Другие публикации С. Г. Кара-Мурзы 1999-2000 гг.:


Концепция "золотого миллиарда" и Новый мировой порядок

Сборник статей экологической тематики. М.: 2000 г.

Россия: что значит "не быть Западом"?

(Журнал "Наш современник", 1999.)

Мы сами копали могилу себе

(Журнал "Наш современник" № 6, 1999.)

Плодотворные ошибки Ленина

(Журнал "Наш современник" № 10, 1999.)

"Проект Ленина": путь к обрыву или к спасению?

(Журнал "Наш современник" № 4, 2000.)

Ельцинизм – крах либерализма

(газета "Завтра" – № 1, 1999 года)

"С новым годом!"

(газета "Завтра" – № 2, 1999 года)

Охотники за микробами

(газета "Завтра" – № 5, 1999 года)

"Революция или гибель"

Статья в газете "Завтра" – № 11, 1999 года

Возможны расхождения с газетным вариантом статьи.

Пока летит ракета

(газета "Завтра" – № 14, 1999 года)

Патриотизм – не абстракция

(газета "Завтра" – № 33, 1999 года)

Первые шаги к победе

(газета "Завтра" – № 35, 1999 года)

Стабильность неустойчивости

(газета "Завтра" – № 38, 1999 года)

Тезисы о терроризме

(газета "Завтра" – № 40, 1999 года)

Нужен смысл

(газета "Завтра" – № 42, 1999 года)

Постулаты оппозиции

(газета "Завтра" – № 44, 1999 года)

Слышу трели соловья

(Журнал "Русский дом", 1999)

Чёрный миф

(Журнал "Русский дом", № 8, 1999)

Тысячелетие любви или страха?

(Журнал "Русский дом", № 12, 1999)

Русская идея: рубежи обороны

(Журнал "Русский дом", № 1, 2000)

Солидарное общество или сословность?

(Журнал "Русский дом", № 2, 2000)


Концепция "золотого миллиарда" и Новый мировой порядок

Термин "золотой миллиард" образовался как синтез двух крупных идей современной западной культуры, которые принимают самое разное обличье – от квазинаучных до сугубо идеологических и даже мистических, религиозных. Одна идея – представление о "Золотом веке" прогресса и благоденствия. Другая – пессимистическое признание ограниченности ресурсов Земли и невозможности распространения этого благоденствия на все нынешнее население планеты.

Разумеется, термин "золотой миллиард", как сильно "идеологически нагруженная" метафора, не употребляется в официальных документах. Там он заменяется набором уклончивых понятий и определений, так что смысл становится ясен из контекста. Так, когда ряд ученых и экспертов ООН объявляют, что благополучная жизнь на Земле возможна только для одного миллиарда человек, они по сути используют понятие "золотой миллиард".

Показательно мнение авторов книги "Мегатенденции", сторонников нового религиозного течения "New Age" – "Новый век", которое представляет собой смесь иудейско-протестантских идей с восточными мистическими учениями и новейшими психотехнологиями (Примечание 1). Они утверждают, что главная дилемма сегодня: "Апокалипсис или золотой век? Выбор за нами!". Что подразумевается под "золотым веком", понятно из фразы "В следующем десятилетии мы станем свидетелями того, как Северная Америка, Европа и Япония образуют золотой треугольник свободной торговли".

В последнее время на Западе термин "золотой миллиард" приобрел широкое хождение и стал означать население стран "первого мира", входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития – ОЭСР (Organisatiom for Economic Cooрeration and Develoрment – OECD). Сейчас в ней 24 страны Европы и мира.

Появление понятия "золотой миллиард" в России

В СССР, видимо, первым связал термин "золотой миллиард" с идеями сокращения населения земли публицист А. Кузьмич (псевдоним юриста-международника А. К. Цикунова) [1]. По его мнению, за этим термином стоит определенная, целостная геополитическая, экономическая и культурная концепция: развитые страны, сохраняя для своего населения высокий уровень потребления, будут военными и экономическими мерами держать остальной мир в промышленно неразвитом состоянии в качестве сырьевого придатка и зоны сброса вредных отходов. Население этих "замороженных" в своем развитии стран в условиях бедности деградирует и никакой функциональной ценности для "первого мира" не представляет, создавая, в то же время глобальные социальные проблемы. Это население должно быть сокращено с помощью целой системы новых социальных технологий.

В газете "Воскресенье" в своей первой статье "Россия и рынок (В свете советского и международного права)" А. Кузьмич писал: "наша перестройка – часть всемирной перестройки. Первый этап мировой перестройки начался после энергетического кризиса 1973 года, наглядно показавшего развитым странам с рыночной экономикой, какую опасность несет нехватка сырья и энергии. По данным ООН, сырья и энергии хватает (при оптимальном использовании) только на 1 млрд. человек. На 1 января 1990 года на Земле проживало уже более 5,5 млрд. человек..., к 2000 году ожидается более 8 млрд. Не случайно, что в золотой фонд "одного миллиарда" входят только такие страны как США, Япония, страны ЕЭС и т. д., в то время как 4/5 населения Земли из Азии, Африки, СССР, Латинской Америки, обладающие основной массой сырья и энергии, вытеснены с "места под солнцем" и, по существу, являются сырьевыми колониями вышеназванных стран...

Западные специалисты справедливо считают, что удержать в узде 7 млрд. населения в 2000 году практически невозможно: "голодные" съедят "сытых" вместе с ядерным оружием.... Вот почему в 90-х годах XX века появилась и укрепляется новая теория так называемой "интернационализации и взаимозависимости" государств, суть которой в создании мирового центра с единым централизованным распределением капиталов, товаров и рабочей силы, в конечном счете – сырья, где железная гвардия международных вооруженных сил ТНК (транснациональных корпораций) будет создавать "мировой правопорядок и стабильность".

Далеко идущая цель: сохранение контроля над естественными и природными ресурсами Земли в руках промышленно-финансовой элиты мира. Не случайно, что программа ООН по экономическому и социальному развитию на 1990-е годы не содержит бывших в 60-е и 70-е годы установок на неотъемлемый суверенитет народов над их естественными и природными богатствами. Как говорят дипломаты, следует избежать риска "разбазаривания" сырья по национальным "квартирам"...

На повестке дня искусственное сокращение населения в Азии, Африке, СССР. В документах ООН (комитеты по народонаселению и сырьевым ресурсам) все население Земли делится на основное (обеспечиваемое сырьем, 1 млрд.), полуосновное (около 1 млрд.) и вспомогательное народонаселение, нерентабельное в условиях индустриализации, оно не окупает вложенных в него средств для производства и для жизни" [1].

Примечательно, что в СССР статьи А. Кузьмича воспринимались (даже в кругах "цивилизованной оппозиции") как пророчески обличительные, недопустимо антиперестроечные и антизападные. С этими статьями нельзя было полемизировать в "приличной" печати. Они были представлены как выражение крайнего, архаичного экстремизма. В действительности же в западной и даже советской либеральной литературе все утверждения и оценки, которые в изложении А. Кузьмича выглядели обличением, даются без всяких эмоций, как самые обычные рациональные рассуждения. Это и есть признак того, что понятие "золотой миллиард" вошло в культуру и мышление современного либерального общества на уровне коллективного бессознательного. Следовательно, стало важным фактором мировой общественной жизни и политики.

Научная и культурная подготовка западного общества к принятию концепции "золотого миллиарда"

Разработка моделей решения глобальных проблем ведется на Западе как открыто, даже нарочито открыто, с рекламными кампаниями (Римский клуб), так и с разной степенью закрытости (созданная в противовес Римскому клубу по инициативе Н. Рокфеллера "Трехсторонняя комиссия" под руководством З. Бжезинского, РЭНД-корпорейшн и аналитические центры спецслужб и государств, и корпораций). Интенсивно эта работа началась на переломе 60-х и 70-х годов – большое значение имели волнения 1968 г. и нефтяной кризис 1973 г. Многие уже тогда отметили, что энергетический кризис активизировал мальтузианские настроения на Западе. Как писал известный французский биолог из Лионского университета Ж. Леге [2] "совершенно очевидно, что умышленное смешение проблем, связанных с энергетическим кризисом, демографическим развитием и загрязнением окружающей среды, есть не что иное, как политика завуалировать общий кризис капитализма".

Остановимся кратко на деятельности Римского клуба, выпустившего важнейший для нашей темы доклад "Пределы роста" (Примечание 2). В 1970 г. Римский клуб заказал группе Д. Медоуза в Массачусетском технологическом институте (МТИ) провести "двухгодичное исследование причин и долговременных последствий роста численности населения, промышленного капитала, производства продуктов питания, потребление ресурсов и загрязнения окружающей среды". В 1972 г. по результатам этого исследования вышла книга "Пределы роста" [3]. Авторитет МТИ и Римского клуба, мощная рекламная кампания сделали из книги сенсацию (Примечание 3).

А. Печчеи так характеризует выводы этого первого Доклада: "доклад Медоуза ... подтвердил и развил предварительные выводы Форрестера ("Мировая динамика", 1970). В нескольких словах это можно выразить так: при сохранении нынешних тенденций к росту в условиях конечной по своим масштабам планеты уже следующие поколения человечества достигнут пределов демографической и экологической экспансии, что приведет систему в целом к неконтролируемому кризису и краху... Задача "сводилась к тому, чтобы выявить катастрофические последствия существующих тенденций и стимулировать политические изменения, которые помогли бы их избежать" [4] (Примечание 4).

Вывод доклада: "Необходимо принять меры, чтобы обеспечить рационализацию всей производственной системы и передислокацию промышленности в пределах планеты". Методы для достижения этой глобальной цели еще не предлагались.

Второй доклад Римскому клубу "Человечество на перепутье" вышел в 1974 г. В нем использовалась новая методика анализа и расчета сложных систем, созданная Месаровичем (Кливленд, США), и названная им "теория многоуровневых систем". Мир в этой модели был разделен на 10 региональных подсистем, что теоретически позволяло решать проблемы одних регионов за счет других.

Второй доклад – большой шаг вперед по направлению к концепции "золотого миллиарда". Здесь названо "главное противоречие" эпохи: "Две пропасти, постоянно расширяющиеся, характеризуют современные кризисы человечества: пропасть между человеком и природой и пропасть между Севером и Югом, богатыми и бедными". Отсюда центральный тезис: причина международных кризисов – нехватка жизненно важных ресурсов.

Еще одним исследованием по заказу Римского клуба был проект Ханса Линнеманна, посвященный проблеме продовольствия. Была использована математическая модель, прослеживающая варианты каждого года до 2010 для 10 геоэкономических регионов. Подсчет для идеальных условий показал, что Земля, причем даже при достигнутом уровне производства, в состоянии прокормить гораздо больше людей, чем предрекали самые смелые прогнозы, но при условии, что наличная пища будет распределяться между людьми по справедливости и в соответствии с их потребностями. Однако реальное моделирование на ЭВМ показало, что масштабы голода в мире будут увеличиваться. К 2010 году ожидается увеличение масштабов голода в мире более чем в 3 раза (Примечание 5).

"Неужели, – восклицает А. Печчеи – вслед за вооружением и нефтью продовольствие тоже превратиться в политичесое оружие и средство политического давления, и нам из-за собственного безрассудства суждено в конце концов стать свидетелями такого "решения" проблемы, как возрождение феодального монопольного права сортировать людей и целые народы и решать кто получит пищу и, следовательно, будет жить" [4] (Примечание 6). Таким образом, под прикрытием "страдающего гуманизма" была сформулирована идея селекции, выбраковки той части человечества, которой будет запрещена жизнь.

Философские и методологические установки "подготовительной" программы

Основные установки докладов Римского клуба (самых умеренных, гуманистических документов) подвергнуты анализу в самой западной литературе.

Прежде всего, по своей методологии эти доклады есть выражение жесткого позитивизма – философии науки времен классического ("дикого") капитализма. Это значит, что рассмотрение общественных проблем ведется в полном отрыве от этических ценностей, от моральных норм и ограничений. Доклад Месаровича, как он сам пишет, "рассматривает мир не с незыблемых идеологических позиций, а основывается непредубежденно – насколько это по-человечески возможно – на данных и научной методике". Это обещание свободы от этики ("идеологии") при изучении общества людей является верным признаком тайного включения идеологии. Ибо человеческое общество вне этики исследовано быть не может.

Технократизм, представление общества моделью "системы без этики" – ширма. Немецкий политолог В. Нарр писал о методике этих докладов: "Уже в начале анализа общество как система не является больше предметом обсуждения. Исследуется уже не система как проблема, а только проблемы системы" (Примечание 7).

В статье "Два типа мирового будущего" Э. Янч (сам член клуба) отмечает, что исследования Римского клуба основаны на практически полном отрицании значения "глубоких целей и задач в жизни человека и человечества". А если и подразумеваются цели и идеалы человечества, как это имеет место в отчете Э. Ласло "Цели для глобального общества" [5], то и здесь, как пишет Э. Янч, выдвигается предложение о создании нового мирового политического института, "глобальной гомеостатической системы". Оно недвусмысленно утверждает идеалы американского образа жизни – специфические ценности меньшинства.

Второй принцип – методологический индивидуализм (порождение Реформации и буржуазной революции). Это – представление человечества как конгломерата индивидов (атомов человечества), "человеческой пыли". В докладе Месаровича это выражается в полном исключении из рассмотрения такого важного в реальности понятия как народ – вообще этнических коллективных общностей как субъектов права. Более того, как отмечает биолог и социолог из ФРГ Э. Гэртнер, "народы как действующая сила представляют собой для Римского клуба, для Киссинджера и для "Трехсторонней комиссии" только источник опасности, угрожающий их мировой системе".

Отсюда следует радикальный мондиализм – отрицание суверенитета народов над их территорией и ресурсами. Это повело к важному сдвигу в представлениях о праве. Те силы, которые обладали экономической и военной силой для того, чтобы формулировать принципы "нового мирового порядка", по сути объявили свое право владения и распоряжения ресурсами всего мира. Это настолько вошло в сознание, что практически никто из влиятельных сил не ставил под сомнение, например, право Запада "наказать" Ирак, который поставил под угрозу равновесие цен на нефть. Как сказано выше, Запад открыто стремится "избежать риска "разбазаривания" сырья по национальным "квартирам".

В 1977 году А. Печчеи заявил, что новый экономический порядок, за который развернулась борьба в середине 70-х годов будет представлять лишь временную промежуточную стадию, ибо "в основе его лежит система из множества в значительной степени суверенных государств". Об этом главном препятствии к образованию глобального сообщества миллиардов людей в книге говорится неоднократно. Уже в докладе Месаровича нагнетается страх перед "неуправляемостью мира" и ставится вопрос о разработке глобального "генерального плана", реализовать который может лишь мировое правительство.

Следующим принципом является поиск равновесия – концепция, лежащая в основе классической политэкономии и социальной философии капитализма. Это равновесие, которое поддерживается именно в "ядре" мировой системы (т. е. "первом мире") изначально обеспечивалось перемещением ресурсов и отходов, для чего использовались "буферные" емкости сначала колоний, затем "третьего мира". Сегодня к этим емкостям совершенно открыто причисляется Россия. Каковы масштабы этого маневрирования, можно видеть на простейших примерах. Когда во Франции в 20-х годах прошлого века возник кризис аграрного перенаселения, она колонизовала соседние страны той же "средиземноморской цивилизации" (Магреб). В Алжире французам-колонистам была просто передана половина (!) культивируемых земель. Напротив, когда в США при избытке земли возникла острая нехватка рабочей силы, в Африке были захвачены и обращены в рабство 7 миллионов самых сильных и здоровых молодых мужчин. Современные расчеты показывают, что только невидимое изъятие стоимости "первым миром" из "третьего" составляет около 400 млрд долл. в год (сюда не включается вывоз прибылей иностранного капитала, проценты на внешний долг и "бегство" капиталов компрадорской буржуазии). В результате уровень эксплуатации рабочих в "первом мире" снижается на 40%.

Как же предполагают сегодня поддерживать равновесие (гомеостаз)? И здесь мы видим важный философский сдвиг – отказ от демократии и обоснование диктатуры. У Э. Ласло прямо речь идет о "глобальной геомеостатической системе", управляемой "благотворительной диктатурой технократической элиты". Появилась масса рассуждений о том, что демократия не обеспечивает "управляемости мира", что "расширение демократизма угрожает демократии" и т. д.

Это явно проявилось уже во втором докладе Римского клуба. Его соавтор Э. Пестель (Ганновер, ФРГ) писал: "два важных института нашей западной демократии, парламентская демократия и и социальное свободное рыночное хозяйство, страдают известной слабостью – они способны реагировать преимущественно лишь краткосрочно". Антидемократический и антирыночный пафос второго доклада был столь явным, что орган предпринимателей ФРГ так комментировал этот доклад: "За отсутствием благоразумия мировой план требует диктатуры, чтобы функционировать. И поэтому хотя второй доклад Римского клуба интересен, но для политики он не приносит пользы, поскольку в качестве решения может предложить лишь войну". Как мы увидим дальше, это опасение было снято ликвидацией СССР и экспериментом "Бури в пустыне". Новый мировой порядок прямо взял за основу модель глобального гомеостаза.

Таким образом, к началу перестройки в СССР была проведена мощная "научная" подготовка общественного мнения Запада и культурного слоя других стран, куда проникала западная пропаганда.

70-е годы: попытка дискуссии

И методологические принципы, и расчеты, и выводы футурологов, которые готовили общественное мнение к принятию концепции "золотого миллиарда", вызвали как научную, так и философскую критику на Западе. Указывались методологические изъяны модели Месаровича-Пестеля даже в ее технократическом измерении, сильная зависимость модели от выбранных постулатов и допущений, предопределенных теориями неолиберализма – сильно идеологизированным, "фундаменталистским" течением в политэкономии.

1 мая 1974 года Генеральная Ассамблея ООН приняла "Декларацию об установлении нового международного экономического порядка" и соответствующую "Программу действий". Как пишет А. Печчеи, "Это всемирная социально-политическая революция бедных. Она будет набирать силу, движимая не столько теми или иными положениями идеологического порядка, сколько гневом, возмущением и протестом против несправедливости. Миллиарды людей будут настойчиво требовать перераспределения власти, богатств, доходов. Невозможно предсказать, какие именно формы примет в дальнейшем это движение и какова будет реакция на него более благополучных стран, несколько ошеломленных натиском и не имеющих единой тактики действий. Однако можно с уверенностью утверждать, что эти революционные процессы невозможно остановить и что самые бурные события еще ждут нас впереди" [4].

Для исследования возможных путей разрешения выявленных проблем в 1974 году был начат проект ООН "Перестройка международного порядка" (РИО – Reshaрing the International Order). Этот проект возглавил лауреат Нобелевской премии по экономике Ян Тинберген. Доклад "РИО – перестройка международного порядка", опубликованный в 1976 году, предложил в течение 40 лет сократить разрыв в доходах между бедными и богатыми с 13:1 до 3:1 (3:1 – это предельно допустимое соотношение между богатыми и бедными районами Европейского экономического сообщества), или, что более реально, хотя бы до соотношения 6:1 (Примечание 8).

В Докладе Международной комиссии ООН по окружающей среде и развитию "Наше общее будущее", подготовленный в 1987 г. и явившийся основой концепции устойчивого развития 1992 г., сделан вывод, противоположный концепции "пределов роста": "Мы способны согласовать деятельность человека с законами природы и добиться всеобщего процветания"[6].

Культурная подготовка в 90-е годы: нагнетание страха

Победа Запада в "холодной войне" и ликвидация блока соцстран, а затем и СССР кардинально изменили ситуацию. 90-е годы – интенсивная подготовка западного обывателя к принятию вчера еще казавшихся дикими идей. Главные инструменты этой подготовки – нагнетание страха и одновременно пропаганда якобы неодолимой военной и экономической мощи Запада.

Основной источник страха – размножающееся с невероятной скоростью и столь же быстро нищающее большинство людей в странах "третьего мира". У жителей Запада искусственно создается "синдром осажденной крепости", который нередко доходит до состояния психоза. По словам нового президента Римского клуба, ситуация стала хуже, чем 20 лет назад, жители Запада "все более превращаются в некое гетто, которое окружают возмущенные, готовые к бунту орды голодных, неграмотных и безработных". Президент подтверждает старую мысль: "В своей нынешней форме демократия вряд ли пригодна для решения предстоящих задач" (Примечание 9). Американский философ Э. Тоффлер в книге "Сдвиг власти" в 1990 г. пишет: "подобно сдвигу тектонических плит перед землетрясением, надвигается одно из уникальных событий в мировой истории – революция самой сущности власти" [7]. Куда же сдвигается глобальная власть, отрицающая демократию?

Подчеркнем, что одновременно в глобальном масштабе отрицается свободный рынок. Влиятельный деятель мировой политики, советник президента Франции Франсуа Миттерана и президент Европейского банка реконструкции и развития Жак Аттали в 1990 году написал книгу "Тысячелетие. Победители и побежденные в грядущем мировом порядке. Линия горизонта". Она переведена в России в 1993 году под названием "На пороге нового тысячелетия" [8]. В ней Аттали, утверждает ту же мысль: "Если все надежды на строительство нового общества связывать только с рынком, то завтра это приведет к появлению принципиально настроенных революционеров, которые, возмущаясь богатством жителей привилегированных мировых центров, непременно поднимут восстание".

Тезис о том, что Земля перенаселена, формулируется все более и более жестко. Аттали прямо указывает, кто "перенаселил" планету: "Демография и неумолимая логика развития лягут тяжелым бременем на будущее планеты. К 2050 году на Земле будут проживать 8 миллиардов людей. Более двух третей рождающихся сегодня жителей планеты будут расти в двадцати самых бедных странах. Через 30 лет население Китая увеличится на 360 миллионов человек, Индии – на 600 миллионов и на 100 миллионов в Нигерии, Бангладеш и Пакистане".

Целый легион профессоров создает этот демографический психоз. Вот заявления ученых из США. "Рост населения – главная причина бедности, и нынешний его темп есть планетарный экопатологический процесс" (У. Херрн, 1990). "С нынешним населением Земли, превышающим 5 млрд., мы, вероятно, уже давно исчерпали возможность устойчивого развития" (Д. Пиментел, 1987). Более жестко отрицается и суверенитет народов над ресурсами: "Собственностью человечества является вся планет в целом, а не ресурсы, находящиеся в отдельных странах. Национальный суверенитет неспособен справиться с такими проблемами, как парниковый эффект, кислые дожди или загрязнение океана" (Хейфиц, 1991).

При обсуждении демографических проблем стало модным упоминать т. н. "блок Хейфица", который в 1991 г. опубликовал статью под названием "Рост населения может блокировать развитие, которое могло бы замедлить рост населения". С помощью математических расчетов Хейфиц пытается показать, что рост населения в "третьем мире" является фатальным, так что ситуация для ее стабилизации требует "неординарных" внешних мер (Примечание 10).

