видят, что плетутся в хвосте событий, что их постоянно обводят вокруг пальца, но объясняют это высокими материями: нет идеологии! Не созрела! Но если ты уже втянулся в борьбу, и множество людей сплочены стремлением устранить данный конкретный режим и сменить политический курс, пресечь губительную "реформу" – разве это не достаточная идеология? На данном этапе – вполне достаточная. Она мобилизует и соединяет всех, кто предвидит катастрофу (вернее, считает катастрофой ликвидацию России и гибель части ее народа). Разве имели какую-нибудь "зрелую" идеологию сербы в Боснии? Они были сплочены общим ответом на самые простые вопросы. Но они честно эти вопросы себе поставили и не побоялись на них ответить.

Нет, у нас дело не в идеологии, а в выборе страгегии и тактики борьбы. В явном виде выбора вроде бы и не было, стоит поднять о нем вопрос, на тебя зашикают и замашут руками. Значит, все делается "по привычке" – но это и есть определенный выбор. И сегодня выбор, возможно, наихудший. Почему же? Думаю, потому, что он неверно определяет суть происходящего конфликта, расстановку сил и способ действий противника. Противник изменился, а мы – нет. Буденный был лихой рубака на японской и германской, стал новатором на гражданской, но оказался беспомощным в 41-м.

Рассмотрим нынешнее столкновение в России в его "мягкой" ипостаси – как "вестернизацию", попытку западного современного общества сломать и переварить российскую цивилизацию. Все предыдущие попытки: шведы и тевтоны, поляки с иезуитами, Наполеон и Гитлер, Керенский с Троцким – были неудачными. Ответ России, соединяющий воинскую традицию и хитрость множества ее народов, во всех случаях был неожиданным, нетривиальным. Традиционное общество России оказывалось более творческим, и "русские прусских всегда бивали". Так мы с этой присказкой Суворова, как бы навсегда подтвержденной Жуковым, и успокоились.

Между тем, Запад сделал большой скачок в интеллектуальной технологии борьбы. Неважно, что в целом мышление "среднего человека" там осталось механистическим, негибким – кому надо, эти новые технологии освоил. Специалисты и эксперты, советующие политикам, освоили новые научные представления, на которых основана "философия нестабильности". Исходя из них была развита методология системного анализа. Она позволяет быстро анализировать состояния неопределенности, перехода стабильно действующих структур в хаос и возникновения нового порядка. Историки отмечают как важный фактор "гибридизацию" интеллектуальной элиты США, вторжение в нее большого числа еврейских интеллигентов с несвойственной англо-саксам гибкостью и парадоксальностью мышления.

Все это вместе означало переход в новую эру – постмодерн, с совершенно новыми, непривычными нам этическими и эстетическими нормами. Что это означает в политической тактике? Прежде всего, постоянные разрывы непрерывности. Действия с огромным "перебором", которых никак не ожидаешь. Так, отброшен принцип соизмеримости "наказания и преступления". Пример – чудовищные бомбардировки Ирака, вовсе не нужные для освобождения Кувейта (не говоря уж о ракетном ударе по Багдаду в 1993 г.). Аналогичным актом был танковый расстрел Дома Советов. Ведь никто тогда и подумать не мог, что устроят такую бойню в Москве.

Ошарашивают разрывы непрерывности в этике. Спектр частных случаев вроде расстрела молящихся палестинцев в мечети Хеброна, неисчерпаем. Ключевой эксперимент – эмбарго на торговлю с Ираком, которому наша интеллигенция почти не придала значения. А ведь это – взятие заложником всего народа. Вспомним цепочку утверждений: "режим Хусейна есть кровавая диктатура (то есть, средний человек, учитель или крестьянин, не имеет возможности повлиять на действия режима) – Хусейн совершает преступление (нападает на Кувейт, оскорбляет США и т. д. – неважно что именно) – чтобы оказать давление на Хусейна, ООН блокирует Ирак (тем самым убивая детей крестьян и учителей)". Из доклада медиков Гарвардского университета мы знаем, что эти убийства носят массовый характер (сотни тысяч детей, убитых отсутствием простейших медикаментов). А теперь вспомним определение: "заложник – лицо, подвергаемое угрозе или репрессиям с целью заставить тех, кто заинтересован в спасении этого лица, выполнить какие-либо требования, обязательства". Подставьте это определение в рассуждения ООН и вы увидите, что дети Ирака с самого начала рассматривались именно как заложники.

Какой скачок совершила цивилизация с времен второй мировой войны! Тогда немцы для оказания давления на партизан брали заложников и расстреливали их. Это было признано преступлением и те, кто ввел в армии эту практику, пошли на виселицу. Сегодня абсолютно ту же самую практику, причем без состояния войны, использует в несравненно больших масштабах сама ООН – и вся культурная элита Запада и РФ не видит в этом ничего дурного. Горбачёв даже называет это "воцарением международного права". Я уж не говорю о более наглядном случае – двойном стандарте в отношении мусульман и сербов в Боснии. Но ведь этот способ мышления восприняла заметная (и наиболее шумная) часть нашей интеллигенции, и она вводит эту лишенную всяких этических норм тактику в нашу политическую жизнь.

Буквально на наших глазах в этом направлении сделан следующий важный шаг – устранение моральных норм даже в отношении "своих". В мягкой форме это проявилось на Гаити, где вдруг дали под зад генералам, отличникам боевой и политической подготовки академий США, которые всю жизнь точно выполняли то, что им приказывал дядя Сэм. И вдруг и к ним пришла перестройка – морская пехота США приезжает устанавливать демократию и посылает ту же рвань, что раньше забивала палками демократов Аристида, теми же палками забивать родню генералов.

Но буквально с трагической нотой это проявилось в ЮАР. Когда мировой мозговой центр решил, что ЮАР нужно передать, хотя бы номинально, чернокожей элите, т. к. с нею будет можно договориться, а белые все равно не удержатся, то и "своих" сдали даже с какой-то радостью, которой никогда раньше не приходилось наблюдать. Вот маленький инцидент. Перед выборами белые расисты съехались на митинг в один бантустан. Митинг вялый и бессмысленный, ничего противозаконного. Полиция приказала разъехаться, и все подчинились. Неожиданно и без всякого повода полицейские обстреляли одну из машин. Когда из нее выползли потрясенные раненые пассажиры – респектабельные буржуа, белый офицер подошел и хладнокровно расстрелял их в упор, хотя они умоляли не убивать их. И почему-то тут же была масса репортеров. Снимки публиковались в газетах и все было показано по ТВ. Конечно, урок для наших демократов, уповающих на солидарность своих заокеанских товарищей, но главное не в этом. Это – новое явление, которое мы обязаны понять. Ведь наша партийно-государственная верхушка, судя по всему, довольно давно "вросла" в западную элиту.

Особенностью политического постмодерна стало освоение политиками и даже учеными уголовного мышления в его крайнем выражении "беспредела" – мышления с полным нарушением и смешением всех норм. Всего за несколько последних лет мы видели заговоры и интриги немыслимой конфигурации, многослойные и "отрицающие" друг друга. Западные философы, изучающие современность, говорят о возникновении "общества спектакля". Мы, простые люди, стали как бы зрителями, затаив дыхание наблюдающими за сложными поворотами захватывающего спектакля. А сцена – весь мир, и невидимый режиссер и нас втягивает в массовки, а артисты спускаются со сцены в зал. И мы уже теряем ощущение реальности, перестаем понимать, где игра актеров, а где реальная жизнь. Что это льется – кровь или краска? Эти женщины и дети, что упали, как подкошенные, в Бендерах, Сараево или Ходжалы – прекрасно "играют смерть" или вправду убиты? Послушайте, как говорят дикторши ТВ о гибели людей в Грозном, ведь сами их улыбки и игривый тон показались бы еще пять лет назад чем-то чудовищным.

Речь идет о важном сдвиге в культуре, о сознательном стирании грани между жизнью и спектаклем, о придании самой жизни черт карнавала, условности и зыбкости. Это происходило, как показал Бахтин, при ломке традиционного общества в средневековой Европе. Сегодня эти культурологические открытия делают социальной инженерией. Помните, как уже 15 лет назад Любимов начал идти к этому "от театра"? Он устранил рампу, стер грань. У него уже по площади перед театром на Таганке шли матросы Октября, а при входе часовой накалывал билет на штык. Актеры оказались в зале, а зрители – на сцене, все перемешалось. Сегодня эта режиссура перенесена в политику, на площади, и на штык накалывают женщин и детей.

Вот "бархатная революция" в Праге. Какой восторг она вызывает у нашего либерала. А мне кажется одним из самых страшных событий. От разных людей, и у нас, и на Западе, я слышал эту историю: осенью 1989 г. ни демонстранты, ни полиция в Праге не желали проявить агрессивность – не тот темперамент. Единственный улов мирового ТВ: полицейский замахивается дубинкой на парня, но так и не бьет! И вдруг, о ужас, убивают студента. Разумеется, кровавый диктаторский режим Чехословакии сразу сдается. Демократия заплатила молодой жизнью за победу. Но, как говорят, "безжизненное тело" забитого диктатурой студента, которое под стрекот десятков телекамер запихивали в "скорую помощь", сыграл лейтенант чешского КГБ. Все в университете переполошились – там оказалось два студента с именем и фамилией жертвы. Кого из них убили? Понять было невозможно. Много позже выяснилось, что ни одного не было тогда на месте, один в США, другой где-то в провинции. Спектакль был подготовлен квалифицированно. Но это уже никого не волновало. Вот это и страшно, ибо, значит, все уже стали частью спектакля и не могут стряхнуть с себя его очарование. Не могут выпрыгнуть за рампу, в зал. Нет рампы. Даже не столь важно, было ли это так, как рассказывают. Важно, что чехи считают, что это так и было, что это был спектакль, но его вторжение в жизнь считают законным.

Особое внимание философов совершенно невероятным сценарием привлекла Тимишоара – спектакль, поставленный для свержения и убийства Чаушеску. Убить-то его было совершенно необходимо, т. к. он создал недопустимый для всего "нового мирового порядка" прецедент – выплатил весь внешний долг, освободил целую страну от удавки МВФ. Показал, что в принципе можно, хотя и с трудом, выскользнуть из этой петли.

Изучающий "общество спектакля" итальянский культуролог Дж. Агамбен пишет о глобализации спектакля, т. е. объединении политических элит Запада и бывшего соцлагеря: "Тимишоара представляет кульминацию этого процесса, до такой степени, что ее имя следовало бы присвоить всему новому курсу мировой политики. Потому что там некая секретная полиция, организовавшая заговор против себя самой чтобы свергнуть старый режим, и телевидение, показавшее без ложного стыда и фиговых листков реальную политическую функцию СМИ, смогли осуществить то, что нацизм даже не осмеливался вообразить: совместить в одной акции чудовищный Аушвитц и поджог Рейхстага. Впервые в истории человечества недавно похороненные или находящиеся в моргах трупы были наспех собраны и выкопаны, а затем изуродованы, чтобы имитировать перед телекамерами геноцид, который должен был бы легитимировать новый режим. То, что весь мир видел в прямом эфире на телеэкранах как истинную правду, было абсолютной неправдой. И, несмотря на то, что временами фальсификация была очевидной, это было узаконено мировой системой СМИ как истина – чтобы всем стало ясно, что истинное отныне есть не более чем один из моментов в необходимом движении ложного. Таким образом, правда и ложь становятся неразличимыми, и спектакль легитимируется исключительно через спектакль. В этом смысле Тимишоара есть Аушвитц эпохи спектакля, и так же, как после Аушвитца стало невозможно писать и думать, как раньше, после Тимишоары стало невозможно смотреть на телеэкран так же, как раньше".

Мы же смотрим, как раньше. Мы не сделали усилия и не поставили блок актерам и режиссерам, которые водят нас, как бесы. Спектакль – система очень гибкая. У наших душегубов нет детальных планов, как у строителя. Вся перестройка и реформа есть цепь действий по дестабилизации, а для нее не нужна ни мощная социальная база, ни большая сила – взорвать мост в миллион раз легче, чем построить. При этом точно нельзя предвидеть, по какому пути пойдет процесс, есть лишь сценарии. Но "актеры" готовы к тому, чтобы действовать по любому сценарию и быстро определяют, какой из них реализуется. Пекрасный пример – "Горбачёв-путч" в августе 1991 г. Тогда Горбачёв переиграл свою команду. А она, хоть и быстро поняла, что попала в ловушку лицедея, уже ничего не смогла предпринять – такого сценария не ожидала. А почему? Потому, что была, как Буденный. Неполное служебное соответствие. Но зато Ельцин, как считается, переиграл Горбачёва – очень быстро и четко среагировала его команда и победила, хотя фальсификации в ее спектакле были совершенно очевидны. Но все они, чувствуется, были актерами одного и того же спектакля, режиссер которого не выйдет на сцену раскланяться.

А что же вожди оппозиции? Большинство из них даже до уровня Буденного не желает подняться. Линейность их мышления ставит в тупик. В октябре 1993 тысячи людей пришли к Дому Советов, готовые на все. Выходят к народу вожди, их спрашивают: что нам делать, если ОМОН пойдет на штурм? А вожди в ответ: на штурм они не пойдут! Прекрасно, если так, ну а все же, если пойдут? Скажите хоть в качестве невероятного сценария. Что должны делать, по вашим расчетам, безоружные люди? Рвануть на груди рубаху и запеть "Варяга"? Ползти к зданию? Бросать камни? Дайте нам команду, мы все выполним. Нет, твердят одно: они на штурм не пойдут. А в ответ – ошарашивающий удар.

Ну хоть за год после этого что-нибудь изменилось? Практически ничего. На любом собрании одно и то же: "агитация за советскую власть" и более или менее поэтические проклятья в адрес режима. И, что удручает, никогда ни слова в ответ на это мое недоумение. Пусть я небольшая птица, не обязаны мне отвечать, но ведь эти мысли на уме у многих. Ну скажите хотя бы, что я не прав – все легче будет.

("Правда". Декабрь 1994 г.)

Нужен ли нам венгерский вариант?

Один из вопросов, который многие переживают как внутренний конфликт (что может вести и к расколу в организациях) – отношение к революции. Допустима ли она вообще как средство решения главных социальных проблем? Если да, то в каких условиях? Могут ли такие условия возникнуть в России? Имеют ли право патриоты, желающие охранить свой народ от страданий, ответить на революцию радикального меньшинства, перехватившего власть КПСС, "симметричным" способом? Или они должны, как мать в древней притче, отдать дитя коварной и жадной женщине, но не причинить ему вреда? И что надо понимать под революцией, каковы ее отличительные признаки? По всем этим вопросам у нас после истмата каша в голове. Давайте для начала хоть упорядочим проблему, разложим ее по полочкам. Тогда многое нам подскажет просто здравый смысл.

Мы отличаем революцию от реформы, хотя граница размыта. Революция – это быстрое и глубокое изменение главных устоев политического, социального и культурного порядка, произведенное с преодолением сопротивления целых общественных групп. Это – разрыв с прошлым, слом траектории развития, сопряженный с неизбежным страданием подавленной части общества. Реформа – изменение бережное, производимое через диалог и поиск общественного согласия, без разрыва с прошлым и без разжигания конфликта, который позволил бы оставить недовольных без компенсации.

Насилие – обязательный инструмент революции? Вовсе нет. Это зависит от соотношения сил и доступа революционеров к государственной власти и СМИ. На наших глазах группировки Горбачёва и Ельцина (название условное, но понятное) совершили ряд этапов революции огромных масштабов практически без насилия. Даже та кровь, которая уже пролита, не была реально необходима, а служила политическим спектаклем. Без насилия была совершена буржуазно-демократическая революция в Испании после смерти Франко. Заявления лидеров оппозиции, отрицающих революционный подход потому, что он якобы означает гражданскую войну – просто ораторский прием. Кое-кто подозревает, что эти лидеры тайно подрядились помогать нынешнему режиму. Зачем? Сейчас можно заработать более простым способом. Я думаю, что они отрицают революцию не из-за риска войны, а из каких-то более глубоких соображений, которые затрудняются сформулировать. Попытаемся это сделать сами.

Начнем с того, что революция – продукт европейской культуры Нового времени, который возник при ломке аграрной цивилизации как механизм изменения и перераспределения собственности и власти. Столкновения, которыми полна история аграрной цивилизации, не были революциями. Это были восстания и бунты (или целые религиозные и крестьянские войны), направленные на восстановление нарушенного традиционного порядка. Восставшие крестьяне никогда не претендовали на то, чтобы жить, как баре. Они выступали против "злого царя и злых помещиков" – тех, кто нарушал установленные традиционным правом вольности, захватывал общинные земли или душил податями. Революционеры, напротив, выступали за отмену старого порядка, за установление нового. Они отрицали традиционное право. Крестьяне воевали за общину – и против помещика, и против буржуазии (это четко проявилось во Французской революции). Помещик мог ужиться с общиной, при всех трениях и конфликтах, а буржуазия, возникшая как революционный класс, никак не могла.

Как механизм перестройки революция могла быть разработана только после Реформации и научной революции – тех изменений в культуре и мышлении, которые оправдали и даже сделали обязательным постоянное свержение авторитетов. Кант посчитал это выражением универсального закона и поддержал террор Французской революции: казнь короля была не просто оправдана, но и морально необходима. От философов той революции мы слышим буквально то же, что слышали от Карякина: при старом режиме не было общества и не было граждан, а было стадо рабов и подданных; лишь общественный договор соединяет свободных индивидов. Наши революционеры умолчали о том, что было сказано 200 лет назад: этот вид связи индивидов есть революция и террор. А договор – круговая порука гражданского общества, повязанного кровью.

В фундаментальной трехтомной "Истории идеологий", по которой учится западный интеллигент, читаем: "1789 г. построил необычную конструкцию – государство перманентной революции. Постоянная угроза со стороны старого режима заставляет современное государство непрерывно повторять революции. Вот небывалое изобретение 1789 года: соединение государства и революции, повторение революции ради государства... Полно глубокого смысла, что пришествие демократии как государства не могло произойти без развязывания гражданской войны. Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд присущ частной собственности и капиталу. Демократия как государство стала всеобщей формулой для народа собственников, постоянно охваченного страхом лишиться собственности. Гражданская война есть условие существования либеральной демократии. Эта демократия предполагает, что этому "народу" угрожает множество рабочих, которым нечего терять, но которые могут все завоевать; она предполагает, таким образом, что в гражданском обществе, вернее, вне его, существует внутренний враг. Понимаемая таким образом демократия была ничем иным как холодной гражданской войной, ведущейся государством".

Мышление человека традиционного общества, напротив, не революционно. Он ищет не раскола, а единства, не борьбы, а согласия. Многие явления имеют для него символический смысл, из чего вытекает уважение к авторитету (возрасту, заслугам, власти). Крайним выражением являются традиционные общества Азии, например, Япония. Ни революция, ни свержение авторитетов там немыслимы, они несовместимы с культурной традицией. И это совершенно не мешает непрерывным и быстрым изменениям через реформы.

Россия была традиционным обществом, взорванным после полувековой "либеральной" подготовки. Но оно восстановилось в виде СССР, и сталинизм был в своих существенных чертах реставрацией после революции (с жестоким наказанием революционеров). Поскольку в ходе ломки было устранено классовое деление – основа либерализма и холодной гражданской войны – сталинизм означал единение подавляющего большинства народа, максимальную реализацию его общинных принципов. Поэтому революционное начало, тем более идея перманентной революции Троцкого, отвергалось с огромной страстью. Мышление людей стало настолько неконфротационным, что даже уволить негодного работника для любого начальника стало невыносимой пыткой – легче стало увольнять "через повышение". Ринуться в революцию Горбачёва-Ельцина действительно могли лишь люди особой породы, непохожие на основную массу. Они и получили имя "новых русских" – нового, неизвестного народа-мутанта.

Перед этими "новыми русскими" выглядят беспомощными и психологически безоружными деятели оппозиции, выросшие в недрах советского общества. Как-то в кулуарах Конституционного суда В. Купцов сказал, что они были воспитаны так, чтобы иметь дело с приличными людьми. Как же им тягаться с адвокатом Макаровым! Это почти признание в неполном служебном соответствии. Реально-то приходится иметь дело с противниками типа Макарова да Глеба Якунина. Но ведь эти люди существовали и раньше, почему же с ними вполне мог иметь дело Купцов в своей Вологде? Потому, что было другое общество и другие правила. Все обязаны были вести себя как приличные люди, и нарушали эти нормы тайком или бывали наказаны. А сейчас эти люди, вожделеющие "либерализма" с его холодной гражданской войной, устроили революцию и навязали нам эту войну, к которой мы совершенно не готовы. Даже сегодня, после десяти лет разрушения нашей культуры, в нас сильна инерция уважения к человеку – очень трудно идти на прямую конфронтацию. Когда смотришь парламентские дебаты на Западе, кажется невероятным, как у них язык поворачивается говорить друг другу такие гадости – пусть вежливые, но для нас совершенно немыслимые.

Мне кажется, что отказ от революции, который декларирует оппозиция, связан не столько с рациональным политическим расчетом, сколько с инстинктивным отвращением типичного советского человека к этому грубому, разрушительному способу. Его натура государственника запрещает подрывать даже компрадорское государство Гайдара-Чубайса. Вот и выходят 1 Мая профсоюзы оборонной промышленности с лозунгом: "Правительство России, спаси отечественную промышленность!". С точки зрения логики, безумие. Но может, эта верноподданическая иллюзия должна быть пережита не логикой, а сердцем? Да смогут ли эти поколения заботливых трудяг при жизни принять идею революции? Пожалуй, и те, кто готовил первые русские революции, не были типичным продуктом русской культуры, а тоже были, в известном смысле, "новыми русскими", носителями западного духа. Они разожгли, не зная что творят, русский бунт, в котором сами и сгорели.

И возникает глубокое противоречие. Отказываясь от революции, наши лидеры (да и не все ли мы?) исходят из тайной надежды, что весь этот ужас, навязанный нам властью "новых русских", как-то рассосется. Как-то их Россия переварит, переделает, переманит – как переварила она татарское иго. Как бы хотелось в это верить, и надо этому способствовать. Но уповать на это нет оснований. Похоже, ядро новой власти составляет такой тип людей, которые с основной массой народа культурно несоединимы и перевариванию не подлежат – ни Кочубеями, ни Шереметьевыми они не станут. С ними можно успешно и продуктивно жить, только если они не у власти. Так англичане благополучно сегодня живут и работают в Зимбабве, но никогда бы они не были "переварены", покуда это была Южная Родезия.