Разумеется, все эти утверждения о "перенаселении" планеты бедными как причины экологической катастрофы являются абсолютно ненаучными. Однако тоталитаризм неолиберального мышления таков, что практически никто в научных кругах не рискует указать на это. Тот миллиард, который населяет "первый мир", потребляет 75% ресурсов и выбрасывает в окружающую среду 75% отходов. Остальные 4 миллиарда потребляют и выбрасывают в три раза меньше, то есть один бедняк производит на Землю нагрузку в среднем в 10 раз меньшую, чем житель Запада. Кем же перенаселена Земля? Что касается парникового эффекта, то вклад одного жителя США равен вкладу 1450 жителей Индии. То есть, Индия с ее 600 миллионами жителей составляет как бы 2% от США – несущественная величина.

Аттали формулирует тезис о "золотом миллиарде" совершенно откровенно: "В грядущем новом мировом порядке будут и побежденные и победители. Число побежденных, конечно, превысит число победителей. Они будут стремиться получить шанс на достойную жизнь, но им, скорее всего, такого шанса не предоставят. Они окажутся в загоне, будут задыхаться от отравленной атмосферы, а на них никто не станет обращать внимания из-за простого безразличия. Все ужасы XX столетия поблекнут по сравнению с такой картиной" [8].

От мальтузианства либерализма – к идее "золотого миллиарда" неолиберализма

Понятие "золотой миллиард" есть прямое и необходимое следствие того "возврата к истокам", которое означал в западной цивилизации неолиберализм. Он вытекает из политэкономии капитализма и социальной философии гражданского общества. Вспомним историю.

В точном переводе "гражданское общество" – общество цивильное, цивилизованное. Из кого же оно состоит и каковы их отношения к тем, кто находится вне его, вне этой "зоны цивилизации"? Эту модель общества разработали в XVII в. философы Гоббс и Локк в развитие идей протестантской Реформации. Они дали представление о частной собственности, она и стала осью гражданского общества. Те, кто признают частную собственность, но не имеют ничего, кроме тела, живут в состоянии, близком к природному (нецивилизованному); те кто имеют капитал и приобретают по контракту рабочую силу, объединяются в гражданское общество – в Республику собственников. Это – ядро всей системы. Оно сплачивается необходимостью борьбы.

Вот слова Локка: "главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам – сохранение их собственности". Таким образом, гражданское общество основано на конфронтации с неимущими. Внутри себя "республика собственников" демократичная и правовая, но под этим правом – террор Французской революции, который был предписан философами Просвещения и Кантом как совершенно необходимое и даже моральное явление. Большая кровь есть основа "социального контракта" гражданского общества. Читаем в фундаментальной многотомной "Истории идеологии", по которой учатся в западных университетах: "Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата – собственности и капиталу. Демократическое государство – исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Те, кто не имеет ничего, кроме себя самих, как говорил Локк, не имеют представительства в демократии. Поэтому гражданская война является условием существования либеральной демократии". Это – война классов, война "ядра" против первой оболочки – пролетариев Запада ("Цивилизация против Природы").

Лютер и Кальвин, религиозно обосновав освобождение человека от всех общинных связей (возникновение свободного индивидуума) произвели революцию и в идее государства, обосновали возникновение государства, в котором представителями высшей силы оказываются богатые. Здесь уже не монарх есть представитель Бога, а класс богатых. Читаем у Лютера: "Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах – богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх". Богатые стали носителями власти, направленной против бедных (бедные – "плохие"). Государство перестало быть "отцом", а народ перестал быть "семьей". Общество стало ареной классовой войны.

А за морями от Запада жили люди, не признающие частную собственность. Согласно теории гражданского общества, эти люди находились в состоянии дикости. Западная философия создала образ дикаря, которого надо было завоевать, а то и уничтожить ради его же собственной пользы.

Теория гражданского общества и классическая политэкономия (либерализм) соответствовали той фазе развития капитализма, когда "первый мир" был разделен на нации-государства. Сегодня на смену региональным геополитическим представлениям пришли глобальные, которые потребовали пересмотра мышления. Возникла идеология (и, шире, целое культурное течение) – неолиберализм. В нем теория гражданского общества и политэкономия приложены к миру в целом. "Ядром" становится "первый мир", а главный его конфликт, его постоянная гражданская война, разыгрывается уже не с первой оболочкой (свои пролетарии приручены) – а с теми, кто находится в состоянии "дикости" (конфликт Север-Юг).

Вывод: как защитит себя "золотой миллиард"?

По расчетам влиятельного американского ученого Д. Пиментела (1987), "относительно высокие стандарты жизни могут быть обеспечены для всех живущих на Земле лишь если ее население составляет примерно один миллиард". Он и будет включать в себя победивших в войне за установление Нового мирового порядка. Он и будет "золотой миллиард".

Что же будет с теми, кто в него не будет принят? Аттали описал их судьбу в самых общих чертах. У него эта судьба представлена как бы результатом действия стихийных сил. Это совершенно противоречит всем глобалистским моделям, в которых предполагается реализация генерального плана, целенаправленные действия некоей "диктатуры элиты".

Надо изучать и слова, и дела. Выше мы приводили "слова", отвергающие национальный суверенитет над ресурсами, которые объявляются "общечеловеческой" собственностью – владением сильных. А вот слова, в принципе предполагающие лишение "слабых" народов права на воспроизводство. А. Печчеи сказал: "право давать жизнь нельзя безоговорочно отождествлять с правом деторождения, оно должно регулироваться исходя из общечеловеческих интересов" [4]. Философское утверждение огромной важности.

К области "слов", то есть культурной обработки людей, относится поднявшаяся в 80-е годы волна евроцентризма – в глубине своей расистской идеологии, согласно которой есть лишь одна цивилизация (западная), а все другие просто от нее отстали. Идеи евроцентризма воплощались в самые разные формы – от высокой философии (фон Хайек) до самого вульгарного расизма фильмов Копполы и репортажей ТВ.

Интенсивная идеологическая обработка шла во время операции " Возвращение надежды" в Сомали. ТВ неявно внушало оттуда западному обывателю мысль, что африканцы хоть и напоминают людей, но это низший, беспомощный подвид. ТВ регулярно показывало сомалийских детей с разрушенным нехваткой белка организмом, умирающих прямо перед камерой от голода. Рядом, как стандарт настоящего человека, показывался розовощекий морской пехотинец или очаровательная девушка из ООН. Приучая зрителей к образу умирающих африканцев, ТВ вовсе не делало белого человека более солидарным. Напротив, в подсознании (что важнее дешевых слов) происходит утверждение расистского представления об африканцах как низшем подвиде. Надо заботиться о них (как о птицах, попавших в нефтяное пятно), посылать им немного сухого молока. Но думать об этике? По отношению к этим тощим детям, которые глупо улыбаются перед тем как умереть? Сама постановка вопроса приводит среднего интеллигента в недоумение (Примечание 11).

Важной культурной программой, готовящей среднего обывателя к новым технологиям контроля над "бедными", был показ войны в Персидском заливе – и даже не столько войны, как эмбарго на торговлю с Ираком. При этом пресса скрупулезно докладывала о страданиях населения, о детской смертности из-за нехватки питания и лекарств, публиковались страшные снимки штабелей мертвых младенцев, уложенных в коробки от обуви. Это был эксперимент: принимает ли человек Запада такое обращение с бросившим вызов народом "иного мира"? Ведь эмбарго означало, что Запад присвоил себе право брать в массовые заложники мирных жителей и уничтожать их с целью оказать давление на противника. Типичное военное преступление. Эксперимент показал, что подавляющее большинство среднего класса Запада согласно на преступную политику в отношении "дикарей". Этому имеется множество и других, более мелких подтверждений.

В культуру Запада целенаправленно внедряется двойная мораль: человечество демонстративно разделяется на два подвида – избранных и подчиненных. Это также принято обыденным сознанием: обыватель искренне возмущается репрессиями Багдада против курдов своей страны, но совершенно равнодушен к интервенции в Ирак большой армии союзника по НАТО, который совершает карательный рейд против курдов.

Можно считать, что на данный момент западное общество психологически и идеологически подготовлено к любым, самым разрушительным действиям против "возмущенных голодных орд", которые вздумают как-то угрожать благоденствию "золотого миллиарда".

Часто говорится: цивилизация на распутье. А каков же выбор? Само умолчание является очень тревожным признаком. Между тем, выбор "вычисляется" просто. Кризис может быть преодолен двумя способами. Первый из них таков: мир "перерастает" индустриализм с его хищническим отношением к Природе и человеку, с бесконечным и бессмысленным наращиванием потребления в "ядре" – перейдет к "нерыночному" постиндустриализму с восстановлением человеческой солидарности и соединением экологичных, экономных форм хозяйства и потребления с самой современной наукой и этикой. Второй способ: полное подчинение всей Земли как источника ресурсов "первому миру"; разделение человечества на два подвида, находящихся в смертельной горяче-холодной войне – так, что победители составят "золотой миллиард"; этот "золотой миллиард" будет представлять собой особую интернациональную расу, обладающую совершенно иной моралью и иными правами, нежели "побежденные"; воспроизводство населения "побежденных" будет регулироваться исходя из "общечеловеческих интересов" (реально будет быстро сокращаться). Контроль за поведением оставленных для жизни "побежденных" будет осуществляться самыми жесткими средствами, находящимися "по ту сторону добра и зла".

Неолиберализм толкает к второму выбору. И это – не просто экономический и геополитический интерес, этот выбор является философским, а подспудно религиозным. Он означает "сотворение" человека "золотого миллиарда", нового "сверхчеловека" – завершение богоборческого (титанического) проекта индустриализма. Духовный лидер неолиберализма Ф. фон Хайек предположил необходимость изъятия естественных человеческих инстинктов солидарности и сострадания. Этот новый шаг к свободе противоречит биологической природе человека, в эволюции которого врожденный групповой инстинкт играл и играет огромную роль. Его искусственное подавление послужило важной причиной тяжелых социальных душевных болезней (наркомания, психозы) и периодических разрушительных вспышек возврата к групповой солидарности в виде фашизма.

Таким образом, речь идет о выборе, который означает собой сознательное создание идеологии, экономических и военно-политических структур глобального фашизма. Новизна в том, что это не привычный нацизм – фашизм одного государства-нации. Это – сплочение "золотого миллиарда" как новой глобальной расы господ, предупреждающих угрозу "революции бедных".

Мы ясно видим соединение в неолиберализме 90-х годов соединение четырех родовых признаков фашизма:

– Отказ от демократии как "неспособной справиться с глобальными проблемами". Сочетание технократизма с тягой к иррациональному (Примечание 12).

– Отказ от свободного рынка в отношениях с "чужими", ориентация на административно-командные рычаги "генерального плана" (Примечание 13).

– Потребность в создании особой высшей расы "золотого миллиарда".

– Замена естественного, традиционного языка "новоязом" с полностью искаженными смыслами слов (Примечание 14).

Сдвиг глобальной власти к фашизму – это и есть тот "тектонический сдвиг", та "революция власти", на которую намекают философы. Пока что мир находится в неустойчивом равновесии – жребий еще не брошен. В сторону фашизма чаша весов резко качнулась вследствие неолиберальной революции в СССР.

"Золотой миллиард" и идеологическая борьба в СССР (РФ)

Как и полагается новообращенным, советские неолибералы и прикрывавшая их верхушка КПСС, старались быть святее папы и выступали с резкими, часто скандальными мальтузианскими утверждениями. Понятие "золотой миллиард", хотя долго не использовалось в явной форме, было важной частью программы перестройки.

В крайне евроцентристской статье в "Вопросах философии" Н. Ф. Реймерс и В. А. Шупер ставят все точки над i: "На кончике иглы можно поместить сколько угодно чертей, но наша планета приспособлена не более чем для 1-1,5 млрд. людей"! Радикальный шаг от концепции Римского клуба. Право жить на Земле советские гуманисты теперь оставляют лишь каждому четвертому! Необходима селекция человечества, и на ее идеологическое обоснование были брошены огромные культурные силы.

Радикалы возродили культ сверхчеловека, убогую имитацию Ницше. Та антропологическая модель, которая была положена евроцентристами-радикалами в основу их идеологического похода, ведет к диктатуре ничтожного меньшинства, уверенного, что оно призвано командовать стадом, недочеловеками. Один из духовных лидеров демократической интеллигенции Н. Амосов дает такую трактовку человека: "Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству... За коллектив и равенство стоит слабое большинство человеческой популяции. За личность и свободу – ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых".

Здесь дана жесткая формула: человечество делится на подвиды; меньшинство ("сильные") подавляет и эксплуатирует большинство ("слабых"); носителем свободы и прогресса является меньшинство, эксплуатирующее "человеческое стадо".

В общественное сознание внедрялась "биологическая" аргументация в доказательство того, что у нас якобы произошло генетическое вырождение населения и оно в ницшеанской классификации уже не поднимается выше категории "человек биологический". Н. Амосов обосновывал необходимость, в целях "научного" управления обществом, "крупномасштабного психосоциологического изучения граждан, принадлежащих к разным социальным группам" с целью распределения их на два классических типа: "сильных" и "слабых".

В этой философии налицо и целый ряд других признаков тоталитарного мышления. Так, в ней органично присутствует идея не только диагностики, но и селекции людей. Вот Н. М. Амосов публикует свое кредо ("Мое мировоззрение") в "Вопросах философии": "Не исключено, что исправление генов зародышевых клеток в соединении с искусственным оплодотворением даст новое направление старой науке – евгенике – улучшению человеческого рода. Впрочем, это уже не очень отдаленное будущее. Еще ближе массовая генетическая диагностика физических, а может быть, психических недостатков у зародышей и ранние прерывания беременностей. По всей вероятности, изменится настороженное отношение общественности к радикальным воздействиям на природу человека, включая и принудительное (по суду) лечение электродами злостных преступников... Но здесь мы уже попадаем в сферу утопий: какой человек и какое общество имеют право жить на земле, и как это право реализовать".

Налицо тяга к технократизму, отрицающему саму духовность и существование хоть каких-то "жестких" нравственных ценностей. Опять кредо Н. Амосова: "Точные науки поглотят психологию и теорию познания, этику и социологию, а следовательно, не останется места для рассуждений о духе, сознании, вселенском Разуме и даже о добре и зле. Все измеримо и управляемо...". Итак, идеал – устранение гуманитарного знания, отказ от самих понятий Добра и зла.

В качестве идеального глобального порядка совершенно определенно предлагается мондиалистская формула мирового правительства с усмирением "бунтующих голодных орд". Н. Амосов пишет: "Созревание – это движение к "центральному разуму" мировой системы, возрастание зависимости стран от некоего координационного центра, пока еще не ставшего международным правительством... Можно предположить, что к началу ХХI века вчерне отработается оптимальная идеология... – частная собственность 70 проц. и демократия – в меру экономического созревания...

Это не означает бесконфликтности и даже не гарантирует постоянного социального прогресса... Будет сохраняться несовпадение интересов, продуцируемое эгоизмом и агрессивностью на всех уровнях общественных структур. Особенно опасными в этом смысле останутся бедные страны. Эгоизм, нужда могут мобилизовать народы на авантюрные действия. Даже на войны. Но все же я надеюсь на общечеловеческий разум, воплощенный в коллективной безопасности, которая предполагает применение силы для установления компромиссов и поддержания порядка. Гарантом устойчивости мира послужат высокоразвитые страны с отработанной идеологией и с достаточным уровнем разума".

Обширные цитаты из Н. Амосова приведены потому, что это – не изолированное, экстравагантное явление. Он издал важные книги и опубликовал, по сути, ряд манифестов советского неолиберализма в самых престижных газетах и журналах. Его авторитет в среде интеллигенции исключительно высок – согласно опросам, как духовный авторитет он в 1990-1991 гг. делил второе-третье место с Д.Лихачевым. Можно считать, что утверждения Амосова в какой-то степени отражали умонастроения политической части интеллигенции.

Отечественным вариантом малого "золотого миллиарда" стало понятие "новых русских" (new russians) – многонациональной касты избранных, живущих в совершенно ином, нежели основная масса населения, экономическом, правовом и этическом пространстве. Предполагается, что они и составят "квоту" России для включения в "золотой миллиард". Вся идеологическая подготовка к принятию деления русских на две расы, была исключительно жесткой и агрессивной – даже спустя всего два года шокирует та оскорбительная фразеология, которая была обрушена на головы "старых русских". Прогнозы же были с самого начала угрожающими. В 1991 г. в газете "Утро России" (органе Демократического союза) гражданин В.Кушнир пишет в статье "Война объявлена, претензий больше нет": "Война лучше худого лживого мира. После взрыва, находясь в эпицентре сверхситуации, ведя войну всех со всеми, мы сумеем стать людьми. Страна должна пройти через испытания... Война очищает воздух от лжи и трусости. Нынешняя "гражданка" скорее будет напоминать американскую, между Севером и Югом... Сражаться будут две нации: новые русские и старые русские. Те, кто смогут прижиться к новой эпохе и те, кому это не дано. И хотя говорим мы на одном языке, фактически мы две нации, как в свое время американцы Северных и Южных штатов. Я уверен, современная "гражданка" будет иметь смысл и полноценную победу".

Это – крайние выражения идеологии, но под ними была и философская основа, которая не вызвала никакого отторжения либеральной интеллигенции. Это – понятия "нового мышления" и "общечеловеческих ценностей". Если первое понятие обосновывало евроцентристскую утопию и разрыв с традиционными ценностями России (возникновение расы "новых русских"), то "общечеловеческие ценности" означали переход партийно-государственной верхушки на позиции мондиализма и капитуляцию в холодной войне. Но для нас здесь важнее то, что принятие формулы "общечеловеческих ценностей" логически ведет именно к глобальному фашизму и принятию идеи "золотого миллиарда".

Суть в том, что эта формула означает ту же духовную мутацию, что претерпела немецкая философия, породив фашизм – биологизацию ценностей. А значит деление людей на подвиды (или даже виды) по ценностным критериям. Человек – существо двух ипостасей: биологической и культурной. Культуры специфичны, обусловлены исторически, этнически и социально. Биологически люди составляют один вид homo saрiens. В гуманистической традиции принимается, что общечеловеческим могут быть только филогенетические, биологические структуры. Самая близкая к культуре врожденная система – инстинкты. Ценности же – продукт культуры.

Что означает формула "общечеловеческие ценности"? Означает, что ценностям придается статус биологического свойства человека. Следовательно, те этносы, которые отрицают или не понимают ценностей, признанных "общечеловеческими", не вполне принадлежат к человеческому роду (Примечание 16). Кто же составляет список "общечеловеческих ценностей", которые служат критерием отнесения к тому или иному подвиду? Именно те, кто входит в необъявленное мировое правительство. Когда нам во время перестройки излагали этот список, было очевидно, что речь идет о совершенно убогом наборе западных, даже более узко – иудейско-протестантских ценностей. Например, такая ценность как "свобода" (которой якобы не обладают народы России) формулировалась строго в понятиях протестантизма – как свобода индивидуума, а не соборной личности.

На этой общеидеологической базе конкретизировались частные утверждения, которые все жестче привязывались к идее "золотого миллиарда".

Вот, на первой странице газеты "Московский комсомолец" в 1991 г. член-корр. АН СССР А. Яблоков с негодованием пишет в адрес союзного правительства: "На четырех конференциях, проведенных ООН, принимались решения о необходимости сдерживания численности роста человечества. СССР упорно делает вид, что это его не касается. Касается! Неконтролируемое увеличение населения СССР влечет резкое падение уровня жизни, и молодежь почувствует это особенно остро". Это совершенно далекое от науки утверждение нисколько не смущало коллег-либералов, которые обвиняли СССР за то, что он "держит" такие малозаселенные пространства.

Важные положения высказаны в докладе ведущих российских экологов и администраторов в области экологической политики (включая министра В. И. Данилова-Даниляна) "Проблемы экологии России" [9] (Примечание 17). В предисловии к этой книге дана позиция авторов:

"Политическая основа стратегии устойчивого развития – желание сохранить status quo в мире, прибегнув к поправкам и починкам современной системы, но оттягивая момент неприятной истины, заключающейся в том, что безусловно прогрессивная на некий переходный период стратегия устойчивого развития в долгосрочной перспективе все равно неизбежно ведет к экологическому тупику, то есть к гибели человечества как биологического вида.

Авторы далеки от мысли, что рост экономики или научно-технический прогресс являются виновниками возникшей глобальной экологической катастрофы. Отказаться от цивилизации все равно, что выпрыгнуть из быстро идущего поезда, то есть погибнуть. Причина кризиса в чрезмерно выросшем населении, выросшем настолько, что стабилизация его на современном уровне уже не вернет мир к докризисному устойчивому состоянию" [9, с. 4-5].

Таким образом, вопреки собственным данным, которые показывают, что причиной экологического кризиса являются критические техногенные нагрузки (то есть, буквально "рост экономики и научно-технический прогресс"), причем эти нагрузки создаются небольшой, практически не растущей популяцией жителей развитых стран, авторы делают мальтузианский вывод: виноваты слишком быстро размножающиеся "бедные".

И даже полное прекращение роста народонаселения авторов не устраивает: "Проблема выживания связана с необходимостью сокращения потребления энергии на порядок, а, следовательно, и соответствующего уменьшения численности живущих на Земле людей. Задача заключается не в снижении прироста и не в стабилизации населения в будущем, а в его значительном сокращении... Задача значительного сокращения численности населения мира по сравнению с настоящим временем, в то время как оно быстро растет, – невероятно сложная для реализации и нелегко воспринимаемая проблема" [9, с. 312-313]. Как мы видим на практике, сложность реализации задачи по резкому повышению смертности и снижению рождаемости в России министров не испугали. Так что политика нынешнего режима, ведущая к сокращению населения России, отвечает "общечеловеческим интересам" и научно обоснована неолиберальными экологами.

Концепцию "золотого миллиарда" приняли и некоторые деятели националистического толка. Активно подхватил термин "золотой миллиард" один из идеологов "патриотической" оппозиции П. М. Хомяков. Он предлагает политикам приложить усилия, чтобы российский народ вошел в "золотой миллиард", поскольку Россия якобы имеет на это неоспоримые права и силу. Тем более, что при глобальном потеплении климата Россия окажется в выигрыше [10]. Эта наивная (или демагогическая) аргументация, сродни призывам М. Горбачева "пойти жить в наш общий европейский дом", скрывает главную цель – убедить общество принять саму идеи возможности и правомерности селекции человечества на две расы.

Специалист в области эволюции и историк науки Ю. В. Чайковский [11] рассматривает перспективы концепции "золотого миллиарда" с системной точки зрения и приходит к выводу, что эта система даже в идеализированных условиях недолговечна, а в реальности неосуществима. То есть, речь идет о мальтузианской утопии. Ю. В. Чайковский сравнивает 3 варианта стратегии на будущее:

1. Продолжать плыть как прежде, успокаивая себя "рациональным природопользованием", оставляя проблемы выживания будущим поколениям. Фактически при этом к выбрасыванию за борт предназначаются именно будущие поколения.

2. Прекратить технический прогресс, вернуться к донаучным способам отношений с природой. Эта позиция, начиная с концепции "пределов роста" Римского клуба, неоднократно обсуждалась и, недавно был, наконец, сделан вывод, у нас в стране стыдливо умалчиваемый: если отказаться от потребления невозобновимых источников энергии (не говоря уж об остальной технике), то население Земли должно будет сократиться в десять раз за ближайшие сто лет. Однако заставить всех ограничиться возобновимыми ресурсами и одним ребенком на семью нельзя без очень жестких мер. Иными словами, "пределы роста" означают вовсе не мирный переход к "нулевому росту" (как полагают мечтатели), а кровавую диктатуру наподобие диктатуры Пол Пота.

3. Обеспечить комфорт "золотому миллиарду". Если стратегия "отказа от прогресса" предполагает общее сокращении населения и душевого потребления, то стратегия "золотого миллиарда" неявно предлагает выбросить за борт цивилизации такое же количество людей, но целыми регионами. Хотя благополучие "золотого миллиарда" недолговечно, в среднесрочной перспективе стратегия его спасения вполне реалистична. Во всяком случае, более реалистична, чем стратегия тотальной борьбы с техническим прогрессом.

Ю. Чайковский видит выход в новом, более сложном (диатропическом) взгляде на мир, внедренном во многие области деятельности, особенно в экономику. По сути, речь идет о возникновении новой, постиндустриальной общественно-исторической формации.

Главный вывод Ю. Чайковского относительно "золотого миллиарда": последние данные науки говорят о недолговечности такой системы. Во-первых большая система не может долго существовать не развиваясь, т. е. прогресс необходим и неизбежен; во-вторых в больших системах невозможна и та равномерность (одинаковое число детей на семью, минимальное душевое потребление, единая стратегия разных стран), какую предлагают различные варианты "пределов роста". При существующих социокультурных условиях неизбежно устанавливается гиперболическое распределение величин, при которых основная масса благ принадлежит небольшому числу носителей ("слева почти все, справа почти все"). Это значит, что даже если наделить почти всеми благами "золотой миллиард" реально, невозможно равномерно распределить на Земле миллиард примерно одинаково обеспеченных людей. "Золотой миллиард" снова "расщепится" на две расы.

Заключение

Концепция "золотого миллиарда", предполагающая искусственное выделение из человечества нового "избранного народа", является утопией. Эта утопия порождена в ответ на нынешний общий кризис индустриализма и индустриальной цивилизации. Философской основой этой утопии является пессимистический индивидуализм, разрыв общинных связей человеческой солидарности, отказ от этики религиозного братства и коллективного спасения.

Те, кто считает себя причисленными к "золотому миллиарду", все более и более ощущают себя в осажденной крепости, которой угрожают быстро размножающаяся орда голодных, возмущенных бедняков. Утопия "золотого миллиарда", нереализуемая в принципе, порождает, однако, растущую агрессивность – вначале в идеологии и культуре, затем в политической и военной сфере. Уже есть все признаки консолидации новой, глобальной фашистской идеологии, которая может побудить к самым разрушительным действиям.

Принять или не принять саму идею "золотого миллиарда" – дело морального и даже религиозного выбора, ибо эта идея является радикально антихристианской (как и антиисламской и тем более антибуддистской). На волне неолиберальной и евроцентристской идеологии в России некоторая часть интеллигенции, видимо, впала в соблазн этой утопии и является ее радикальным пропагандистом. Эта часть оказывает и большое влияние на политический режим.

Что касается России, то имеется множество признаков того, что та часть мировой элиты, которая определяет экономическую и военную политику и контролирует СМИ, ни в коем случае не включает народы России в число тех, кто имеет шанс попасть в спасательную шлюпку "золотого миллиарда".

Литература

1. Кузьмич А. Россия и рынок (В свете советского и международного права). // Воскресенье, 1990, № 4, а также в книге А. Кузьмич. Заговор мирового правительства (Россия и "золотой миллиард"). М.

2. Леге Ж. Экология и политика // Мир науки, 1976. № 2. с. 8-97

3. Meadows D. et al. The Limits to growth. New York: Universe Books, 1972; Д. Х. Медоуз, Д. Л. Медоуз, Й. Рандерс. За пределами роста. М.:Прогресс, "Пангея", 1994. – 304 с.

4. Печчеи А. Человеческие качества. М.: Прогресс, 1985. 312 с.

5. Laslo E. Goals for Mankind: a reрort to Club of Rome on new horizons of human system. № 4. 1975.

6. "Наше общее будущее. Доклад международной комиссии по окружающей среде и развитию (МКОСР)". М. Прогресс. 1989. 372 с.

7. Toffler A. Рower Shift. New York. 1990. р. 4.

8. Жак Аттали. На пороге нового тысячелетия. М.: "Международные отношения", 1993. 135 с.

9. Лосев К.С., В. Г. Горшков, К. Я. Кондратьев, В. М. Котляков, М. Ч. Залиханов, В. И. Данилов-Данильян и др. /под ред. В. И. Данилова-Данильяна и В. М. Котлякова/. М. 1993. 348 с.

10. Хомяков П.М. Россия и золотой миллиард. // Интервью, 1993. № 1, а также в книге: Хомяков П.М. Национал-прогрессизм. М.: Паллада, 1995. С. 44-51.

11. Чайковский Ю.В. Познавательные модели, плюрализм и выживание// Путь, 1992. № 1. с. 62-108.

* * *

1 "Мегатенденции" – популярное, написанное для американцев изложение основных мировых проблем и тенденций.

2 Римский клуб – международная межправительственная организация, не имеет обязательного для всех членов устава, не ведет протоколов. По неписанным правилам в нее входит не более 100 человек. Клуб создан по инициативе вице-президента фирмы "Оливетти" Аурелио Печчеи. Координирует его деятельность Исполком из восьми человек. Исследовательские проекты выполняются учеными из разных стран и оплачиваются крупными фирмами. От Советского Союза в члены Римского клуба вошли академик Е. К. Федоров и член-корр. Д. М. Гвишиани, а в 1987 году академик Е. М. Примаков и писатель Чингиз Айтматов. В июле 1989 года в СССР была учреждена национальная Ассоциация содействия Римского клуба.

3 Книга вышла на 30 языках, а количество проданных экземпляров составило около 4 миллионов – уровень невероятный для научно-популярного издания. Более 1000 учебных курсов в университетах использовали книгу как учебное пособие, что свидетельствовало о восприятии доклада научной элитой.

4 Работы по глобальному моделированию были начаты и в СССР (см. Моисеев Н. Система "Гея" и проблема запретной черты". "Мир науки", № 1, 1985).

5 По сути, этот доклад показал, что проблема не в нехватке природных ресурсов, а в господствующем социальном порядке, но этот вывод был полностью исключен из обсуждения.

6 Восклицание Печчеи было чисто риторическим. Уже сегодня 1/4 населения Земли ("золотой миллиард") потребляет 60% продовольствия – в среднем на душу населения в 4,5 раз больше, чем представитель "бедного" большинства человечества.

7 Яркий, хотя и примитивный пример технократического подхода, якобы устраняющего идеологию, было представление реформы Е. Гайдаром. В его докладах человек был полностью исключен из рассмотрения.

8 Новый показатель соотношения доходов дал совсем иную картину и совершенно иную динамику. Соотношение доходов 20% самой богатой части населения Земли к 20% самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 60:1 в 1989 (если же учесть внутреннюю неравномерность распределения дохода в бедных странах, то для 1988 г. этот показатель равен 140:1). Важна и абсолютная разница в доходах: в 1989 г. для 20% самых богатых и самых бедных эта разница на одного человека составила 15149 долл., а в 1960 г. была 1864 (пересчитано на доллары 1989 г.).

9 Еще в 80-е годы была бы немыслимой сама эта фразеология в устах международного деятеля такого ранга: "готовые к бунту", "орды" и т. д. Сам язык показывает, что в мире произошел колоссальный культурный сдвиг.

10 На симпозиуме в Бразилии в 1992, в преддверии форума "Рио-92", при обсуждении "блока Хейфица" китайский ученый Ху Дао-и прямо сказал западным коллегам: "то, что вы имеете в виду, совершенно ясно: лишних людей можно только убить". Я участвовал в этом симпозиуме, и осталось исключительно тяжелое впечатление: известные ученые, умные и симпатичные люди при обсуждении демографической темы вдруг на глазах превращались в фанатиков, объятых мистическим ужасом. "Эти голодные орды размножаются без остановки! На Земле не остается кислорода! Надо немедленно что-то делать!".

11 Представим, что умирает ребенок у европейца. И врываются, отталкивая отца, деловые юноши с телевидения, со своими камерами и лампами, жуя резинку. Записывают зрелище агонии. А назавтра где-нибудь в баре, какой-то толстяк будет комментировать перед телевизором, прихлебывая пиво: "Гляди, гляди, как откидывает копыта, постреленок. Как у него трясутся ручки". Как-то на Западе, участвуя в дебатах о ТВ, я предложил этот "мысленный эксперимент". Всех передернуло. Но ведь ваше ТВ, сказал я, это делает регулярно по отношению к африканцам – и вы не видите в этом ничего плохого.

12 Жак Аттали пишет: "Проблемы, которые будут досаждать человеку грядущего тысячелетия, требуют, чтобы мы восстановили идею зла и идею святости, поставив их в центр политической жизни" [].

13 "Бедным" странам закрыт доступ на финансовый рынок Запада: кредиты не только обусловлены массой разорительных политических условий, но и исключительно дороги. В течение 80-х годов кредиты "бедным" странам давались под 17% годовых, а в страны "золотого миллиарда" – под 4%. Железным занавесом закрыт для "бедных" стран рынок рабочей силы. Только из-за дискриминации на этом рынке развивающиеся страны теряют в год не менее 500 млрд долл. Только полной дезориентацией можно объяснить ту радость, которую выражает левая оппозиция, слыша "антирыночные" заявления западных футурологов: признак фашизма принимают за тягу к социализму.

14 Вот пример: расстрел парламента и разгон Конституционного суда президентской группировкой в России западная пресса представляла как "защиту демократии" – и это не вызывало у западного обывателя никакого недоумения.

15 Соучаствующее с нынешним режимом в "реформировании" России культурное течение интеллигенции склоняется к тоталитаризму и в силу своего болезненно мессианского мироощущения. Эти люди настолько искренне верят в свою избранность, в свое интеллектуальное и моральное превосходство над массой сограждан, что теряют чувство меры. Вот пианист Николай Петров всерьез говорит о "грузе ответственности": "Прекрасно понимаю, что заставило моего великого друга Мстислава Леопольдовича Ростроповича в том знаменитом августе написать завещание и прилететь в Москву. Какое-то очень острое ощущение, что не на кого страну оставить... Не оставлять же, в конце концов, мою страну вороватым чиновникам и бестолковым люмпенам".

16 Очевидно, например, что иранцы сегодня в большей своей части не приемлют западного индивидуализма, западной демократии и этики. Они искренне приговаривают к смерти Салмана Рушди, в своем романе оскорбившего Аллаха. Конфликт ценностей налицо. Иранцы не разделяют ряд ценностей, которые "первый мир" объявил общечеловеческими. Следовательно, иранцы – не вполне относятся к роду человеческому.

17 Симптоматично, что книга названа по-русски "Проблемы экологии России" – и там же на титуле переведена на английский уже иначе: "Россия в экологическом кризисе" (Russia in Environmental Crisis). Это говорит о заведомом двоемыслии авторов: одно говорить Западу, другое – населению России.


В журнале "Наш современник", 1999

Россия: что значит "не быть Западом"?

Почти двадцать лет назад Андропов сделал потрясающее для политика признание: "Мы не знаем общества, в котором живем". Наша гуманитарная интеллигенция, по своей душевной лености, даже не поняла, что это был крик отчаяния, обращенный именно к ней. Что же это за общество – Россия? Почему вдруг стали отказывать вроде бы надежные социальные и философские учения и теории? Как же можно реформировать, а тем более перестраивать его – ведь огромен риск повредить несущую опору. Вопрос остался гласом вопиющего в пустыне – ни беспокойства, ни интереса он не вызвал.

К ответу мы подбираемся у условиях, уже близких к катастрофе, под градом ударов и плевков. И чем ближе подходим к сути, тем сильнее визг: "Не сметь! Не трогать!".

Конечно, новое осмысление своего общества мучительно. Вроде бы приспособились к простым, устоявшимся понятиям. Кажется, с ними легче пережить безвременье. В этой приверженности есть большой смысл. Так ребенок, идя по страшному темному лесу, для храбрости поет знакомую песенку. Для него лес – хаос, все в нем неясно и тревожно. Это – коряга или леший? Куст шевелится или волк? Песенка – тот хрупкий, известный порядок, которым, как барьером, ребенок отгораживается от хаоса. Это – его защита в пути. Надо ли говорить ему в этот момент, что песенка его глупа или что он перевирает мотив?

Но не все мы – дети. И в лес мы забрели очень глубоко. Песенкой мы не спасемся. Нужно наладить свет и кое-где прорубаться через завалы и делать гать в трясине.

Завалы и заросли не так страшны, подобраться можно. Бывает, решишься расчистить заросли бурьяна за старым домом. Кажется, невозможно, косу сломаешь – что там в них таится. Но идешь мало-помалу, коса срезает узенький рядок, и просвечивают и камни, и железяки. Обходишь с другой стороны – еще виднее. И вот – чистое место, ветер и солнце довершили дело.

Давайте выкосим еще часть заросли, подберемся к утверждению, которое стало почти заклинанием, и часто пошлым – что Россия – не Запад. Само по себе оно ведь бессодержательно, банально. Нам же важна суть, причем та ее часть, что прямо связана с нашим нынешним бедственным положением. Что помешало нам легко и благостно, по приказу Горбачева, "вернуться в цивилизацию"? И почему, если несовместимость (а не только отличие) имеется, мы ее не разглядели?

Восприняв, в XVIII веке, европейскую систему образования и вообще "прорубив окно в Европу", Россия не могла не впустить в себя некоторые духовные вирусы Запада. Один из них – евроцентризм. Это – идеология (вернее сказать, метаидеология, идеологический фон, на котором могут строиться частные, даже конфликтующие идеологии). Как идеология, евроцентризм сложился в век Просвещения и колониальных захватов, в эпоху становления современной западной цивилизации. Он предполагает такое видение истории, при котором путь, пройденный Западом, признается единственно правильным ("столбовая дорога цивилизации"), а все остальные варианты развития есть отклонения, ведущие к отставанию и "слаборазвитости".

Проникнутый евроцентризмом человек лишен способности правильно взвешивать исторические события. Он уверен, например, что техника, искусственный мир, в котором он живет, создана, в основном, в Новое время, цивилизацией Запада. Он видит лишь электричество, телевидение, самолет. А хлеб – это часть природы. Не понимает уже, что для судеб человечества приручение лошади или выведение культурной пшеницы и картофеля были несравненно важнее изобретения электричества и атомной бомбы. Виднейший антрополог ХХ века Клод Леви-Стросс пишет: "Вся научная и промышленная революция Запада умещается в период, равный половине тысячной доли жизни, прожитой человечеством. Это надо помнить, прежде чем утверждать, что эта революция полностью перевернула нашу жизнь".

Вирус евроцентризма, внедренный в сознание культурного слоя России, можем уподобить латентному вирусу – он всегда в организме, но в особых условиях активизируется и вызывает страшные эпидемии. К какому расщеплению сознания приводит его действие, видно уже на трагической судьбе Чаадаева, "первого русского философа", патриота России, в то же время отрицавшего весь ее исторический путь и тем самым разрушавшего ее "национальную субстанцию".

При всякой атаке на устои российской цивилизации радикальные идеологи пишут на своем знамени имя Чаадаева и на все лады повторяют его сентенции вроде: "ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины" или "мы составляем пробел в нравственном отношении".

Отношение к родной стране определяется не знанием и не логикой – оно сродни религиозному чувству. Чаадаев знал примерно то же, что и Пушкин. Но Пушкин писал "Руслана и Людмилу" или "Полтаву", а Чаадаев такие строки: "Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства – и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника... Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя... Явившись на свет, как незаконнорожденные дети, лишенные наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из наставлений, вынесенных до нашего существования... Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в человечество...". И так далее, вплоть до возмущения самим климатом в "стране, о которой можно не на шутку спросить себя, была ли она предназначена для жизни разумных существ"(1).

Оговорюсь, что речь я здесь веду не о Чаадаеве, а о его использовании в идеологии. Сам же Чаадаев – явление сложное, "неоднозначное", с трудно постигаемой логикой, сложный философ и большой патриот. Одной ветвью своей расщепленной мысли он дал богатейшую аргументацию для западников, а потом и евроцентристов. Об этой ветви мы и говорим.

Вслед за Чаадаевым наши евроцентристы видят первородный грех России в принятии "неправильной" ветви христианства. Эта формула задана Чаадаевым более 150 лет назад: "Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими [западными] народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания"(2).

Но чем больше людей проходило через школу, тем сильнее вирус евроцентризма теснил тот нравственный устав, что питался православием. Вся история человечества увидена нам через очки Запада. Мы учили перипетии политической борьбы в Древнем Риме и схваток между Дантоном и Робеспьером, но практически ничего не знаем о великих цивилизациях ацтеков и майя, Китая и Индии, не говоря уж об Африке. Уже этим нам была навязана установка евроцентризма: "Восток – это застывшая маска". Восток (то есть все, что не "Запад") не имеет истории.

Если вспомнить школьный курс, то приходится поразиться, как мы не замечали очевидной вещи: даже древние войны этот курс истории освещал, как бы воюя на стороне Запада. Вот греко-персидские войны – мы конечно на стороне греков, благородных героев. Даже подлое и хамское разграбление крестоносцами православных святынь Константинополя сумел как-то скрыть и приукрасить курс истории, преподаваемый в России.

Одна из самых основательных причин тому – не козни масонов, а огромное и мощное, давно поставленное на Западе "производство духовного ширпотреба" для культурного слоя – едва ли не более важная притягательная сила, чем производство хороших автомобилей и косметики. Устами своей героини Пушкин говорит в "Рославле":

"Мы и рады бы читать по-русски,, но словесность наша кажется не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограничена. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же от всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только "Историю Карамзина"; первые два или три романа появились два или три года назад: между тем как во Франции, Англии и Германии книги, одна другой замечательнее, следуют одна за другой... Журналы наши занимательны только для наших литераторов. Мы принуждены все, известия и понятия, черпать из книг иностранных; таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые известные наши литераторы. Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлера и не довольствуемся произведениями костромских модисток".

Главный результат этого для нас состоял в том, что и для осмысления нашей собственной истории и нашего общественного бытия мы применяли идеологический аппарат евроцентризма, со всеми его понятиями, ценностями и мифами. Этим отмечен весь XIX век, примерно так же, ни больше и ни меньше, это проявилось на том этапе, когда в нашем обществоведении господствовал вульгарный истмат с его представлениями о "правильном" процессе смены общественно-экономических формаций.

В результате мы пришли к такому положению, когда высшие руководители страны вынуждены были признать: "Мы не знаем общества, в котором живем". Это – исключительно тяжелое признание, знак назревающей беды.

Беда и разразилась, почти никем не распознанная, – когда во время перестройки евроцентризм стал официальной идеологической догмой. "Возвращение на столбовую дорогу цивилизации" и "Возвращение в наш общий европейский дом" – блуждающие огоньки идеологии перестройки, которые поставили Россию на грань гибели.

И ученые, и художники, которые пошли за этими блуждающими огнями, стали, помимо своей воли, не просто идеологами, а и радикальными фальсификаторами (о тех, кто делал это по доброй воле, мы не говорим). Сталкиваясь с тем, что происходило на их глазах, они все больше и больше заходили в тупик. Все очевиднее было, что на все действия реформаторов-"западников" – как власть имущих, так и действующих "всего лишь" Словом – Россия отвечала "неправильно". Эти аномалии, которые сделали бы беспомощными любых правителей, даже бескорыстных, усугубили кризис. Реформа, которая давно назревала и которой все ждали, явно буксует – при полном отсутствии чьего бы то ни было сопротивления, которое можно было бы выявить и подавить. И дело не только в том, что к власти пришла самая алчная и разрушительная политическая группировка, которая оттеснила "хороших реформаторов". Боюсь, что "незнание общества" было общим для всего нашего культурного слоя – было явлением социальным(3).

Подойдем к делу, отметив для примера лишь некоторые из аномалий в "поведении России", наблюдаемой через фильтр евроцентризма.

Стратегия перестройки, опробованная в экспериментальном порядке в Польше и Чехословакии, предполагала, что КПСС должна растаять, как дым. Расчет был вполне разумен: большая часть из 18 млн. членов партии вступила туда не из пылкого энтузиазма, а потому, что это было выгодно. Значит, как только пребывание в партии станет невыгодным, люди тихо разойдутся, как это и произошло в "европейских" соцстранах. Но у нас, несмотря на мощную кампанию очернения, произошло нечто непредвиденное. Люди уперлись и не только не желали понимать намеков, но и обнаружили нарастающее упрямство. КПСС не распадалась, а все более мрачнела(4). Пришлось "демократам" ее запретить, что было исключительно неприятным сбоем во всем их плане либеральной реформы. Ибо запрещенная партия выныривает, как Иванушка из кипятка, обновленной, очищенной от старых грехов. Теперь приходится тратить массу сил и денег, чтобы навесить на КПРФ старые грехи коммунистов – и это не вполне получается.

Крах потерпела и сама великая, богоборческая идея создать в России "рыночную экономику" (само это понятие – метафора, а вовсе не вульгарный "рынок товаров"). Для этого надо было превратить в товар три вещи: деньги, землю и рабочую силу. Создать рынок денег, земли и труда. Внешне вроде бы удалось начать "продавать деньги", но и то как-то коряво – сначала их пришлось у людей отнять через цены и ложные банки. А рынок не совместим с грабежом. С "рынком труда" вообще получилось черт знает что, наши западные учителя просто остолбенели от удивления (да и, похоже, напугались больше, чем самого страшного большевика с ножом в зубах). Люди, вопреки всем законам рынка, работают, иногда по полгода не получая зарплаты. Они отдают свой труд не как товар, а как некую общественную ценность. Зарплату они требуют не по формуле эквивалентного обмена "товар-деньги", а как средство существования. Аргументом редких демонстраций протеста не стало нормальное обвинение обманутого на рынке торговца: "Вы украли мой товар!". Рабочие и учителя требуют: "Заплатите, ибо мне нечем кормить ребенка!". Аргументация от справедливости, а не от рынка(5).

Итак, через пятнадцать лет реформаторам опять приходится констатировать: "Мы не знаем общества, в котором живем!".

Фатально ли это незнание и непонимание? Нет, оно не только не фатально, оно уже совершенно неоправданно. Я бы сказал, что оно уже постыдно, но это, вероятно, было бы преувеличением. Ибо состояние умов нашей интеллигенции, которая, в общем, как раз и вырабатывает связное, рациональное знание об обществе, предопределено реальными историческими условиями. Упреки бессильны, хотя и небесполезны.