На что же может надеяться оппозиция при отказе от революции в самом благоприятном случае – победы на выборах? По сути, ни на что существенное. Отвергнув революционное возвращение обществу незаконно изъятой собственности, даже получив видимость политической власти оппозиция станет надежным охранителем реальной власти нынешнего режима – ибо власть у тех, у кого собственность. Значит, оппозиция будет защищать социальный порядок, который большинство народа не принимает. В мягком варианте мы наблюдаем это в Польше и особенно Венгрии. Избиратели проголосовали за экс-коммунистов в надежде на восстановление основных структур социалистического порядка, пусть при сосуществовании с капитализмом. Но экс-коммунисты, будучи всей душой за это, вынуждены проводить ту же неолиберальную политику, что и их крайне правые предшественники. Вынуждены и дальше сокращать социальные программы, ибо приняли схему МВФ и обязаны выплачивать внешние долги, сделанные антикоммунистами. А до этого мы то же самое видели на Западе при власти социал-демократов. Они отказались от революции, приняли догмы рыночной экономики – и свернули "социальное государство", отняли многие завоевания рабочих. Сделали то, что правым было не под силу.

К чему же это может повести в России, где основные идеалы и стереотипы населения являются несравненно более общинными и уравнительными, чем в Польше и Венгрии? К тому, что возникнет реальная опасность полной утраты веры в демократический, ненасильственный способ решения социального конфликта, с потерей авторитета главными организациями оппозиции. Станет неизбежным резкий поворот большой массы людей к радикализму при полном отсутствии структур, способных возглавить революцию ненасильственную. И это может произойти обвальным, самоускоряющимся способом. Вряд ли власть удержится на краю пропасти и не прибегнет к насилию, которое будет детонатором. Получется, что отказ от революции создает в России угрозу бунта – вещи несравненно более страшнойю

Есть ли выход из этого противоречия? История показывает, что есть – но выход всегда творческий, требующий больших духовных усилий. Речь идет о том, чтобы, отрицая революционизм, вобрать в себя назревающую революционную энергию и предложить такой механизм ее реализации, чтобы стала достижимой позитивная цель, но не на пути разрушительного бунта. Такой механизм в традиционном обществе Индии нашел Ганди – но люди видели, что речь идет о революции, а не о об иллюзорном "переваривании" английских колонизаторов. Такой механизм нашли палестинцы в виде принципиально ненасильственной, но упорной интифады. Это – примеры творчества конкретных культур. Россия – иной мир, и нам самим искать выход.

И все более опасным становится незнание. Как нашего собственного общества, так и того, что происходит в мире. Уже сегодня во многом из-за невежества политиков и их подручных запущены процессы, которые будут нам стоить огромных страданий и которые можно было остановить. А ведь как много уроков могли извлечь из трагической судьбы Алжира – богатой, почти европейской страны, где, как в лаборатории, создана гражданская война. А на Западе вырастают новые соблазны для наших подрастающих молодых радикалов, которых отталкивает от себя "цивилизованная оппозиция". Разрушение на Западе "социального государства" как часть всемирной перестройки, ликвидация левой идеологии, сдвиг стабильного "общества двух третей" к нестабильному "обществу двух половин", тотальная коррупция власти и невиданные спекулятивные махинации, приводящие к краху огромные страны масштаба Мексики – все это нарушает социальное равновесие. Отверженные утрачивают иллюзии и культуру борьбы "по правилам" и переходят к тому, что уже получило в социальной философии название – молекулярная гражданская война. То есть, парии (а среди них уже много интеллигентов) стихийно, через самоорганизацию, освоили теорию революции Антонио Грамши. Они начинают "молекулярную агрессию" против общества, ту войну, против которой бессильны полицейские дубинки и водометы. Пресса ежедневно приносит несколько сообщений об актах, которые можно считать боевыми действиями этой войны. В совокупности картина ужасна. Те, кого отвергло общество, поистине всесильны. Пока что они нигде не перешли к мести обществу, и их акты являются не более чем предупреждением – ведь зарин, который кто-то разлил в метро Токио, это весьма слабое ОВ.

Если соблазн мести такого рода будет занесен на нашу почву, он может принять характер эпидемии. И значительная доля вины ляжет на оппозицию, которая оставит молодежь без перспектив борьбы. Этого нельзя допустить. Перед нами огромное поле возможностей, и их поиск идет в гуще самых разных групп и субкультур. Тяжелой потерей будет, если организованная оппозиция откажется от этого поиска или начнет оживлять уже негодные в новой ситуации ленинские схемы.

("Правда". Май 1995 г.)

Где мы теряем избирателей?

Многие из тех, кто отвергает режим "демократов", связывают большие надежды с выборами. Считают, что в общественном сознании произошел перелом в пользу КПРФ. Эти ожидания подогреваются и самой президентской ратью, да и самим Ельциным. Есть опасность, что это породит в левой оппозиции иллюзию слабости противника в выборной кампании. Ложное ощущение, будто избиратель, на своей шкуре познавший прелести "рынка и демократии", уверовал в программу КПРФ. А значит, можно не утруждать себя объяснениями по поводу висящих в воздухе проклятых вопросов.

На мой взгляд, это ошибка. Умолчание никогда к победе не приводит, а проклятые вопросы потому и называются проклятыми, что сами собой из головы не выходят. И если партия на них не отвечает, значит, их в самый неудобный момент задаст противник. А простые люди про себя все равно их задают.

Когда я формулировал такие вопросы (которые вовсе не я придумал) в своих статьях, это вызывало неудовольство "в партийных кругах", но ни разу не привело к попытке совместной выработки ответа. А ведь мне никакой радости не доставляет раздражать "партийные круги". Так поделюсь мыслями прямо с читателями, которые, работая "внизу", никак не могут уйти от объяснения с людьми.

Вот, в политическом шоу с Любимовым выступал на ТВ С. Бабурин, идущий в блоке с Н. Рыжковым. Ему задали совершенно естественный вопрос, на который он ответил, по-моему, неудачно. А ведь Бабурин – блестящий и остроумный полемист. Его спросили: "Не мучают ли Рыжкова кошмары по ночам? Ведь именно его правительство разработало и провело законы, сломавшие хребет советской экономической системе. Ведь он одобрил Декларацию о суверенитете РСФСР, положившую начало развалу Союза. Как же коммунисты, не объяснившись по этим вопросам, вновь выдвигаются в лидеры?". Я бы еще добавил: коммунисты, составлявшие большинство Верховного Совета РСФСР, почти поголовно проголосовали за ратификацию беловежских соглашений о роспуске СССР. Всего 6 голосов против!

С. Бабурин, по сути, увел ответ в сторону. И даже сказал, будто Декларации о суверенитете не сыграли большой роли в спектакле перестройки. Но это искажает суть процесса и лишает нас урока огромной важности: декларации о суверенитете вырвали из советского сознания две главные скрепы, которые были уже восприняты многими поколениями почти как религиозные истины. Это идея общенародной собственности – экономическая основа Союза, и идея общей исторической судьбы народов. Коммунисты в тот момент не поняли, что они вырывают? Но сейчас-то пора понять лидерам оппозиции. И понять, почему же они тогда не поняли.

Не лучшую схему выбрал Бабурин и для защиты Н. И. Рыжкова: он, мол, уже тысячу раз говорил о том, как его предал Горбачёв. Да кого сегодня интересуют интриги и предательства Горбачёва? Разве о нем речь? Вопрос-то был: как Рыжков, за которого нас просят голосовать как за лидера крупного движения оппозиции, объясняет свои действия на посту Председателя Совета Министров СССР? Действия, которые были важной частью механизма перестройки и прямо привели страну к катастрофе. Ведь если Рыжков не понял разрушительной сути этих действий, не вскрыл того способа, которым его, Рыжкова, заставили эти действия совершать – то, значит, он и снова может совершить нечто подобное. За битого двух небитых дают, это так. Но только если битый учится на своих шишках и объясняет другим.

Пока что от ведущих фигур команды Горбачёва – Рыжкова и Лукьянова – анализа перестройки "изнутри" мы не слышали. Только заверения в верности социализму и негодование в адрес ренегатов – разрушителей СССР. Но ведь никто их и не считает ни изменниками, ни агентами ЦРУ, никто не ставит их на одну доску с Горбачёвым и Яковлевым. Людям важно услышать именно их, крупных советских руководителей, коммунистов и патриотов, которые по какой-то причине стали орудием в руках изменников. От кого же нам еще ждать откровений и уроков?

Исходя из моего самоанализа, предположу, что думает типичный коммунист как член партии, приведшей СССР к поражению.

Во-первых, да, я не могу спать спокойно. Сейчас уже не так, а в 1990-91 гг., помню, и сна в нормальном смысле слова не было. Непрерывно думаешь, прямо во сне, но как наяву: как же так? в чем коренная ошибка? как же так меня одурачили? как же я, идиот, соучаствовал во всем этом? И первый вывод, что я сделал после пяти лет лихорадочной "ликвидации безграмотности", таков: нами всеми было легко манипулировать, потому что мы действительно "не знали общества, в котором живем" – а наши враги знали. Во всяком случае, знали, куда и как ударить.

Потому-то и не увидели мы (даже критики) смертельного смысла законов о "социалистическом предприятии" и кооперативах. А это было как удар шилом в почку: и не слышно, и крови не видно, а человек умирает в болевом шоке. И кто из попутчиков в трамвае его ударил, не понять. А потом: "мы хотели как лучше". Ведь легким надрезом вскрыли и обескровили всю финансовую систему страны и одновременно разрушили потребительский рынок. И именно после дефицита тех двух лет большинство советских людей стало сторонниками "рынка" – поддержало ликвидацию советского строя. Теперь каются, да не вернешь.

Почему же советские люди, включая, мне кажется, и Рыжкова, тогда сразу не поняли, что происходит? Потому, что мы совершенно не знали сокровенной сути рыночной и нашей, нерыночной, экономики. Не понимали из-за потрясающего убожества нашего теоретического багажа. Мы не знали уже даже русских мыслителей – народников, анархистов, православных экономистов, Чаянова. А потом мимо нас прошло все знание о нерыночных обществах, накопленное антропологами после войны, огромное знание о Японии, накопленное учеными США – а это все было и о нас. Мы даже забыли Сталина, его определение капиталистической и социалистической экономики стали считать пустым идеологическим штампом. А он, пожалуй, лучше ученых марксистов понимал наше хозяйство именно потому, что дотошно изучал Священное Писание и христианскую теологию – духовную основу нерыночного хозяйства. И его определение – это просто формула, которой описал два несводимых типа хозяйства Аристотель. Формула, которая нисколько не утратила смысла и сегодня.

На мой взгляд, честное признание в том, что мы в 1985-91 гг. проиграли бой (даже его не заметили) и сдали важные позиции из-за того, что были плохо вооружены знанием, просто не готовы, – нисколько не порочит нынешних коммунистов. А вот говорить, что я, мол, всегда был умным, да меня подставили – значит потерять значительную часть избирателей.

Вообще, я считаю, что КПРФ много теряет оттого, что избегает хотя бы сформулировать вопросы о главных дефектах социалистического проекта в СССР. Сейчас, конечно, дать исчерпывающий ответ на эти вопросы еще невозможно, но не следует их замалчивать. Люди-то их себе задают. И придумывают ответы, в основном неправильные – подсказанные "демократами". Эти ответы проникают даже в документы КПРФ, в выступления ее лидеров. И мы опять на ниточках, за которые дергают невидимые "архитекторы". Взять хотя бы миф о неконкурентоспособности советской экономики. Не выдержали, мол, соревнования с Западом, вот и рухнул СССР.

Другая крайность – сводить причину поражения к предательству верхушки КПСС. Но ведь надо тогда ответить на вопрос: какая червоточина имелась в организме советского строя, что он породил элиту, которая в значительной своей части перешла на сторону врага? Что интуитивно понял Сталин, когда предупреждал о будущем обострении классовой борьбы в СССР? Ведь если мы эту червоточину не выявим и порождающих ее причин не искореним, то и КПРФ, приди она к власти, нам может устроить то же, что горбачевская рать. Какие против этого гарантии? Честное лицо Лукьянова?

Первый же подход к этим вопросам с научной меркой показывает, что проблема очень сложна. Сама российская цивилизация предстает как великолепное, изумительное творение ее земли и народов, а также смежных культур Запада и Востока. И в то же время творение исключительно хрупкое. Как ремонтировать разбитое, когда удастся отвести руки разрушителей? Встают совершенно новые вопросы, и обдумывать их надо было бы, пока КПРФ не у власти. Когда партия у власти, ее уже влечет нарастающий ком проблем, и она только расходует накопленный ранее теоретический капитал. Это мы видели и в КПСС. А кроме того, функционеры правящей партии очень быстро становятся глухи к голосу критики и голосу науки, это уж закон природы. Так что надо бы не терять драгоценного времени бытия в оппозиции.

Я знаю, что многие люди, сознательно стоящие за социалистический строй, скептически относятся к выборам и не ожидают принципиальных перемен от победы КПРФ. Говорят о ее сдвиге к социал-демократии, о печальном опыте коммунистов Польши и Венгрии, которые, получив абсолютное большинство голосов, продолжают неолиберальную политику. Рядовые коммунисты, услышав такие доводы, сильно расстраиваются – им нелегко ответить.

Я же считаю, что, не впадая в розовые мечты, мы в то же время не имеем никаких оснований для пессимизма. И не потому, что "других коммунистов у нас нет", а потому, что КПРФ может вырасти и уже вырастает как очень здоровый организм. Последние пять лет уже сформировали на местах упорных, цепких и молчаливых борцов. Их не проведешь на мякине и не подкупишь. Выборы этих людей в органы власти очень сильно изменят ситуацию, и надо все делать ради этого. А если эти люди еще и наладят гибкие механизмы давления на столичную элиту партии, то и соглашательская деятельность горбачевского охвостья будет блокирована.

("Правда". Октябрь 1995 г.)

Есть ли мост через пропасть?

Актуальным для нас стало сейчас понятие "социал-демократия". Возникают партии с таким названием, кто-то, напротив, обвиняет КПРФ в сдвиге к социал-демократии. Что это такое? Можно, конечно, и здесь не заботиться о смысле, а принять какие-то условные определения. Ведь назвал же Жириновский свою партию либерально-демократической, хотя весь его пафос противоречит этим словам. Кто-то скажет: не все ли равно, назови хоть горшком. А я стою на своем: разрыв смысла и слова губителен. Имя партии Жириновского – как компьютерный вирус, в нем – программа саморазрушения.

Поставим один такой вопрос из области смыслов: в чем разница между социал-демократами и коммунистами? Между ними – тротуар, мост или пропасть? Могли ли мы мягко перейти к любимой Аганбегяном "шведской модели"? Есть ли у нас плавный политический спектр – от Анпилова до Гайдара, или в нем разрывы, ямы? Только выяснив это имеет смысл говорить о словах и о политике.

Маркс, указав Европе на призрак коммунизма, видел его не просто принципиальное, но трансцендентное, "потустороннее" отличие от социализма. Вступление в коммунизм – завершение огромного цикла цивилизации, в известном смысле конец "этого" света, "возврат" человечества к коммуне. То есть, к жизни в общине, в семье людей, где преодолено отчуждение, порожденное собственностью. Социализм же – всего лишь экономическая формация, где разумно, с большой долей солидарности устроена совместная жизнь людей. Но не как в семье. "Каждому по труду" – принцип не семьи, а весьма справедливого общества (кстати, главная его справедливость в том, что "от каждого по способности" – даже этого наши истматчики не поняли).

Рациональный Запад за призраком не погнался, а ограничил себя социал-демократией. Ее великий лозунг: "движение – все, цель – ничто!". Уже здесь – духовная несовместимость с коммунизмом. А подспудно – несовместимость религиозная, из которой вытекает разное понимание времени. Время коммунистов – цикличное, мессианское. Оно устремлено к некоему идеалу (светлому будущему, Царству свободы – названия могут быть разными, но главное, что есть ожидание идеала как избавления, как возвращения, подобно второму пришествию у христиан). Время социал-демократов линейное, рациональное: "цель – ничто". Здесь – мир Ньютона, бесконечный и холодный. Можно сказать, что социал-демократов толкает в спину прошлое, а коммунистов притягивает будущее.

Социал-демократия чище всего там, где человек прошел через горнило Реформации. Она очистила мир от святости, от "призраков" и надежды на спасение души через братство людей. Человек стал одиноким индивидуумом. Постепенно он дорос до рационального построения более справедливого общества – добился социальных благ и прав. А личные права и свободы рождались вместе с ним, как "естественные".

Подумайте, откуда взялся сам термин социал-демократия. Демократия на Западе означала превращение общинного человека в индивидуумов, каждый из которых имел равное право голоса ("один человек – один голос"). Власть устанавливалась снизу, этими голосами. Но индивидуум не имел никаких социальных прав. Он имел право опустить в урну свой бюллетень, лечь и умереть с голоду. Социал-демократия – движение к обществу, в котором индивидуум наделяется и социальными правами.

История для социал-демократии – не движение к идеалу, а уход от дикости, от жестокости родовых травм цивилизации капитализма – но без отрицания самой этой цивилизации. Это – постепенная гуманизация, окультуривание капитализма без его отказа от самого себя. А в чем же его суть? В том, что человек – товар на рынке и имеет цену, в зависимости от спроса и предложения. А значит, не имеет ценности (святости), не есть носитель искры Божьей. Если это перевести в плоскость социальную, то человек сам по себе не имеет права на жизнь, это право ему дает или не дает рынок.

Это ясно сказал заведующий первой в истории кафедрой политэкономии Мальтус: "Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор".

Становление рыночной экономики происходило параллельно с колонизацией "диких" народов. Необходимым культурным условием для нее был расизм. Отцы политэкономии А. Смит и Рикардо говорили именно о "расе рабочих", а первая функция рынка – через зарплату регулировать численность этой расы. Все формулировки теории рынка были предельно жестокими: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это могла принять лишь культура с подспудной верой в то, что "раса рабочих" – отверженные. Но когда я указываю на этот простой факт: классовый конфликт изначально возник как расовый, Косолапов возмущается. Он переносит культурные нормы России на совершенно иную реальность.

Историки указывают на важный факт: в первой трети ХIX века характер деградации английских трудящихся, особенно в малых городах, был совершенно аналогичен тому, что претерпели африканские племена: пьянство и проституция, расточительство, потеря самоуважения и способности к предвидению (даже в покупках), апатия. Выдающийся негритянский социолог из США Ч. Томпсон, изучавший связь между расовыми и социальными отношениями, писал: "В Англии, где промышленная революция протекала быстрее, чем в остальной Европе, социальный хаос, порожденный драконовской перестройкой экономики, превратил обнищавших детей в пушечное мясо, которым позже стали африканские негры. Рациональные аргументы, которыми в тот момент оправдывали такое обращение с детьми, были абсолютно теми же, которыми впоследствии оправдывали обращение с рабами".

Хлебнув дикого капитализма, рабочие стали объединяться и выгрызать у капитала социальные права и гарантии. Шведская модель выросла из голода и одиночества начала нашего века. Не устану рекомендовать прочесть роман Кнута Гамсуна "Голод". В зажиточном Осло молодой писатель был одной ногой в могиле от голода – уже и волосы выпали. Ему не только никто не подумал помочь – он сам не мог заставить себя украсть булку или пирожок, хотя это было не трудно. Святость частной собственности и отсутствие права на жизнь были вбиты ему в подсознание так же, как святость его личных прав гражданина.

Как же социал-демократы "окультурили" этот расово-классовый конфликт? Доказав, что выгоднее не оскорблять рабочих, а обращаться с ними вежливо, как с равными. Так же теперь обращаются в США с неграми. Но социал-демократы были частью этого процесса: отказавшись от "призрака коммунизма", они приняли расизм империалистов. Вот слова лидера Второго Интернационала, идеолога социал-демократов Бернштейна: "Народы, враждебные цивилизации и неспособные подняться на высшие уровни культуры, не имеют никакого права рассчитывать на наши симпатии, когда они восстают против цивилизации. Мы не перестанем критиковать некоторые методы, посредством которых закабаляют дикарей, но не ставим под сомнение и не возражаем против их подчинения и против господства над ними прав цивилизации... Свобода какой либо незначительной нации вне Европы или в центральной Европе не может быть поставлена на одну доску с развитием больших и цивилизованных народов Европы".

В то самое время, когда установку социал-демократов формулировал Бернштейн, установка русских большевиков по тому же вопросу была совершенно иной. В политическом ли интересе дело? Нет, в разных культурных (а под ними – религиозных) основаниях социал-демократии и большевизма. Россия не имела колоний, в России не было "расы" рабочих, в русской культуре не было места Мальтусу – иным был и смысл коммунистов (большевиков).

Русский коммунизм исходит из совершенно другого представления о человеке, поэтому между ним и социал-демократией – не тротуар и даже не мостик, а духовная пропасть. Но именно духовная, а не политическая. Коммунисты могут вести дела, "как социал-демократы" – приходится приспосабливаться. Ленин, провозгласив НЭП, не стал социал-демократом. Но думать, как они, коммунисты не могут. Если же станут так думать в условиях, когда не изменилось господствующее в России представление о человеке, то будут не социал-демократами, а просто ничем – будут обманывать идущих за ними людей. Имя же нацепить можно любое. Так же как вор, пропивающий украденное народное богатство, не становится буржуа, ренегат коммунизма не становится социал-демократом только оттого, что он ренегат. Ему еще надо проникнуть в сокровенное знание. Социал-демократами у нас реально может стать очень небольшая часть действительно "обращенных" интеллигентов, но эта часть пока что вполне довольствуется Гайдаром и Явлинским. Она еще во власти либеральной утопии.

("Правда". Декабрь 1995 г.)

Опять вопросы вождям

Четыре года я ставлю в статьях вопросы КПРФ. Я их не выдумываю – их задают люди на всех встречах, особенно во время выборов. КПРФ, как сфинкс, на вопросы не отвечает. Наконец, я понял неприличие моего поведения и стал писать, не беспокоя вождей. Но тут меня включили в координационный совет Народно-патриотического союза России и дали мандат за подписью Г.А.Зюганова с почетным номером 7. Теперь уже я обязан высказаться о тех тезисах КПРФ, от которых зависит политика НПСР.

Секретарь ЦК КПРФ Н. Биндюков изложил на недавнем Пленуме ЦК предложения программной комиссии и группы ученых-экспертов по уточнению Программы КПРФ. В частности, он сказал: "Предлагается со всей определенностью заявить о том.., что процесс становления буржуазного государства был завершен кровавым октябрем 1993 г.". Раз "со всей определенностью", значит, сами считают этот тезис важным.

Замечу сразу, что он входит в неразрешимое противоречие с другим тезисом КПРФ: "политический и социально-экономический курс, проводимый президентом и правительством, полностью обанкротился". Как же обанкротился, если удалось добиться главного – завершить становление принципиально нового, "своего" государства? Или Ельцин с Чубайсом строили коммунизм, да у них все вышло не так, как они хотели? Как можно по одному и тому же вопросу делать несовместимые утверждения? Или мы не должны принимать их всерьез? Но вернемся к главному утверждению – что завершен процесс становления буржуазного государства.

Я надеюсь, что тов. Н. Биндюков искренне не понимает, насколько фундаментальное значение для судьбы КПРФ и всей оппозиции имело бы это положение, будь оно принято съездом КПРФ. На мой взгляд, это положение, неверное по самой своей сути, оказало бы к тому же крайне плохое воздействие и на политическую практику. Изложу сначала суть.

Очевидно, что советскому жизнеустройству и государству (что не одно и то же) нанесен тяжелейший удар. Допустим даже, что советское государство уничтожено, что, впрочем, вовсе не факт – имеется много признаков того, что оно во многом еще дееспособно, хотя и работает неявно и вопреки политическому режиму. Однако сделаем это необходимое для тезиса Н. Биндюкова допущение.

Значит ли это, что вслед за уничтожением советского государства произошло и даже завершилось становление государства иного типа? Совершенно не значит. Завершено или нет такое становление – вопрос, ответить на который можно только изучив состояние всех необходимых для государственности институтов.

Я утверждаю, что становление нового государства не только не завершено, но и весь этот процесс забуксовал очень далеко от финиша. Более того, многие из рыхлых структур новой государственности начали распадаться (а во многих случаях уничтожаться самим режимом ради предотвращения срочных угроз).

Начнем с главного, предельного признака государства – системы легитимного насилия. Теоретики государственности недаром ввели этот термин – "легитимное", а не просто "законное". Легитимна только та власть, которая в общественном сознании превратилась в авторитет. То есть когда использование этой властью насилия оправдано не просто законом (под дулом пистолета любой парламент наштампует каких угодно законов), а и господствующими в данном обществе представлениями о правде. Когда внутренний голос человека скажет: "Эта власть – от Бога", или что-то в этом роде.

Произошло ли это в России? Ни в коей мере, и даже напротив. Все эксперименты режима по легитимации нового типа насилия показали, что общественное сознание их отвергает. Попытки идти напролом (весь 1993 год) лишь ускоряли "развод" народа с тем государством, которое пытался построить режим Ельцина. Несоветский тип насилия легитимным не стал. Ну, переодели часть милиции в иностранные картузы – и сами милиционеры их стесняются. Средний же человек сразу добреет, увидев милиционера в форме с русским силуэтом. Кадры милиции в массе своей подчеркнуто ведут себя так, будто они сохраняют культурный тип советской милиции, а не полиции буржуазного государства.

Важен уже тот символический факт, что в обращении между одетыми в форму людьми политический режим не осмеливается устранить слово "товарищ". Когда Ельцин посещает даже Таманскую дивизию, он вынужден проглатывать обращение "товарищ президент". И это – не мелочь. Вспомните переход от царской полиции и армии к советской милиции и Красной армии. Вот там можно было говорить, что произошло становление нового государства (по этому признаку).

Другое дело, что политический режим тайно способствует формированию иных институтов насилия – охранных служб, преступных групп, наемных убийц и пр. Повторяет путь латиноамериканских диктатур. Но это вовсе не признак становления государства. Это – признак криминализации власти, которая не смогла достичь легитимации. Не всякое насилие есть признак государственности, а появление организованного преступного насилия как раз и говорит о том, что становление нового государства не состоялось и вряд ли состоится.

Мы даже видим редкое в истории явление: власть демонстративно пресекает попытки восстановить государство. Вспомните, как на глазах всей страны третировали перед телекамерами должностных лиц, которых сама их служба заставляла быть государственниками – министра Куликова, генпрокурора Скуратова. Это – акты, противоестественные для любого государства. Таков же смысл постоянного и планомерного очернения в глаза общества депутатов Думы – вовсе не как оппозиции, а именно как важнейшего института государства (а уж тем более государства буржуазного, которое немыслимо без сильного парламента).

Второй признак государства – идеология. Для буржуазного государства это признак абсолютно необходимый, ибо в прежних, сословных государствах обходились религией. И религия, и идеология в интересующем нас плане есть тот свод представлений о мире, человеке, обществе и власти, который принимается большинством граждан и убеждает их в том, что данная власть – праведна. Это и есть легитимация власти, без которой нельзя говорить о становлении государства.

Политический режим, установившийся в 1993 г., принципиально не имеет и не может иметь идеологии, сколько бы ни корпел на даче Сатаров. Претендуя быть строителем гражданского общества и рыночной экономики, он всей своей практикой и даже риторикой отвергает самые фундаментальные принципы этого типа жизнеустройства. Не буду здесь тратить место на доказательства того, что режим Ельцина не имеет абсолютно ничего общего с открытым обществом и правовым государством (достаточно посмотреть на положение с информацией, например, с доступностью телевидения для основных партий). И речь не о деформациях, а именно о сути режима и всей философии его социальной базы.

На чем же такой режим может строить свою идеологию? Только на обмане. Этого не достаточно. Сегодня любой ученый, независимо от ориентации, знает, что нынешний политический режим уже не может рассчитывать на легитимацию и обладание идеологией. Обман рассеивается, и режим может держаться только на страхе (перед гражданской войной, голодом, местью обворованных людей, репрессиями преступных банд – у каждой группы свои страхи). Ничего общего со становлением государства эта ситуация не имеет. Поразительно, что именно КПРФ – единственная крупная партия – своим авторитетом пытается легитимировать режим Ельцина как якобы состоявшееся государство. Добавка "буржуазное" ничего по сути не меняет (она – как ругательство, призванное подбодрить коммунистов).

Третий признак наличия государства, начиная от Урарту – обладание финансовой системой, обеспечивающей безопасность страны и ее воспроизводство во всех главных ипостасях. Это – независимо от экономической системы и социального строя. Налоги в любом виде (хотя бы и как беличьи шкурки) стекаются, как кровь по венозной системе, в казну; монарх – "сердце государства" – чеканит монету и пускает ее в обращение, как кровь через артерии. И это должен быть стабильный процесс.

Что мы видим в России? Власть обкрадывает и страну, и предприятия, и граждан. Украденные средства исчезают в каких-то черных дырах, значительная их часть оседает за рубежом. Соки высасываются из всех систем, которые необходимы для существования любого государства, вплоть до их полной гибели. Даже из Армии! То есть, этот политический режим не только не обеспечивает воспроизводства страны и населения, но и самого себя. Весь этот созданный усилиями Ельцина и его чубайсов механизм есть нечто, никак не могущее быть названо государством. Из этого "нечто" государство и не может вырасти, пусть даже со страданиями для народа. Все, что есть у нас государственного, вынуждено действовать почти в подполье, вопреки режиму. А секретарь ЦК КПРФ нас убеждает, что не только идет процесс становления государства, но и что этот процесс уже завершен чуть ли не четыре года назад. Меня это просто изумляет, честно скажу.

Возможно, назвать это "нечто" государством соблазнил факт социальной стабильности в России. Рассуждают так: раз люди друг другу горло не перегрызают, а трупы на улице почти не валяются, значит, есть государство. Это объяснение не годится. Во-первых, люди по природе своей не волки. Они способны к самоорганизации и сохранению жизнеустройства и без государства. Особенно если еще не подорваны устои культуры и морали.

Это мы и наблюдаем в России. Большинство граждан уже поняли или хотя бы почувствовали, что в Москве возник странный режим власти, который государством не является. Он не просто не обладает благодатью. Он – как упырь, который под видом человека (бывает, даже близкого) приходит сосать у людей кровь. Веками воспитанное государственное чувство не обмануло русских и другие народы России – от Москвы отшатнулись. Закрылись, насколько можно, расстоянием, суверенитетами, сепаратизмом, лицемерием. А сами живут, покуда можно, без государства и вопреки оккупантам Кремля. Это тяжело, мы слабеем, но пока что запаса прочности нашей культуры хватает. И поразительно, насколько чище воздух общения людей уже в часе езды на электричке от Москвы. Произошел развод народа с режимом-оборотнем. А КПРФ уговаривает признать его за государство.

Во-вторых, выживать помогают ушедшие в тень структуры и навыки советского государства. Не буду рассказывать об их образе действия, разоблачать их перед опричниками режима. Но неужели эксперты КПРФ не знают об этом? Ведь если бы режим Ельцина мог в полную силу действовать согласно своим идеалам, жизнь в России была бы уничтожена.

Зачем нужна эта поддержка режима? Я выше предположил, что эксперты КПРФ не ведают, что делают. А если это не так? Тогда единственной разумной целью я нахожу потребность в обосновании той мысли, которая в разных вариациях высказывается рядом руководителей оппозиции: бороться в режимом Ельцина не следует. Этот режим якобы уже создал легитимное государство, его надо подправлять усилиями конструктивной оппозиции.

Я считаю это ошибкой исторического масштаба. Именно сейчас, пока не произошло становления нового государства под властью Ельцина-Чубайса (а оно может стать только как криминальное государство), задача оппозиции – сдвинуть процесс к превращению хаоса в новый, приемлемый для жизни государственный порядок. Это еще можно сделать без войны, бескровно. Если же признать возникновение государства Ельцина свершившимся фактом, то он и свершится. И это будет гибельно и для России, и для народа – надежд на патриотическое перерождение бригады Ельцина уже нет никаких. Если в рядах оппозиции эту пока что теоретическую ошибку не удастся исправить, я могу лишь уповать на то, что появятся иные силы, которые "пойдут другим путем".

Теперь о второй части тезиса – о том, что государство, становление которого якобы произошло, есть государство буржуазное. На мой взгляд, ошибочность этого утверждения даже намного очевиднее, чем первая ошибка.

Вообще, вся классовая фразеология, которую использует левая оппозиция, настолько вульгарна и поверхностна, что просто кричать хочется. Нельзя так безответственно относиться к слову – оно выстрелит в нас из пушки пострашнее, чем История. Ведь язык – главное средство власти. Слово движет народами.

Вот, Н. Биндюков предлагает записать в Программу тезис о "насильственной капитализации страны". Кто изобрел это словечко – капитализация? Что такое "капитал"? Это базовое производительное богатство – основные фонды хозяйства. При соединении капитала с трудом производятся материальные блага. Капитализм – это строй, где капитал находится в частной собственности. При социализме капитал становится общественной собственностью. Но ведь не исчезает! Ведь были у нас до Горбачёва капиталовложения!

Что же такое капитализация? Это создание капитала. Буржуазия смогла создавать капиталы благодаря гениальному изобретению – акционерным обществам. Они собирали малые денежные средства и превращали их в капитал. У нас почти весь капитал создавался в виде общенародной собственности. Вплоть до 1988 г. шла быстрая капитализация страны. А сегодня через "акционирование" (сознательно ложный термин) созданный капитал растаскивают. В России идет быстрая "декапитализация" – распыление, разрушение и вывоз капитала. Зачем же в Программу вставлять новоизобретенное слово, которое искажает суть процесса и будет служить для людей блуждающим огоньком?

Кстати, нередко в документах КПРФ говорится, что происходит "колонизация" России. Но ведь это несовместимо с "капитализацией" в понимании Биндюкова! Захватывая колонии, Запад первым делом уничтожал в них ростки капитализма и создавал совершенно особый тип хозяйства – колониальную экономику. Что никакой колонизации России не происходит, что идет гораздо более разрушительный процесс – особая тема. Но поговорим о якобы буржуазном характере режима Ельцина.

Вспомним азы. Что такое буржуазия? Считать, что это те, кто овладел собственностью (богатые) – заблуждение. Оно простительно детям, которые употребляют название "буржуй" как ругательное слово. Посудите сами. Имеется множество способов захватить собственность. Несметные богатства захватывали орды Тамерлана или отряды Кортеса в Мексике. Никакой буржуазии от этого не возникло. Шайки феодалов и прочих разбойников грабили купцов на дорогах, но в буржуа при этом не превращались. Евреи-ростовщики брали с рыцарей и королей громадный процент и накопили богатства, из которых потом возник финансовый капитал. Но это был капитал авантюрный, капитал париев, отверженных. Финансисты не образовали буржуазии, они прилепились к ней как приблудное дитя.

Буржуазия как класс возникла вместе с "духом капитализма". Буржуа (то есть горожане) – это те, кто трудились, как муравьи, над превращением денег в капитал, с помощью которого они организовывали производство. Основой буржуазии были небогатые протестанты-пуритане, которые отказывали себе во всех излишествах, много учились, трудились с утра до ночи и вкладывали каждую добытую копейку в производство (как говорил Салтыков-Щедрин, "не без кровопивства" – эксплуатации рабочих). И так – много поколений, пока система не стала работать стабильно и не появился слой профессиональных управляющих.

Нам сослужила дурную службу пропаганда, представлявшая буржуев ворами и обманщиками. Конечно, такие попадались, как попадаются среди священников пьяницы и жулики. Но это же не выражает сущности класса. Известно, что воры как социальная группа и как культурный тип буржуазией стать не могут. Об этом и Салтыков-Щедрин много писал – о наших ублюдках крепостного права, Колупаевых да Разуваевых, которые рядились в буржуа – но буржуа не были.

Сегодня у нас появился слой "новых русских" – ублюдков номенклатурного права, новых Колупаевых и Разуваевых, которые, как и те, прошлого века, "чудом избежали каторги". Их вожделенная мечта – чтобы их признали как класс, как буржуазию. Такое признание сразу закрывает вопрос о происхождении их собственности, узаконивает ее. Воры, которые при любом правовом политическом режиме должны быть судимы (хотя бы мягко, символически), вдруг в документе КПРФ возводятся в ранг законного и признанного социального класса. Почему? Зачем?

Могут ли эти Колупаевы, получившие от Чубайса украденный у нас капитал, претендовать на звание буржуазии? В целом, как социальное явление – нет, не могут. В личном плане среди них, конечно, есть хорошие хозяева, которые спасли и наладили производство – честь им и хвала. Но их-то как раз "государство" Ельцина душит. Да речь у нас не о личностях, а именно о классе.

Класса буржуазии не возникло, новые собственники угробили производство, многие из них ограбили свои же "собственные" заводы, распродали сырье и даже оборудование. Почти никто из них не превращает денег в капитал, а наоборот – обращает капитал в деньги и вывозит их за рубеж. Или тратит в России на безумную роскошь и капризы. Отдыхавший на Канарских островах "новый русский" проникся симпатией к переводчику, который помогал ему всего три дня, и на прощанье подарил ему 10 тысяч долларов – почти 60 миллионов рублей. Это по-русски – по-купечески или по-княжески. Но несовместимо с этикой буржуа. Большевик ближе к капиталисту, чем этот рубаха-парень.

Посмотрим на новых собственников не с такой противной стороны. Является ли буржуазным их отношения с рабочими? Ни в коей мере. Вот, не платят рабочим зарплату – для буржуа такое противоестественно. Не заплатить за купленный товар (каким является для буржуа рабочая сила) – немыслимое дело. У нас же это сплошь и рядом. Потому, что нашим "хозяевам" заводов совершенно чуждо мышление буржуа. Как же они могут превратить свой режим в "буржуазное" государство?

Другое столь же обычное явление: новые хозяева, вопреки всем рыночным законам и даже вопреки приказам Ельцина, не только не отшвырнули все социальные службы заводов (жилье, детсады, пионерлагеря и пр.), а даже увеличили расходы по их содержанию – ввиду краха государства. Сегодня на одно только жилье многие акционерные общества тратят больше, чем весь их годовой доход (некоторые предприятия в 2-3 раза больше своего дохода) – проедают основной капитал. "Хозяева" знают, что люди не в состоянии платить за жилье, но у них не поднимается рука отказать им в помощи, да и побаиваются. Опять-таки, это несовместимо с принципами буржуазии и ее государства. Это – откат к уродливому феодализму: мужик на барщине бесплатно спину гнет, зато барин о нем порадеет.

Не будем пытаться определить, что за социальный строй у нас возник и может ли он существовать долгое время (на деле строя еще нет, пока что мы живем в состоянии социального хаоса с элементами разных порядков – от советского до рабовладельческого и даже первобытно-общинного). Одно ясно: попытка "по плану" создать у нас капитализм провалилась. Буржуазии не возникло, а потому не сложилось и буржуазного государства.

Вспомним, что либералам, разрушившим царскую Россию в феврале 1917 г., не удалось создать новую, буржуазную государственность даже несмотря на то, что в России уже имелась более или менее развитая буржуазия. Тогда государство разваливалось на глазах, и уже в октябре большевики просто "подобрали" власть. Сегодня такого распада еще нет только потому, что целы многие структуры советского государства. Хотя бы ракетные войска стратегического назначения. Без них Олбрайт совсем иначе заговорила бы с Россией.

Таково мое мнение по сути сделанного Н. Биндюковым заявления. Теперь о том, что оно будет означать на практике – если КПРФ от него не откажется. Скажу о моих личных чувствах. Учитывая, что значительную часть КПРФ составляют люди моего возраста и старше, могу предположить, что я в моих чувствах буду не одинок.

Что меня заставляет расходовать оставшийся мне в жизни запас сил и времени на работу в оппозиции? Чувство, что я не уберег то, что мне было поручено – достойное жизнеустройство нашего народа и независимость Родины. Всему этому нанесен страшный удар. Но удар этот еще не смертелен, врага можно остановить. И мы ведем тяжелые бои в отступлении, цепляясь за каждый рубеж и ожидая подкреплений. Я уверен, эти подкрепления придут, надо только продержаться. Исход борьбы еще не решен. Становления государства, в котором моему народу не будет места, еще не произошло. И пока я в это верю (а я в этом уверен хладнокровно), мои усилия имеют смысл.

Если же мне докажут, что вся война проиграна и советский строй убит, ничего похожего мы не восстановим, а должны будем вести "нормальную классовую борьбу в буржуазном государстве", я уйду. Приму все будущие проклятья внуков и правнуков – и уйду. Пусть уж молодые ведут свою классовую борьбу – сначала за лучшие условия продажи своей рабочей силы, а потом и до политических требований когда-нибудь дойдут. Но это будет уже другая эпоха, за которую я не отвечаю. Свою войну, как мне объявила КПРФ, я проиграл.

Вот какие чувства породит новая программа КПРФ, если в ней будет записан вывод Н. Биндюкова и его экспертов. Я им, конечно, не верю. Но если они на съезде возьмут верх, они нанесут оппозиции большой ущерб. Бывает, что политическая партия, чтобы мобилизовать людей, искажает суть вещей, вселяет надежды. Но выдвигать неверный тезис, который к тому же разоружает, деморализует большую часть партии и ее союзников – это уникальный шаг. Не надо его делать!

("Советская Россия". Март 1997 г.)


Глава 10. В чем суть столкновения в России?

Продолжим наши усилия по самопознанию – вопреки соблазну поверить в простые формулы и продолжать, зажмурив глаза, размахивать знаменем, хоть красным, хоть белым. Пока будет оставаться необъясненной загадкой тот факт, что трудящиеся отшатнулись от социализма и советского строя и позволили их уничтожить, никакой объединяющей людей программы оппозиция выдвинуть не сможет. Эта загадка свербит мозг каждого – что со мной произошло? О какой программе может идти речь, если не понимаешь, чего хочет или чего не хочет масса?

Грустные мысли в год крысы

Кончилось десятилетие трудов двуглавой бригады Горбачёва-Ельцина. Никому не хочется вслух подводить итоги: победители скрывают свои приобретения, перекачивают их из одного банка в другой, путают следы. Обобранные радуются "успеху на выборах" и покупают к празднику недорогие бананы. Гордые шахтеры, проголосовав за какого-нибудь Борового, объявляют голодовку в забое – нижайше просят выдать им зарплату за октябрь. Пролетариат Москвы счастлив: бутылка водки стоит столько же, сколько четыре поездки на метро – по-старому 20 копеек.

Десять лет – такой срок, за который раскрывается суть любой программы. Уже нельзя ссылаться на лукавство политиков – сама жизнь обнажает смысл. Не по отдельным вопиющим примерам и цифрам мы можем судить о том, что произошло в стране, а по всей совокупности событий и отношений жизни. Давайте же хоть раз за десять лет скажем вслух то, что тайно думает или ощущает каждый.

Суть того, что произошло в России за это десятилетие, для меня – поражение христианства, его истощение в тысячелетней битве за человека. Что было в начале? Сообщившего, что все люди братья и в братстве могут быть спасены, народ Иерусалима через свободное и демократическое волеизъявление послал на крест. Но тогда, смертью смерть поправ, Он указал путь и свет, которым две тысячи лет питался дух человека, пусть и по-разному преломляясь в разных умах и уголках Земли. Я не говорю, что нынешнее падение христианства, пусть временное, не было предрешено издавна – это вопрос вопросов. Может, оно слишком вознесло человека, он не выдержал этого креста? Но ужасно, если мы откажемся просто по лености, даже не вникнув в суть отказа. Вспомним себя.

Мы в России жили и чувствовали, что всю ее Христос исходил босой – чувствовали, даже не зная этих строк. Когда я их услышал, мне они показались простыми и очевидными. В войну мы так и ощущали свою страну: я, трехлетний, мог бы потеряться, и пошел бы по земле – и каждый был бы мне дядя или дедушка. И каждый красноармеец согрел бы меня под шинелью или тулупом – каждого дома коснулся Христос. В голодном Челябинске большие мальчишки приспособили меня ходить нищим, а потом отдавать им сумку. Я обошел много квартир в районе вокзала и получил такой заряд любви и доброты, что порой кажется: сумей я его передать Чубайсу да Гайдару – они пошли бы и удавились, как Иуда.

Расчетливый Запад, начав исповедовать культ наживы, для успокоения совести отступил от Евангелия – снизил человека. А Россия стояла в своем подвиге долготерпенья и работы совести, с приступами самоистязания. В такой момент "пальнула пулею" в Христа, но тем и удержала его с собой на советское время, что бы ни говорили церковники-формалисты. Вот, и она ослабла духом и поддалась соблазну. Сделала выбор – так же демократически, как и тогда, в Иерусалиме. Пусть и не единогласный, да и не окончательный.

В чем же был выбор? Что горело вместе с партбилетом Марка Захарова? И далеко ли от него духовно те, кто партбилет не сжег, а спрятал его пока в сундучок? Не говорят об этом ни Анпилов, ни Бурбулис – не хотят обижать народ, поставить перед ним зеркало. Как политики, наверное, они правы. Полагается похваливать "простого человека".

Переходя на приземленные, социальные понятия, можно сказать: две тысячи лет в Европе боролись две великие идеи, по-разному выражавшие сущность человека (а на нее надстраивалось все остальное). Одна идея сформулирована уже Римом: человек человеку волк. Вторая идея – от Христа: человек человеку брат; человек, носитель искры Божьей, победил в себе волка.

На первой идее возникла цивилизация рынка, основанная на конкуренции людей. Римская пословица превратилась в чеканную формулу гражданского общества, которую дал Гоббс: война всех против всех. Формула звучала торжественно, на латыни: bellum omnium contra omnes. Культура Запада признала и утвердила с гордостью, как свою силу: волчье начало в человеке главное, оно вводится в цивилизованное русло не этикой братства, а правом и полицией.