Поведение России оказывается совсем не аномальным и даже нисколько не странным, а вполне правильным, если глядеть на нее не через очки евроцентризма, а применить хорошо уже разработанное в науке представление о двух разных типах общества: современном обществе и традиционном обществе. Современное общество возникло в Западной Европе на обломках традиционного общества Средневековья (Возрождение было переходным периодом, их "перестройкой"). Те культуры и цивилизации, в которых такой глубокой ломки не произошло, продолжали развиваться в условиях той или иной разновидности традиционного общества. Россия – как в облике Империи, так и в образе СССР – была классическим примером традиционного общества. Это – главный мой тезис.

Названия "традиционный" и "современный" совершенно условны и, думаю, неудачны, первоначальный смысл их уже не отражается выбранными словами. Кроме того, для уха образованного человека само слово "современный" звучит как положительная оценка. Но раз уж эти названия давно вошли в обиход, лучше не изобретать новых.

Поскольку эти названия обозначают такое сложное явление как общество, невозможно дать им короткое, но исчерпывающее определение. Само определение превращается в описание, почти рассказ, оно становится понятным через содержательные примеры, может дополняться и дополняться. От этого, впрочем, определение не становится менее научным. Все признаки, которые отличают два типа обществ, мы в статье рассмотреть и даже перечислить не можем. Постараемся нарисовать два образа крупными мазками, не надеясь получить портрет в академической манере, но выявить главное ядро признаков, показать фундаментальную несхожесть общества традиционного и современного.

Образы, о которых идет речь, слеплены усилиями множества ученых самых разных дисциплин и отражены в культуре многих народов. Ведь столкновения современного и традиционного обществ – и в виде колонизации, и в ходе самых разных программ модернизации – как столкновения Запада и "не-Запада", вызывали огромные потрясения, а иногда и гибель целых цивилизаций. Но начнем с науки.

Много сделали историки, которые работали не в ключе истмата, а использовали так называемый "цивилизационный подход" – не подгоняли исторический процесс под объективные законы и не разглядывали жизнь через призму классовой борьбы и смены социально-экономических формаций, а описывали зарождение, развитие и гибель той или иной цивилизации как отдельного целостного организма. Крупнейшим современным историком-энциклопедистом такого типа был А. Тойнби.

Сравнительное описание традиционного и современного общества составило целое направление в социальной философии и социологии. М. Вебер объяснял смысл этих понятий через становление современного капитализма ("духа капитализма") – но не как Маркс, который анализировал ячейку производственных отношений капитализма, а изучая революцию в духовной сфере и культуре(6). Он показал, какая пропасть пролегла между людьми с традиционной этикой и теми, кто проникся духом капитализма и воспринял "протестантскую этику". Нам, с нашим советским мышлением, трудно воспринять, например, мысль, которую настойчиво подчеркивал Вебер. Дух капитализма гнездится не только в буржуазии, но не в меньшей степени и в рабочих. Для устойчивости современного общества это даже важнее, чем буржуазное сознание самих капиталистов.

Думаю, если бы в советских вузах учили не только "Капитал", но и М. Вебера (или даже его раньше или вместо "Капитала"), то перестройка не могла бы пойти по такому разрушительному пути.

Уже после войны, особенно в 60-70-е годы, появилось много философских работ, посвященных самым разным сторонам жизни общества – таких, где для лучшего понимания сути Запада проводилось сравнение с обществом традиционным. Это работы о языке и цензуре, о власти, о тюрьмах и больницах, о школе, о скуке и многом другом. Создавалось два портрета в стиле импрессионизма, и они становились все отчетливее.

Очень плодотворным для нашей темы было то направление в анализе культуры, которое начал М. М. Бахтин (на западную мысль его работы оказали, наверное, большее влияние, чем в России). Один его анализ "культуры смеха" в период Возрождения, когда в Европе сосуществовали традиционное и очаги современного общества, дает блестящее представление целого среза нашей проблемы. Продолжая это направление, сегодня культурология дает нам довольно страшный образ "общества спектакля", создаваемого освобожденным от этики телевидением. Маленький человек в этом обществе превращен в зрителя, для которого создается "виртуальная реальность", так что он уже не способен отличить ее от "реальной реальности" и утрачивает свободу воли.

Огромный материал накопили этнографы и антропологи, изучавшие оставшиеся на Земле "примитивные общества" – племена и народы, образ жизни которых не замаскирован теми волнами модернизации, что претерпели культуры, вовлеченные в бурные мировые процессы. Поскольку подавляющее большинство таких исследовательских работ сделано учеными Запада (или получившими образование на Западе), любое наблюдение представляло собой контакт современного и традиционного общества и всегда включало в себя их сравнение. Любой отчет, статья или книга о таких исследованиях представляли нам два образа, с выявлением их различий, часто очень тонких.

К сожалению, нам мало знакомы "обратные" наблюдения, сделанные индейцами, папуасами или аборигенами Австралии над обществом Запада. Такие наблюдения есть, но они редко приобретают характер научных описаний и почти не попадают в доступную нам литературу (даже труды японских и китайских ученых)(7).

В послевоенные годы сравнительный антропологический анализ, то есть описание человека традиционного и современного общества, стал осознанной исследовательской программой. Она вобрала в себя огромный материал наблюдений и множества частичных открытий. В этой программе приняли участие виднейшие антропологи (К. Леви-Стросс, К. Лоренц, М. Сахлинс) и психологи (например, Э. Фромм). В их трудах последовательно и кропотливо снимались шоры и фильтры евроцентризма и трудно, по крупицам строилось знание без предвзятости, без идеологической заданности (насколько это возможно).

Полемизируя в начале 70-х годов с Ж-П. Сартром о причинах будущего краха СССР, К. Леви-Стросс дал классификацию подходов к видению традиционного общества "из современного", западного. Наиболее распространенным он считал "империалистический" подход (не вкладывая в это слово ругательного смысла) – втискивание реальности незападного общества в привычные западные понятия и термины. При этом реальность деформируется грубо, до неузнаваемости. Классическим примером такого подхода были, на мой взгляд, все рассуждения Т. Е. Гайдара о советской экономике.

Второй подход, свойственный обычно марксистам – "диалектический", когда общество видится через борьбу противоположностей, через какое-то главное противоречие. Это – тоже сведение к аналогу современного общества, осью и условием равновесия которого стала классовая борьба. Сам Леви-Стросс пытался развивать третий, "антропологический" подход – создание обширного свода понятий, позволяющих "перевести" сложную, малопонятную для Запада действительность традиционного общества на язык, доступный мышлению западного человека.

Огромный материал дали, казалось бы, чисто прагматические, приземленные исследования японского стиля управления промышленными фирмами. Эти работы велись в 60-70-е годы совместно американскими и японскими учеными и были вызваны "японским чудом". Сначала в США было много иллюзий: казалось, стоит только разгадать секрет, обучиться трем-четырем приемам, и можно внедрить японский стиль на американских предприятиях с тем же успехом. Все оказалось сложнее, речь шла о глубоких различиях культур. "Приемы" управления, естественные и эффективные в Японии, на американских служащих оказывали совершенно противоположное действие. Поскольку эта проблема изучалась "с обеих сторон", нередко смешанными японско-американскими группами специалистов, причем "западная сторона" стремилась чему-то научиться и отбросила гонор, в этих исследованиях как раз и реализовался антропологический подход, давший ценное знание и о современном, и о традиционном обществе.

Наконец, История поставила один жестокий эксперимент, который хотя и остался очень мало изученным, все же не мог не заставить думать. Это фашизм – попытка искусственного превращения современного, гражданского общества в архаическое, традиционное. Попытка преодолеть индивидуализм и соединить людей обручами жесткой идеологии в "сноп", подчиненный единой воле. Эта противоестественная архаизация современного общества Германии потрясла весь мир, эмоции затруднили изучение самого явления. Но сегодня, когда страсти немного остыли, изучение фашизма расширяет наши знания об обоих типах общества и тех процессах, что происходят при их насильственной трансформации.

Таковы основные источники достоверного, хорошо систематизированного, обработанного согласно строгим научным нормам знания о традиционном обществе. Можно назвать это знание материалистическим, ибо оно не включает в себя никаких неуловимых, мистических понятий, не нуждается в обращении к мифам и тайнам загадочной души – русской, китайской и т. д. Все утверждения можно проверить наблюдением и логикой, что и является признаком научного знания.

Разумеется, помимо науки над осмыслением нашей проблемы трудилось искусство. Оно создало другой, еще более обширный запас знания, "записанного" в художественных образах. Некоторые великие художники приближались к осознанному сопоставлению двух типов общества (особенно когда отражали эпизоды столкновения цивилизаций, как, например, Лев Толстой в "Войне и мире"). Освоение художественного знания – задача, пожалуй, более сложная, поскольку проникновение в чужую культуру намного труднее, чем в научные тексты, следующие, насколько можно, общим стандартам. Но уж русскую-то литературу мы можем читать и понимать. Поразительное дело: когда перечитываешь Пушкина, Толстого или Шолохова после освоения самых основных понятий о традиционном обществе, Россия открывается перед тобой совсем новой стороной. Начинаешь видеть и понимать у этих художников иные грани и краски, которых раньше и не замечал.

В целом, два массива знания – научное и художественное – не противоречат друг другу, а гармонически дополняют. Это само по себе – важный аргумент, подтверждающий верность главных положений научной концепции традиционного общества.

Разумеется, понятия "современное" и "традиционное" общество есть абстракции. В действительности эти модели нигде в чистом виде не встречаются. Любое известное нам самое примитивное общество уже в какой-то мере модернизировано, перенимает западные технологии, понятия, общественные институты. А любое самое лишенное традиций общество Запада (скажем, США) несет в себе какие-то архаические черты. И не только несет их в себе как пережитки, но и порождает их, культивирует в своем развитии – воспроизводит утраченный традиционализм.

И еще одна оговорка. Поскольку современное общество есть продукт индустриальной цивилизации, а традиционное общество корнями уходит в цивилизацию аграрную, этот признак переносят в наши дни и считают, что в промышленно развитых странах везде сложилось современное общество. А в странах отсталых, сельскохозяйственных осталось традиционное. Это неверно. Степень промышленного развития не служит существенным признаком. Япония – в высшей степени развитая промышленная страна, но сохранившая самые главные черты традиционного общества. С другой стороны, сельскохозяйственные плантации в Зимбабве – очаги уклада современного общества.

Перечислим те главные признаки традиционного и современного обществ, которые составляют ядро, выдающиеся черты двух "портретов". Сравнение двух типов общества по каждому признаку – это отдельная, почти неисчерпаемая тема.

В любом обществе картина мироздания служит для человека той базой, на которой строятся представления об идеальном или допустимом устройстве общества. "Естественный порядок вещей" во все времена был важнейшим аргументом в идеологических спорах. Поэтому самые первые, фундаментальные различия двух типов общества проявляются уже в том, как человек воспринимает пространство и время.

Различное восприятие физических категорий пространства и времени определяют не только "картину мира" и относятся не только к рациональной сфере. С ними тесно связано мироощущение. Человек традиционного общества, видя мир как Космос, испытывает не просто очарование, для него мироздание обладает святостью. В обществе современном мир рационален (десакрализован, лишен святости). И дело здесь не в отношении к сложившимся религиям или Церкви. Говорят, что в человеке традиционного общества сохранился "естественный религиозный орган".

Физическая картина мира во многом предопределяет и представление человека о своем месте в мире, а также о его соотнесении с другими людьми. Это – антропологическая модель, которая доминирует в сознании людей в том или ином обществе, ответ на вопрос "Что есть человек?". Представления о человеке в традиционном и современном обществе различаются кардинально.

Из представлений о мире и о человеке вытекает и стихийная социальная философия, свойственная обыденному сознанию (она может весьма сильно отличаться от официальной идеологии). Это – представление об обществе, о том, как нужно человеку жить с другими людьми, каковы права и обязанности личности в обществе. Общество как семья или общество как рынок – так можно кратко выразить главные метафоры традиционного и современного общества.

В разных обществах, с разными представлениями о правах и долге человека, формируются два резко различающихся типа государства и власти. Патерналистское, иерархически построенное государство, которое обосновывает (легитимирует) свою власть "сверху" через религию или идеологию – в традиционном обществе. Либеральное, не берущее на себя слишком много государство гражданского, современного общества, которое легитимируется "снизу", голосами граждан.

Эти два типа государства различаются не только способом легитимации, общей конструкцией, представлением об обязанностях перед подданными, но даже и совершенно разными ритуалами и символами отправления власти (например, ритуалами голосования).

В традиционной и современном обществах складываются очень различные, поразительно несхожие системы права. Право традиционное настолько кажется странным человеку Запада, что он совершенно искренне считает традиционное общество "неправовым". Напротив, приложение норм права гражданского общества к традиционному (что случалось во многих частях света в периоды "модернизаций") наносит людям и целым народам тяжелые травмы, которые порой достигали уровня геноцида.

Исходя из разных представлений о Природе, человеке и обществе, люди по-разному формировали хозяйство – производство и распределение материальных жизненных благ. Производство, нацеленное на потребление (экономия или натуральное, т. е. естественное хозяйство), и производство, предназначенное для получения дохода (хрематистика, рыночная экономика) – две совершенно разных траектории хозяйственной деятельности.

Господство рыночной экономики в современном обществе было связано с возникновением совершенно нового, необычного с точки зрения традиций отношения к собственности, деньгам, труду и превращению вещи в товар. Содержание всех этих понятий настолько различается в современном и традиционном обществах, что нередко представители разных культур, даже из числа специалистов, просто не понимают друг друга, хотя формально говорят об одном и том же. То изумление, с которым сегодня Запад смотрит на все происходящее в России, во многом связано с тем, что одним и тем же словом у нас и на Западе обозначаются совершенно разные явления(8).

За этим частным случаем стоит фундаментальное различие двух типов общества – характер языка. Когда на руинах Средневековья вырастало современное общество Запада, одним из важнейших условий его консолидации было создание принципиально нового языка взамен "туземного". Новый язык, многое взявший от науки, стал рациональным, освободился от темных, идущих в глубь традиции и преданий смыслов. Слово стало свободным, лишенным святости и связанных с нею запретов (только тогда и могла появиться сама идея свободы слова). Возникла целая технология создания, преподавания и использования языка.

Все эти признаки можно детализировать, множить, доводить до тонких нюансов. Знания о традиционном обществе, накопленные за последние полвека, в том числе особенно о традиционном обществе России (СССР), изучению которого была посвящена целая научная дисциплина советология, позволили найти уязвимые точки в этой сложной и хрупкой конструкции. Потому-то перестройка превратилась в потрясающую по своей эффективности операцию по слому советского общества. К несчастью, знания, полученные без любви, могут служить только для разрушения. Для восстановления России мы должны понять ее сами.

Отдельные из перечисленных выше признаков традиционного общества мы рассмотрим в других статьях, обсуждая те или иные проблемы нашей жизни. Здесь же затронем, скорее для примера, лишь одно из различий.

Понятие пространства и времени

В самом фундаменте современного общества лежит идея свободы в ее новых, внеэтических измерениях. Большое значение для такого освобождения человека имело новое представление о пространстве, данное механистической картиной мира, новое понимание бесконечности. Хотя утверждение о бесконечности Вселенной, отрицающее замкнутый аристотелевский Ксомос, уже было важной составной частью еретической картины мироздания Джордано Бруно, лишь ньютоновская механика убедила человека в этой идее. Снятие пространственных ограничений изменило мироощущение людей, породило убежденность в возможности неограниченной экспансии, столь важную для идеологии индустриализма.

По словам Н. А. Бердяева, "Замкнутое небо мира средневекового и мира античного разомкнулось, и открылась бесконечность миров, в которой потерялся человек с его притязаниями быть центром вселенной". Человек традиционного общества видел мироздание как Космос – упорядоченное целое, с каждой частицей которого он был связан мириадами невидимых нитей, струн. К. Э. Циолковский говорил, что Земля – колыбель человека, Космос – его дом. Человек – не эксплуататор своего дома, а рачительный и ответственный хозяин.

Наука разрушила Космос, представив человеку мир как бесконечную, познаваемую и описываемую на простом математическом языке машину. Человек был выведен за пределы этого мира и противопоставлен ему как исследователь и покоритель. Вот красноречивый штрих: более полувека в мире осуществляются две технически сходные исследовательские программы, в которых главный объект называется совершенно разными терминами. В СССР (теперь России) – космос, в США – sрace (пространство). У нас космонавты, там – астронавты.

Конечно, те традиционные общества, которые включились в промышленное развитие, восприняли научные представления о пространстве и времени, но так, что прежнее мироощущение при этом не было сломано. Научные представления, служа инструментами, сосуществуют с космическим чувством, хотя процесс их освоения был весьма болезненным.

Вот как излагает мироощущение современного русского человека А.Ф.Лосев: "Не только гимназисты, но и все почтенные ученые не замечают, что мир их физики и астрономии есть довольно-таки скучное, порою отвратительное, порою же просто безумное марево, та самая дыра, которую ведь тоже можно любить и почитать... Все это как-то неуютно, все это какое-то неродное, злое, жестокое. То я был на земле, под родным небом, слушал о вселенной, "яже не подвижется"... А то вдруг ничего нет, ни земли, ни неба, ни "яже не подвижется". Куда-то выгнали в шею, в какую-то пустоту, да еще и матерщину вслед пустили. "Вот-де твоя родина, – наплевать и размазать!" Читая учебник астрономии, чувствую, что кто-то палкой выгоняет меня из собственного дома и еще готов плюнуть в физиономию".

Надо сказать, что и через несколько веков после принятия механистической картины бесконечного мира данная этой картиной свобода остается источником тоски западного человека, осознавшего, по выражению современного ученого Жака Моно, что он, "подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям".

Ощущая мир как Космос, человек чувствует себя как в уютном доме, за благополучие которого он отвечает. Человек же, затерянный в бесконечной Вселенной, придавлен бессмысленностью бытия. Шопенгауэр сравнивал человечество с плесенным налетом на одной из планет одного из бесчисленных миров Вселенной. Эту мысль продолжил Ницше: "В каком-то заброшенном уголке Вселенной, изливающей сияние бесчисленных солнечных систем, существовало однажды небесное тело, на котором разумное животное изобрело познание. Это была самая напыщенная и самая лживая минута "всемирной истории" – но только минута. Через несколько мгновений природа заморозила это небесное тело и разумные животные должны были погибнуть".

Воздействие космического чувства на всю культуру огромно. Космос, в центре которого находился человек, созданный по образу и подобию Бога, обладает святостью. Десакрализация (лишение святости) мира и разделение человека (субъект) и мира (объект) сделало отношение к миру в современном обществе рациональным. В традиционном обществе человек сохранил "естественный религиозный орган" (способность видеть священный смысл в том, что современному человеку кажется обыденным, профанным, технологическим).

Именно святость мира и включение в него человека порождает в традиционном обществе единую для всех этику. Напротив, современное общество "открыто" в том смысле, что его не ограничивают барьеры, в которых "замкнуто" традиционное общество – ни Бог, ни общая (тоталитарная) этика, ни Космос.

Утрата естественного религиозного органа привела Запад к сугубо рациональному мышлению и замене качеств их количественными выражениями (или суррогатами). Запад "знает цену всего и не знает ценности ничего" (еще сказано: "то, что может иметь цену, не имеет святости"). Напротив, освящение многих явлений, общественных отношений и институтов (например, Родины, Государства, Армии, Труда) – важнейшая сторона культуры российских народов.

Возникнув, современное общество произвело огромные изменения и в измерении пространства. Был совершен "прыжок из мира приблизительности в царство точности". Создание метрической системы было одним из первых больших проектов Великой французской революции. А в традиционном обществе мера была очень неточной и, главное, нестандартной. Аршин, да локоть, да сажень. А расстояние подальше измерялось в выражениях типа "часа два ходу" или "три дня пути на телеге". Точнее было и не нужно.

Создавая свой искусственный мир, человек традиционного общества "встраивает" его в данное природой пространство, не ищет прямых линий и прямых углов и плоскостей. Сакля лепится к скале, улочки старого города извилисты – сравните с планом Нью-Йорка. Поражают аэроснимки старинных городов, где столкновение с новым пространственным мышлением произошло очень быстро, в период короткого строительного бума конца прошлого века. На конгрессе по истории науки и техники в Испании докладчик показал план Гранады. Конфликт цивилизаций воочию. Средневековый город разрублен, как саблей, наискось, прямым проспектом, а в конце его начинаются квадраты кварталов современного города. Хайдеггер описывает два сооружения на Рейне, неподалеку одно от другого. Вот средневековый мост. Он так прилажен к берегам и реке, что кажется частью целого. А вот электростанция. Здесь сама река встроена в нее.

Столь же различны и представления о времени. У человека традиционного общества ощущение времени задавалось Солнцем, Луной, сменами времен года, полевыми работами – время было циклическим и не разделенным на маленькие одинаковые отрезки(9). У всех народов и племен был миф о вечном возвращении, о том, что время приведет его к родному дому, к утраченному раю. Научная революция разрушила этот образ: время стало линейным и необратимым. Это было тяжелое потрясение, из которого родился европейский нигилизм и пессимизм (незнакомый Востоку).

Нам кажется, что идея длящегося, устремленного вперед времени и идея прогресса заложены в нашем мышлении естественным образом. Между тем, это – недавние приобретения культуры. Даже человек Возрождения еще не мыслил жизнь как прогресс, для него идеалы совершенства, к которым надо стремиться, остались в античности. В сознании господствовала эсхатологическая концепция (сотворение мира – конец света), дополненная понятием циклического времени. Лишь начиная с XVII в. утверждаются линейные толкования истории и вера в бесконечный прогресс(10).

Когда время "выпрямилось", изменился весь строй жизни человека. В новом обществе возникло ощущение, что время утекает безвозвратно, и это стало своего рода психозом. Торопливость, экономия времени, постоянная зависимость от часов – признак современного общества, в резком контрасте с тем, что мы наблюдаем в любой традиционной культуре. На первом этапе развития современного общества часы стали главной метафорой мироздания (так что даже Бог у Ньютона был "часовщиком"). Испытывая ужас перед "утекающим" временем, человек Запада испытывает странное желание жить наперекор времени, побеждать его – есть клубнику именно зимой, а кататься на лыжах именно летом, не считаясь с расходами. Это – символический признак успеха. В культуре традиционного общества, напротив, хорошим тоном считается именно ощущать циклическую смену времен года: наслаждаться цветами, плодами, пейзажами сезона.

Характерно преломилось представление о времени в двух знакомых нам социально-философских учениях современности – социал-демократии, получившей распространение на Западе, и коммунизме, который укоренился в традиционных обществах России и Азии.

Маркс, указав Европе на призрак коммунизма, видел его не просто принципиальное, но трансцендентное, "потустороннее" отличие от социализма. Вступление в коммунизм – завершение огромного цикла цивилизации, в известном смысле конец "этого" света, "возврат" человечества к коммуне. То есть, к жизни в общине, в семье людей, где преодолено отчуждение, порожденное собственностью. Социализм же – экономическая формация, где разумно, с большой долей солидарности устроена совместная жизнь людей. Но не как в семье. "Каждому по труду" – принцип не семьи, а весьма справедливого общества.

Рациональный Запад за призраком не погнался, а ограничил себя социал-демократией, чей великий лозунг: "движение – все, цель – ничто!". Здесь – разное понимание времени. Время коммунистов – цикличное, мессианское. Оно устремлено к некоему идеалу (светлому будущему, Царству свободы – названия могут быть разными, но главное, что есть ожидание идеала как избавления, как возвращения, подобно второму пришествию у христиан). Время социал-демократов линейное, рациональное: "цель – ничто". Здесь – мир Ньютона, бесконечный и холодный. Можно сказать, что социал-демократов толкает в спину прошлое, а коммунистов притягивает будущее.

Очень красноречив и тот факт, что весь проект немецкого фашизма, поставившего целью сплотить немцев в искусственно созданное, как в лаборатории, квази-традиционное общество, с неизбежностью потребовал изменить и представление о времени. Воспользовались философией Ницше, который развил идею "вечного возвращения", и представление времени в фашизме опять стало нелинейным. Идеология фашизма – постоянное возвращение к истокам, к природе (сельская мистика и экологизм фашизма), к ариям, к Риму, построение "тысячелетнего Рейха". Было искусственно, средствами идеологии создано мессианское ощущение времени, внедренное в мозг рационального, уже перетертого механицизмом немца. Именно от этого и возникло химерическое, расщепленное сознание (многие народы имели и имеют ощущение времени как циклического – без всяких проблем). Мессианизм фашизма с самого начала был окрашен культом смерти, разрушения.

Конечно, сложность нашей проблемы в том, что в чистом виде никакие представления не встречаются и не осознаются. Большинство населения Земли вовлечено в системы образования (хотя бы через телевидение, радио, всю общественную жизнь), основанные на науке и мировоззрении современного общества. Все мы в большой мере модернизированы. Но мышление и чувства людей гибки и обладают огромной способностью к адаптации. Волны модернизации не подавили в человеке традиционного общества его космического чувства. Культурных мутаций в масштабах целых народов история не знает.

Мы должны понять, кто мы такие, в чем наш культурный генотип. А уж затем дополнять его, наращивать новое, увеличивать разнообразие – ни в коем случае не позволяя сломать стержень. Беречь его пуще, чем Кащей берег свою иголку.

На мой взгляд, главная трудность нахождения путей выхода из кризиса в том, что сегодня и в ближайшей перспективе Россия представляет собой традиционное общество с подорванными или испорченными главными "несущими" конструкциями.

Порча его структур – разрушение легитимности всего советского жизнеустройства – проводилась длительное время "парой сил" (верхушка КПСС – либеральная интеллигенция). Затем была проведена быстрая и мощная программа "молекулярной агрессии в ядро культуры" по теории революции Антонио Грамши (перестройка Горбачева), которая блокировала защитные силы общества. Последний этап этого процесса, который продолжается и сегодня – слом основных структур жизнеустройства под лозунгами его модернизации.

В нашем случае модернизация означала, на уровне деклараций, превращение России в один из вариантов современного общества западного типа. Это – утопия. В среде специалистов по проблемам модернизации традиционного общества известно, что в истории не было ни одного случая, когда удалось бы достигнуть такого превращения через социально-инженерный проект. Всегда результатом была или гибель традиционного общества (индейцы США, Бразилия), или возникновение "двойного общества" с разными вариантами апартеида – разделения "современного" города и "традиционной" деревни. Быстрая модернизация с развитием происходила в традиционных обществах только на собственной культурной матрице с дозированным включением "блоков Запада" (образования, науки, технологии, политических и экономических институтов). Так происходила модернизация России в XVIII-XX веках, Японии в XIX-XX веках и Китае в ХХ веке.

Оставляя в стороне влияние корыстных (политических и экономических) интересов, можно признать, что даже идеальная задача перестройки была поставлена фундаментально неверно. Предполагалось, что если удастся разрушить традиционное общество СССР, то самопроизвольно, в силу их якобы естественного характера, возникнут структуры рыночной экономики и гражданского общества. Это предположение противоречило абсолютно всему наличному знанию об обоих типах общества, и полученный к настоящему времени результат является совершенно неизбежным и предвидимым.

Таким образом, главная проблема любого политического режима, который возьмется за реализацию антикризисной программы с последующим ускоренным развитием, состоит в том, что общество России в большой мере раздроблено, размыто. Это – полуразрушенное (или придушенное) традиционное общество, которое не стало и не может стать современным, гражданским. Определить набор ценностей и интересов, которые могли бы мотивировать к напряженному и ответственному труду большую массу людей, а тем более наиболее неустойчивую социальную группу – интеллигенцию – очень сложно.

Речь идет о задаче, которой не было аналогов в истории. Самым близким, видимо, можно считать период после февральской революции 1917 г., но он закончился октябрем, а затем гражданской войной. В качестве другой аналогии часто (особенно на Западе) называют Веймарскую республику в Германии. Однако там происходил обратный процесс – разрушение современного общества и выход из кризиса через его архаизацию (создание квази-традиционного общества) с утопией фашизма.

В известных программах ускоренного восстановления и развития ХХ века важным фактором мобилизации людей был общий национальный катарсис – всеобщее очищающее бедствие, разрушающее обыденные обывательские стереотипы, оценки, связи. Это – вторая мировая война для СССР, Германии и Японии, первая мировая война для Германии, гражданская война для России в начале века, репрессии 30-х годов в СССР, война с США для Вьетнама, культурная революция для Китая. Хотя по своим последствиям перестройка и реформы 1990-1996 гг. в России сравнимы с крупной тотальной войной, катарсиса они не вызвали – благодаря мощному анестезирующему воздействию СМИ, культурному прикрытию со стороны большой части интеллигенции и тщательно определенному "безопасному" темпу изменений. Таким образом, и с точки зрения этого фактора возможная программа выхода из кризиса в России не имеет близких аналогов.

Каков же будет тип "общественной среды", в которой придется осуществлять программу? В России, если не произойдет катарсиса в результате гражданского столкновения, вариант архаизации и радикального искусственного восстановления традиционного общества (как после Веймарской республики) ожидать трудно. Во всяком случае, это было бы очень непростым делом. Следовательно, будет трудно быстро оживить и использовать те ресурсы, которые сыграли важную роль в советских программах индустриализации, послевоенного восстановления и по инерции действовали еще в 60-е годы.

Видимо, общей траекторией развития будет путь, аналогичный японскому после 2-й мировой войны: оживление и "починка" структур традиционного общества при восприятии и использовании институтов и процедур гражданского общества западного типа. Для России сегодня это будет, однако, намного труднее – прежде всего, из-за позиции Запада и из-за отсутствия у России тех культурных барьеров, которые позволили Японии создать невидимый железный занавес при формальной открытости.

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Действительно, русский крестьянин освоил земли, на которых не стал бы вести хозяйство "разумный европеец". У нас на целый месяц короче вегетативный период, а на главные работы (пахота-сев и уборка) климат дает всего 25 дней, в то время как в Европе, даже Швеции – 40. Сегодня, когда оторвали Украину и Молдавию, менее 5 процентов земель России сравнимы по естественному плодородию с земельным фондом США.

2) Историк-эмигрант Н. И. Ульянов писал: "Допусти Чаадаев хоть слово о какой-нибудь прогрессивной роли православия, он бы погиб безвозвратно, но о католичестве мог безнаказанно говорить дикие вещи, несовместимые с элементарным знанием истории".

3) В команде Горбачева было немало "добрых" реформаторов, которые начали калечить организм СССР из самых лучших побуждений – просто не зная его глубинной сути. Приведу неприятную, но уместную аналогию. Есть такая болезнь – гермафродитизм. Она поддается хирургическому лечению, но проблема в том, что во многих случаях по внешнему виду трудно определить, кто этот человек – мужчина или женщина, что "лишнее" у него надо отрезать. Но вот возникла генетика, и проблема разрешилась – анализ хромосом давал точный ответ. В СССР была создана сеть лабораторий хромосомного анализа, и дело шло на лад. Но в ходе войны с хромосомами эти лаборатории разогнали. Хирурги стали определять пол пациента на глазок. Этот, вроде, баба – и чик ножом. Покалечили немало людей. Потом, когда Лысенко свергли, некоторые из покалеченных поднимали вопрос о судебной ответственности.

4) Всеобщее омерзение вызвала выходка Марка Захарова, который перед телекамерой сжег какую-то корочку, похожую на партбилет (свой-то он, наверное, закопал). На последних выборах многие кандидаты даже от "демократов" в своих биографиях с гордостью отмечали: "из КПСС не выходил". Значит, дело тут не в идеологии. Расчет на массовый выход из КПСС был ошибочен в чем-то гораздо более глубоком.

5) Уже отцы политэкономии, Адам Смит и Рикардо подчеркивали, что жизненная нужда продавца, а тем более справедливость и сострадание – категории сугубо нерыночные. Акт рыночного обмена основан исключительно на рациональном расчете, и, предлагая свой товар (в данном случае, рабочую силу), продавец имеет право объяснять лишь выгоду сделки для покупателя, а не ссылаться на то, что "детей нечем кормить".

6) Кстати, Маркс делал очень много сравнений современного капитализма с разными известными в то время традиционными обществами. Для нас эти сравнения исключительно важны, но советское общество, излагая истмат, всю эту лирику "опускало". В теоретическое описание нашего общества и даже в экономическую практику включалось как раз то, что, согласно самому марксизму, для нас не годилось.

7) А то, что попадает, мы почти не читаем. Кто, например, читал "Три народных принципа" Сунь Ят-сена? А ведь этот его труд, заложивший основы для спасения и развития Китая, содержит не просто важнейшие для нас, в нашем катастрофическом положении, мысли, а почти и откровения.

8) Например, безналичные деньги в СССР не были деньгами. Сложнее обстоит дело с наличными рублями, которые циркулировали на потребительском рынке. Судя по многим важнейшим признакам, они также не были деньгами рыночной экономики (они не были товаром – не существовало рынка денег, и никто, давая в долг, и не помышлял о процентах). Следовательно, рубль в принципе не мог быть "свободно конвертируемым", он мог служить для взаиморасчетов только между частичными собственниками национального достояния СССР.

9) В Средние века в Европе продолжительность часа менялась в зависимости от времени года, длины светового дня. Единицы времени были очень неопределенными ("моргнуть глазом", "время выдоить корову" и т. д.). Одним из первых шагов современного общества было создание точных часов и деление времени на точные равные отрезки. Это вошло в плоть и кровь, так что трехлетний ребенок прекрасно понимает слова матери: "Чтобы через пять минут был в постели!".

10) Эта вера была провозглашена Лейбницем, но получила особенно широкое распространение лишь в XIX в. благодаря эволюционной теории. Заметим кстати, что идея прогресса имеет под собой не рациональные, а религиозные основания и основана на специфической для Западной цивилизации вере.


"Наш современник", № 6, 1999

МЫ САМИ КОПАЛИ МОГИЛУ СЕБЕ

В ноябре 1993 года я немного помогал Аграрной партии в выборной кампании. Вел ее тогда еще "коммунист России" И. П. Рыбкин, только что вышедший из-под танковых снарядов в Доме Советов. Как-то мы сидели вечером, и заходит старик. Он был раньше очень популярным артистом кино (каюсь, не могу вспомнить имя). Мы его сначала не узнали, но он показал свою фотографию – молодого летчика на фронте. Да, любимый артист. Он пришел умолять нас: "Ребята, будьте хитрыми! Смотрите, как нас все время обводят вокруг пальца. Действуйте, как враг – врите, соблазняйте. Мы должны прорваться, иначе гибель".

Я говорю: "Если будем действовать, как враги, то – оглянуться не успеем – станем такими же. Уже будем не враги, а конкуренты. А им только того и надо". Он подумал и признал: "Да, такая опасность есть. Надо искать другой путь", – расстроился и ушел. Ивану Петровичу тот разговор, похоже, запал в душу. Мне тоже, но в другом плане. Я, в основном, задумался о том, "как нас обводят вокруг пальца". Если здесь поставить защиту, то и для наступления нам хватит сил, не прибегая ко лжи и соблазн у.

Я уже писал, что разрушение советской цивилизации было проведено согласно теории революции Антонио Грамши – через "молекулярную агрессию" в культурное ядро общества ("Наш современник", 1998, 6). Сильно упрощая и выражаясь привычными словами, можно сказать, что главным оружием в этой революции была манипуляция сознанием. Эта программа, которая завершилась перестройкой и реформой Гайдара, по своей эффективности не имеет равных в истории. Сам этот факт заслуживает того, чтобы затвердит ь его в памяти. Из него надо исходить во многих рассуждениях о настоящем и будущем России. Оболванить нашего человека оказалось так неожиданно легко, что Запад уже шесть лет стоит с разинутым ртом, как будто челюсть вывихнул.

По многим признакам манипуляция общественным сознанием напоминает войну небольшой, хорошо организованной и вооруженной армии чужеземцев против огромного мирного населения, которое к этой войне не готово. Иногда говорят даже, что манипуляция сознанием есть "колонизация своего народа". Постепенно создавались системы оружия в этой особой войне и постепенно, по мере накопления знания о человеке и его поведении, складывались доктрины манипуляции сознанием.

Каждая из этих доктрин заслуживает отдельного разговора. Но мы здесь лишь коротко их упомянем, подведя дело именно к проблеме особой уязвимости советского человека (а значит, и нас, еще не вымерших). В общем, программа манипуляции наши м сознанием была основана на отключении здравого смысла и логического мышления с последующим воздействием на подсознание, чувства и воображение.

Передача прервана!

подсознание, чувства и воображение

Ницше писал: "Величайший прогресс, которого достигли люди, состоит в том, что они учатся правильно умозаключать. Это вовсе не есть нечто естественное, как предполагает Шопенгауэр, когда говорит: "Умозаключать способны все, судить – немногие", а лишь поздно приобретенное и еще теперь не являющееся господствующим".

Сейчас, когда подведены итоги многих исследований массового сознания в годы перестройки, психологи ввели в оборот термин "искусственная шизофренизация сознания". Шизофрения (от греческих слов schizo – расщепляю + рhren – ум, рассудок) – это расщепление сознания. Один из характерных симптомов шизофрении – утрата способности устанавливать связи между отдельными словами и понятиями. Это разрушает связность мышления. Ясно, что если удается искусственно "шизофренизовать" сознание, люди оказываются неспособными увязать в логическую систему получаемые ими сообщения и не могут их критически осмысливать. Им не остается ничего иного, как просто верить выводам приятного диктора, авторитетного ученого, популярного поэта. Потому что иной выход – с порога отвергать их сообщения, огульно "не верить никому" – вызывает такой стресс, что выдержать его под силу немногим.

В 1903 году русский психофизиолог В. М. Бехтерев издал книгу "Внушение и его роль в общественной жизни". Он описал явление массового внушения под влиянием "психического заражения". У Бехтерева внушение прямо связывается с манипуляцией сознанием, поскольку представляет собой "вторжение [в сознание] посторонней идеи без прямого и непосредственного участия в этом акте "Я" субъекта". В этом принципиальное отличие внушения от убеждения. Производится ли внушение словами или другими знаками, "везде оно влияет не путем логического убеждения, а непосредственно воздействует на психическую сферу без соответствующей переработки, благодаря чему происходит настоящее прививание идеи, чувства, эмоции или того или иного психофизического состояния".

Убеждение предполагает активное участие субъекта, ибо ему предлагается ряд доводов, которые он осмысливает и принимает или отвергает. Бехтерев подчеркивал, что внушение, напротив, "обходит" разум субъекта. Оно эффективно, когда удается приглушить активность сознания, усыпить часового: "Внушение, в отличие от убеждения, – писал Бехтерев, – проникает в психическую сферу помимо личного сознания, входя без особой переработки непосредственно в сферу общего сознания и укрепляясь здесь, как всякий предмет пассивного восприятия"1.

Переход от убеждения к внушению требовал ослабления устойчивости сознания. Мыслители и либерального, и консервативного толка сходятся в том, что процесс этой перестройки мышления был запущен протестантской Реформацией, которая положила начало философии Просвещения, "заменившей народные догматы индивидуальным разумом" (по выражению де Местра). Сознание отдельной личности устойчиво, пока опирается на "мнение народное". Это мнение размывается, когда рушатся сложившиеся системы общения. Такие катастрофы мы наблюдали и при кризисе сословного общества (Россия в начале века), и при заболевании гражданского общества (Германия начала 30-х годов), и при расшатывании нашего общества в последние два десятилетия.

Во времена, когда ослабевает разум (здравый смысл), на передний план выходит подсознание и коллективное бессознательное. В 50-е годы стержнем всей доктрины манипуляции сознанием стал психоанализ, и прежде всего учение о подсознании. Фрейд оформил мысль, которая витала в воздухе: в подсознании таится страшная сила. Николай Заболоцкий в поэме "Битва слонов" (Битва слов! Значений бой!) писал:

Европа сознания

в пожаре восстания.

Невзирая на пушки врагов,

стреляющие разбитыми буквами,

боевые Слоны Подсознания

вылезают и топчутся...

Слоны Подсознания!

Боевые животные преисподней!

Они стоят, приветствуя веселым воем

все, все, что добыто разбоем.

Затронутый советским оптимизмом, Заболоцкий кончает поэму сценой примирения (и Слон, рассудком приручаем, ест пироги и запивает чаем). На деле все не так просто, боевые животные преисподней могут на время и победить. В ходе перестройки "Европа сознания" в нашем человеке отступила. Обращение идеологов к подсознанию, часто к самым темным и постыдным инстинктам, оказалось эффективным.

Сознание было резко ослаблено уже и потому, что новые идеологи применили непривычное для советского человека давление на чувства. До этого в течение многих лет вся общественная риторика была тяжеловесной, рассудительной, приглушающей чувства. Уже тексты Ленина вошли в западную методологию как образцы рассуждений, из которых полностью изгнаны "идолы", игра на чувствах. Сталин упростил даже этот стиль ("слова, как пудовые гири, верны"). До нас не доводили сенсационные сообщения, возбуждающие эмоции (например, о бедствиях, катастрофах, террористических актах), в обществе не культивировался страх как важнейшее условие успешной манипуляции сознанием. Мы жили в тепличных условиях и оказались не готовы к войне.

Мы были лишены иммунитета против технологий манипуляции, раскачивающих чувства. Между тем, как пишет виднейший авторитет в социодинамике культуры А. Моль, "Толпу убеждают не доводами, а эмоциями. Фактически всякая аргументация опирается на латентные структуры сообщения. Эти структуры носят логический характер лишь в случае сообщений, так или иначе связанных с наукой". Ницше выразил эту мысль афористично: отношения ума и сердца напоминают любовь, за их соитием следует беременность, причем сердце – мужчина, а ум – женщина.

Помимо мышления и чувств, важнейшим объектом манипуляции сознанием является воображение. Вдумаемся в само слово. Во-ображение! Превращение какой-то частички реальности в образ, создаваемый сознанием (фантазией) человека. Воображение – способность человека, необходимая для мыслительного постижения реальности. В уме мы оперируем теми образами реальности, которые нам создает наше воображение. Уже Аристотель писал, что когда ум осознает какую-то вещь, он должен построить ее в воображении. Исходя из этих "образов вещей" мы вырабатываем и нашу линию поведения1.

Воображение и "внешняя" реальность тесно связаны. Карл Густав Юнг пишет: "Если некто вообразит, что я его смертельный враг, и убьет меня, то я стану жертвой простого воображения. Образы, созданные воображением , существуют, они могут быть столь же реальными – и в равной степени столь же вредоносными и опасными, как физические обстоятельства. Я даже думаю, что психические опасности куда страшней эпидемий и землетрясений". Отсюда понятно, что для контроля за поведением людей очень важно влиять на оба процесса – выработки образов, исходя из реальности, и выработки стратегии и тактики поведения, исходя из возникших в сознании образов.

Так как воображение – способность творческая, оно гораздо меньше, чем мышление, подвержено дисциплине (логике, традиции). Значит, более уязвимо для воздействия извне. Очень большая часть людей подвержена грезам, их воображение скатывается к "праздношатающейся фантазии" (Белинский), уводящей их все дальше и дальше от реальности. У других воображение, наоборот, сковано, они затрудняются в выработке собственных образов, ищут их в готовом виде – не могут самостоятельно освоить реальность мысленно. И те, и другие наименее защищены от манипуляции их сознанием (хотя для обеих категорий она строится по-разному).

Максимальной подвижностью и уязвимостью перед манипуляцией обладает сочетание двух "гибких" миров – воображения и чувств. На нем основано, например, одно из самых мощных средств воздействия на общественное сознание – терроризм, соединенный с телевидением. Образ изуродованной взрывом невинной жертвы доводится телевидением буквально до каждой семьи, а воображение "подставляет" на место жертвы самого телезрителя или его близких, и это порождает целую бурю чувств. Затем уже дело техники – направить эти чувства на тот образ, который подрядились разрушить манипуляторы (образ армии, федерального центра, исламских фундаменталистов и т. д.). В этой акции необходима лишь цепочка: террористический акт – телевидение – воображение – чувства – нужное поведение. Желательно при этом отключить мышление (здравый смысл), потому что террор не является реальным средством массового уничтожения и даже не создает значительной реальной опасности. Его цель – устрашение, то есть создание неадекватного чувства страха. Недаром Запад уже два десятилетия культивирует у себя терроризм, поощряя небольшие периодические "кровопускания", которые красочно показываются по телевидению и служат мощным средством объединения гражданского общества.

Активизация воображения во время перестройки облегчалась тем, что в качестве доводов идеологи почти исключительно применяли образы, которые мы не могли соотнести с реальностью. Это были образы иных стран ("Запад") или иных исторических периодов ("сталинские репрессии"). Мы были слепы, и над нами можно было "шутить", а ведь уже в древности и в связи со слепотой Гомера было сказано о трудности правильно истолковать слова, если нет возможности самому увидеть, о чем идет речь. Гераклит писал: "Обмануты люди в познании видимого, подобно Гомеру. А он был всех эллинов мудрее! Именно, провели и его мальчики, убивая вшей и приговаривая: все, что увидели и взяли – кинули, а чего не видим и не берем – это носим". Речь идет о шутке в одном из гимнов Гомера. Он вспоминает, как обратился к мальчикам-рыбакам с острова Хиос: "Рыбаки-аркадцы, какой улов?" А они отвечают: "Все, что выловили, бросили, а то, что не выловили, уноси м".

К этой проблеме возвращается и Ницше, вспоминая шутку о рыбаках. Но он смотрит на дело мрачнее, чем Гераклит: "Что требует самых основательных, самых упорных доказательств, так это очевидность. Ибо слишком многим недостает глаз, чтобы видеть ее". Как будто о нас сказано. И самой неустойчивой группой, склонной строить в воображении ложные образы и затем вырабатывать исходя из них самоубийственную линию поведения, оказалась интеллигенция.