Запомним, что эта идея человека не скрывается стыдливо, а именно утверждается. Это, если хотите – то предание, на котором стоит Запад. Виднейший антрополог из США М. Сахлинс пишет: "Очевидно, что гоббсово видение человека в его естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. Однако также очевидно, что в сравнении с исходными мифами всех иных обществ миф Гоббса обладает совершенно необычной структурой, которая воздействует на наше представление о нас самих. Насколько я знаю, мы – единственное общество на Земле, которое считает, что возникло из дикости, ассоциирующейся с безжалостной природой. Все остальные общества верят, что произошли от богов... Судя по социальной практике, это вполне может рассматриваться как непредвзятое признание различий, которые существуют между нами и остальным человечеством".

К чести человека Запада, он не заплыл жиром. Уход от Христа расщепил его совесть. Когда наши патриоты напыщенно говорят о бездуховности Запада, это противно слушать. Достоевский приоткрыл нам трагедию Запада в своей легенде о Великом Инквизиторе – а что мы в ней поняли? Больная совесть Запада родила Дон Кихота – книгу, за которую человечеству, по словам Достоевского, на Страшном суде будут прощены все прегрешения. Совесть Запада родила марксизм – целое учение о возвращении к братству (коммунизму) через преодоление отчуждения, через "выдавливание Гоббса по капле". И сегодня Запад дал нам целую плеяду философов, ученых, поэтов-гуманистов. Дал теологию освобождения с ее искренним, жертвенным и сердечным сочувствием человеку труда, угнетенному бедняку. Всего этого русские постарались не увидеть. Они слепили себе иной образ Запада.

Но вернемся к главному выбору: человек человеку волк – или брат? Ведь это и было перед нами на чашах весов. И образ человека-брата, образ солидарного идеального общества был завещан нам нашими мертвыми – от Святослава и Александра Невского до Зои и Гагарина. Они все стояли за нами, когда мы примерялись.

Особо выделим Александра Невского, которого наши предки посчитали святым, а "демократы" возненавидели самой чистой ненавистью. Этот наш государь стоял перед тем же самым выбором, причем оба варианта были даны в страшном образе нашествия. Это – не то что выбирать между сникерсом и дешевой буханкой хлеба, как "упаковали" выбор нам сегодня. Невский выбирал между тевтонами и монголами. И поехал брататься к сыну Батыя. И дело было не в официальной религии: и тевтоны, и сын Батыя были христианами. Александр, думаю, сравнил мироощущение двух врагов на глубинном уровне, на уровне бессознательного и "невыражаемого". Тевтоны шли на Русь крестовым походом, неся тоталитарное сознание Рима, в котором уже прорастали формулы Гоббса. Монголы несли идею "цветущей сложности" (выражение К. Леонтьева), которая вырастала из терпимости восточного христианства, окрашенного у них конфуцианством и буддизмом. И здесь для нас главное – представление о человеке. Конфуцианство ставило гуманность высшей ценностью культурного человека, а служение общественному благу – высшим долгом. Буддизм подкрепил эту философию "снизу", от природы, через идею гармонии природы и человека (гармонии природного и культурного начал в человеке). Невский понял, что здесь, при всех тяготах и травмах татарского ига, нет угрозы корню России, угрозы вырастающей на нашей земле соборной личности. А ведь, захоти он, мог бы найти тысячи "дефектов" татарщины, чтобы оправдать сдачу Руси тевтонам.

Кого же послушались русские, когда Горбачёв стал нас уговаривать сдаться тевтонам, указывая на дефекты советского строя, который был лживо представлен игом, "татарщиной"? Не Александра Невского, и не Петра, и не Сталина. Послушались их антиподов и предателей. Вдруг поверили пророкам типа Солженицына и Гдляна – хотя никаких разумных оснований верить им не было. Иные раздули в себе жалкий патриотизм. Украинцам Мазепа вдруг стал ближе, чем татарин Кочубей, а многим русским генерал Власов ближе, чем Багратион. Как же, зов крови!

Ну ладно, Невский. Ведь оплевывали могилы отцов – совсем свежие. С какой симпатией показало ТВ Москвы бал в родовом имении Шаликашвили в Грузии. Рассыпаясь в извинениях, Шеварднадзе вернул начальнику генштаба США конфискованное имение его отца. Американский генерал милостиво простил Грузию и даже дал в имении прием, на который с трепетом явились сливки нации. Как красиво тенцевали – в черкесках, на цыпочках. У кого же конфисковали это дворянское гнездо? У высокого чина СС Шаликашвили, командира танковой бригады, который передавил гусеницами много юношей из сел и деревень Грузии, а потом успел сбежать на Запад. Ну, отдай ты его сыну имение потихоньку – зачем же этот постыдный бал? Нет, грузинскую интеллигенцию, как ребенка-дебила, тянет измазаться в собственных экскрементах. Да ведь не только грузинскую.

Смотрели 1 января по ТВ юбилей Хазанова? Казалось бы, зачем это глумление над всей элитой "демократов"? Зачем было под телекамерой гнать вельмож и поэтов, патриархов и иерархов ползти на сцену целовать туфлю этого нового хана? И если бы только это. Ведь все эти вельможи были обязаны заставить своих элегантных жен и дочерей аплодировать гнусной похабщине Хазанова – так он их вязал круговой порукой унижения. Думаю, Сосковец, испив эту чашу, позавидовал князьям на Калке. Тех монголы просто задушили под коврами, на которых пировали. А ему-то жить.

Это – первые плоды того, что вслед за "культурным слоем" чуть ли не большинство русского народа согласилось перейти от солидарности к конкуренции. Сделаться всем волками и погрызть слабых. Отойти от христианской идеи человека к культу "белокурой бестии". И этот выбор был сделан как-то сразу, путем шараханья. Устояли, как каменные глыбы, лишь русские крестьяне и прочие "отсталые".

Сделав этот выбор, легко умертвили все то, что мешало приступить к наслаждению. Развалили СССР – каждый убедил себя, что это он кормил слабого соседа. "Патриоты" запричитали над русским мужиком, которого объедают все, кому не лень. Под крики "долой империю" вытащили из музея имперского орла. Клоуны оседлали трибуны: "Россия обречена быть великой державой!". Под шумок провели приватизацию – отдали заводы "сильным", оставили страну без промышленности, обрекли на голод треть сограждан, на угасание – стариков. Согласились стать колониальным народом под игом "новых русских", искусственного народа-мутанта.

И все это уже было в истории, все это прекрасно изучено на самом Западе. Об этом антрополог Леви-Стросс пишет: "Колонизация предшествует капитализму исторически и логически, и капиталистический порядок заключается в обращении с народами Запада так же, как прежде Запад обращался с местным населением колоний. Для Маркса отношение между капиталистом и пролетарием есть не что иное как частный случай отношений между колонизатором и колонизуемым".

На это согласились – и теперь пожинают законные и неизбежные плоды. КПРФ, потакая народу на площади, что-то твердит об обмане. В чем же он? По большому счету, никакого обмана не было – все было сказано совершенно ясно. Что-то приукрасили в мелочах: обещали, что будет как в Швеции, а делают как в Бангла Деш. Но это несущественно. Эта реальность отличается от идеала не больше, чем реальность социализма от его идеала. Важен именно выбор идеала, а не дефекты исполнения.

Можно даже больше сказать: нынешняя действительность в самой своей сути еще несравненно гуманнее того, что будет дальше, когда новый образ жизни утвердится и изживет пережитки советского строя. Социализм еще ведет арьергардные бои, людей еще не решаются уволить с фабрик, им еще платят на уравнительной основе, нерентабельные шахты еще боятся закрыть. Но это – остатки того, что люди отвергли как принцип. Чего же вы цепляетесь за остатки? Испейте всю чашу.

Сегодня, когда я вижу старуху, продающую в метро пару носков, или молодого инженера, продающего календарик, испытываю острую жалость. Но эта жалость им не нужна. Вглядевшись, я вижу, что они не только этого хотели, но и сейчас еще хотят. Они хотят, чтобы именно это и было законом жизни, но только чтобы они лично оказались наверху. А пока им не очень везет, но это временно. И они боятся, что придут коммунисты "и все у них отнимут". И массы этих людей поразительно быстро теряют ту культурную оболочку, которую приобрели за советское время. Тот инженер рад, что может не трудиться и не напрягать свой мозг. Рад, хотя вот-вот свалится от туберкулеза. Он уже перестал мыться, хотя еще не потерял квартиру. Он чувствует, как в нем действительно побеждает звериное начало, и наслаждается этим.

Что же нам обольщаться тем, что за коммунистов проголосовало 18 млн. человек из 104? На какой призыв к спасению Родины откликнутся остальные 86 миллионов? Они еще не умылись слезами и кровью. Они еще надеются, что эти слезы и кровь достанутся не им лично, а соседям.

Может быть, жестоко говорить людям, что они на самом деле натворили или готовы натворить. Куда лучше увлекать их "позитивными образами" – социальной справедливостью, оплатой по труду. Похоже, так и думают политики. Я думаю иначе: жестоко именно не предупредить людей, которые колеблются и вошли в разлад со своей глубинной сущностью. Они поддались искусу, малодушно надеются перехитрить своих мертвых, хотя уже испытывают перед ними стыд и страх. Потакать минутной слабости – грех. Преодолеть соблазн не поздно, но уже требуется огромное и честное душевное усилие. Но если мы и дальше пойдем по дорожке самообмана, то не просто окончательно сунем шею в иго хазановых. Это иго обратит нас в прах.

("Советская Россия". Январь 1996 г.)

Рана сердца, а не разума

Пока что лидеров оппозиции можно даже заподозрить в желании дождаться упрощения ситуации: бедствия приведут людей в отчаяние, создадут "революционную ситуацию", и люди взовут к организованной оппозиции: "веди нас в бой!". И голову ломать не придется.

Дожидаться "социального взрыва" – мало чести. Честь в том, чтобы избежать его, уйти от пропасти социального насилия и мщения. Первые его признаки как раз оттолкнут половину колеблющихся и сплотят противостоящие части общества. А без того, чтобы верно объяснить людям происшедшее с СССР, и социальный взрыв не поможет. Ну, сменят сотню высших чиновников, кого-то поймают в аэропорту – а дальше что? И речь идет не о "программе", о которой бубнит запускающий мелочные обманы Гайдар. Программа, вполне разумная, уже почти очевидна, но дело серьезнее. Ведь перед патриотическим правительством встанет такая трудная задача, какой никогда, пожалуй, не стояло. Сегодня над Россией навис не разоренный войной и внутренними конфликтами Запад, а консолидированная, пусть на время, "мировая цивилизация", в которой даже позиции крайне правых и крайне левых по отношению к России (СССР) различаются не слишком сильно. Не сорваться на гибельное противостояние можно будет лишь при мощной, однозначной поддержке большинства населения. А что оно поддержит?

Вот, Юрий Власов пишет, что Россия нуждается в Вожде – и рисует страшный образ Сталина. Но сила Сталина была не в маузере Ягоды, а в том, что были у него "слова, как пудовые гири, верны". Почему Ельцин, даже разорив страну и нарушив почти все свои обещания, до сих пор владеет умами множества людей? Не чудо ли это? Разве он – такая уж симпатичная фигура? Сила его лишь в том, что он три года назад сказал своим грубым языком несколько верных слов, точно нащупав в душах людей нужные струны. Пусть эти струны были квалифицированно обнажены и натянуты целой бригадой "прорабов перестройки" – это их победа. Война есть война.

Сегодня, вспоминая недавнее прошлое, я даже выскажу предположение, что и слов-то никаких Ельцин не сказал – эти его слова создало наше собственное воображение, с помощью гипнотизеров с ТВ. Мы сами создали себе миф Ельцина – крутого борца с номенклатурой. Он иногда шевелил губами, что-то рычал, а мы "додумывали". Мы сами сотворили себе этого кумира, вернувшись в "язычество" из обрыдлой церкви Суслова и отвернувшись от гаденького соблазнителя Горбачёва. Пусть сорвано уже с кумира несколько масок, видна под ними Безносая – это только добавляет хаоса в умах. И прежде всего требовалось от наших лидеров понять: что обрыдло в теологии Суслова, в чем суть "мифа Ельцина" и почему стал гадок Горбачёв. Но понять это оказалось пока что не по плечу. И не только понять, но даже задать простые вопросы, не боясь вопиющих противоречий в самих вопросах. Политик этого избегает – легко поскользнуться. Мне легче рискнуть, хотя и могу потерять тот небольшой авторитет, что накопил, рассуждая о сравнительно простых проблемах.

Оставим пока в стороне "сознательных демократов", ненавидевших советскую власть из идейных соображений, а также тех, кто был этой властью прямо обижен. Обе эти категории составляют меньшинство, хотя и влиятельное (особенно в среде интеллигенции). Поговорим о человеке, жившем обычной жизнью, далекой от власти и ее идеологических терзаний. Задумаемся над очевидным фактом: советский человек стал испытывать почти ненависть к номенклатуре – касте-хранительнице советского строя – за то, что она пользовалась "льготами и привилегиями". На этой почве и произошло сотворение Ельцина. А сегодня тот же человек равнодушно взирает на воров и хапуг, которые его обобрали и нагло демонстрируют свое неправедное богатство. Не прощалась черная "Волга" секретаря райкома, но не колет глаз белый "мерседес" директора АО, хотя бы это был тот же самый бывший секретарь. В чем тут дело?

Не будем трогать совершенно аналогичный, но очень тяжелый вопрос – кровопролитие. В августе 1991 г. трое юношей погибли при попытке поджога советских БТР. И хотя никто на них не нападал, их смерть всколыхнула массу людей (вплоть до абсурда с награждением их всех орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза). Это было воспринято как зверское преступление режима коммунистов. В октябре 1993 г. режим "демократов" устраивает несусветное побоище совершенно непропорциональных масштабов, с множеством явных преступлений против гражданских прав – и практически никакого возмущения "среднего" человека. В Чечне стали бомбить города и села, уничтожая без разбору чеченцев и русских – людей, никакого отношения ни к Дудаеву, ни к Ельцину не имевших, а просто живших на земле со своими детьми и стариками. И множество разумных граждан это даже приветствуют – надо, мол, уничтожить Дудаева (а что Дудаев – это чёртик из табакерки Ельцина, уже забылось). Невзоров даже гордится – "это моя война".

Очевидно, что речь не идет о рациональных расчетах. Значит, дело не в ошибочном выборе и не в социальных интересах, а в глубоко уязвленном чувстве. Оставим в стороне вопрос технологии – как удалось уязвить чувство советского человека вопреки его разуму. Ведь уже ясно (хотя люди стыдятся это признать), что льготы и привилегии, которые двадцать лет занимали ум кухонного демократа – тоже миф. Миф, сфабрикованный на потребу жвачным интеллигентам всего мира. Хонеккер предстал монстром, когда интеллигенция ГДР узнала, что у него на даче есть бассейн. В 10 метров! Сбежавшая в Испанию сотрудница балета Кубы с ужасом рассказывала на ТВ о царящей при Кастро социальной несправедливости: в центральной больнице Гаваны больных из номенклатуры кладут в отдельный зал, куда не попасть простому рабочему. Все так и ахнули. Хотя именно в этот день газеты сообщили, что один из директоров одного из сотни банков Испании не явился на разбирательство какого-то дела, т. к. отбыл на консультацию к врачу в Нью-Йорк на собственном самолете.

Но ведь были же искренни и девчонка из балета, и ее собеседники! Значит, они не следовали голосу разума. Ведь холодная логика гласит: любое общество должно создавать верхушке "улучшенные" материальные условия, хотя механизмы создания таких условий различны. Была ли верхушка "соцстран" так уж прожорлива? Нет, общество отпускало ей крохи материальных благ. Хрущёв поохотился разок, и это вошло в историю как преступление века. А типичная оргия секретаря обкома заключалась в том, что он мылся в бане, а потом выпивал бутылку коньяка. Когда Молотов умер в 1986 г., все его состояние равнялось 500 руб. – на похороны (да еще перед этим он отправил 100 руб. в фонд Чернобыля). Даже Брежнев, которому перестроечная пропаганда создала ореол вселенского вора, оставил в наследство, как выяснилось, лишь несколько подержанных иномарок – была такая слабость у руководителя империи.

С точки зрения разумного расчета, руководители высшего звена в СССР были самой "недооплаченной" категорией – это сообщила даже такой идеолог перестройки как Т. И. Заславская. Почему же маленькие блага и слабости вызывали ярость, а к хамской роскоши нуворишей или невероятным доходам директоров-приватизаторов проявляется такая терпимость?

Я вижу причину в том, что в глубине сознания, а то уже и в подсознании множества людей во всем мире жила тайная вера в то, что социализм будет именно Царством Божиим на Земле. Той утопией, где люди будут братья и равны. Разрушение этого идеала, к тому же с огромным преувеличением и грубым растравливанием сознания, вызвало приступ гнева, который невозможно было компенсировать доводами рассудка (да их и не давали высказать). Советский проект был изначально основан на утопии, в которую люди поверили: секретарь райкома обязан быть нам братом, а не наемным менеджером. Брат, который тайком объедает семью, вызывает большую ненависть, чем уличный вор, ибо он – изменник. Он судится по совсем иным меркам. И вся перестройка была основана как раз на эксплуатации этой утопии. Вместо того, чтобы воззвать к здравому смыслу и сказать: героический период в прошлом, пусть секретарь райкома будет у нас просто управляющим, – в людях распалили чувства преданного брата.

Отсюда практический вывод: совершенно бесполезно сегодня взывать к людям, противопоставляя образ жизни советской и "демократической" номенклатуры или говоря, что это одни и те же люди. Преимущество демноменклатуры в том, что она "перестала врать". Быть вором менее преступно, чем предателем. Воровство священника, даже малое, потрясает человека, а воровство торговца – нисколько. Бесполезно и звать людей назад на том основании, что нынешние правители несравненно хуже прежних. Даже не просто бесполезно – эти призывы изолируют политика от массы.

Представьте: человек узнал об измене любимой жены (пусть даже поверил лживому навету). Для него это драма, он выгоняет жену из дому, пьет горькую, все идет прахом, его обирает распутная баба. И вот, пытается его урезонить разумный друг: "очнись, верни жену. Ну, изменяла, но эта-то совсем грязная – рассуди, что лучше. А потом, жена ведь дешевле обходится". Хорошо еще, если такого друга не гонят взашей.

А теоретически из моих рассуждений следует, что поведение советского человека совершенно не свидетельствует о том, что он повернулся к капитализму. Даже напротив, глубинная вера в социализм оказалась укоренена в нем гораздо сильнее, чем можно было ожидать. В этой вере было даже что-то языческое, от идолопоклонства. Да и не только в советском человеке. Для меня та красотка из кубинского балета – лучшее свидетельство торжества идеи социализма. Ведь она уже перешла, сама того не сознавая, на совершенно иные критерии справедливости – и готова уничтожить режим Кастро за то, что он этим критериям не соответствует. К Испании она этих критериев и не думает применять – что требовать от капитализма! Здесь она будет бороться за существование по закону джунглей, согласно местным правилам игры.

Более того, все действительно научные социологические исследования 1989-91 гг. показали, что подспудные уравнительные ("социалистические") идеалы не только не были подавлены в СССР, но обострились в огромной степени. Кризис идеологии, в поверхностном слое сознания, сочетался с резким неприятием капитализма, с "тоской по социализму" в подсознании. Отсюда и расщепление сознания, заливаемое водкой и преступностью.

Но если так, то совершенно необоснованны шаги коммунистов навстречу духовным основам капитализма. Они делают уступку тому откату, который произошел в идеологии, в самом верхнем слое сознания людей, но при этом вступают в конфликт с глубинными слоями их сознания. Это ведет к поражению стратегическому, никак не равноценному тактической победе от занятия малой идеологической высотки. В дальнейшем – это тоже изоляция.

Вернемся к аналогии с драмой крушения семьи. Человек еще в шоке, равнодушно смотрит, как собутыльники и проходимцы растаскивают его дом. И тут является резонер с розовым флагом и объясняет ему: "да, сам способ совместной жизни – в семье – показал свою несостоятельность, вишь, семья-то распалась. Но мы не можем согласиться и с абсолютизацией прституции как единственного правильного способа жизни мужчины и женщины. Надо переходить к "смешанной экономике". Программа нашей партии такова: живи-ка ты, брат, с проституткой, но доходы ее делите по принципу социальной справедливости!". А человек на такого социалиста смотрит тупо и вообще перестает ходить на выборы.

Конечно, принять мою схему рассуждений – значит сильно усложнить жизнь оппозиции. Как легко было бы сегодня стряхнуть пыль с основ марксизма и начать бороться против новой буржуазии. Но это значит взять на вооружение теорию, которая описывает человека рационального – человека не в страстном состоянии, а ищущего своей выгоды на стабильном рынке, при эквивалентном обмене. Наше состояние марксизм не описывает и выхода из него не указывает. Следовать сегодня просто классовой теории – путь к вечной борьбе, но не к победе. По этому пути пошли поляки и венгры, и они тем самым будут помаленьку добиваться лучших условий эксплуатации. Но они могут себе позволить эту роскошь, т. к. не рискуют потерять то, что вот-вот потеряем мы – Россию. Нам нужна только победа, новое собирание людей в народ.

Возможно ли это в принципе – вопрос не только нерешенный, но даже не поставленный. А в нем суть. Ведь альтернатива – это выполнение именно того проекта, который пытались осуществить архитекторы перестройки. Превращение русского человека в жалкое подобие протестанта англосакса, распыление народа на атомы-индивиды. Можем ли мы восстановить наше солидарное общество, снова сделать народ семьей (даже "женившись на другой")? Гарантии нет. Сможем ли мы превратиться в протестантов и "жить, как там"? С гарантией можно ответить, что нет, не сможем. Внутренний душевный конфликт будет разрешен, как в Югославии – через саморазрушение. Пройти придется по лезвию ножа, а для этого нужна ясная голова.

("Правда". Январь 1995 г.)

Не подорваться на собственной мине

На мою статью "Заминированная теория" пришло столько откликов, что нельзя идти дальше, не выяснив вопрос. Почти все писавшие со мной не согласны. Суть спора в том, что считать главным содержанием конфликта, назревшего в России. Мои оппоненты считают, что это типичный классовый конфликт: наемные работники (пролетарии) против возникшего у нас в ходе приватизации класса капиталистов. Если так, работает марксова теория классовой борьбы, и нечего тут мудрить. Надо получше читать классиков. Пока что классового сознания у рабочих маловато, но сама жизнь научит.