Сегодня, наблюдая печальные плоды перестройки и реформы, мы обязаны с горечью признать, что интеллигенция России постепенно, шаг за шагом, отошла от "русского стиля мышления", во всяком случае в том, что касается политических и социальных проблем. Этот русский стиль был особым и заметным явлением в истории мировой культуры, и он как раз был всегда очень устойчив к манипуляции. Его особенностью было сочетание рационализма с включениями традиций и мистики. На это в разных вариациях указывали многие мыслители. А русский поэт Вячеслав Иванов писал в начале века:

Своеначальный жадный ум -

Как пламень, русский ум опасен;

Так он неудержим, так ясен,

Так весел он и так угрюм.

Он здраво мыслит о земле,

В мистической купаясь мгле.

Сегодня, в конце века, мы видели, что политически активная часть русской интеллигенции впала в какой-то пошлый и наивный рационализм, совершенно вычистив из своих рассуждений и "заветы отцов", и евангельские принципы, и философскую мистику (впрочем, заменив ее дешевыми суррогатами, даже антимистикой – астрологами и Кашпировским). Желая быть "святее папы", она в этом, фактически, порывает с Западом.

Беззащитность советского человека

Используя самые крайние выражения, можно сказать, что за господство над человеком борются два типа власти: принуждение и манипуляция сознанием. Они, конечно, иногда сотрудничают между собой, но уживаются с трудом, так что общества разделяются на два вида – в зависимости от того, какой тип власти берет верх.

Как правило, власть, основанная на принуждении, не обладает необходимыми для манипуляции знаниями, типом мышления и технологиями, даже эстетическими вкусами. Это ей противно – тиран повелевает, а не манипулирует. Когда же у тирана возникает соблазн воспользоваться приемами манипуляции, это получается так неуклюже и топорно, что выходит боком. Договоримся только не придавать слову "тирания" ругательного смысла – примем его как условное обозначение власти, пост роенной не по типу западной демократии. В казармах Красной Армии висел плакат: "Не можешь – поможем, не умеешь – научим, не хочешь – заставим!". В комфортабельной казарме демократии написали бы: "Не хочешь – мы тебе так промоем мозги, что захочешь".

Так вот, любая тирания, в отличие от западной демократии, опирается на священные символы и является властью идеократической (в крайнем случае – опирается целиком на религиозные символы и становится теократией). Но идеократия не только не скрывает свои символы, во имя которых она принуждает подданных к определенному поведению, она предъявляет свои символы и требования громогласно, "с амвона". Напротив, манипуляция сознанием только тогда эффективна, когда человек уверен, что выбирает свою линию поведения свободно. Цель манипуляции – внедрить желания, побуждающие человека действовать исходя не из своих реальных интересов, а из интересов правящей верхушки. То есть манипуляция всегда скрытна, ее обязательным прикрытием является миф свободы.

После смерти Сталина советская идеократия сама начала процесс не обновления (регенерации) своих символов, как того требуют "законы жанра", а их разрушения (дегенерации). Параллельно была запущена машина манипуляции сознанием со стороны разношерстной "партии антисоветской революции". Но здесь мы не будем говорить ни о Хрущеве с Горбачевым, ни об их сотрудниках-врагах Сахарове и Солженицыне – вообще о редком симбиозе тиранов и манипуляторов, которые в три руки скрутили шею стране и всем у ее жизнеустройству.

Поговорим о простом русском человеке, который, находясь в состоянии "совка", оказался удивительно подверженным манипуляции. Упрощая, примем, что советский человек отличался от русского человека начала века тем, что прошел школу (а многие и вуз), основанную на научной картине мира, был уже человеком индустриального быта и в массе своей жил в городе. Таким образом, в мышлении советского человека уже в значительной степени была ослаблена роль традиций и религиозных догм. В то же время сословные отношения были уже разрушены, так что утратились механизмы внутрисословного общения и утверждения мнений.

От среднего человека Запада советский человек отличался тем, что сохранил общинное крестьянское мироощущение (отношение к человеку, обществу, государству и т. д.). Следовательно, он не был еще достаточно индивидуализирован, чтобы соединяться в гражданское общество с его партиями, профсоюзами и другими ассоциациями, в которых бы вырабатывалось и утверждалось социальное (классовое) самосознание.

Эти качества советского человека в определенных условиях (когда сила государства зиждилась на согласии граждан) придавали обществу необычайную устойчивость. Это очень хорошо показала война. Но в других условиях – когда возникали сомнения, а то и несогласие с властью – неспособность противостоять манипуляции оказывалась почти необъяснимой1. Кстати сказать, манипуляции не мог противостоять не только гражданин, но и сама советская власть. Потому она и металась – то глушила "Голос Америки" и самиздат, то тайком разрешала. Брежнев почти открыто обращался к людям примерно с такой мольбой: "Мужики, не раскачивайте лодку. Мы худо-бедно тянем хозяйство, все сыты, в тепле и безопасности, живем всё богаче. Но мы не можем дать воли краснобаям, мы с ними не справимся. Они и нас, и вас оболтают!". Так оно и получилось. Городской человек буквально поддался очарованию краснобаев – Горбачева и Жванецкого. Вместо тугодума Брежнева он посадил себе на шею Хазанова (тогда это называлось "Жить не по лжи").

Люди отдали и хлеб, и тепло, и страну просто так, ни за что. Это и удивительно, особенно для рационального западного сознания. Когда в начале века народ пошел за большевиками и закричал "Грабь награбленное!" – это Западу было неприятно , но понятно – ибо разумно. Когда Гайдар и Чубайс сначала тихонько, а потом все громче стали кричать "Грабь заработанное!" – это Западу было тоже неприятно, но понятно (неприятно потому, что грабить заработанное полагается по-тихому, кричать такие слова – дурной тон). Но когда весь народ вдруг заорал "Грабь меня! Грабь до нитки!" – это повергло весь мир в изумление, а потом и в тихий ужас. Ведь то, что не поддается никакому разумному объяснению – страшно.

Когда объявили приватизацию, ведущую к уничтожению рабочих мест, и рабочие не пикнули, это уже было странно, но хоть какой-то довод можно было придумать. Мол, надоело мужикам работать, по гудку приходить, хотят по миру пошляться, пока штаны не пропьют. Когда под аплодисменты уничтожали лучшую в мире, и к тому же бесплатную, систему образования, тоже было объяснение, хоть и злое: надоело русскому Митрофанушке учиться, совсем замучили его школами да университетами. Но уж никто в мире не может понять, почему "загадочная русская душа" с такой радостью приняла весть, что покончено с бесплатным предоставлением жилья. Ладно еще, если бы поверил средний человек, что он пойдет и купит себе квартиру, – так нет, он же не дурак. Он знает, что никогда в жизни на квартиру не накопит – но рад, что наконец-то государство от него отцепилось с его бесплатным жильем. Да-а-а...

Известно, что людская масса на Западе управляется не принуждением, а манипуляцией сознания. Там тирании нет, все свободны, но мозги их промыты до такой степени, что все послушно голосуют за кого надо и песенки поют. Казалось бы, до такой же степени должно было дойти оглупление телевидением русского человека – в той лишь мере, в какой он стал европейцем, стал мыслить по-научному. Почему же такой неожиданный эффект?

Эксперимент Мавроди. Маленький, хорошо изученный социологами и психологами эпизод – успешная манипуляция сознанием со стороны компании АО "МММ" (Сергей Мавроди). Это был своего рода важный эксперимент. С помощью сделанной по классическим западным канонам рекламы большую выборку граждан – 7 процентов москвичей – убедили снести свои деньги группе дельцов без всякой разумной надежды получить их обратно. Снесли и сдали – и потеряли. Но даже после этого 75 процентов из них "верят Сергею Мавроди", его избирают депутатом парламента! Даже после полного и окончательного краха, 29 июля 1994 года тысячи людей стояли в очереди, чтобы купить со скидкой билеты "МММ". Эти билеты вообще не имели официального статуса ценных бумаг и печатались "на правах рекламной продукции". Но это никого не волновало.

Несколько групп исследователей изучали структуру мышления этих людей, и результат не вызывает сомнения: на некоторое время логика их рассуждений была "расщеплена". При опросах вкладчиков им был задан вопрос: "Понимаете ли Вы, что такая прибыль, которую обещало "МММ", не могла быть заработана?". 60 процентов ответили утвердительно. Да, понимали, что невозможно получить такие высокие дивиденды, но шли и отдавали деньги. Каков же состав вкладчиков АО "МММ"? В основном это представители научно-технической интеллигенции в возрасте до сорока лет. Из них 67 процентов служащие, 9 процентов – коммерсанты (тоже в основном бывшие интеллектуалы) и 6 процентов – рабочие. Остальные – пенсионеры и безработные. Таким образом, соотношение интеллигентов и рабочих составляет 13:1. И это при том, что вся реклама "МММ" как бы ориентировалась на Леню Голубкова – простоватого рабочего!

Таким образом, наиболее беззащитными против манипуляции оказались люди, более других проникнутые рационализмом. Он вычистил из их мышления и традиции, и мистику. "Никогда не принимать за истинное ничего, что я не познал бы таковым с очевидностью... включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно и столь отчетливо, что не дает мне никакого повода подвергать это сомнению," – писал Декарт. Это значит, что из мышления, из "оснащения ума" исключается знание, записанное на языке традиции (оно не познается с очевидностью и не является полностью ясным и отчетливым). Это и есть рационализм. Иной раз философы даже противопоставляют его мышлению (Хайдеггер сказал: "столетиями прославляемый разум, являющийся упрямым противником мышления").

Взять ту же аферу "МММ". Ясно, что людей соблазнили возможностью получить большие "лёгкие" деньги, пустив свои деньги в рост через Мавроди. Как это согласуется с русской культурной традицией? Абсолютно ей противоречит. Если взять трехтомный труд В. Даля "Пословицы русского народа", то в первом томе можно найти добрую сотню пословиц, которые прямо предупреждают против соблазна легких денег и спекуляций – добра от них не жди ("Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою", "Деньга лежит, а шкура дрожит", "Домашняя копейка лучше отхожего рубля", "Избытку убожество ближний сосед" и т. д.). Если бы эти пословицы, как отражение "неявного знания", были бы включены в оснащение ума, то при рассуждениях о возможных вы годах вклада в "МММ" они подавали бы тревожные сигналы и многих заставили бы внять голосу здравого смысла. Люди, которых профессиональное образование и характер работы натренировали в рациональном мышлении и в которых подавили традиционные запреты, оказались гораздо податливее к манипуляции, чем люди физического труда с более низким уровнем образования. Это особенно сказалось на людях сравнительно молодых поколений, которых за годы перестройки настроили против традиционных норм их отцов и дедов.

Наряду с традицией, заключающей в себе неявное знание множества поколений, проверенное опытом и здравым смыслом, важную охранительную роль играют включения мистического мироощущения. Прежде всего, конечно, те, которые достигают уровня религии, но не только они. Если вернуться к примеру с соблазном "МММ", то видно: включенные в поток рационального мышления блоки религиозного сознания при таком соблазне породили бы диалог с ветхозаветной заповедью: "добывать хлеб свой в поте лица своего ". То есть возник бы еще один заслон.

Мозаичная культура и ассоциативное мышление

Разумеется, разделить в акте внушения или убеждения воздействие на рациональное мышление, на ассоциативное мышление, на чувства или воображение можно лишь абстрактно. В действительности воздействия на в се эти "мишени" слиты в одной "операции". Однако удельный вес и роль разных "родов оружия" сильно меняются в зависимости от конкретных условий операции, прежде всего от типа культуры аудитории. Общий вывод исследований социодинамики культуры, выраженный А. Молем, таков: "При современном состоянии культуры логическая мысль принимает лишь фрагментарное участие в убеждении, выступая в виде коротеньких последовательностей, связующих соседние понятия в поле мышления".

Чем больше давление мозаичной культуры, тем меньшую роль играет логика ("полиция нравов интеллигенции"), тем более восприимчиво сознание к манипуляции. Так что нынешнее разрушение университетской культуры в массе населения, наблюдаемое сейчас в России, – абсолютно необходимое условие для прочного господства "демократии". Место рационального мышления занимает мышление ассоциативное1.

А. Моль пишет о человеке западного общества: "Мозаичная культура, при которой мы живем, все чаще пользуется способами убеждения, непосредственно основанными на приемах ассоциации идей, применяемых творческим мышлением. Главнейшие из этих приемов были определены Уильямом Джемсом: ассоциация по совмещению (изображение на одной рекламе банана и ребенка), ассоциация по неожиданности, свойственная сюрреализму (разрез печени Венеры Милосской, погружающейся в минеральную воду Виши), ассоциация по смежности (текст, состоящий из заметок, связанных только тем, что они напечатаны рядом на одной странице), ассоциации по звуковому сходству, которыми пользуются авторы рекламных лозунгов и товарных знаков.

На практике эти приемы играют очень важную роль при внушении получателю доводов отправителя наряду с эстетическим способом убеждения, при котором получателя не столько убеждают, сколько "обольщают", с тем чтобы он в конечном счете принял соблазнительное за убедительное. Броское оформление книги, агрессивный эротизм очаровательной блондинки, раздевающейся на обертке туалетного мыла, метеосводка в форме "песни о завтрашнем дне", исполняемой хором девушек , – все это примеры того систематического и исключительно эффективного смешения категорий, которым широко и умело пользуется политическая пропаганда и которое стало поэтому неотъемлемой чертой современной мозаичной культуры".

В фундаментальной "Истории идеологии" сказано, что создание метафор – главная задача идеологии. Поэтически выраженная мысль всегда играла огромную роль в соединении людей и программировании их поведения, становилась поистине материальной силой. Метафоры, включая ассоциативное мышление, дают огромную экономию интеллектуальных усилий. Именно здесь-то и скрыта ловушка, которую ставят манипуляторы сознанием.

Известно, что человек, чтобы действовать в своих интересах (а не в интересах манипулятора), должен реалистично определить три вещи: нынешнее состояние, желательное для него будущее состояние, путь перехода от нынешнего состояния к будущему. Соблазн сэкономить интеллектуальные усилия заставляет человека вместо изучения и осмысления всех этих трех вещей прибегать к ассоциациям и аналогиям: называть эти вещи какой-то метафорой, которая отсылает его к иным, уже изученным состояниям. Чаще всего иллюзорна и сама уверенность в том, что те, иные состояния, через которые он объясняет себе нынешнее, ему известны или понятны. Например, патриот говорит себе: нынешний режим – как татарское иго. Он уверен, что знает, каким было татарское иго, и в этом, возможно, его первая ошибка – и первое условие успеха манипуляции. Вторая ошибка связана с тем, что метафора татарского ига в приложении к режиму Чубайса и Березовского абсолютно непригодна. Здесь – второй источник силы манипулятора.

В целом задача переключить массовое сознание на ассоциативное мышление была выполнена в годы перестройки успешно. Похоже, что Запад в его социальных учениях усвоил традицию метафорического мышления больше, чем Россия. А от Запада – и питавшаяся его разработками наша либеральная интеллигенция. Это проявлялось во все критические моменты.

Возможно, это произошло в силу дуализма западного мышления, его склонности во всем видеть столкновение противоположностей, что придает метафоре мощность и четкость: "Мир хижинам, война дворцам!" или "Движение – все, цель – ничто!" Наши троцкисты, европейцы душой, явно побивали своими метафорами Сталина, который больше напирал на русские пословицы. "Из ста лодок не построить одного парохода!" – вот утопическое отрицание индустриализации нашей крестьянской страны. На интеллигенцию действовало.

А. Тойнби на огромном материале показал, что глубокие преобразования начинаются благодаря усилиям небольшой части общества, которую он называл "творческим меньшинством". Она складывается вовсе не потому, что в ней больше талантов, чем в остальной части народа: "Что отличает творческое меньшинство и привлекает к нему симпатии всего остального населения – свободная игра творческих сил меньшинства".

С 1985 года не только рычагами власти, но и умами людей овладела особая, сложная по составу группа, которая представляла собой целое культурное течение, субкультуру советского общества – условно их называют "демократы". За эти годы сменилось, как в хоккее, несколько команд демократов, еще две-три команды готовится, хотя новых кадров почти не появляется – латают и перекрашивают старые. Давайте на минуту забудем о воровстве и поговорим о "культуре демократов".

В окостенелой, нудной атмосфере брежневской КПСС демократы предстали как группа с раскованным мышлением, полная свежих метафор, новых лозунгов и аллегорий. Они вели свободную игру, бросали искры мыслей – а мы додумывали, строили воздушные замки, включались в эту игру. На поверку ничего глубокого там не было, мы попались на пустышку, мы сами создали образ этих демократов – в контрасте с надоевшим Сусловым.

Придя к власти в СССР в 1985 году, демократы вбросили в сознание целый букет метафор и просто подавили на время способность к здравому мышлению – всех заворожили. "Наш общий европейский дом", "архитекторы перестройки", "нельзя быть немножко беременной", "пропасть не перепрыгнуть в два прыжка", "столбовая дорога цивилизации", "коней на переправе не меняют" и т. д. И хотя все это товар с гнильцой, плотность бомбардировки была такой, что основная часть общества была подавлена. Она не ответила практически ничем, кроме наивной ругани. Часто блистала газета "День", но это – не ширпотреб, в массы не шло.

Три сильные метафоры, направленные против демократов, были даны, как ни странно, диссидентами самих демократов. "Великая криминальная революция" С. Говорухина, "Мы целили в коммунизм, а попали в Россию" В. Максимова и "Убийство часового" Э. Лимонова. Но, если разобраться, все они разоружают оппозицию, их внутренняя противоречивость – в пользу демократов. Возьмем афоризм В. Максимова: ведь он означает, что Россия и коммунизм – две разделенные сущности, так что можно целить в одно, а по пасть в другое. Плохо, мол, прицелились, надо бы получше – и Россия осталась бы цела (на деле это все равно, что сказать: целился в шинель, а попал в сердце).

А что значит "убийство часового"? Кто были часовые СССР? КПСС, КГБ, Верховный Совет. Кто же из них убит? Члены Политбюро? Председатель КГБ Крючков? Депутаты Верховного Совета СССР? Убиты миллионы трудящихся, которые этих часовых содержали и на них надеялись. Да, кое-кого из часовых обезоружили, подкупили или дали пинка под зад. Но никто их не убивал – не было необходимости. Речь идет о сговоре, халатности или беспомощности часового. Причины этого надо понять, но метафора нас дезориентирует.

Рассмотрим некоторые другие метафоры, объясняющие то, что происходит в России.

Метафора криминальной революции. Созданное художественным воображением С. Говорухина понятие "криминальная революция" быстро вошло в речевой обиход и мышление как простых смертных, так и депутатов самого высокого ранга. Иногда даже прибавляется эпитет Великая. Сам С. Говорухин утверждает, что эта революция свершилась, и криминальное государство уже создано.

Такое объяснение происходящего привлекает своей простотой и наглядностью, потому-то за него ухватились даже солидные критики нынешнего строя – из принципа экономии мышления. Если же вдуматься, вся концепция С. Говорухина, несмотря на е е привлекательность, неверна в принципе, а с точки зрения политической целесообразности вредна. Она неверно формулирует и суть, и динамику происходящего. Она оставляет лазейку трусу в душе простого человека, позволяет сделать главный вывод: если та революция, о которой нам говорят, уже свершилась, а новый тип государства уже создан, значит, хаос закончился. Из него возник новый порядок, и задача "маленького человека" – к нему приспособиться. Иными словами, уже нет никакой возможности противодействовать установлению этого плохого порядка, а можно вести речь лишь о его свержении, что несравненно труднее, чем противостоять еще неокрепшему порядку на исходе хаоса.

Далее перед человеком возникает вопрос: какова сущность этого нового порядка, и может ли он к нему приспособиться, начать новую жизнь? Ведь от ответа на этот вопрос зависит, надо ли откликаться на призывы к борьбе против нового порядка – или налаживать какой-то способ мирного сосуществования с ним, искать приемлемые компромиссы.

Если принять, что новый, криминальный порядок установлен, значит, его принципиальные черты можно узреть уже сегодня. Они могут усиливаться или ослабевать по мере развития, но тип жизни меняться не будет. В какую сторону будет порядок эволюционировать? Известно из истории – в сторону смягчения криминальных страстей. Самый жестокий период – первоначальное накопление, а потом бывшие бандиты отращивают брюшко и мечтают о благополучной жизни солидного буржуа. Любят чистоту и покой, жертвую т на церкви и театры, отсылают детей в университеты. Значит, сегодня – самое трудное для простого человека время в нашем криминальном государстве.

Но если так, то, думаю, большинство наших сограждан скажет: жить в криминальном государстве можно! Не так страшен черт, как его малюют. Перестрелки идут в замкнутом мирке самих преступных элементов, нормальный человек попадает под огонь по ошибке или по собственной оплошности. Но даже и с этими перестрелками уровень насилия у нас куда ниже, чем в Чикаго – что же не жить? С другой стороны, нынешний преступный мир худо-бедно, но перераспределяет доходы, каждый рэкетир подкармливает 10-15 родственников. А иначе как было бы прожить? Значит, уголовный мир врагом нации не стал, ужиться с ним можно. Чистая рыночная экономика, которая есть, согласно формуле Гоббса, "война всех против всех", для общинного сознания русского человека представляется гораздо более страшной перспективой. А что касается расхищения национальных ресурсов, о которых горюет С. Говорухин, то предполагаемое при рыночной экономике вторжение иностранных корпораций сделает это расхищение несравненно более полным – подгребу т почище наших мафий. Так пусть уж лучше наши собственные уголовники попользуются – глядишь, и нам что-то перепадет.

Это – логичные выводы из метафоры С. Говорухина. Но выводы совершенно неверные, ибо неверны сами исходные положения. Никакой криминальной революции еще не произошло. Пока что из политических соображений позволили преступным структурам разграбить страну – для ее ослабления или даже уничтожения. Но эти структуры представляют сравнительно замкнутый и не агрессивный мир, и с ними действительно можно ужиться. Они во все поры общества не проникают и на это не претендуют. Это пока еще советский уголовный мир.

Действительная криминальная революция и установление криминального социального порядка произойдут в России только вместе со сломом всех структур советского общества и действительной победой рынка. С установлением именно чистой рыночной экономики и именно в России. Почему же именно в России, а не в США или Англии? Потому, что там человек является индивидуумом. И он может вести только индивидуальную криминальную борьбу против всех – или примыкать к класс у и вести борьбу в рамках культурных норм какой-то идеологии.

Соединяться в солидарные образования, способные установить, хотя бы локально, криминальный социальный порядок, могут лишь люди, сохранившие общинные представления о человеке. Такими были в США эмигранты из Италии и Сицилии, китайцы и вьетнамцы, жители негритянских гетто. У них и образуются очаги криминальных "теневых" государств, но американское общество их разъедает, индивидуализирует. Так, итальянская мафия уже "американизировалась", превратилась в систему капиталистических предприятий.

Что произойдет в России, когда, наконец, будут сломаны основы уравнительного уклада? В безысходную нужду – не нынешнюю, а действительную, когда люди умирают от холода при исправном отоплении, так как нет денег за него заплатить, – скатится больше половины народа. И намного больше половины! Западное общество вышло из полосы социальных столкновений, когда за счет ограбления Юга его смогли сделать "Обществом двух третей" – бедняки остались в меньшинстве. Но сегодня, по мнению социологов, Запад становится "Обществом двух половин" – безработица и наркомания сталкивают на дно значительную часть среднего класса. Отсюда и надо выводить прогнозы для России, которую будут грабить, как никого в мире.