Я же считаю, что хотя нашу реальность и можно втиснуть в эту схему, смысл конфликта будет при этом искажен, линию фронта мы обозначим неправильно, начнем бить своих и дело загубим. Наш конфликт носит скорее характер холодной отечественной войны. Или, если угодно, войны этнической, при которой классовые различия если и есть, отступают на второй план. Кто же воюет? Народ "совков" (название условное, но понятное) против отщепившегося от него малого, но очень бодрого народа "новых русских". Поскольку на этом этапе "новые русские" захватили рычаги политической власти, СМИ и собственность (деньги), они силой и подкупом мобилизовали против нас армию из "соков" же – дело обычное. Это – доведенная до примитива суть моей схемы. Очевидно, что она выпадает из марксизма. Ничего страшного, марксизм – не религия, которая объясняет все на свете. Спасибо и за то важное, что марксизм объясняет вполне надежно – самую суть отношений труда с капиталом.

Каковы главные возражения в письмах? Кто-то исходит из чистой веры: не пытайтесь ревизовать учение марксизма, оно непобедимо, потому что верно. Веру я уважаю и спорить с ней не хочу. Я и марксизм не ревизую, а только утверждаю, что он к нашему случаю не применим. Какая же тут ревизия?

Многие отрицают мой тезис о том, что объектом войны стало советское общество как особая цивилизация, а не как классовое образование. Говорят: в СССР были классы, а уж в дореволюционной России тем более. Ведь отличались рабочие, крестьяне, помещики и т. д. Прямого отношения к моему тезису это не имеет: даже если народ и делится на классы, он может стать объектом войны как целое. В 1941 г. на нас напали немцы, а не немецкая буржуазия. И напали они не на рабочих, а на весь наш народ, классовые различия их абсолютно не интересовали.

Но все же этот аргумент важен для общих рассуждений. Конечно, любое общество, включая муравьев, имеет свою структуру, подразделяется на группы, выполняющие разные задачи. Но классы – понятие особое, и если мы хотим говорить об одном и том же, надо исходить из одного определения. До становления современного (гражданского) буржуазного общества люди делились именно по функциям, на сословия. Были крестьяне, ремесленники, дворяне, купцы и т. д. Сословия – как ткани общественного организма, очень специализированные, но взаимодействующие не в борьбе, а в сотрудничестве (хотя и в организме бывают воспаления и отторжения). Были между сословиями трения и потасовки, но это не была классовая борьба. Место каждого было определено традицией и законно – если он выполнял свою функцию. Дворяне произошли из дружины князя. Они не работали в поле, гарцевали на коне да охотились. Их кормили крестьяне, но появись враг – дворянин в седло и на битву, сложить голову за того же крестьянина. Потому-то Петр Гринев в "Капитанской дочке" уже с рождения был приписан к такому-то полку. И крестьяне бунтовали не против помещиков как класса, а против злых помещиков.

Все это здание рухнуло в Европе под ударами Реформации и буржуазной революции. Была сломана традиция и сам образ общества как семьи (с отцом-монархом). Ликвидирована старая законность, вытекающая из роли сословия – и устранены сами сословия. Все стало определяться собственностью, и общество резко упростилось, стало гражданским, составленным из равноправных граждан-индивидов. Быстро оно разделилось на две части: тех, кто потерял всякую собственность на средства производства, кроме своего тела (пролетарии), и тех, кто составил капитал и стал покупать чужую рабочую силу (буржуазия). Эти части и стали называться классами. К ним липла всякая мелочь, но это не так важно. Дольше всех этому сопротивлялось крестьянство, оно и было главным врагом современного общества, а вовсе не пролетарий. Равновесие (и развитие) классового общества определяется классовой борьбой, за порядком на ринге следит государство. Оно правовое, судит не по справедливости, а по закону, а законы вырываются в борьбе, через парламент.

Была ли Россия перед 1917 г. таким классовым обществом? Считаю, что нет. Да, капитализм развивался и разлагал сословия – но не разложил. Он отторгался всеми, включая самих капиталистов. Егор Булычев – вот русский капиталист. Третьяков и Мамонтов убежали в искусство, Савва Морозов финансировал революцию. А были Разуваевы и Колупаевы, которые богатели не как рачительные буржуа, а путем пожирания рохлей и ротозеев. О других сословиях и говорить нечего – все они, включая жандармов, и приготовили "революцию", которая на деле виделась как спасение от свинцовой мерзости общества индивидуумов и Колупаевых. Как избежала такой революции Япония? Там правящее сословие во главе с императором овладели процессом и в конце прошлого века разрушили обветшавшую феодальную структуру, реставрировав общинные отношения XI века. Они не впустили в страну ни протестантизм, ни западный капитализм, придушили своих Колупаевых и реализовали проект, который можно назвать "японским сталинизмом" – т. н. революцию Мэйдзи. Послали самураев и ремесленников учиться на промышленных предпринимателей, обобрали крестьян и заставили их идти на заводы рабочими – но с сохранением общинных отношений. Только теперь община крестьян стала персоналом завода, а самурай и его дружина – предпринимателем и дирекцией.

Возражают: ведь Ленин в книге "Развитие капитализма в России" показал... Ленин показал, скорее, развитие промышленности и социальное расслоение села. Это могло привести к классовому обществу, а привело к революции – и не после капитализма, а против него. Но главное, что и капитализм капитализму рознь. Маркс изучал капитализм в чистом виде, доведенный до абстракции (к нему ближе всех приблизились на Севере США в прошлом веке). В жизни же абстракция обрастает такими чертами (назовем их "культурой"), что в нестабильном состоянии, а тем более в условиях конфликта, эти реальные черты оказываются гораздо более важны, чем чистая политэкономическая суть. Когда мы говорим о реальности, надо мысленно взвесить важность всех этих черт. Я в своей статье излагаю мое "взвешивание", а мне в ответ – абстрактную теорию.

Вспоминая все, что мы знаем о революции и гражданской войне, я считаю, что классовый конфликт по Марксу не был в них главным. Ненависть буржуазии к старой России была лишь пусковым механизмом (февраль 1917), а потом заработала разожженная обида на крепостничество (крестьянский бунт), священная война за землю (реставрация общины), общая ненависть к плутократам, жиревшим на ненавистной войне, требование хлеба, за которым стоял гнев оскорбленного чувства справедливости. Разве это – классовая борьба? Это взрыв возмущения типичного сословного, а не гражданского общества. Большевики направили этот взрыв вперед, к утопии братской справедливости, но справедливости именно общинной, а не современной, которую воплощают социал-демократы Запада. Уже Ленин от Маркса далеко ушел – для того крестьяне были исчезающим реликтом старого мира и неизбежно делились на буржуа и пролетария (фермер и рабочий). А о Мао Цзедуне и говорить нечего, он еще дальше пошел в приспособлении марксизма к жизни крестьянского Китая.

Поэтому мне кажется не очень веским и этот аргумент: ведь красные воевали под знаменем марксизма и победили, надо бы нам и теперь так. Аргумент, по-моему, неверен. Знамя (идеология) подбирается в момент конфликта так, чтобы самым простым образом обозначить врага и доказать, что он – чужой, нарушивший человеческие нормы. Правильно создать образ врага – половина дела в войне. Ошибки же бывают фатальны. В гражданскую войну все участники создали очень расширенные и расплывчатые образы врага – и крушили направо и налево. Где была та буржуазия, против которой якобы воевали красные? В войсках Корнилова? Да нет, она была распределена почти равномерно по обе стороны (в виде офицерства). А зеленые, войдя в город, первым делом расстреливали телеграфиста – носителя наступающей на село цивилизации.

Сегодня мы видим, как радикальные движения подбирают знамена, к которым вообще никакого отношения не имеют. В Боснии сепаратисты назвали себя мусульманами и начали войну против сербов. Но еще три года назад там практикующих мусульман вообще не было, Корана эти боевики в руках не держали. А кто такие алжирские "фундаменталисты", которые даже победили на выборах, а теперь начали страшную гражданскую войну? В основном, мелкобуржуазная интеллигенция, поднявшая исламское знамя из чисто политических расчетов, как единственное подходящее. Марксизм был воспринят массой красных в России в исключительно упрощенном и даже искаженном виде. Можно ли желать повторения этого опыта? Только в самом последнем, худшем случае – если из-за беспомощности оппозиции народ доведут уже до полного обнищания и ненависти. Тогда всякий богатый может быть назван буржуем и, автоматически, врагом народа. Все повторится, но в худшем варианте.

Но дело не в политическом расчете, о нем позже. Я вижу, что схема классовой борьбы для нас пока что просто не верна. Та группа, которая захватила общественную собственность, еще не стала буржуазией (хотя часть этой группы пытается ею стать). Многие считают, что вор и капиталист – почти синонимы. Нет! Капиталист (как и рабочий) может стать вором, но вор капиталистом стать не может. Тем более воры как социальная группа не могут создать класс капиталистов. Значит, относиться к ним как к классу, а не как к преступникам, и действовать по законам классовой борьбы, а не применять полицейские меры – ошибка. Такого масштаба, что ведет к поражению. Уже то важно, что, назвав их сегодня буржуазией, мы сразу признаем законность их собственности и обязаны начинать классовую борьбу уже в рамках буржуазного общества. Но все исследования показывают, что массовое сознание это начисто отвергает.

Да и кто эта буржуазия? Где она как класс? Директор завода, которому начальство передало завод в "собственность"? Парень, который сидит в ларьке и кормит 15-20 родственников? Назовите их буржуями – и это будет важным шагом в обретении ими действительно буржуазного классового сознания. Да, бытие определяет сознание, но лишь частично. Много значит и Слово.

Говорят: в СССР был класс номенклатуры, он и превращается в буржуазию. Думаю, эту мысль Троцкого давно нам начали вбивать в голову именно потому, что она была разрушительна для СССР и очень соблазнительна для упрощающего сознания. Но она неверна. Номенклатура как раз была типичным сословием. Оно (да еще криминалитет) было наиболее пригодно, чтобы захватить собственность, его и стали готовить архитекторы на эту роль, сплачивая и озлобляя. С начала перестройки стали натравливать народ на номенклатуру и так, кнутом оскорблений и пряником большого куша ее сделали могильщиком советского строя. Один аппаратчик, честно прослуживший всю жизнь, а теперь взявший собственность, так объяснил свою позицию: "Я всю жизнь мыкался, не покладая рук – защищал баранов от волков. А бараны на меня блеяли: ты нас угнетаешь. Хорошо! Будьте свободны, но теперь и я баранины поем". Разве это буржуазное сознание? Это слова обиженного служаки. И главное, он продолжает служить, такая вот диалектика.

Считать сегодня экс-номенклатуру буржуазией можно только ради красного словца. Пока что только она и держит фронт, борется ежечасно и весьма эффективно – а то бы мы при таком спаде производства уже начали дохнуть. Разве Анпилов и Умалатова сохраняют полуразрушенные структуры социализма, производства, школы? Нет, это делает та пара миллионов аппаратчиков, которые пошли на службу к режиму Ельцина и вязко, без крика блокируют реформы Гайдара. Это они, выкрикнув с трибуны заданные лозунги рынка, запираются в кабинетах и саунах и прикидывают, как тайком обеспечить горючим сев и как подать тепло в бассейн Дворца пионеров (с которого сами же вчера сбивали вывеску). Ну, давайте бить этих "коллаборационистов" как буржуазию, под аплодисменты тех же архитекторов. Баранины у нас еще много, пусть и волков прибавится.

Теперь о рабочих. Откуда видно, что это класс? В учебнике написано, больше ниоткуда. Наши марксисты просто в это верят, и все. Кропотливых исследований, например, о формировании рабочего класса в Англии – как это проходило реально – знать не хотят. Что класс формируется именно в борьбе, обретая классовое сознание – не верят. И ругаются на наших рабочих, которые ведут себя не по Марксу. Как же они себя ведут? Как продукт бесклассового советского общества – никакого классового сознания и ориентации на коллективные действия против буржуазии нет и в помине. Они верят в право советского человека – 84% населения уверены, что правительство обязано обеспечить человека работой. Сегодня, когда возникает реальная угроза безработицы, рабочие хлопочут индивидуально, как и было принято в СССР. При опросах в 1993 г. только 2% отвечали, что при угрозе увольнения на их предприятии организуются какие-то коллективные действия, а в 1994 г. число таких ответов упало до 1%.

Какова же тенденция? К усилению не классового, а именно советского сознания. И этот процесс реставрации, "починки" сознания идет очень быстро. Вот данные ВЦИОМ, крайне антисоветски настроенных социологов, которые вынуждены признать: "По мере осуществления рыночных реформ доля выступающих за систему государственного планирования растет, а доля предпочитающих рынок падает". Пик рыночных (а значит, классовых) настроений прошел: в июне 1990 за рынок было 56, а в июле 1991 г. 64% населения. В феврале 1992 ответили "лучше рынок" 52%, в марте 1993 – 33, в декабре 1994 – 26. ВЦИОМ делает вывод: "в наступившую зиму [1995 г.] можно ожидать окончательного краха рыночной идеи и снижения числа ее сторонников вплоть до минимальной отметики 15-18% твердых рыночников". В этих условиях навязывать рабочим классовую фразеологию – значит пытаться сорвать эту тенденцию и помочь рыночникам сдвинуть конфликт к фальшивой схеме конфликта "труд-капитал".

Представим себе на минуту, что это произошло. Большего подарка режиму придумать невозможно – он сразу освобождается от обязательств, унаследованных от СССР, которые, скрипя зубами, выполняет под давлением именно "совкового" сознания тех же рабочих. А рабочие оказываются абсолютно неготовыми к классовой борьбе. Вспомните провокационный (или идиотский) лозунг профсоюзов: "Рыночным ценам – рыночную зарплату!". Примите-ка эти условия, прямо-таки марксистские. Зарплата – цена рабочей силы, она определяется на рынке спросом и предложением. Сегодня во множестве отраслей реальная рыночная зарплата равна нулю. Против чего же тут бороться? Рынок основан на "свободе контракта" – хочу покупаю, хочу нет, и это справедливо. Цены на картошку высокие? Не покупай, если не нравится. Цены на рабочую силу низкие? Не продавай, если не нравится. Рабочие на эту удочку не клюнули, у них здравый смысл есть.

Если трудящиеся, обманутые на очередных выборах, начнут понемногу использовать методы внепарламентского давления, они это сделают не как классы, а именно как советские люди, отвечающие на злостное невыполнение правительством негласного договора с народом – будут бороться за правду, а не за лучшую цену на рынке рабочей силы. Пытаться перейти к классовой борьбе – это освободить режим от этого договора, не имея взамен никакого другого оружия. Это и было бы подорваться на собственной мине.

("Советская Россия". Май 1995 г.)

Деклассирование

Бывают массовые самоубийства китов – они выбрасываются на берег и медленно умирают, глядя на суетящихся доброхотов, которые пытаются стащить их в море. Киты молчат, и мы не можем понять их поступка.

Что-то похожее произошло с русским рабочим классом. Он совершенно равнодушно совершает самоубийство и ничего не отвечает на вопросы потрясенных сограждан, которым приходится гибнуть вместе с ним. Никто на Западе не может понять, как это могло случиться – наши рабочие отказались от социальных прав и завоеваний, за которые весь мир боролся, с большой кровью, триста лет. Можно понять поэта-гомосексуалиста, который с пеной у рта требовал ликвидации советского строя – ему не хватало свободы самовыражения. Но почему за ним пошли люди, работающие своими руками и головой, обязанные кормить себя и своих детей этой работой?

В какую бы страну ни приехал сегодня советский человек, его ждет мучительный вопрос: "Почему?". Люди видят признак какой-то всемирной катастрофы в том, что 400 миллионов нормальных людей (СССР и СЭВ) побрели, как слепые, в пропасть. Один мой друг, работник профсоюза в Испании, рассказывал, как ездила их делегация в Польшу в 1986 г. Рассказывал в страшном волнении, не мог успокоиться. Были они на заводах, говорили рабочим: главное – право на труд, потеряете работу, так все остальное – мелочи. Их не слушали – это, мол, пропаганда. Какая пропаганда, в Испании сейчас 24 проц. безработных.

Поляки тогда смеялись: будем пособие по безработице получать, на машине за ним приезжать. И спрашивал меня друг: скажи, кто вбил вам в головы эти сказки? Испания – одна из самых социально защищенных стран, а пособие получает лишь треть безработных. Есть множество способов лишить пособия. Рассказали гордым полякам про один такой способ. Безработный должен регулярно посещать "профориентацию". В молодежных группах "инструктор" начинает оскорблять: вы никчемные, вы подонки, вы лодыри. Многие не выдерживают. Два раза пропустил занятие – лишаешься пособия. Поляки тогда чуть на тачке не вывезли испанцев с завода – от рынка отвлекаете. А сейчас по Испании бродят толпы поляков, нанимаются на любую работу за гроши, дерутся с марокканцами, просят милостыню, воруют.

Но ведь русские-то повторили все это, да еще в худшем варианте! Пусть кто-нибудь из рабочих внятно ответит нам – почему? Почему вы шаг за шагом отдавали свои предприятия на разграбление и ликвидацию? Вы могли не думать о том, что губите страну – похоже, это вас не волнует. Но ведь это ваши рабочие места, источник хлеба для ваших семей. Поляки хоть начали выворачивать, да поздно. Но в России и этого поворота нет.

Средний рабочий до сих пор уповает на рыночную экономику да на Ельцина, уверен, что при советской власти его страшно эксплуатировало государство. И почему-то надеется, что при капитализме ему создадут такие условия труда, как в Голландии или ФРГ. С какой стати? Там эти условия оплачены трудом филиппинских девочек, которые собирают компьютеры, получая 1 доллар за день – на батон хлеба. Никто русских к эксплуатации "третьего мира" допустить никогда не обещал. А спустись от ФРГ на юг, в страну послабее – другая картина. Даже в Испании, уже принятой в клуб богатых. Довелось мне там беседовать с фабричным врачом крупной американской компании. Его тоже поражали наши рабочие, отказавшиеся от роскоши – непотогонной системы труда. А у него на фабрике постоянные неврозы. Молодые испанцы страдают оттого, что им приказывают мочиться в штаны. Чтобы не отходил от конвейера, в комбинезон рабочему закладывают что-то вроде огромного "тампакса", он хорошо впитывает влагу. Вот и стой до перерыва с мокрым подгузником. А высказать неудовольствие рабочий успевает два раза. После первого раза его вызывают на беседу с психологом, а после второго – конверт с расчетом.

Возьмем еще более очевидное благо – жилье. Советский строй включил его в число основных, предоставляемых бесплатно благ. 90 проц. семей рабочих уже жили в отдельных квартирах, и положение стабильно улучшалось. И вот, это право отнято – и хоть бы один голос протеста раздался из среды рабочих. Полное равнодушие. Как это объяснить? Ну, банкир или просто удачливый вор квартиры будет покупать. Но ведь никто из рабочих на это и не рассчитывает. Или рассчитывает?

Должны мы понять эту загадку – ну какая может быть "борьба за интересы трудящихся", когда их раздевают до нитки без всякого насилия, а они только тупо улыбаются. Ведь в вопросе жилья и светлый образ Запада должен был насторожить: всем известно, что даже в США огромная бездомность. И не буржуи ночуют в картонных ящиках! Свободных квартир везде полно – покупай. Но в Испании половина населения жилье снимает. В Мадриде за плохонькую квартиру надо платить половину зарплаты машиниста метро. А накопить для покупки за всю жизнь не удается. Как объяснить, что русские рабочие просто выплюнули такое социальное благо, которое было недосягаемым требованием рабочего движения на Западе?

То же самое с медициной. Пусть рабочий поверил вранью, что его районная поликлиника очень плоха – в США лучше. Но разве ему предложили что-то лучшее взамен его поликлиники? Нет, никто ничего не обещал, просто сказали: медицина будет платной. И рабочий согласился! Почему? Откуда следует, что у него будут деньги на врача и на лечение? Ниоткуда не следует. США – самая богатая страна, но там 35 миллионов человек не имеют доступа ни к какому медицинскому обслуживанию. Ни к какому! В тоске приходится умирать от простейшей болезни.

И вынуждены мы сделать вывод: по какой-то неведомой причине в массе рабочих России вызрело убеждение, что разрушение советского строя жизни и отказ от солидарности будут рабочему выгодны. Каждый про себя подумал: я попаду в число счастливчиков. Пусть пропадают пенсионеры, врачи и ученые, пусть роется в помойке мой безработный сосед – уж я-то на рынке буду процветать. Главное – не ссориться с начальством, которое превратилось в собственника завода.

Почему люди так подумали – загадка века. Никто пока не дал ей вразумительного объяснения. Из всей мировой истории известно, что единственное средство защиты интересов рабочего человека – солидарность. Один за всех и все за одного! Как только рабочий начинает хитрить и стараться выехать за счет товарища – он пропал. Ведь даже профсоюзное движение становится при этом невозможным. Сегодня многие клянут профсоюзы – прикормлены новыми хозяевами. Да, прикормлены, но еще важнее, что не чувствуют прочного тыла, своих коллективов. На Западе, при всем их индивидуализме, стоит уволить двух-трех активистов, как поднимается не то что завод – отрасль. Идут на большие жертвы, но товарищей не выдают. А у нас сегодня рабочего поразила инфекция предательства. Максимум, на что он осмеливается – это просить, чтобы ему выплатили задержанную зарплату. Вот героизм! И некормленая скотина мычит, а от человека ждешь большего. Подумать только, пришли к правительству пикеты с оборонных заводов, цвет рабочего класса. И что же они скандировали? "Дайте жрать! Дайте пить!" – а дальше менее прилично, но в том же роде. Ну, дадут жрать и пить – и все в порядке? Сегодня польским рабочим в среднем платят в 3 раза, а румынским в 6 раз меньше, чем тунисским. Так ведь то – поляки с мощным рабочим движением и сильным парламентом. Им и платят почти по доллару в час. А русскому – четверть доллара, и то низко кланяется. Леня Голубков не халявщик, а партнер!

Когда разложили рабочих? Трудились долго, но основной удар, думаю, нанесла уже перестройка. Когда вся машина пропаганды сделала Иуду главным примером для подражания. И врут те, кто нашептывает, что, мол, у русских вообще рабочей солидарности быть не может, что нация эта вообще гордости не имеет. Еще недавно эта солидарность была даже не в разуме, а в крови. И это была благородная солидарность – рабочий чувствовал себя ответственным за вселенскую справедливость.