Но бедняки в постсоветской России будут совершенно иным социальным типом, чем на Западе. Там бедняк одинок и гражданскому обществу не страшен – он против него беззащитен. В буржуазном городе бедняк вынужден даже умирать от голода, но не может вырвать себе кусок хлеба – против него объединяются и полиция, и культурные нормы, и вошедшее в плоть и кровь представление о священной частной собственности. Бедняки общинного типа сплачиваются и выделяются из враждебного общества в довольно изолированный мир, часто даже обособляясь в разного рода гетто. И самый верный способ отвлечь их от солидарной борьбы за изменение общества состоит в криминализации всей этой "нижней" половины. Эта криминализация осуществляется гражданским обществом при участии государства. Самые мощные средства для этого – школа, телевидение, масс-культура и безработица.

Поэтому криминальной революцией можно считать лишь установление такого социального порядка, при котором практически каждая трудящаяся семья оказывается в неизбежном прямом контакте с преступным миром. Когда у нее просто нет выбора. А Великой криминальной революцией надо считать создание такого строя, когда одновременно с низами криминализован и верх – государственные органы, учреждения и крупный капитал1.

Сегодня режим Ельцина начал ударную подготовку к этой революции: телевидение уже работает вовсю, школа реформируется в нужном направлении (разделяется на "двойную" школу – для среднего класса и будущих отверженных), нарастает вал безработицы и ее спутницы – наркомании. Политические организации социалистического толка, которые могли бы ввести отчаяние обездоленных в русло осмысленной освободительной борьбы, подавлены и, по сути дела, толкут воду в ступе, руководствуясь увядшими доктринами. Они сдают молодежь криминальному миру.

Тот строй, который при этом должен возникнуть, отличается от нынешней ситуации как небо и земля. Огромная масса людей к нему просто не сможет приспособиться – и эти люди более или менее быстро погибнут. В этом – главный обман метафоры С. Говорухина. Она безосновательно обнадеживает людей. Черт будет несравненно страшнее, чем то, что мы видим сегодня и как его малюют.

Что означает глубокая криминализация жизни, можно видеть на примере Бразилии, которую нам уже предлагают как недосягаемый идеал. У нас, впрочем, ситуация будет несравненно хуже, так как ядро массы бразильских бедняков происходит в основном из парий колониального общества, включая бывших рабов, которые за много поколений привыкли видеть свое положение как естественное. А в России нищими станут дети благополучных еще вчера рабочих и инженеров. Опускаться на дно болезненнее, чем бороться за всплытие.

Мне уже доводилось писать о том, что за последние двадцать лет с Бразилией сделали то, что сегодня делают с Россией. Сначала обезземелили крестьян и создали на их землях плантации крупных иностранных компаний. Спасаясь от голода, массы хлынули в города и построили там фавелы – многомиллионные скопления жилищ из жести и картона. О тех, кто живет в фавелах, и говорить нечего – это криминальные государства в государстве. Туда не сует нос полиция, там свои законы, свой суд и скорая расправа. Вступать или не вступать в банду сыну-подростку, идти или не идти на панель подросшей дочке – решают не в семье. Приложите это к своему сыну или дочке! Вам все кажется, что эти ужасы – где-то за морями, нас лично они никогда не достанут. А они уже ломятся в нашу дверь. Но еще не вломились, еще многое зависит от нас.

И беда в том, что каждый думает: уж в фавелу-то я не попаду! В худшем случае, буду болтаться в нижней части среднего слоя. А там что? Та же беззащитность. Фавелы-то подходят к самому дому, даже если вполне приличный дом у тебя есть. В Бразилии был я по приглашению лучшего их университета, он изолирован от ужасного мира бедноты. Жить меня пригласил в свой дом, ради экономии факультетского бюджета, один профессор. Поселок элиты, хотя и не высшей (как-то позвал меня в гости другой профессор, живший неподалеку, – так его поселок окружен трехметровой стеной, по всему периметру которой ходят автоматчики). Дом, где я жил – за хорошей оградой, во дворе огромный ротвейлер, снаружи циркулирует по поселку джип с охраной. И все равно, очаровательные дети профессора не могут одни выйти за ворота. Чтобы возить дочек в балетную студию, приходится нескольким семьям скидываться на охранника. Они живут в хрупком, искусственно и за большие деньги защищенном мирке. И мечтают перебраться в США, стиль жизни которых им претит до глубины души, – ради детей. Ведь мальчика не убережешь, в школе старшеклассники, подрабатывающие сбытом кокаина, насильно заставят его стать наркоманом. Вот это и есть криминальный социальный порядок – когда ты не можешь избежать насильственного втягивания в него.

И человек, всей душой желающий избежать этого, втягивается в этот порядок в двух ипостасях – и жертвы, и преступника. Криминальный порядок повязывает "благополучных" людей круговой порукой соучастия в убийстве. Стыдливо пряча глаза от себя самих, отцы семейств отчисляют деньги на содержание "эскадронов смерти", которые и поддерживают хрупкое равновесие между фавелами и коттеджами, регулярно расстреливая проникших на чужую территорию мальчишек-бедняков. Порой эти расстрелы превращаются в массовые убийства десятков спящих подростков (совсем недавно – на ступенях центральной церкви в Рио-де-Жанейро). В большинстве своем эти "социальные чистильщики" – служащие полиции, хотя и делают эту свою работу в свободное время. Преступность сверху и снизу смыкается.

Есть ли какие-нибудь основания считать, что этого не произойдет в России, если в ней окончательно победит линия Гайдара-Чубайса? Не только такие надежды неосновательны, самый хладнокровный анализ шагов режима показывает, что это совершенно неизбежно. Уже создаются крупные контингенты озлобленных подростков-волчат, лишенных воспитания, образования и детского счастья. И одновременно формируются отряды охотников на этих волчат и общественное мнение, готовое эту охоту поддержать. Разрушается традиционное право России, тесно связанное с понятиями правды и справедливости. Само государство воспитывает рекрутов для будущих "эскадронов" (это – особая тема). Таким образом, прежние виды солидарности режим готовится заменить множеством обручей преступной круговой поруки. Она разрушит еще недобитое советское общество, предотвратив и создание общества гражданского. Это и будет криминальной революцией.

Она еще не свершилась, ей можно противостоять. Это, можно сказать, шкурное дело каждого. То, что грядет, не будет продолжением нынешнего состояния. Это будет ад, выходить из которого придется по колено в крови, так что Сталина мы будем вспоминать, как доброго дедушку. Не верьте тем, кто успокаивает, что все, мол, уже свершилось и трепыхаться поздно. Это – неправда.

Метафора колонизации России. Нередко говорится, что происходит "превращение России в колонию"1. Многие считают, что если сказать: "у нас режим компрадоров, а Россию превращают в колонию" – то это сплотит массы на борьбу. Это не так. Да, самолюбие задевает, но не более того. А уж на борьбу никак не поднимает – борьбу в колониях всегда ведут не туземцы, а сами колонисты, чтобы отделиться от метрополии, или связанная с ними элита, воспитанная в университетах метрополии.

В чем же суть колонии? В том, что европейцы приезжали на новые земли, уговором или ружьем оттесняли туземцев и начинали вести свое хозяйство. Было два основных типа колонизаторов: католики (испанцы и португальцы) и протестанты (англичане и голландцы). Первые ужились с индейцами, многому у них учились, обратили в христианство, сразу понастроили университетов не хуже, чем дома, открыли академии наук. Кто вел борьбу против колониальной зависимости? Кто были Боливар, Сан Мартин, Хосе Марти? Испанская (креольская) аристократия. Какой продукт везли в Европу из колоний (не считая корицы)? Продукт хозяйства колонистов – их плантаций и шахт. Мясо скота, выращенного испанцами-гаучо. Колонисты почти не меняли уклад жизни индейских деревень-общин. Для работы на плантациях и в шахтах даже привозили с собой рабов – тоже колонистов!

Англичане с индейцами оказались несовместимы, просто их уничтожили (но тоже почти не изменили жизнь немногих оставшихся). В Америку из Англии приехали труженики – крестьяне, ремесленники и выпускники университетов. Они распахали прерии, построили шахты и заводы, они же и стали бороться против колониальной зависимости. И в США первые колонизаторы чуть ли не первым делом создали прекрасные университеты, поощряли науку и ремесла.

В Африке и Азии колонисты ужились с туземцами, но главное повторилось: в метрополию вывозился продукт хозяйства, созданного именно колонистами, а не пальмовое вино и не тыквы, отнятые у африканцев. В Алжире половина пахотной земли была отдана французским крестьянам, и они своими руками ее возделывали, снабжая Европу зерном, вином и фруктами. А в колонию из метрополии ввозился капитал для строительства шахт и плантаций. В отличие от Америки, в Африке и Азии возникла туземная буржуазия – но не в производстве (а значит, не в продаже продукта в метрополию), а исключительно в торговле, занятой ввозом товаров из Европы. Это и были компрадоры, то есть покупатели. Они снабжали этими товарами самих же колонистов и туземную элиту, которая служила колонизаторам. Массы туземцев этими товарами не пользовались. Поэтому компрадоры были полностью включены в жизнь самих колонизаторов, были частью их мира. Если в колонии возникали очаги современного производства со своей буржуазией (эти очаги колонизаторы старались уничтожить), то эта буржуазия никак не была компрадорской, она продавала свой продукт.

Есть ли признаки этого порядка у нас в России? Нет, у нас система совсем другая. На Запад вывозят продукт наших туземных предприятий – нефть, титан, вертолеты. Мы не видим у нас тружеников с Запада, которые бы поливали землю России своим потом, привозили к нам свои знания, умения и инструменты. Запад не ввозит к нам капиталы – наоборот, огромные деньги вывозятся из России и работают на экономику Запада. И, наконец, наши компрадоры. Разве они у нас правят бал? Основная их масса – это бедолаги, которые живут в нашей трудящейся массе, продают ей турецкое постное масло и китайские куртки.

У нас нет главных признаков колонии. Если бы мы стали колонией, скажем США, то увидели бы у себя массу колонистов-американцев, которые трудились бы, строили свои заводы и университеты. И быстро бы соединились с русскими и сбросили колониальную зависимость. У нас же происходит нечто другое. Было ли в колониях что-то похожее на то, что происходит у нас сегодня? Да, и надо присмотреться к другим случаям.

Вот Куба была колонией Испании, освободилась в 1898 году и впустила "друзей" из США. Сразу была ликвидирована сильная кубинская наука, экономика переориентирована на США и разорена искусственными колебаниями цен на сахар. Из Кубы стали высасывать все соки, посадили президентом подлого и кровожадного пса – и так вплоть до победы Кастро. При этом Куба после 1898 года, конечно же, не была колонией.

Но главный урок нам дал Китай. В середине прошлого века, когда туда начали проникать европейцы, экономика Китая была самой крупной в мире по масштабам. Запад опутал ее банками и займами и тоже стал "высасывать". В начале XX века, когда в Китае наконец-то возродился национализм, интеллигенция, используя "устоявшееся понятие", стала убеждать народ, что Китай становится колонией Запада. И лидер освободительного движения Сунь Ятсен вынужден был приложить очень большие усилия, чтобы доказать интеллигенции, а потом и широким массам, что это – страшное заблуждение. Что привычное понятие "колония" есть не более чем метафора. И эта метафора принципиально искажает реальность и заводит борьбу в тупик. Отношения Запада с Китаем представляли собой совершенно новый тип паразитизма, который вел к полной, в буквальном смысле слова, гибели всей китайской нации. Звучит странно, но Китай от Запада спасла жестокая японская оккупация (а уже потом война сопротивления, разоружение советскими войсками Квантунской армии, победа коммунистов). Сунь Ятсену тоже говорили: зачем вы воюете с устоявшимися понятиями, людей смущаете. Он посчитал, что "освободить сознание" необходимо.

Если бы Россия стала колонией, это было бы не смертельно. Мы бы пережили, окрепли, подучились и, как США или, на худой конец, Индия, завоевали независимость. Но нас колонией не делают, а вскрывают вены. Это не больно, умирать даже приятно, но смерть, если не стряхнем пиявок, наступит неминуемо. Поэтому надо назвать вещи своими именами.

И еще по одной причине неверна мысль о России как жертве колонизации. По причине, даже гораздо более важной, чем ложное представление о характере действий Запада. Метафора колонии переводит все наше внимание на "колонизаторов" как источник наших бед и угрозу будущему. И слегка – на их пособников-"компрадоров". Так создается ложный образ врага, все наше внимание переключается на набитое соломой пугало, а истинный социальный субъект нашей катастрофы уводится в тень. О нем просто забывают, его не изучают, никакой стратегии и тактики отношений с ним не вырабатывается. А значит, наше сознание под контролем манипуляторов, и мы обрекаем себя на беспомощность.

Не в "колонизаторах" дело. Авторы нашего удушения – внутри России, порождены Россией, а Западу даже непонятны и противны. Хотя он с ними и вошел в союз, поскольку они предложили свои услуги по свержению советского строя. Неизвестно даже, можно ли их считать "пятой колонной Запада", настолько активную, самостоятельную и творческую роль они сыграли. Возможно, в этой их войне с советским строем, скорее, Запад был пособником.

После выборов 1996 года я писал о "гуннах" – обширной категории людей, голосовавших за Ельцина потому, что они наслаждаются данной им разрушительной волей. Но эти "гунны" – лишь "защитный слой" организованного интернационального сословия, обладающего стройной философией жизни, особой культурой и даже языком. Речь идет о преступном мире, который всегда играл важную роль в жизни России, но обрел почти "классовое" сознание и организацию в последние 30-40 лет. Тот преступный мир, который сегодня идет к власти – явление новое, XX века. Он начал складываться при разрушении традиционного уклада еврейских местечек, кавказских клановых общин, русского воровского "цеха". Сегодня хорошо описана преступность западного гражданского общества, возникшая в результате буржуазных революций. И мы видим, что нынешний преступный мир России имеет совершенно иной тип. Объяснять различия трудно, пока наш культурный слой не пожелает узнать, чем вообще Россия отличается от Запада как тип цивилизации.

Преступный мир сыграл большую роль в русской революции (особенно первой), затем был с огромным трудом загнан в жесткие рамки в период "сталинизма". Но в целом в советское время преступный мир усилился из-за разрушения привычных укладов жизни, череды социальных потрясений и перехода к городской жизни. Он насытился интеллектуальными силами, вобрав в себя (или породив) существенную часть интеллигенции. Он получил культурную легитимацию, был опоэтизирован в талантливых песнях Высоцкого и слове окружавшей его целой прослойки художественной интеллигенции.

Еще предстоит исследовать процесс самоорганизации особого, небывалого союза: уголовного мира, власти (номенклатуры) и либеральной части интеллигенции – той ударной силы, которая сокрушила СССР. Признаем хотя бы сам факт: такой союз состоялся, и преступный мир является в нем самой активной и сплоченной силой. И речь идет не о личностях, а именно о крупной социальной силе, которая и пришла к власти. Хотя она рядится в буржуазию (и ее даже торопятся признать таковой наши марксисты), это – особый социальный и культурный тип.

Умудренный жизнью и своим редким по насыщенности опытом человек, прошедший к тому же через десятилетнее заключение в советских тюрьмах – В. В. Шульгин написал в своей книге-исповеди "Опыт Ленина" (1958) такие слова: "Из своего тюремного опыта я вынес заключение, что "воры" (так бандиты сами себя называют) – это партия, не партия, но некий организованный союз, или даже сословие. Для них характерно, что они не только не стыдятся своего звания "воров", а очень им гордятся. И с презрением они смотрят на остальных людей, не воров... Это опасные люди; в некоторых смыслах они люди отборные. Не всякий может быть вором!

Существование этой силы, враждебной всякой власти и всякому созиданию, для меня несомненно. От меня ускользает ее удельный вес, но представляется она мне иногда грозной. Мне кажется, что где дрогнет, при каких-нибудь обстоятельствах, аппарат принуждения, там сейчас же жизнью овладеют бандиты. Ведь они единственные, что объединены, остальные, как песок, разрознены. И можно себе представить, что наделают эти объединенные "воры", пока честные объединяются".

Что они "наделают", мы сегодня видим воочию. Неважно даже, создавали ли наши "архитекторы перестройки" те обстоятельства, при которых бандиты овладели жизнью, нечаянно или как видимая, легальная часть сословия бандитов. Кого сейчас интересует совесть Горбачева и Ельцина?

Важно понять, что это сословие "враждебно всякой власти и всякому созиданию". Несостоятельны надежды на то, что через одно поколение потомки воров превратятся в благопристойных буржуа, как бандиты США. Преступники гражданского общества не образуют сословия со своей культурой и этикой, они – "ассоциация индивидуумов". У нас – другое, и сословные рамки преступного мира жестки, они его устойчиво воспроизводят и тем более будут воспроизводить, когда это сословие укрепится у власти и собственности.

Конечно, преступная государственность может существовать лишь короткий исторический срок. Кланы и группировки неминуемо начинают грызться, как пауки в банке, – начало этого мы уже наблюдаем. Но пока они друг друга перегрызут, они Россию совершенно истощат. Лучше через все это не проходить, а свернуть как можно раньше. Единственный выход – "объединиться честным". Об этом и надо думать. И первое условие для этого – перестать кормиться сказками о "колонизаторах и компрадорской буржуазии" и мыслить ложными метафорами.

Язык и внушение

Язык как система понятий, слов (имен), в которых человек воспринимает мир и общество, есть самое главное средство подчинения. Этот вывод доказан множеством исследований, как теорема. В культурный багаж современного человека вошло представление, будто подчинение начинается с познания, которое служит основой убеждения. Однако в последние годы все больше ученых склоняется к мнению, что проблема глубже и первоначальной функцией слова на заре человечества было его суггесторное воздействие – внушение, подчинение не через рассудок, а через чувство. Это – догадка Б. Ф. Поршнева, которая находит все больше подтверждений.

Известно, что даже современный, рассудочный человек ощущает потребность во внушении. В моменты житейских неурядиц мы ищем совета у людей, которые вовсе не являются знатоками в возникшей у нас проблеме. Нам нужны именно их "бессмысленные" утешения и увещевания. Во всех этих "не горюй", "возьми себя в руки", "все образуется" и т. д. нет никакой полезной для нас информации, никакого плана действий. Но эти слова оказывают большое целительное (иногда чрезмерное) действие. Именно слова, а не смысл. По силе суггесторного воздействия слово может быть сравнимо с физиологическими факторами (я уже упоминал о реакции моей сокурсницы, которой сказал и, что она поела конины).

Внушаемость посредством слова – глубинное свойство психики, возникшее гораздо раньше, нежели способность к аналитическому мышлению. Это видно в ходе развития ребенка. В раннем детстве слова и запреты взрослых оказывают большое суггесторное воздействие, и ребенку не требуется никаких обоснований. "Мама не велела" – это главное. Когда просвещенные родители начинают логически доказывать необходимость запрета, они только приводят ребенка в замешательство и подрывают силу своего слова. До того, как ребенок начинает понимать членораздельную речь, он способен правильно воспринимать "предшественники слова" – издаваемые с разной интонацией звуки, мимику, вообще "язык тела".

Особые, также множественные смыслы, используемые во внушении, заложены в числе. Порой кажется, что числа имеют исключительно холодные, рассудочные, рациональные смыслы. Это не так. Изначально числа нагружены глубоким эмоциональным содержанием. Не будем уж углубляться в историю религиозной секты Пифагора, "число зверя" и вообще каббалистику. Хотя для манипуляции суеверным сознанием она используется сегодня в самых примитивных политических целях.

Заметим, что мистический смысл числа и счета укоренен не только в иудейской и христианской культуре, это – общее явление. Пастух хоть в Туркмении, хоть в тундре, никогда не скажет, сколько у него овец или оленей, хотя знает их всех "в лицо". В мультфильме, поставленном по обновленной сказке, зверюшки приходят в ужас, когда козленок, научившись цифрам, их пересчитывает. Они разбегаются с воплем: "Мама, он меня сосчитал!".

Сила "языка чисел" объясняется тем, что он кажется максимально беспристрастным, он не может лгать (особенно если человек вообще спрячется за компьютером). Это снимает с тех, кто оперирует числами, множество ограничений, дает им такую свободу, с которой не сравнится никакая "свобода слова". Один из великих математиков современности Кантор так и сказал: "Сущность математики заключается в ее свободе"1.

Но свобода тех, кто "владеет числом", означает глубокую, хотя и скрытую зависимость тех, кто числа "потребляет". Сила убеждения чисел огромна. Это предвидел уже Лейбниц: "В тот момент, когда будет формализован весь язык, прекратятся всякие несогласия: антагонисты усядутся за столом один напротив другого и скажут: подсчитаем!". Эта утопия означает полную замену качеств (ценностей) их количественным суррогатом (ценой). В свою очередь, это снимает проблему выбор а, занимает ее проблемой подсчета. Что и является смыслом тоталитарной власти технократии. Магическая сила внушения, которой обладает число, такова, что если человек воспринял какое-либо абсурдное количественное утверждение, его уже почти невозможно вытеснить не только логикой, но и количественными же аргументами. Число имеет свойство застревать в мозгу необратимо.

Свое очарование число распространяет и на текст, который его сопровождает. Поэтому часто манипуляторы сознанием вставляют в текст бессмысленные или даже противоречащие тексту цифры – и все равно остаются в выигрыше, ибо на сознание воз действует сам вид числа. Вот видный социолог пишет в академическом журнале в 1991 году: "подавляющее число респондентов (30-48 процентов) повсеместно оценили миротворческие попытки руководства страны как не способствующие предупреждению столкновений". Почему же 30 процентов – "подавляющее число"? Нет, конечно, но социолог знает, что читатель не вникнет в число, он запомнит вывод – тот вывод, который нужен автору не как ученому, а как идеологу, занявшему определенную партийную позицию. Чаще бывает, что манипуляторы вбрасывают в сознание число правдоподобное, так что человек и не думает свести в уме концы с концами. Число начинает работать и "активизируется" в нужный момент.

Почему же все-таки советский человек оказался манипулируем даже в большей степени, чем можно было предположить, исходя из учета всех этих сил? Как возникла столь неожиданно эффективная система манипуляции? Скрутить голову одной рукой трудно, а двумя легко, даже крепкую шею. Европейцу голову скручивают одной рукой – манипулируют его рациональным сознанием. Поэтому голова у него скособочена, но интерес свой он не забывает и даже за ничтожное наступление на его материальные права назавтра же выйдет стройными рядами глотку политикам перегрызть. Какой же второй рукой помогали скрутить голову нашему Ивану?

Красота погубит Россию?