Помню случай, о котором иногда рассказываю в лекциях о русской культуре – и на Западе верят с трудом. А я его не забуду. Когда учился в МГУ, прирабатывал по ночам в автобусном парке – за студентами там было несколько рабочих мест и мы по очереди работали "баллонщиками". Дремлешь на куче дырявых камер, а зайдет бригадир, рявкнет: "Номер такой-то, разуть левую заднюю" – и бредешь с домкратом, просыпаясь на ходу. Там же, в теплой караулке сидели штатные рабочие, вулканизировали резину. Нас недолюбливали. Всю ночь играли в домино, черные, как черти. Однажды, только я разоспался, зашел начальник смены и заорал на меня: "Встать! Спать в рабочее время запрещено!". Я скандалов не люблю, сел. Мой напарник, студент-философ, который читал сидя, закрыл книгу и лег. Делать нечего, лег и я. Начальник вышел из себя: "Отправляйтесь домой и можете больше не приходить!". И вдруг те, за столом, которые ни разу с нами не обмолвились ни словом, оставили домино, поднялись, подошли к нам и улеглись рядом на кучу резины. Молча. Начальник поперхнулся и выскочил. Они так же молча встали и вернулись к домино. Им не надо было ни сговариваться, ни обдумывать – у них был инстинкт. С ними Россия пропасть не могла.

А вот почему у их детей этот инстинкт вытравлен и успеет ли он возродиться, прежде чем всех нас доведут до состояния быдла – неизвестно. Но от этого зависит все наше будущее. И напрасно радуются капиталисты-временщики. Патология общественного сознания не сулит ничего хорошего никому. Если она не будет излечена, она взорвется самым уродливым образом.

Что же до наших "левых" партий и оппозиционной прессы, то пока что это не более чем подушка, в которую могут выплакаться обиженные пухленькими гайдарами шахтеры да воины. И за то спасибо.

("Советская Россия". Июль 1994 г.)

К теории нового социализма

Левая оппозиция получила первую книгу с хладнокровным и тщательным научным анализом перестройки и ельцинских реформ на фоне всей истории советского периода. Это – книга доктора юридических наук Б. П. Курашвили "Куда идет Россия?".

К кому обращена книга? На мой взгляд, к коммунистам, которые претендуют быть организованным авангардом левой оппозиции режиму, и к активистам рабочего движения как выразителям "разумного эгоизма" трудящихся. То есть, в этой книге наконец-то соединяется идеал и интерес – а только такое соединение и движет социальные процессы.

Б.Курашвили – суровый автор. Не слишком заботясь о тактических интересах и самолюбии людей, он квалифицирует многих деятелей оппозиции как соглашателей ("горбачевское охвостье"). Многих это оттолкнет и от книги, и от ее автора. Хотелось бы, чтобы и читатели, и затронутые, пусть даже несправедливо, лидеры сделали усилие, поднялись над обидой и освоили богатое содержание книги.

Не хочу пересказывать содержание книги – ее надо постараться прочесть. Затрону лишь несколько важных ее положений в плане дискуссии. Ученого полагается благодарить за то, что он сделал, а не критиковать за то, чего он не сделал. Но политика – не наука, а книга выходит за рамки научной и предлагает манифест "нового социализма" и прогноз вариантов развития нашего кризиса. То есть, имеет политический смысл. Здесь даже очень глубокая проработка одной стороны проблемы без достаточного учета других сторон может исказить вывод.

Б.Курашвили видит произошедшую в СССР катастрофу как конфликт между формациями – капитализмом и социализмом. Исходя из этого проводится и линия фронта, и расставляются актеры на политической сцене, определяются мотивы действий и дается характеристика деятелям. Правилен ли этот взгляд автора? Безусловно, да – ведь Горбачёв с Явлинским, а затем Ельцин с Гайдаром осуществляют демонтаж всех систем СССР и России под знаменем восстановления "нормального" общественного строя – капитализма. И в этом ракурсе совершенно необходимо проанализировать все происходящее и возможное будущее. Это и делает Б.Курашвили.

На мой взгляд это, однако, недостаточно. Небывалая глубина кризиса и смертельный, безжалостный характер проекта "реформ" определяются тем, что "формационный" конфликт в СССР неразрывно связаны с конфликтом "цивилизационным". Более того, я считаю, что главной является именно цель полного уничтожения специфической российской цивилизации, возродившейся после 1905-1917 гг. в облике СССР. Причем стоит задача такого уничтожения, чтобы ни в одной общественной структуре, вплоть до поликлиники или детского сада, не осталось гена этой цивилизации (для простоты реформаторы называют это "геном коммунизма"). В достижении этой цели формационный сдвиг (реставрация капитализма) есть лишь средство. Удар русофобской мировой элиты совершается руками наших же российских наемников, а в качестве платы им отдается национальное богатство страны – им обещано, что они станут ее буржуазией при новом порядке. Обещание лживое, ибо поставлено противоречивое условие: предварительно уничтожить производственный потенциал, то есть то, что и должно было бы превратиться в капитал. Но и так гонорары огромны, и наемники довольны. Если бы мировая элита решила позволить России построить здоровый, конвергированный с ее культурой и традициями капитализм (как в Китае), Горбачёву и Ельцину ни в коем случае не разрешили бы организовать революцию, тем более криминальную.

На мой взгляд, и "холодная война" была война цивилизаций, а не идеологий (тем более если речь идет о марксизме, которым Запад и сегодня пропитан сильнее, чем наши коммунисты). Но если так, то это резко меняет и анализ послевоенной истории, и суть происходящего, и условия будущего. Б. П. Курашвили в своей книге этой стороны дела по сути не учитывает, ограничиваясь проблемой заинтересованности Запада в ресурсах России. Поэтому и нынешняя, и будущая действительность предстает у него более благоприятной, чем, по-моему, является – "откупиться" нам не удастся. Хотелось бы мне ошибиться.

Второе мое замечание в том, что методология анализа излишне механистична. Исторический процесс представляется детерминированным объективными законами. Есть объективные предпосылки для "нового социализма" – они пробьют себе дорогу даже без компартии нового типа. Если широкие массы трудящихся объективно заинтересованы в обновленной общественной собственности (самоуправляемые народные или кооперативные предприятия), то они одолеют, рано или поздно, наступление реставраторов капитализма. На мой взгляд, реальность гораздо более нелинейна и неравновесна. Очень небольшие компоненты социальной структуры могут запускать и поддерживать процессы, идущие против всех объективных интересов и закономерностей. Могут отключать даже, казалось бы, глубоко заложенные в человеке моральные нормы. Война (и еще больше блокада) в Ираке и подготовленный в той же концептуальной схеме расстрел Дома Советов были очень важными экспериментами над средним человеком.

Проект "нового социализма" Б. П. Курашвили во многом исходит из презумпции "разумного эгоизма" трудящихся. Но разумность человека, а тем более крупных социальных групп – в значительной мере есть гуманистический миф. В течение пяти лет мы наблюдаем не просто неразумное, но абсурдно самоубийственное поведение больших масс населения и даже народов в СССР. Что разумного было в эгоизме грузин, своими руками разрушавших свою цветущую страну? Какими объективными законами объяснить фатальное влияние на целый народ кучки параноиков и проходимцев? Да, идеологический угар рассеивается – но не под контролем ли той же системы оболванивания? До изощренных методов и схем она еще и не доходила, не надо было. Но ведь эту систему контролирует и обслуживает ничтожная по количеству социальная группа.

Вот пример преувеличения роли "объективных факторов". Автор пишет: "действительной опасности полномасштабной гражданской войны сейчас нет, так как у властей не имеется массовой опоры". Современная гражданская война разжигается и даже длительное время ведется без всякой массовой опоры ничтожными контингентами. А дальше маховик раскручивается благодаря пролитой крови. Гражданские войны в Ливане и Шри Ланке были "созданы" почти как в лаборатории. Ресурсов для этого у власти более чем достаточно, и в крайней ситуации она на эту меру, видимо, пойдет. Радикальные авантюристы даже могут интернационализовать войну: разве нужна массовая социальная поддержка, чтобы нанести бомбовый удар по Грозному? Никакими объективными законами не оправдана и война в Югославии, она также "создана" горсткой политиков, направляемых мировой закулисой. Ситуация, в которой придется действовать оппозиции, а тем более патриотическому правительству, если оно придет к власти, гораздо сложнее, чем это представлено в книге.

На мой взгляд, ограниченность модели ("формационный конфликт") во многом объясняет и однобокость оценки лидеров КПРФ. Я считаю, что нечеткость их позиции связана с тем, что они перегибают палку с другого конца и видят в нынешней катастрофе почти исключительно цивилизационный конфликт. Сегодня, считают они, надо отстоять российскую державу, хотя бы и уступив социальное поле "патриотическим предпринимателям". Поэтому они – государственники (хотя как можно быть таковыми в государстве Ельцина?). Если так, то дело не в соглашательстве, а в фатальной ошибке. Эта ошибка опаснее, чем ограниченность модели Б. П. Курашвили. В его модели спасение российской цивилизации предусмотрено неявно и автоматически при восстановлении структур общества (как, впрочем, это было и в мобилизационном проекте сталинизма, который пользовался марксистской фразеологией, а по сути и был державным проектом).

Иное дело – иллюзии "патриотов". Социальный сдвиг ("реставрация капитализма") есть средство разрушения России, это не цель, а оружие Гайдара, которого снедают страсти сродни религиозным. Разделить два конфликта нельзя. России капиталистической на земном шаре не будет, ибо условием ее возникновения является ее "раскрытие" Западу. Точно так же, не было бы Японии капиталистической, если бы она "вернулась в цивилизацию", перестала быть императорской и самурайской. Это вытекает из самой сути евроцентризма. Сегодня сдать социализм как приемлемую плату за сохранение "державы" – это то же, что попытаться сдать Сталина и коммунистов в 1941 году (или реакционное самодержавие в 1812 году). Я надеюсь, что до понимания этого факта лидеры КПРФ просто еще не дошли, но дойдут.

("Правда". Ноябрь 1994 г.)

Колыбельная для усталой России

Боевая газета оппозиции "Завтра" в момент передышки обратилась за советом к философии, и та устами Юрия Бородая дала "задание на дом для усталой России". Задание, столь желанное для многих лидеров оппозиции: "Ложись, Иванушка, спать. Авось, все образуется!".

Главный тезис Бородая сводится к тому, что русский этнос сам "переварит" навязанный ему чуждый режим и губительную либеральную реформу, оппозиции надо только ему не мешать и не стараться "организовать" сопротивление – ей "придется эксплуатировать данность". А режим даст "прорасти" себя патриотами и начнет восстановительные инициативы – и тут оппозиция ему должна помочь. "Дело ведь не в успехе политических комбинаций, не в наличии нескольких суперпассионарных героев... Реально сценарий будущего зависит от состояния русского суперэтноса... Следует ждать плавной, замедленной, "приручающей" этнической реакции русских на кризис, олицетворенный оккупационным режимом". Но русские должны срочно разжечь в себе нюх на "чужого" – и с чужим уж бороться всеми средствами "этнического ответа".

Это задание сопровождается, в качестве замены аргументов, экскурсами в красивые теории и учения (этногенеза, психоанализа, этики "бусидо") или не менее красивые аналогии (реформ Мэйдзи или Столыпина). Для светского разговора оно бы и не плохо, да очень уж созвучно сложившемуся стереотипу мышления оппозиции. И укрепляет этот стереотип, который давно уже пора подвергнуть ревизии. Конструкция Бородая – благодатный для этого объект, прямо как модель в разрезе, для обучения.

Сначала мелкие замечания. Используя даже не обоснованную критериями подобия аналогию, нельзя все же слишком уж искажать ту, историческую, реальность, которая берется как пример. Вот, Бородай привлекает Россию "шансом мягко спланировать в инерционную фазу с умеренной степенью пассионарности", приводя в пример покой Запада начиная с XVII в., когда, дескать, кончились там войны и катаклизмы. Да в истории и сыскать трудно более агрессивный и пассионарный период, чем Новое время Запада. Революции одна за другой, колониальные захваты с истреблением целых народов, Наполеон и Гитлер, "Буря в пустыне". Ничего себе, покой.

Второй неблагоприятный симптом – объяснение изученного рациональным методом явления с помощью "туманной" метафоры. Еще Маркс показал, почему в период первоначального накопления капиталист относится к рабочим как к иному этносу, беря на вооружение этику колонизатора. В современной науке эту тему развивал в рамках структурализма антрополог Леви-Стросс. Дана плодотворная методология с большой эмпирической базой. Зачем же в разработанный вопрос напускать туману, привлекать Зомбарта с его архетипами "чужого"? Рука отсохнет, если Маркса упомянешь? Так перекрестись сначала.

Третий симптом (или уже традиция) – легкость, с какой идут на противоречие с самим собой. Бородай задает риторический вопрос: "Отчего в современной России предпринимателями становятся в основном инородцы?" (Правда, сам же этот вопрос запутывает, вводя понятие "социальные инородцы" – это кто такие? У кого папа юрист?). А дальше заявляет: "В 1992-1993 гг. в России произошли социальные изменения геологического масштаба. Возник многомиллионный слой "простой буржуазии" – от старушек, торгующих сигаретами у станций метро... до крупных промышленников". Сколько же у нас инородцев? И как их теперь отличить?

Но это мелочи. Важнее главный методологический принцип – упование на "органический", стихийный процесс, с которым хорошо структурированный противник якобы бессилен справиться. "Можно с абсолютным успехом провоцировать партийно-доктринальные структуры, но не живые донные народные контрреволюционные движения, особенно если эти движения абсолютно стихийны и воплощают замедленную, инерционную реакцию на удар". По своему качеству это объяснение эквивалентно утверждениям, будто немецкую армию в 1941-45 гг. погубило русское бездорожье и генерал-Мороз. А вся эта суета с организацией танковой и авиационной промышленности, использованием линейного программирования при планировании военных операций – от лукавого, все это только мешало "этносу простодушных" нанести Гитлеру замедленный, инерционный удар.

Это и предлагает сегодня Бородай. "Вместо силового сопротивления чужим, оккупационным структурам происходит их абсорбция "почвой" – туземное перерождение, приручение, инфильтрация чужих структур "своими". Преодолеть это этническое сопротивление тем не менее почти невозможно".

За этим стоит представление о народе и о России как бесформенном образовании, огромной стае, которая ворочается под влиянием неосознанных импульсов, идущих от темных "архетипов". Представление не системное, а механистическое, давно преодоленное наукой (а еще раньше – русскими философами). И с такой моделью еще как-то можно было бы примириться, как одним из вариантов анализа, если бы столь же бесструктурными представлялись организация и действия "противника". Но ведь этого нет! Бородай признает, что противник хорошо организован, имеет технологию (от телевидения до танков) и тщательно разрабатывает и стратегию, и тактические операции. На чем же основано убеждение, что против "туземного переваривания" он бессилен? Да ни на чем – бессилен, и все тут!

Как слабый аргумент упоминается "симбиоз с Ордой" – аналогия абсолютно незаконная и подрывающая основной тезис. Ориентация на этот симбиоз была не "стихийным" ответом, а принципиальным стратегическим выбором, основанном на глубоком исследовании. За это Александр Невский и удостоен такой глубокой любви народа. Не голос архетипов, а анализ реальности показал тогда, что тевтоны (прообраз нынешнего Запада) на симбиоз не пойдут, что в подчиненные этносы они внедряют, как вирус, свою генетическую культурную матрицу, ассимилируют – или уничтожают. Правильность этого вывода показал весь последующий исторический опыт. Если испанцы, воспринявшие за 8 веков арабского "ига" евразийское мироощущение, смогли в колониях сплавиться с индейцами и африканцами в новые нации, то англосаксы образовывали "этнические тигли" для переплавки или уничтожения народов, а если сил для этого не хватало – устанавливали апартеид. Напротив, "Орда" показала этно- и веротерпимость и способность к симбиозу. И выбор Невского был разумен. Но есть ли сегодня у Бородая основания привлекать пример Орды, умалчивая о тевтонах? С каким типом "захватчика" более схож победитель России в холодной войне? Никаких сомнений на этот счет ни у кого нет – с типом тевтонов. Ни в какой симбиоз с нами вступать не собираются, организуется очистка территории именно от русского этноса. Задания Бородая "усталой России" ничем не обоснованы.

Отговаривая оппозицию от мобилизации сил на "ледовое побоище" с новыми тевтонами и от организации "партийно-доктринальных структур", Бородай, уже вопреки нынешней очевидности, обещает отказ режима от использования кровавых способов решения противоречий. Дескать, прирученный туземцами режим тоже воспримет из "коллективного бессознательного" архетип "своего". Но откуда следует, что "своими" будут именно традиционные, "старые" русские? А почему не "многомиллионный слой" иноверцев? Не "новые русские"? У них что, нет архетипа "своего"? Есть, и даже обостренный. Исследования показывают, что в России идет бурный этногенез, субкультуры быстро превращаются в субэтносы, а далее в уже оформленные этносы с иными культурными кодами, с большой пассионарностью и даже агрессивностью. На основании чего можно рассчитывать, что режим "новых русских" станет вдруг, как Бармалей, добрым? Бородай приводит просто странный довод: "Просто слукавят мужики, не пойдут друг на друга... Нет и пока не предвидится таких недевальвированных ценностей, ради которых стоило бы друг друга резать бесплатно".

В этом доводе все нелогично. Во-первых, почему же резать "друг друга", если "старые русские" выберут стратегию инерционного переваривания противника? Резать будут именно их, а это уже "мужикам" не так страшно. Во-вторых, кто же сказал, что резать будут "бесплатно"? Пусть Бородай сходит в казарму свердловского ОМОНа и спросит, действительно ли доллар – такая уж для них девальвированная ценность. Наконец, современную резню Бородай представляет чем-то вроде доброго кулачного боя – "идти друг на друга". Даже при использовании примитивных, "демонстративных" технологий режим легко может обеспечить соотношение потерь 1:1000. А если взяться за дело всерьез да не пороть горячку? Какую такую мистическую сопротивляемость русского организма противопоставляет Бородай целому вееру технологий? Он об этом умалчивает.

А между тем, весь эмпирический опыт последних лет показывает, что поле маневра у режима весьма широко, он его вообще пока что не использовал – нужды не было. И от "переваривания" его туземцами он защищен прекрасно – и в культурном, и в экономическом отношении. И деиндустриализовать страну, а затем удержать ее в течение двух-трех поколений в режиме контролируемого спокойного вымирания вовсе не сложно – если у тебя рычаги власти, контроль над экономическими и информационными ресурсами, надежная внешняя поддержка. Надо только, чтобы усталая Россия не дергалась, а спокойно "переваривала". В этом туземцев должна убедить сама оппозиционная пресса.

Бородай ни словом не поминает реальную динамику "этнического ответа" русских на реформу. А не зная динамики уповать на архетипы просто смешно – времени на их действие не хватит. И суть-то проекта в том, что русские оказались самым уязвимым этносом и в результате реформы начали быстро вымирать. Они в наибольшей степени урбанизированы и не смогли включить общинные механизмы, которые на окраинах позволяют пережить реформу Гайдара даже при гораздо большем обеднении, чем в центре. Поэтому спад рождаемости сосредоточился в русских областях. Нас успокаивают тем, что русских – 85 проц. населения. А посмотреть в динамике – это блеф. Ведь среди детей и подростков их уже значительно меньше. В русских областях моложе трудоспособного возраста 19-20 проц. населения, а в национальных республиках 33-35. По пенсионерам соотношение обратное. А среди родившихся в 1992-93 гг. русских, видимо, уже не более 60 проц. Еще несколько лет реформы – и в русском народе пойдет такая волна демографического спада, что ни о каком "переваривании" тевтонов и речи не будет. А без сильного системообразующего ядра в виде русского народа вся полиэтническая система России рассыплется и – бери ее голыми руками, нарезай пирог кусками всем членам "семерки". Может, покажется странной аналогия, а она верна: произойдет то же, что при ликвидации КПСС с государственной системой. КПСС тоже была носителем набора архетипов, очень смутно выраженных на языке идеологии. Проникая во все поры общества, она его этими архетипами и консолидировала. Так же и русский народ в полиэтнической системе.

Эта его консолидирующая роль будет ослабляться при обеднении, спаивании и вымирании в ходе реформы, которая сконструирована так, что русский человек к ней приспособиться не может. Но полностью изъять эту консолидирующую функцию будет можно, только если удастся привить русским этот архетип "чужого". Если удастся вытравить чувство соборности и тот ген "русскости", который делал нас открытыми и собрал множество народов в сильное государство. Народ, который ощеривается против "чужих", вовсе не сплачивается на основе "своего" – проще всего (а для слабого и безопаснее) искать чужого как раз в собственной среде. Думаю, что инъекция синдрома "чужой" в русское сознание – одна из самых надежных социальных технологий демонтажа России. Заставь сегодня русских грызться с татарами, бурятами, ингушами, сплоти их вокруг ставшего вдруг "державным" Гайдара или Шохина – они сами себя и "переварят". Почитайте Эмиля Паина, разве не это советует президенту его "этнополитик"?

Красноречиво само умолчание, которым окружает фигуру "чужого" Бородай. Посвятив этой фигуре половину беседы, он ее совершенно не конкретизировал. Привел две абстрактные для большинства фигуры: "Этот дядя в банке и налоговый инспектор – два сапога пара. Не просто чужие, вроде козла в огороде, а именно экзистенциально, именно религиозно чужие". Ничего себе, объект для "приручения", да еще с такими мощными средствами как архетипы коллективного бессознательного. Почему гора целой кучи теорий рождает такую мышь? Наверное, важно прежде всего разжечь синдром, а уж конкретную цель потом можно будет подсовывать в зависимости от конъюнктуры. Как повернется. Лужков уже поставил эксперимент – компенсировал дискомфорт москвичей от расстрела "партийно-доктринальных структур" избиениями "лиц кавказской национальности". Станет недостаточно – обозначат "чужого" более широким именем "лица южных национальностей", и т. д. Должны ли русские, по мнению Бородая, "поддерживать позитивные, продиктованные охранительным инстинктом инициативы власти" в подобных случаях?

Нельзя полностью исключить, что проект по стравливанию русских с "социальными" и прочими инородцами удастся. Откат от рационального мышления к архетипам и инстинктам, ненависть к "доктринам" этому очень способствуют. Обидно, что в этот соблазн все больше впадает патриотическая пресса. Но давно известно: дивиденды от антикоммунизма даром не даются, и по контракту за них надо дорого платить.

("Завтра". Январь 1994 г.)

Чертова дюжина банкиров просит серьезных уступок

Банкиры, почему-то числом 13, перед президентскими выборами 1996 г. выступили с призывом к компромиссу, который должен предотвратить якобы неизбежную гражданскую войну. Немножко напоминает волка на псарне, но особых оснований для оптимизма нет – овца-то пока еще в зубах у волка. Но уже "пришли с огнем". И положение банкиров щекотливо, речь их поневоле туманна, говорят о каких-то красных и белых (белые – это г-н Фридман и г-н Гусинский? Ничего себе белоказаки). Каждую их фразу приходится расшифровывать. Начнем с очевидных вещей.

1. Сначала политики режима, а теперь и как бы стоящие над схваткой банкиры признали: реформы, проведенные бригадой Горбачёва-Ельцина, всего за четыре года привели к расколу общества и поставили Россию на грань гражданской войны. Вот их цена. Вспомним – 14 марта 1991 г. Ельцин сказал по телевидению: "не надо опасаться угрозы гражданской войны, потому что у нас нет противоречий между социальными слоями". И как все изменилось за срок его президентства.

Так что те, кто сопротивлялись таким реформам, кого лупили дубинками и расстреливали у парламента, сопротивлялись именно скатыванию России к братоубийству. Скрывая этот очевидный факт, представляя дело как столкновение двух "правд", банкиры не способствуют поиску компромисса, а мешают ему. Смена режима посредством выборов рассматривается большинством именно как снятие угрозы гражданской войны.

2. Банкиры наконец-то признали, что "кавалерийская атака" на советский строй жизни (а реально, на российскую цивилизацию, в которую стреляли, якобы целясь в коммунизм), захлебнулась. Как сказано, утвердиться демократы (одна из сил в конфликте) могут только путем, ведущим к гражданской войне и распаду России. Почему же это сказано только сегодня, а не 23 февраля 1992 г., не 1 мая и 4 октября 1993 г.? Мы прекрасно помним все заявления деятелей режима и некоторых болтливых банкиров вроде Борового на протяжении всех этих лет. Они действовали агрессивно и не останавливались перед насилием, ибо были уверены, что могут подавить своих оппонентов именно грубой силой. Сегодня они признают, что это невозможно – и предлагают сменить "правила игры". Признание полезное, но где же выводы?

3. Банкиры туманно называют конфликт в России "столкновением двух правд" и становятся в позу арбитра: "Ни одна из сил не имеет права навязывать насильственно свою правду всему обществу". Конечно, и грабитель, раздевая в переулке захваченную врасплох жертву, может при этом пофилософствовать о "своей правде". Это – язык философа-релятивиста, а от деловых людей можно было бы ожидать более четких определений, иначе какой же компромисс, какой же торг. Странно в устах финансистов звучит само утверждение, будто предотвращение или развитие "острых конфликтов" зависит от сговорчивости политиков оппозиции, а не от той объективной, жизненной реальности, которая создана новыми собственниками и их политическим режимом.

Ясно, что один из главных источников конфликта, причем прямо касающийся банкиров-миротворцев – экспроприация национальной собственности и передача ее ничтожному меньшинству. Эта акция, проведенная чисто политическими средствами, вопреки праву, морали и здравому хозяйственному смыслу, расценивается большинством населения как ограбление. Банкиры стали призывать к гражданскому миру именно после того, как руками режима Ельцина, под дулом автомата "насильственно навязали свою правду всему обществу".

О том, как к этому относится большинство, все прекрасно знают. Вот выводы самих либералов (радикальных до неприличия) – ВЦИОМ под руководством Ю. Левады: "Примерно 24% убеждены, что стране необходимо продолжать курс рыночных реформ, хотя из них лишь 10% полагают, что это единственный путь к достижению процветания, а остальные 14% принимают реформы, так как не верят в возможность возврата к старому... За два года реформы произошел поворот от настроений в пользу рынка (число сторонников рынка сократилось ровно вдвое при одновременном росте в полтора раза числа сторонников планирования), причем переломным периодом была зима 1992-1993 гг. Новое резкое падение популярности рыночных реформ отмечено зимой 1993-1994 гг.".

Здесь – корень конфликта, значит, здесь и источник возможного компромисса. Но об этом в заявлении банкиров ни слова. Так не ведут переговоры.

И уж тем более неуместно кончать призыв к миру неприкрытой угрозой: "предприниматели обладают необходимыми ресурсами и волей для воздействия...". Что называется, оскал демократии крупного капитала. Какими же "ресурсами" они обладают? Отнюдь не ресурсами права и законной воли избирателей, выраженной голосованием. Объявляя такой ультиматум, они обязаны сообщить о средствах "воздействия". Не сообщают, и нам остается только гадать. Организуют голод в России? Парализуют финансы? Увеличат штат киллеров? Ничего себе, миролюбивое заявление.

4. Вся фразеология заявления банкиров говорит о том, что это – сугубо пропагандистская акция. Они патетически взывают к коммунистам, умоляя их не замахиваться на демократию, которую-де олицетворяет режим Ельцина. С этим режимом, "вопреки издержкам реформ", они ассоциируют "великие идеи свободы, справедливости, права и правды". Ну о каком серьезном разговоре может идти речь, когда тебе на уши вешают такую лапшу! Демократический миф давно развеян не словами, а делами всех институтов режима Ельцина, среди которых банки занимают одно из ключевых мест. Да и вообще, уместно ли банкирам учить нас "справедливости, праву и правде" сразу после того, как у 40 миллионов семей банки выудили из карманов последние сбережения? Или то были плохие банкиры, а эти тринадцать порвали со своим классом и встали в ряды борцов за справедливость? Из контекста это никак не следует, заявление явно сделано от лица "отечественных предпринимателей".

Что же до фразеологии, то называть демократами тех, кто расстрелял парламент – новояз в стиле Оруэлла. Даже Запад, тщательно фильтрующий информацию о подвигах наших "демократов", давно перешел к четкой и разумной формуле: "сукин сын, но наш сукин сын". Если бы речь в заявлении действительно шла о поиске компромисса, вся эта идеологическая чушь была бы из него вычищена.

Такого же уровня и обвинение в адрес коммунистов, которые "как минимум должны разделить ответственность за развал СССР". Да, банкиры указывают на очевидный факт: "Именно верхушка КПСС повинна в развале СССР". Но эта верхушка КПСС всем известна: это Горбачёв и Яковлев, Шеварднадзе и Ельцин. Это – предатели коммунизма, что зафиксировано в документах КПРФ и общественном сознании. Это предательство они сами нисколько не скрывают и рассматривают как доблесть. В массе своей эти люди влились в верхушку нового режима. И разрушение "империи" уже в перестройке рассматривалось как главнейшая задача. Бжезинский и его шестерки из Межрегиональной депутатской группы это говорили прямо, иные разъезжали по стране с призывами "хапать суверенитет" или устраивали кровавые провокации в Вильнюсе. При чем здесь коммунисты? Чего же вы воду мутите, господа банкиры? Неприлично так относиться к читателям, какая-то память у них есть.

6. Главный тезис банкиров звучит так: "Российских политиков необходимо побудить к весьма серьезным взаимным уступкам". Ложный тезис. Причем здесь политики? Они же лишь представляют идеалы и интересы социальных групп. Не политики же будут гнить в окопах гражданской войны, а рядовые Иваны. Давайте к ним и обращайтесь. Вот, более половины женщин России сегодня потребляют белка меньше безопасного физиологического минимума, и их здоровье быстро деградирует. Каких серьезных уступок вы от них требуете? Чтобы они еще фунт мяса из груди, как Шейлоку, вырезали? Формулируйте яснее, господа.

Давайте вспомним, как были достигнуты "мучительные достижения последнего десятилетия". Будущие банкиры попросили, опираясь на ОМОН и телевидение, отдать им собственность и взамен обещали процветание – не чета советскому. Народ "пошел им на уступки" – никто не бунтовал и не бастовал, весь мир был поражен долготерпеньем наших людей. Кое-кто даже посмеивался: это, мол, терпение Балды. Но ведь и с Балдой надо считаться. Банкиры – не попы, и никто щелчка в лоб им давать не собирается, но и время уговора истекло, давайте подведем итог эксперименту.

Что сделали с собственностью новые хозяева? Если бы они хорошо и честно повели дело, никто бы и не возражал. Но они угробили экономику. Надеюсь, этого очевидного факта банкиры не будут отрицать, как и факта перекачки за рубеж фантастических сумм. Эти суммы, кстати, не в трусах и не за пазухой вывозились – банки в этом участвовали непосредственно.

Известно, что подписавшие письмо банкиры контролируют огромные капиталы. Как возникли эти капиталы в условиях обвального спада производства? Профессор Б. А. Березовский наверняка слышал о законе сохранения материи и понимает, что эти капиталы сложились не благодаря повышению эффективности производства и росту товарной массы, а совсем наоборот – в результате хищнической продажи производственных ресурсов за рубеж. Второй источник – ограбление государством и банками простого человека и снижение его жизненного уровня до критической отметки биологического выживания. Третий источник -изъятие денег из всех систем, обеспечивающих выживание нации в целом: уничтожение научного потенциала страны, распродажа флота, запустение пахотных земель, угасание школы, убийство армии. Все соки высосаны господами, которые теперь требуют дальнейших "серьезных уступок". Сегодня в расчете на душу населения в России расходуют на образование в 300 раз меньше, чем в Финляндии. Каких еще уступок вам надо?

Теперь посмотрим, какие уступки готова сделать другая сторона – режим Ельцина, который, совершенно очевидно, как раз и представляет интересы "нового класса". В своем письме банкиры и не скрывают, они – с Ельциным, но хотели бы уцелеть без потерь при любой власти. Как сказано, "настаивать на отказе от мучительных достижений" коммунисты, будь избран их президент, "не должны". Вот тебе на! Что же еще вы можете предложить в качестве уступки? В чем тогда суть компромисса? Может быть, банкиры договорятся с ОМОНом, чтобы он больше не бил нас 1 Мая дубинками по голове? Или чтобы Боровой не обзывал нас "красно-коричневыми"? Банкиры милостиво обещают: "Оплевывание исторического пути России и ее святынь должны быть прекращены". Спасибо вам, заступники России. А скажите-ка сначала, зачем же вы оплевывали святыни России? Это ведь не шутка. Да и с какого числа ваше телевидение прекратит это оплевывание? И кто будет составлять список "помилованных" святынь?

Нет уж, речь может идти именно об изменении курса реформ. Вы придумали нелепую формулу: "Ко второй половине 90-х годов процесс реформ все же начал давать определенные, хотя и слабо ощутимые результаты". Не стыдно ли профессорам и инженерам? Ведь если "слабо ощутимые", то, значит, не "определенные", а на уровне шума. А вот негативные результаты, включая самые абсолютные – динамику физического вымирания людей – мы имеем очень сильно ощутимые, и они нарастают. На нас только начинает идти вал самых страшных последствий реформ – одичание не прошедшей школу молодежи, массовый туберкулез и дистрофия, технологические отказы и аварии. И чем раньше страна приступит к восстановлению, тем больше жизней будет сохранено.

И не надо представлять оппонентов дурачками – никто и не "мечтает о мгновенном возврате к стандартам жизни эпохи застоя" (не странно ли звучит само это признание: советские стандарты жизни стали несбыточной мечтой!). Речь идет об оживлении хотя бы части производственной системы, хотя бы о стакане молока каждому ребенку. И предмет торга и компромисса – из какой доли народного хозяйства вы перестанете высасывать соки и добром отдадите для восстановления.

7. А вообще-то все это заявление вызывает чувство брезгливости. Правы были поэты: большая собственность поганит душу человека. Господа банкиры просто не чувствуют бестактности большинства слов в своем заявлении.

("Дуэль". Май 1996 г.)


Глава 11. Спор с союзниками – не ради истины, а ради здравого смысла

В ряде статей в оппозиционных газетах высказано принципиальное несогласие с моей оценкой прошлого и позицией в нынешнем противостоянии. Спорить – удовольствие небольшое. Но без спора не обойтись, когда оппонент, на мой взгляд, нарушает у читателя ясность и простоту мышления, которую мы с таким трудом начали восстанавливать после перестройки и шока "реформы". Отвечая на такие статьи, я старался не столько убедить читателя в моей правоте, сколько восстановить его рассудительность. Для примера, в порядке методического практикума, я помещаю здесь некоторые ответы (хотя и понимаю, что читать их не слишком приятно).

Духоносная пена

Наконец-то я удостоился целого "открытого письма" – от Татьяны Глушковой. [Т. Глушкова. Неправый суд над родным народом. Открытое письмо Сергею Кара-Мурзе. "Правда-пять", № 4, 6 (январь-февраль 1997 г.)]. Значит, надо отвечать – поэт в России больше, чем поэт.

Как теперь повелось, сначала мне делаются преувеличенные комплименты ("талантливейший публицист" и т. п.). Потом выливается ушат туманных, скользких обвинений, которые расползаются, как клопы – изволь чесаться и ловить их. Есть такая наивная уловка: "Мы Вас так уважаем, у Вас такие интересные статьи, позвольте Вам на этом основании плюнуть в физиономию. Только не обижайтесь, это мы любя". Конечно, сейчас такое время, что не до обид. Поэтому утираюсь и объясняюсь по существу.

Главный тезис Т. Глушковой облечен в обращенный ко мне риторический вопрос: "Вправе ли Вы выходить к читателю, не накопив в своей душе света, не неся просветляющего слова?".

На вопросы такого рода есть один ответ: "На пушку берете, гражданин начальник?". Ибо на самом деле это никакой не вопрос, а примитивная ловушка. Что бы я ни ответил – останусь в дураках и признаю скрытое обвинение: да, я не накопил в моей душе света.

Не знаю, из хитрого ли расчета или само так получилось, от чистого сердца, но всю свою торжественную речь Т. Глушкова построила в шизофренической манере (это – не клиническое, а методологическое понятие). Шизофренический стиль отличается от диалектического тем, что не видит единства и борьбы противоположностей. Он "расщепляет" реальность, причем так, что обе части оказываются исчадием зла. Таков расщепляющий взор Т. Глушковой. Что она видит, например, в нынешнем коммунистическом движении? С одной стороны, "мертво-застылые комортодоксы", которые "отвечают на колокол времени" что-то не то. А с другой стороны – "демагогические комобновленцы", которые в своем ползучем оппортунизме чего-то там "тихою сапой роют поглубже". Ну куды крестьянину податься?

Ну ладно бы говорила Т. Глушкова только о "мертво-застылых комортодоксах", но с той же логикой она берется за живых людей. Как не вздрогнуть. Вот, она запрещает мне судить о народе, ибо "это невозможно вне глубоко религиозного сознания.., похоже, достаточно чуждого Вам". Как говорится, "закладывает" меня перед Синодом РПЦ. Всякому времени – свои песни (раньше писали в газету, копия – в райком). Не знаю, нужен ли возрождающемуся Православию такой Торквемада в юбке, но в фанатизме вернувшейся в лоно блудной дочери есть своеобразная прелесть. И я снял бы перед ревнительницей религиозного сознания шляпу, если бы через абзац она не стала клеймить "фарисейство православствующих русских интеллигентов с их пуританским презрением к атеистам". Кто же у нас выходит фарисей-то?

Конечно, на четырех газетных страницах Т. Глушкова рассыпала множество верных замечаний – вроде маленьких мин для детей в виде игрушек и конфет. Как сказал философ, "нет такой лжи, в которой не содержалось бы крупицы правды". Но этих крупиц можно насобирать по газетам и на десять страниц. Собственно "глушковского" я не нашел, все надергано у тех авторов, которых она и клеймит, включая Шафаревича и меня самого. Но все эти крупицы влеплены у Т. Глушковой в надрывную патетическую тягомотину. На мой взгляд, качество текста весьма низкое. Хотя я вряд ли вполне объективен, но, согласитесь, обидно, когда единственное посланное тебе открытое письмо написано как курица лапой. Но вернусь к пунктам обвинительного заключения.

Второе обвинение Т. Глушковой: я, мол, ставлю летальный диагноз русскому народу. Это обвинение она подтверждает двумя цитатами, вырванными из контекста так, что смысл их искажен. Я, например, пишу о необходимости мобилизоваться для сопротивления и восстановления государственности и заканчиваю словами: "Нас, поскольку уже полностью остригли, будет выгоднее зарезать – если не встряхнемся". Т. Глушкова просто отбрасывает последние слова "если не встряхнемся" – и вот вам "летальный диагноз".

В другой статье я говорю о том, что нельзя полностью "сдавать" советский строй и уповать на классовую борьбу. Вот мой вывод: "Надо восстанавливать солидарный образ жизни – без дефектов советского строя. Теперь это можно сделать, ибо эти дефекты сломаны вместе со строем... Если же мы с помощью истмата поможем опорочить образ советского прошлого как один из вариантов эксплуататорского режима и попытаемся начать борьбу как бы с чистой площадки – уже пролетарскую, классовую, то мы обречены на поражение. Мы будем иметь не больше шансов на победу, чем беднота Бразилии. Отказавшись от образа советской жизни, оппозиция узаконит существующее – оно будет уже не преступлением, не изменой Родине, не оккупацией, а просто одним из вариантов общества, основанного на рынке и частной собственности... Но все это – чушь. Никакого капитализма и никакого пролетариата в обозримой перспективе в России создать никто не позволит. Не для того проводится деиндустриализация. Здесь будет зона контролируемого вымирания русского народа, очистка площадки". А Т. Глушкова отбрасывает условие "если же..., то..." и пишет: "Здесь будет зона контролируемого вымирания русского народа, очистка площадки", – уверенно пророчите Вы о России".

Такое искажение смысла – недобросовестный прием, и на этом можно было бы закончить ответ на "открытое письмо". Но продолжим ради пользы урока. Кстати, сам способ полемики Т. Глушковой поучителен. Он – как раз один из дефектов советского строя, раковая опухоль его обществоведения. В естественных науках этот стиль был изжит, и если бы, скажем, в химии или физике кто-то вылез на трибуну с такими подтасовками и натяжками, как у Т. Глушковой, он вылетел бы из приличного общества кувырком.

От абзаца к абзацу пафос Т. Глушковой крепчает: "Ваша мысль о неспособности народа к жизни... переходит в мысль, что "такой народ, какими стали сегодня русские", недостоин жизни". Не слабо! Это какую же Вы мне статью шьете, гражданин прокурор?

Да и не только мне. Вот, Пушкин, не ведая, что в Россию грядет Т. Глушкова, с горечью сказал, что мирные народы, не способные сплотиться для защиты своей свободы, "должно резать или стричь". А я неосторожно его строчку повторил. И она у меня "звучит хотя истерично, но достаточно императивно". Т. Глушкова вцепилась и весь акцент сделала на слове "должно". Ах, должно резать? Значит, вы призываете зарезать русский народ! "Миллионы русских людей, не оплачиваемых в своем труде многие месяцы, не покидают трудового поста... Их ли всех "должно резать или стричь"?", – трясет меня за шиворот Т. Глушкова. Да не должно их резать, не должно, я пошутил, тетенька. Я не хотел императивно.

Пытаясь сейчас реконструировать мысль Т. Глушковой, предполагая наличие в ней "конструкции" я, наверное, совершаю насилие над материалом. В самом тексте мысль Т. Глушковой устремляется за любым попавшим в поле зрения движущимся объектом. Вдруг вспомнила, что злополучную строчку я взял у Пушкина – и давай теребить его стихотворение. В результате – очередной урок читателю по принижению идеи (вульгаризируя Бахтина, я назвал бы это "деградация ценностей через занудливость"). Оказывается, Пушкину было простительно написать те строки, ибо он был молодой (это в 1823 году) и к тому же стихотворение "не относилось к русскому народу, лишь недавно победившему Наполеона", а совсем наоборот – к испанскому, "по следам поражения революции в Испании, подавленной французскими войсками". Великая мысль сведена к региональным сиюминутным вопросам. Испанцев – да, должно резать или стричь, Т. Глушкова разрешает, ибо они революцию не отстояли и французов не победили. Ну не пошлость ли все это? Воевала бы уж Т. Глушкова со мной да с Прохановым, не трогала бы то, что не полагается трогать.

Один писатель сказал мне, что "Татьяна Глушкова умна, как бес". Боюсь, что, прочитав ее "открытое письмо", он ее из бесов разжалует. Останется она всего-навсего умной, хотя и поэтессой. У них ведь ум особый, не от мира сего. Вот, помянул я где-то инженера, продающего в метро календарики. Я, мол, испытываю к нему острую жалость, но вижу, что она ему не нужна, ибо он рад этому новому порядку жизни и т. д. Т. Глушкова срезает меня своим личным примером: "отнюдь, отнюдь не всегда, вглядевшись, она видит, что этот молодой инженер рад своему образу жизни". Выходит, что я, ненавистник народа и к тому же круглый идиот, утверждаю, будто все до одного молодые инженеры и все до одной русские старушки сегодня "рады своему образу жизни". Поражаюсь проницательному уму Т. Глушковой и готов признать: отнюдь, отнюдь не все рады.

Кстати, и здесь подтасовка. В моей статье инженер вовсе не рад "своему образу жизни", он принял новый порядок жизни, при котором "пока ему лично не очень везет, но это временно". Ведь речь идет о социальном явлении, об отношении к порядку жизни целого народа. Об этом идет негласный спор, даже удивляться надо, как люди умеют удержаться от низведения его к частностям. В этом смысле статья Т. Глушковой – из ряда вон. Поскольку такого рода подмены повсеместны, я утверждаю, что Т. Глушкова – человек неискренний, и большого доверия оказывать ей не следует. За ней глаз да глаз.

Исходя из "презумпции идиотизма", Т. Глушкова опять загоняет меня в угол риторическим вопросом: "Оспорите ли, что народ определяется не деградировавшими своими элементами, сколь бы много таких ни было, но духоносными, по сей день еще неодолимыми в России?". Отвечаю: разумеется, оспорю. Как бы ни кудахтали защитницы народа с их глубоко религиозным сознанием. Ибо есть и здравый смысл. Посудите сами. Численность русского народа конечна. Скажем, ровно 148 миллионов человек. Предположим, деградировало 147 999 999 "элементов", остался один духоносный элемент – сама Т. Глушкова. Допустим даже, что она несет дух такой силы, что одна "определяет народ", и он все еще благороден. Но, не дай бог, что-нибудь случится, и останемся мы без духоносицы – что тогда?

Ну нельзя при конечной численности народа утверждать, что не страшно, если сколь угодно большое число личностей деградирует. После некоторого критического порога именно они, а не "духоносы", станут "определять народ". Ведь все мы, все-таки, учились в средней школе, такие-то вещи должны понимать.

Во второй части письма Т. Глушкова, войдя в экстаз, просто, как говорится, икру мечет – такая каша, что не от чего оттолкнуться, чтобы ответить. Барабанит, как заяц-стукач. Но в первой части еще какое-то подобие тезисов есть. Так, поднимает она вопрос о праве оппозиционной прессы на отражение реальности – ведь "мрака, отчаяния и без того довольно в современной жизни". Зачем, мол, еще и в газетах добавлять. Занимаясь по долгу службы анализом реального состояния "современной жизни", обязан сообщить, что Т. Глушкова не в курсе дела. Пресса оппозиции как раз виновата в том, что еще не довела до граждан внятно и без надрыва знание об истинном состоянии страны. Это состояние гораздо хуже нашей жизни сегодня, ибо мы еще проедаем наследство СССР, нам светит "свет погасшей звезды". Следует ли мне выполнять свой профессиональный долг и сообщать людям достоверные сведения (даже не накопив в душе света) – это я как-нибудь решу сам, тут мы без Т. Глушковой обойдемся.

Другое дело – тонкие материи, интимные вещи вроде отношения к родному народу. Т. Глушковой, видно, духовный стриптиз не страшен, из нее комплименты народу прут, как пена из огнетушителя – никаких тормозов. Понятий о чувстве меры и о пошлости учителя ей, видно, не привили. Ну, ладно бы выплескивала свою экзальтацию в стихах – нет, встревает совсем в чужой разговор, выговаривает мне: "Вы решительно заголяете в своем "зеркале" безответный народ!". Заголяю! Притом решительно (фу, какой нахал!). Да еще весь наш безответный народ. Хорошо хоть, не обвинила меня Т. Глушкова в том, что я заголил старушку, торгующую носками в метро.

Ну, а раз заголяю, то у нее я "вызываю в памяти, к сожалению, образ Хама, "благородно" усмехающегося постыдной наготе отца". Не повезло мне, а я так мечтал, чтобы Т. Глушкова назвала меня нашим советским Иафетом. Сдается только, что она спутала место действия. Наш "безответный народ", который Т. Глушкова уподобила пьяненькому Ною, прикорнул не у теплого Арарата, где растет сладкий виноград, а в сугробе. И здесь поступить, как любящие сыновья Ноя – подойти к отцу задом, чтобы не увидать наготу его, прикрыть наготу его и оставить проспаться до утра – значит бросить на погибель. Ной после той своей пьянки прожил триста лет. А у нас, если к пьяному отцу повернешься задом – в два счета окоченеет. Уж лучше по-хамски натереть снегом наготу его и заставить подняться, хотя бы и пинками. Даже рискуя, что тебя какая-нибудь Т. Глушкова за это зашибет своими соплями.

Повторяю для простодушных: пьяному Ною наш народ уподобила сама Т. Глушкова, чтобы обозвать меня Хамом. Я лишь показал смысл ее метафоры, которая мне кажется негодной. Обругала бы уж попросту, чем лезть в болото.

Остановлюсь на важном тезисе Т. Глушковой, для многих очень соблазнительном. Он звучит так: народ всегда прав!. Согласно Т. Глушковой, "это совершенно ясно культурному взгляду. Для которого вечно в силе остается аксиома: "Глас народа – глас Божий!".

Что это за "культурный" взгляд и что за "аксиома", неведомо. Похоже, из того же огнетушителя. Но смысл понятен. И здравым его не назовешь. Все мы знаем из истории, что когда народы бывали поставлены перед выбором, их взявшая верх часть неоднократно делала фатальные ошибки – даже с точки зрения своих собственных интересов, не говоря уж о "вечных" идеалах.

Не будем поминать народ Иерусалима, дела давно минувших дней. Вот близкие примеры, из жизни нашего поколения. Рассудительный немецкий народ в подавляющем большинстве поддержал Гитлера и весь его безумный проект. И дело было не в обмане, речь идет о выборе народа. Этот выбор был ошибочным. Или я, Хам, опять заголяю народ, теперь немецкий? Что на это скажет культурный взгляд и как там с его вечной аксиомой?

Пример еще ближе: выбор армянского народа – расплеваться с Россией. Насколько сильны были в Армении антисоюзные настроения, показывает такой мелкий, но красноречивый штрих. Согласно опросу 1989 г., 62 проц. жителей Армении были недовольны своим уровнем потребления молока и молочных продуктов, а между тем их поедалось там 480 кг на душу (а, например, а Испании 140 кг). Армяне считали, что "Россия их объедает". Сегодня всем ясно, что выбор армянского народа был ошибочным – молока и сыра совсем мало стало.

Т. Глушкова скажет: ну, то немцы да армяне, русские бы не ошиблись. Значит, аксиома теперь должна звучать менее фундаментально: "русский народ всегда прав". Это – еще более сомнительное утверждение. Хотя и без него Т. Глушкова нагородила по поводу патриотизма такие дебри, что лезть в них за ней не хочется.

Народу тоже свойственно ошибаться, нередко по нескольку раз подряд. И личность не имеет права безропотно склоняться и уничижаться перед мнением народным – при всем к нему уважении. В заблуждениях и слабостях не спрятаться за спину народа или класса.

В вопросе об отношении к советскому строю бессвязная хула Т. Глушковой вдруг становится содержательной, в ней просвечивает что-то жесткое и, честно признаю, для меня неожиданное. Во второй части "письма" Т. Глушкова четко заявляет: отказ от советского строя ошибкой не был. Его дефекты были якобы нестерпимы: "Уравниловка, отрицающая качественный критерий в оценке труда, отчуждение работников от вырабатываемого ими продукта, жестко централизованный распределительный принцип и связанная с этим власть бесконтрольной бюрократии" и т. д., и т. п. – известная песенка перестройки. Кто написал Вам всю эту чушь, мадам? Откуда вдруг этот суконный стиль ("отчуждение работников от вырабатываемого ими продукта")? Кто Вы, доктор Зорге?

Но, оказывается, эти страшные пороки советского строя, из-за которых "глас Божий" повелел отдать "Уралмаш" Кахе Бендукидзе, еще не все. Т. Глушкова выдвигает главное обвинение: "Дело ведь не просто в том, что "мать" – Советская власть – стала съедать что-то тайком от детей (хотя – материнская ли это повадка?). "Недостача", обнаруженная "детьми", касалась... прежде всего нарастающего дефицита пищи духовно-идеологической!". Недостача касалась дефицита. Да, при таком отношении к слову духовная пища доброкачественной быть и не могла. Но при чем же здесь советская власть?

Вообще, претензии к власти по поводу дефицита духовной пищи – это нечто из ряда вон выходящее. До чего же мы докатились, господа-товарищи? Ведь это (простите, что мне придется еще разок вас заголить) просто бред. Да где это видано, чтобы власть, помимо выполнения ее обязанностей по поддержанию порядка и обеспечению безопасности страны и граждан, еще и давала им духовную соску? Да сама эта претензия говорит о том, что советский строй был уникальным явлением – можно ли услышать такое в США или Бразилии. И кому бросает Т. Глушкова такое обвинение – советской власти! С кем она ее сравнивает? Может быть, при советском строе на народ хлынул поток мерзких фильмов, растлевающих душу? Может, невиданная нигде в мире сеть театров ставила сплошь подлые пьесы? Или не советская власть дала буквально в каждый дом Пушкина и сказки народов всего мира – чего нет именно нигде в мире? Относительно наших экономических возможностей советский строй предоставил каждому гражданину такой доступ к духовным ресурсам, что даже отдаленно никакой другой социальный проект в истории к нему не приближается по этому показателю. И вот, на тебе, именно в этом плане советский строй Т. Глушкову не устраивает. Да так, что она глаза готова выцарапать каждому, кто упрекнет рабочих за то, что они отказались от этого строя. И матерью называть при ней советскую власть не смей, только мачехой.

Более того, у Т. Глушковой недотепами оказываются как раз те немногие, кто в октябре 1993 г. пришли к Дому советов совершить символический акт защиты советской власти. Видишь ли, нехорошие лидеры "посадили поверивший им народ в кровавую кашу "Белого дома". Народ поверил и сел в кашу. И тут народ! А у телевизоров сидел кто?

Лично я Т. Глушкову в лицо не знаю, может, она у Дома советов была. Те люди, которых я там видел, никакого доверия ни к Руцкому, ни к Хасбулатову не испытывали и не ради них они пришли. А ради чего они пришли, мне объяснять Т. Глушковой зазорно. Тем более, что многие из тех, за которыми пришли, выскользнуть "из-под танковой артнаводки", как выражается поэтесса, не умудрились.

Вообще, народ у Т. Глушковой – что-то вроде пластилиновой куклы, которую лепит Новелла Матвеева. "Если кукла выйдет плохо, назову ее Дуреха". Простите за напоминание банальных вещей, но народ – сложная, неоднородная система, даже в его живущих поколениях. Он может раскалываться, иной раз почти пополам, доходя до гражданской войны. Чей тогда глас – Божий? Какой половины? Понимаю, что Т. Глушковой, накопившей в душе много света, претят более или менее строгие и земные социальные понятия (классы, сословия и т. д.). Но могла бы использовать понятия культуры. Народ – сложная совокупность культурно-духовных типов. Бывает, на пасеке есть и пчелы, и медведь, запускающий лапу в улей. Кого сегодня защищает от плетущих паутину патриотов Т. Глушкова, как храбрый комарик Муху-Цокотуху?

Вот, она пишет: "Я заведомо выношу за скобки интеллигенцию космополитическую – "демократическую" и русофобскую, подчиненную либерально-еврейскому своему компоненту". Это что же – не народ? Да это сегодня чуть ли не четверть народа. Бросаться такими его частями – как раз и попахивает русофобией, только очень уж тупой. Я, сколько бы ни "увлекался обличениями этой интеллигенции", до такого в самые мои мрачные моменты не смог бы додуматься. И потом, почему же она "выносит за скобки" только интеллигенцию, подчинившуюся "либерально-еврейскому компоненту", а рабочих "не выносит"? С какой стати такая дискриминация?

Помимо жесткого обвинения советскому строю и оправдания его сдачи, Т. Глушкова выдвигает еще один столь же жесткий и определенный тезис – уже об отношении к режиму Ельцина-Чубайса. Суть его в том, что сопротивляться не следует. Этот тезис даже дан как заключение всему письму. Прочитайте внимательно (я лишь выкинул несущественные обращения ко мне лично):

"Если... народ, несущий огромные потери, сегодня "залег на дно" и отчасти даже прикинулся тем, чем хотят видеть его беспощадные его враги, то, быть может, такое "непрестижное" его поведение как раз мудро? Ибо пока... не выяснено неложное благо Отечества и неложные пути к нему. И, пока не брезжит заря окрыляющей высокой идеи, верховного (а не дробно-политического, "ближайшего") смысла, который одухотворил бы движение масс, только стадо... кинулось бы к столь оправданным, на первый взгляд, ниспровергательным действиям. Голониспровергательным". И тут голые! С этим образом что-то неладно. Но не будем беспокоить тень Фрейда, давайте вдумаемся в логику.

Вот, на тебя сзади напал грабитель, свалил, добрался до горла, душит. Ты пытаешься нашарить рукой камень, напрягаешь последние силы. И тут из-за спины душителя возникает дамочка – и ну молотить тебя туфлей: "Ты чего, фраер, руками сучишь? Голониспровергательными действиями решил заняться? Разве ты выяснил неложное благо Отечества и неложные пути к нему? Разве тебе брезжит заря окрыляющей высокой идеи? А ну положь кирпич!".

Но такая искренняя дамочка не слишком опасна. А у Т. Глушковой – поди еще разберись, что под покровом напыщенных, вымученных слов торчат, как камни, твердые требования: не рыпайтесь, не добивайтесь "ближайшего" смысла, все пути ложны, бороться с режимом в ядерной стране запрещено. Лежать на дне и не шевелиться – вот ваша мудрость!

Это и есть два главных утверждения Т. Глушковой. Одно (горбачевско-яковлевское) – о порочности советского строя. Второе (ельцинско-чубайсовское) – о невозможности и ненужности борьбы с режимом. "Неужто неведомы Вам предпосылки, на какие указывает даже демпресса, рассуждая о возможности массового противодействия правящей олигархии", – заламывает руки Т. Глушкова. Даже демпресса не велит сопротивляться! Ради этого нехитрого социального заказа такой расход слюны.

Я от статьи к статье, понемногу, стараюсь показать ложность обоих этих утверждений, и облава на меня идет с четырех сторон. И от истмата, и от национализма, и от обиженного пролетариата, а теперь и от заголенного мною папаши Ноя. Всего за месяц – большие статьи в семи газетах оппозиции. И все авторы, конечно, искренни и самостоятельны, как "революционная сторожевая овчарка Лада" из редакции газеты "Молодой коммунист".

Статья Т. Глушковой особая. Она должна сильно подействовать на нашего эмоционального читателя. Но просмотрите ее на холодную голову. Ведь, взяв меня как бы за главную мишень, Т. Глушкова в статье обгаживает практически всех публицистов и деятелей оппозиции, которым удалось создать доверительные отношения диалога со своей аудиторией. И речь идет не о критике, не об ошибках. Сам подбор эпитетов, словечек, ассоциаций у Т. Глушковой таков, что ясно: она была бы рада, если бы все эти люди просто исчезли из нашей общественной жизни. Причем очерняющий размах Т. Глушковой действительно поражает. Вот, В. В. Чикин – день за днем, без отпусков, тянет огромный воз, выпуская "Советскую Россию". Сам прекрасный автор, он даже ничего своего не печатает – не может выкроить времени. Ну к чему казалось бы, можно придраться? Нет, даже его Т. Глушкова полощет на целой колонке. Отложив газету, уже невозможно вспомнить, в чем там дело. Но что-то вроде было: то ли Чикин шубу украл, то ли у него шубу украли.

Пусть читатель мысленно доведет дело Т. Глушковой до логического конца – он увидит, что мы должны были бы остаться без "Советской России", без "Нашего современника" и газеты "Завтра" – практически, вообще без языка.

Конечно, Т. Глушкову подвигнули на такой труд не из-за меня. Просто она оказалась человеком, способным обрызгать ядом, не разбирая, буквально все пространство оппозиции. Она – пешка новой крупной идеологической программы режима, новой большой провокации. Смысл ее – активизировать в среде оппозиции всех людей, обладающих "комплексом Яго", страстью разрушать всяческие узы, стравливать друзей, товарищей и союзников, везде сеять вражду и подозрения. Цель – отравить сам воздух нашего общения, изгадить слова и мысли. Известно из всего опыта человечества, что бороться с этим ядом очень трудно. Люди ведь не вольны в чувствах.

У кого-то, скажем, был любимый автор. Человек его читал, в душе с чем-то не соглашался, но вел с ним уважительный диалог. И вот, на его глазах на голову этого автора выливают ведро помоев. И хотя умом понимаешь, что верить не следует, душевная связь с этим автором нарушается, возникает чувство неудобства. Хотя жизнь уже должна была бы людей научить и закалить, многие будут отравлены. Ведь быть свидетелем гадости – это уже в какой-то степени стать ее соучастником. Так возникает круговая порука, и это знают те, кто манипулируют нашим сознанием.

Посмотрите, как Т. Глушкова науськивает меня буквально на всех деятелей оппозиции: того я не обругал, против другого "не поднял голоса протеста", от тех-то "отвел наши взоры и снял вину". Вот ведь какой в ее лице нашелся прирожденный мастер стравливать, да еще, наверное, бесплатный. Я выступал и буду выступать с критикой, но говоря прежде всего о явлениях и идеях, а не о личностях. И не собираюсь делать это в такой манере, как Т. Глушкова. Ведь весь ее стиль говорит просто о дурном характере и плохом воспитании, и когда он выплескивается на страницы газеты со знакомым логотипом "Правда" (хоть и "пять"), он становится заразным. Мне, например, было просто противно читать то, что Т. Глушкова понаписала про маршала Язова (и даже про К. Раша, который всего лишь осмелился сказать о нем что-то хорошее шесть лет назад!).

Я думаю, что статья Т. Глушковой – и своими размерами, и стилем – показывает, что благодушный период в жизни оппозиции истек. Шутки кончены. Ресурсы для мягких маневров у режима иссякли, и процесс соединения сил оппозиции, возникновения внутри нее множественных и уважительных человеческих связей будет пресекаться всеми средствами. Не надо, товарищи, увлекаясь хлесткими словами и пощечинами, помогать этому.

После того как вышел номер газеты с первой частью "письма" Т. Глушковой, мне позвонили из РКРП и попросили подождать с ответом. Объяснили, что будет вторая часть, более важная, что в редакции "Правды-5", вопреки их просьбе, это не отметили и т. д. Значит, в это дело влезло руководство РКРП. Вы что, мужики, совсем? К чему вам эта дешевая полупоповщина – "Святая Русь", "брезжит заря" да "верховный смысл"? Держались бы лучше марксизма-ленинизма. Пусть он и не вполне объясняет нынешнюю заваруху в России, надо его дополнять – но не этой же мутной пеной. Ведь никакого отношения ни к русской культуре, ни к православию она не имеет. Кончайте вы с ряжеными водиться.

("Правда-5". Февраль 1997 г.)

Короткий ответ на длинное письмо

Константин Ковалев, которого я уважаю и проч., заступился передо мной за русских рабочих в письме из Нью-Йорка. Я их упрекнул в том, что они сдали советский строй, поверив ложным идеям. По Ковалеву, этот строй жалеть нечего, ибо он со смертью Сталина стал упырем, сосущим кровь рабочих. Это видно уже из того, что чиновники стали ездить на "Волге". Ездил чиновник на "Победе" – не было эксплуатации, пересел на "Волгу" – эксплуатация. Так четыреста лет назад крестьяне бунтовали против злых помещиков и злого царя – хотели добрых.

Этот критерий Ковалев и кладет в основу своего понимания эксплуатации. Были партократы скромными – не эксплуататоры, все рабочие им в Ростове аплодировали. Стали нахальничать, послали детей в английские школы – эксплуататоры. Значит, долой КПСС, да здравствует товарищ Ельцин! В своем "марксистском" подходе Ковалев идет до конца: если получку у мужа берет добрая жена, то эксплуатацией и не пахнет, а если, стерва, купила себе серьги, то даже муравью ясно – эксплуататор, язви ее в корень.

В статье, осердившей Ковалева, я не стал говорить простую истину, которую подчеркивал Маркс: эксплуатация и угнетение – принципиально разные вещи, хотя иногда и совмещаются. Изъятие прибавочного продукта хоть злым татарином, хоть злой женой или номенклатурщиком, всегда имеет элемент угнетения, но не всегда это эксплуатация. Путать вилку с бутылкой – остаться голодным.

В статье про муравья я не стал приводить и другую известную истину, о которой напоминал Ленин: любое государство есть угнетение. Рабочие обязаны бороться даже против советского государства – и в то же время беречь его, как зеницу ока. Они же не делали ни того, ни другого.

Ковалев, изображая меня "поэтом", который из каприза "попытался доказать, что Золушка – неблагодарная тварь", постарался не заметить в моей статье такой фразы: "О том, каким образом советское государство реально оттолкнуло и даже озлобило значительную часть рабочих – особый разговор, и жаль, что мы никак к нему не подберемся". Но даже и до разговора скажу: по моему разумению, все дефекты и обиды советского строя с точки зрения интересов человека труда никак не перевешивали уже созданных благ и будущих возможностей. У Ковалева же – наоборот, и в этом наша несовместимость.

Переход от восторга к ненависти при его философии прост, как щелчок выключателя. Пока Сталин держал колхозников без паспортов, все было хорошо, и "в любом магазине было все, вплоть до черной икры". Да здравствует советская власть! А как только впустили в город "новую, деревенско-кулацкую номенклатуру", то она все в магазинах сожрала, и заступаться за такой строй рабочим уже не следовало. Так же и потом. Любил-любил Родину, а тут таможенник отнял у его жены Е. Н. Флеровой 70 книжных иллюстраций и вот вам – "жена (и я, конечно) решила не возвращаться в Россию, если ей не вернут ее произведения". Прямо-таки ленинская принципиальность.

Вот логика Ковалева и близкого ему рабочего "перед которым мы были долго виноваты" (кто это "мы"?): "Я работаю автозаправщиком, добиваясь звания ударника – а этот гад из райкома ездит на "Волге" – так пусть "Уралмаш" приватизирует Каха Бендукидзе". И Ковалев считает, что прав этот его двойник, а не я, который никогда не был идеалистом, не путал советскую реальность с коммунистической утопией, не добивался звания ударника, но ценил то, что имел, и не ходил под красным флагом с портретом Ленина громить горком.

Хрущёву нельзя простить Новочеркасска, но я на те красные флаги смотрю иначе, чем Ковалев. Он в них видит незамутненность идей коммунизма, которые вдохновили рабочих, а я вижу бороденку попа Гапона. А под каким портретом начали подгрызать советский строй – все, вплоть до Горбачёва? Под портретом Ленина, с его цитатами в руке. Иначе и быть не могло, это старо, как мир.

Ковалев начисто исключает из своих размышлений проблему личной ошибки и исторической вины классов и народа. Рабочих, оказывается, нельзя ругать, а надо перед ними только виниться. А по мне, так прав Маркс: нации, как и женщине, не прощается, если она становится добычей проходимца. А классу тем более. Сам Ковалев поддерживал Ельцина даже в 1991 г., но ни ошибки, ни вины тут не видит: он же думал, что Ельцин борется против номенклатурного строя. Многие из тех, кто одобряет свержение советского строя, сегодня клянут "демократов". Они недовольны тем, как больно и грубо убили СССР, но это привередливость. Все было сделано максимально аккуратно – не по доброте, а из-за невырванного советского зуба, ядерного оружия. Менее больно сделать было невозможно, и единственно кто это мог сделать, был союз Запада и его "пятой колонны". Тому, кто хотел свержения реального, а не надуманного советского строя, нечего теперь хныкать. Или пусть признает, что в своих желаниях жестоко ошибся.

Хорошо, что Ковалев показал кончик той ниточки, которая вплетена в его мировоззрение. Это – "гениальные сценарии Е.Шварца, удивительно преображавшего старые сказки". В манипуляции сознанием "освежевание" старых сказок – одно из мощных средств, изобретенных шварцами всего мира. Мудрость старой сказки изымается, в любимую оболочку закладываются современные идеи-вирусы, и сознание беззащитно. Наш Шварц в этом преуспел – прочтите хотя бы сказку "Дракон" и посмотрите фильм. Важный кирпич у архитекторов перестройки. Герой, победивший Дракона, неизбежно сам оказывается Драконом – вот тебе и философия для Гроссмана. Вот тебе и победа над фашизмом.

Ковалев сравнил рабочих с Золушкой. Готов признать, что вообще-то Золушка не была неблагодарной тварью, а была благородная красавица, достойная хрустальных башмачков. Но что такой Золушкой был советский рабочий, а злой мачехой советское государство – не соглашусь.

Если уж следовать метафоре, то советское государство было именно матерью – но детям показалось (а хотя бы так и было – не будем спорить), что мать стала неумелой, беззубой, заглядывает в рюмочку, а то и съест что-то тайком от детей. И они эту мать помогли убить – им сосед пообещал хорошую мачеху. А мачеха оказалась людоедкой. И теперь только косточки этих деток хрустят. Тех, которые в Нью-Йорк не успели уехать.

("Советская Россия". Ноябрь 1996 г.)

Ответ таинственному незнакомцу

Со мной начал спор "Неизвестный читатель" ("Советская Россия", 3 окт. 1996). Поскольку он прямо обращается ко мне: "уважаемый С. Кара-Мурза", нельзя не отвечать. Хотя меня он использует как зацепку, а разговор ведет