Выскажу гипотезу, хотя знаю, что множество возмущенных голосов ее обличит. Я думаю, что второй, тайной силой манипуляторов оказалось русское художественное чувство. Возмутительна эта гипотеза потому, что это чувство, в небольших дозах сохранившееся у европейца, служит для него как раз противовесом, противоядием против манипуляции сознанием. Нас сгубила именно чрезмерная художественная впечатлительность, свойство русского дорисовывать в своем воображении целый мир, получив в реальности очень скудный, мятый обрывок образа. Из-за этой артистичности сознания русские заигрываются в своем воображении, взмывают от земли далеко ввысь, а потом расшибаются. Чтобы летать в заданном коридоре и на орбите, нам требовался кнут тирана и шоры идеологии, хотя бы и тупой. Не стало того и другого – и воспарили.

В том, что советская власть (начиная с текстов Ленина) стала говорить простым, даже занудливым языком, был большой "охлаждающий" смысл. Блестящие ораторы, которые возбуждали художественное чувство (Троцкий, Луначарский, даже Бухарин), вытеснялись на обочину. По сути, советской власти пришлось делать то же самое, что делал и аппарат царизма, когда он пытался охладить революционный пыл. У Горького в "Жизни Клима Самгина" жандармский ротмистр на допросе объясняет Самгину, что пошел на службу по убеждению в необходимости охранять порядок и культуру: "Ни в одной стране люди не нуждаются в сдержке, в обуздании их фантазии так, как они нуждаются у нас". Наши советские жандармы это, похоже, в новых поколениях перестали понимать.

Наверное, это свойство молодого народа – так вживаться в художественные образы, быть такими отзывчивыми на слова-символы. Пожалуй, всем советским оно было присуще, кроме прибалтов. Белорусы тоже оказались разумнее других – а посмотрите, что натворили кавказцы. Нехорошо ссылаться на себя, но сошлюсь, так как у многих подмечаю мои дефекты. Я редко смотрю кино и не люблю хороших фильмов – непосильно. Иногда стараюсь тайком от близких посмотреть американское барахло. Как шериф ловит бандитов, а те наворачивают горы трупов. Я знаю, что сценарий написал левой ногой какой-то бездарь, а сняли по шаблону в самой дешевой студии Голливуда. Но, посмотрев такой фильм, я потом неделю думаю о нем, переживаю чувства бандита, брат которого упал с крыши, думаю о его родителях (которые в фильме и не упоминаются).

На телевидении один тип рассказывал, посмеиваясь, как протекало скоротечное взаимоистребление в Курган-Тюбе. В восемь вечера, перекрывая грохот перестрелки, зычный голос возвещал: "Кончай стрелять! "Марианна" начинается!" – и огонь с обеих сторон стихал, бойцы шли смотреть мексиканский телесериал. Он был для них реальнее настоящего огня и крови. Есть в этой свежести и силе восприятия какая-то большая и еще непонятая ценность – и одновременно беззащитность. Такой народ может жить или с заботливым и строгим монархом, или со Сталиным. Или мы, люди с таким мышлением, друг друга сейчас перебьем, и останутся лишь годные к цивилизации?

Почему же трудно понять происходящее? Потому, что легче всего разрушение логики и манипуляция достигаются в сознании, которое рационально в максимальной степени, а мы должны были бы быть устойчивы. Наиболее чистое логическое мышление беззащитно, а мышление, которое "армировано" включениями иррациональных представлений (художественных и религиозных, традиций и табу), гораздо прочнее. "Островки иррациональности", не подвергаемые сомнению и логическому анализу, укрепляют рациональное мышление и служат эффективными устройствами аварийной сигнализации – потому что действуют автоматически и их трудно отключить извне манипуляторами нашего сознания. Так действуют эти "островки" в мышлении рационального европейца. У нас же получилось наоборот: художественное восприятие настолько сильно и ярко, что оно при умелом воздействии отделяется от рационального мышления, а иногда подавляет и здравый смысл. С этим мы столкнулись уже в начале века.

Ведь давайте вспомним горькое предположение В. В. Розанова, которое наши дорогие писатели как-то прячут. Он же сказал, что "приказ 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература... Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература".

Это невозможно объяснить европейцу. Ну, изобразил какой-нибудь Стендаль тупого офицера – не придет же из-за этого французам в голову возненавидеть офицерство и армию. А русский читатель из условного мира художественных образов выхватит Скалозуба и переносит его на землю, замещает им реального офицера. А уж если прочтет "После бала", то возненавидит всех полковников.

Это понял, на склоне дней, Чехов и пытался вразумить читателей и предупредить писателей. Но тоже как-то неохотно ему внимали. Он писал, что мир литературных образов условен и его ни в коем случае нельзя использовать как описание реальной жизни, а тем более делать из него какие-то социальные и политические выводы. Образы литературы искажают действительность! В них явление или идея, поразившие писателя, даются в совершенно гипертрофированном виде. За верным отражением жизни человек должен обращаться к социологии и вообще к науке, но не к художественной литературе.

Давайте признаем, что мы уже более века поступаем как раз наоборот. Берем из книги художественный образ – и из него выводим нашу позицию в общественной жизни. Если вдуматься, страшное дело. Ведь писатель просто обязан придать именно личной, единичной судьбе ("слезинке ребенка") космический размер – потрясти читателя, вызвать у него катарсис, очищение трагедией. Мы же вместо очищения потрясаемся именно космическим размером, воспринимаем его буквально – и готовы из-за этой слезинки пере бить множество реальных, живых младенцев.

Как искажено литературой уже наше восприятие истории России! Прочитав в школе "Муму", мы создаем в нашем воображении страшный образ крепостного права. Ну что стоило дать в том же учебнике маленькую справку! Ведь мало кто знает, что число крепостных среди крестьян в России лишь на короткий срок достигло половины, а уже в 1830 году составляло лишь 37 процентов. Право продавать крестьян без земли было дано помещикам лишь в 1767 году и отменено уже в 1802 году (были лазейки, но уже и Чичикову пришлось непросто). Мы же в массе своей думаем, что помещики направо и налево распродавали крестьян, да еще старались разделить мужа и жену. Это же были случаи исключительные!

По своему отношению к слову сравнение России и Запада дает прекрасный пример двух типов общества. Вот Гоголь: "Обращаться с словом нужно честно... Опасно шутить писателю со словом. Слово гнило да не исходит из уст ваших!". Это обращение апостола Павла Гоголь повторяет в своих записках неоднократно. Он напоминает: "Все великие воспитатели людей налагали долгое молчание именно на тех, которые владели даром слова, именно в те поры и в то время, когда больше всего хотелось им пощеголять с ловом и рвалась душа сказать даже много полезного людям". Какая же здесь свобода слова! Здесь упор на ответственность – "нам не дано предугадать, как слово наше отзовется".

Что же мы видим в обществе гражданском? Вот формула, которую дал Андре Жид (вслед за Эрнестом Ренаном): "Чтобы иметь возможность свободно мыслить, надо иметь гарантию, что написанное не будет иметь последствий". Сам Жид одновременно писал две книжки – в одной выражал преданнейшую любовь к Евангелию, в другой – проповедовал гомосексуализм. У нас так стали поступать лишь писатели-"шестидесятники", гроссманы и рыбаковы. А потом пошло-поехало.

В. В. Розанов упрекнул русскую литературу в безответственности. Но писатели XIX века еще не знали взрывной силы слова в русской культуре. Эта особенность русского ума была хорошо изучена советологами лишь в 70-е годы – и на ней была по строена научно обоснованная технология ("молекулярная агрессия в сознании"). С этого момента на безответственность уже не спишешь. Трудно представить себе, что бы сказал В. В. Розанов, почитав Войновича. Таганка Любимова, блатные песни Высоцкого, "самиздат" – все это стало оружием холодной войны, независимо от желания авторов (чаще всего по их желанию). Войны не идеологий, а цивилизаций – не будем уж притворяться наивными.

Война с Россией (СССР) велась не в мире земной жизни – мире молока и хлеба, тепла и холода, – а в мире воображения, в виртуальном пространстве и времени. Ах, Сталин в 1944 году выселил чеченцев? Даешь закон о репрессированных народах! Взорвем сегодня весь Кавказ, вместе с чеченцами. Для этого тут как тут Приставкин со своей гнусной повестью. О, почему же гнусная? Ведь он так видел мир своими детскими глазенками, ведь это правда, он сам видел слезинку чеченского ребенка!

Да, это было бы правдой, если бы он писал для читателей Андре Жида, так что "написанное не будет иметь никаких последствий". Но он-то знал, что последствия будут, для них он и работал. Ведь надо было взрастить Дудаева, чтобы сделал он грязную работу по убийству советского строя на Кавказе. Когда уже бомбили Чечню, Приставкин хвастался в западной прессе: "Мой фильм "Ночевала тучка золотая " Дудаев смотрел, сидя один в зале, – и по щекам его текли слезы". Долг писателя, по мнению Приставкина, – плеснуть бензину в нужный момент, не дать огоньку погаснуть.

Конечно, Приставкин – солдат холодной войны, писал он не детские воспоминания, а создавал из полуправды ложный образ, который читатель еще многократно дополнил своим воображением. Цель была: от слезинки ребенка – через слезинку Дудаева – к кровавым слезам целых народов. Но мы сейчас не о Приставкине, а именно о нашем читателе и зрителе. Сравним его с европейцем.

В 1967 году вышел сильный полудокументальный французский фильм "Битва за Алжир" – о войне в Алжире (1954-1962 гг.). В отличие от депортации чеченцев полвека назад, все исполнители которой давно умерли или на пенсии, алжирскую войну вел и как раз действующие в 1967 году политики (так, Миттеран был прокурором Алжира и толпами отправлял алжирцев на гильотину – этим кадром и начинается фильм). Армией французов командовали молодые еще военные, герои Сопротивления (только компартия была против той войны). Эти герои совершили геноцид – более 1 миллиона убитых алжирцев на 8 млн. населения. Но абсолютно никакого впечатления на французов этот фильм не произвел. Дело-то прошлое, уже пять лет прошло! Миттеран после этого два или три срока президентом выбирался, поучал Горбачева по поводу прав человека, и никто ему и слова упрека за старое не мог сказать, в голову бы не пришло. Там Приставкин поджигателем бы и не был.

Особо сотрясают разум приводимые в качестве художественного образа цифры. Это явление как-то нами не осмыслено, но оно важно. Дело в том, что цифры художника нельзя понимать буквально, соотносить их с цифрами физическими, они сродни цифрам религиозным. Религии же "уклоняются от контакта с историческим временем". Неправильно было бы и верить, и не верить, что Ной прожил 950 лет, как сказано в Библии. Это "не те" годы. Но мы же принимаем числа писателей за "те" числа! Одни верят, и это нелепо, другие возмущаются, принимают эти цифры за злодейский обман.

Тут отличился А. И. Солженицын. Сейчас движение населения ГУЛАГа по годам, со всеми приговорами и казнями, освобождением, переводами, болезнями и смертями изучено досконально, собраны целые тома таблиц. Ясно, что данные Солженицына надо понимать как художественные гиперболы – но ведь весь культурный слой воспринимает их как чуть ли не научные данные лагерной социологии. Поразительно именно расщепление сознания: человек прочтет достоверные документальные данные – и верит им, но в то же время он верит и в "сорок миллионов расстрелянных" Солженицына. Вот это феномен русского ума.

Как возникает этот гибрид рационализма с архаичной верой – большая тема, ее мы не будем здесь развивать. Ведь отсюда вышел и антипод этого гибрида, особый русский нигилизм. Об этом размышлял Достоевский, а Ницше даже ввел понятие об особом типе нигилизма – "нигилизм петербургского образца (то есть вера в неверие, вплоть до мученичества за нее)".

Из того, что я сказал, не вытекает, конечно, прямого "руководства к действию". Ясно лишь, что без восстановления здравого смысла у массы граждан, без временного охлаждения их художественного чувства нельзя ни выработать, ни предложить никакой программы преодоления кризиса. Имея в руках телевидение, наши Моисеи будут выпускать одного Приставкина за другим и водить нас по пустыне, пока не вымрем. Писатели, которые так успешно создавали ложные миры в воображении русских, должны были бы потрудиться, чтобы починить их сознание. Конечно, нельзя желать, чтобы писатели говорили правдиво и скучно, как ученые. Но хорошо бы им вспомнить предупреждения Гоголя и Чехова – и хотя бы обращаться к читателю с оговоркой: "Не верьте!".

Пока что особого желания делать такую оговорку не видно.

 


"Наш современник", № 10, 1999

Плодотворные ошибки Ленина

К столетию книги "Развитие капитализма в России"

Как сказал Плеханов, "нет ни одного исторического факта, которому не предшествовало бы, которого не сопровождало бы и за которым не следовало бы известное состояние сознания". Крушению советского строя, этому тяжелейшему удару по российской цивилизации, предшествовало то состояние сознания, которое Андропов определил четко: "Мы не знаем общества, в котором живем".

Это состояние сопровождает нас и сегодня, что и предопределяет тяжесть положения, в котором мы очутились. Незнание уже превратилось в непонимание. Когда сообщаешь сведения даже о хорошо изученных характерных чертах нашего общества, тебя слушают с недоумением, недоверием, часто со злобой. Это тяжелый случай – "структурно обусловленное непонимание", когда реальные факты не втискиваются в укорененную структуру мышления и просто отвергаются или не замечаются.

В советское время через поголовное образование и средства идеологического воздействия в наше сознание была внедрена жесткая парадигма для восприятия и понимания истории и общественных явлений в России, особенно в предреволюционное и революционное время. Парадигма – это свод правил, образцов, логических приемов, неприемлемых ошибок. Все то, что формирует наше мышление в отношении определенного класса явлений и проблем.

Огромную роль при построении этой парадигмы сыграл молодой В. И. Ленин и его фундаментальный, во многих отношениях замечательный труд "Развитие капитализма в России" (1899). В этом году исполняется 100 лет с момента его издания, но вспомнить его надо не ради юбилея. Он поразительно актуален сегодня – тем именно, что история его переосмысления самим Лениным вплоть до работ о нэпе дает нам сильные, прокаленные уроки. Почему же мы от них бежим? Почему предпочитаем копошиться на уровне Солженицына? Прокаленные уроки трудны, нужна сила и совесть, чтобы их принять.

История труда "Развитие капитализма в России" – драма культуры. Труд написан великим мыслителем и одновременно великим политиком – с большой интеллектуальной силой и со страстью. Это сочетание определило убедительность, мощь и длительность воздействия труда – и в то же время глубокую противоречивость этого воздействия.

По сути, этот труд завершил построение философско-политической парадигмы, в рамки которой была введена общественная мысль первой трети нашего века и которая в суженном виде была перенесена в официальную советскую идеологию. Появление парадигмы – революция в мышлении, она всегда дает поначалу большой толчок развитию, приводит к расцвету мысли. Как говорится, даже ошибочная теория лучше, чем никакая. Если есть теория, можно формулировать вопросы и ставить эксперименты (хотя бы мысленные).

Но слишком жесткая теория быстро начинает давить мысль и накладывает шоры – особенно если не появляется мыслителей такого же ранга, способных поставить под сомнение, а потом опровергнуть утверждения, ставшие догмой. Ленин как политик затвердил достроенную им парадигму слишком жестко – в ущерб себе как ученому. И попал в тяжелое положение: жизнь быстро стала опровергать выводы его труда, но созданная Лениным партия стала расти и набирать силу именно на основе теории, идеологии и языка, заданных этим трудом.

В начале века марксизм в России стал больше, чем теорией или даже учением: он стал формой общественного сознания в культурном слое. Поэтому Ленин как политик мог действовать только в рамках "языка марксизма", отступая ради этого даже от Маркса.

И Ленин совершил почти невозможное: в своей мысли и в своей политической стратегии он следовал требованиям реальной жизни, презирая свои вчерашние догмы – он делал это, не перегибая палку в расшатывании мышления своих соратников. Приходя шаг за шагом к пониманию сути крестьянской России, создавая "русский большевизм" и принимая противоречащие марксизму стратегические решения, Ленин сумел выполнить свою политическую задачу, не входя в конфликт с общественным сознанием. Ему постоянно приходилось принижать оригинальность своих тезисов, прикрываться Марксом, пролетариатом и т. п. Он всегда поначалу встречал сопротивление почти всей верхушки партии, но умел убедить товарищей, обращаясь к здравому смыслу. Но и партия сформировалась из тех, кто умел сочетать "верность марксизму" со здравым смыслом, а остальные откалывались – Плеханов, меньшевики, Бунд, троцкисты.

Для собирания России после Февраля 1917 года оказалось жизненно важно, что Ленин в ходе революции 1905-1907 годов и столыпинской реформы понял ошибочность главных выводов труда "Развитие капитализма в России". В чем же драма? В том, что не поняли и не задумались мы – и в результате "не знали общества, в котором живем". Так позволили его погубить и вновь разорвать Россию. Легко было бы оправдаться: виноваты ошибочные выводы Ленина и то, что он явно от них не отказался. Но принять такого оправдания нельзя.

Когда читаешь книгу Ленина, видно, что если бы он не заострил свои выводы, сделал их умеренными, с оговорками, то и выстрадать новое понимание России после 1905 года у него бы не было острой потребности . Достоевский в своих романах заставляет героев доходить до "последних вопросов", ставя над ними exрerimentum crucis – жестокий, решающий эксперимент ("эксперимент распятием"). Так, мне кажется, работала мысль Ленина – так он поступал со своими концепциями. Но рвать на себе рубаху и опровергать свои прежние выводы он позволить себе не мог, он был политик, а не доктор философских наук.

Мы сами виноваты в том, что под убаюкивающие лекции серых профессоров отбросили плодотворную противоречивость ленинской мысли. Но нельзя же и сегодня слушать колыбельные песни! Давайте хладнокровно обсудим выводы главной части книги "Развитие капитализма в России" – о капитализме в деревне.

ЕВРОЦЕНТРИЗМ И НАРОДНИКИ

Структура мышления, созданная в течение последних ста лет для определенного понимания России, опирается на связный набор понятий и терминов, она логична и проста и, главное, она поддерживается авторитетом Запада. Нельзя сказать, что этот тип мышления политизирован (хотя в советское время в официальной идеологии была преувеличена и приукрашена роль одного течения – большевиков, а потом КПСС). В принципе, на одном и том же языке в начале века говорили и понимали друг друга и либералы-кадеты, и Колчак, и Савинков, и социал-демократы. Это язык евроцентризма, который отвергал существование иных жизнеспособных цивилизаций, кроме Запада. Россия должна пройти тот же путь, что и Запад! В конце XIX века это оз начало, что и в России должен быть капитализм. Россия сильно отстала, в ней много еще крепостничества и "азиатчины", но сейчас она наверстывает упущенное – так видели ее состояние.

Из этого широкого течения выбивались наследники славянофилов – и консерваторы (из них выделились черносотенцы), и революционеры (народники). Против них встали и либералы, и марксисты. Идейный разгром народников молодой Ленин считал в то время одной из главных своих задач. В работе 1897 года "От какого наследства мы отказываемся" он так определил суть народничества, две его главные черты: "признание капитализма в России упадком, регрессом" и "вера в самобытность России, идеализация крестьянина, общины и т. п.".

В 80-е годы экономисты-народники развили концепцию некапиталистического ("неподражательного") пути развития хозяйства России. Один из них, В. П. Воронцов, писал: "Капиталистическое производство есть лишь одна из форм осуществления промышленного прогресса, между тем как мы его приняли чуть не за самую сущность". Это была сложная концепция, соединяющая формационный и цивилизационный подход к изучению истории. Народники прекрасно знали марксизм, многие из них были лично знакомы с Марксом или находились с ним и Энгельсом в оживленной переписке.

В советское время мы получали сведения о взглядах народников в обедненном и недоброжелательном виде, в основном через критику их Лениным. Сейчас, когда мы шире познакомились с их трудами (особенно трудами "поздних" народников А. В. Чая нова и Н. Д. Кондратьева) и узнали, какое влияние они оказали на мировую общественную мысль, мы обязаны подойти к критике народников взвешенно, учитывать искажающую роль злободневных политических интересов.

Важнейшим понятием в концепции "неподражательного" пути развития было народное производство, представленное прежде всего крестьянским трудовым хозяйством. В конце 70-х годов в крестьянско-общинное производство на надельных и арендованных у помещиков землях было вовлечено почти 90 процентов земли России, и лишь 10 процентов использовалось в рамках капиталистического производства. Сегодня проект народников иногда называют "общинно-государственным социализмом".

Противники народников сходились между собой в отрицании самобытности цивилизационного пути России и вытекающих из этого особенностей ее хозяйственного строя. Легальный марксист П. Струве утверждал, что капитализм есть "единственно возможная" форма развития для России, и весь ее старый хозяйственный строй, ядром которого было общинное землепользование крестьянами, есть лишь продукт отсталости: "Привить этому строю культуру – значит его разрушить".

Распространенным было и убеждение, что разрушение (разложение) этого строя капитализмом западного типа уже быстро идет в России. Плеханов считал, что оно уже состоялось. М. И. Туган-Барановский (легальный марксист, а затем кадет) в своей известной книге "Основы политической экономии" признавал, что при крепостном праве "русский социальный строй существенно отличался от западноевропейского", но с ликвидацией крепостного права "самое существенное отличие нашего хозяйственного строя от с троя Запада исчезнет... И в настоящее время в России господствует тот же хозяйственный строй, что и на Западе".

Сегодня узость этого евроцентристского взгляда поражает1. Когда подобные вещи говорит Гайдар, в его искренность никто не верит – он выполняет политический заказ. Сводить все различия хозяйственного строя двух цивилизаций к наличию или отсутствию крепостной зависимости у трети крестьян – значит подниматься на такой уровень абстракции, при котором реального экономического смысла теория уже не имеет.

Достаточно сказать, что в России из-за обширности территории и низкой плотности населения транспортные издержки в цене продукта составляли 50 процентов, а, например, транспортные издержки во внешней торговле были в 6 раз выше, чем в США. Как это влияло на цену, рентабельность, зарплату, стоимость кредита и пр.? По сути, один лишь географический фактор заставлял в России принять хозяйственный строй, очень отличающийся от западного.

Мы уж не говорим о том, что совершенно необходимым условием для возникновения и развития западного капитализма было длительное изъятие огромных ресурсов из колоний. Самый дотошный историк нашего века Ф. Бродель, изучавший "структуры повседневности" – детальное описание потоков и использования всех средств жизни – писал: "Капитализм является порождением неравенства в мире; для развития ему необходимо содействие международной экономики... Он вовсе не смог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда"2.. Еще более жесткие оценки значения ресурсов колоний и "третьего мир а" дал К. Леви-Стросс ("Запад построил себя из материала колоний"), а в последнее время – экономисты ООН.

Никоим образом не мог в России "господствовать тот же хозяйственный строй, что и на Западе". Модель марксистов – как большевиков, так и "легальных" – была неадекватна в принципе, не в мелочах, а в самой сути3. Но эта модель становилась главенствующей в России.

СУДЬБА РУССКОЙ КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБЩИНЫ

Главной задачей труда "Развитие капитализма в России" сам Ленин считал укрепление марксистских взглядов на исторический процесс в России. Эту задачу он выполнил как политик – в существенной мере в ущерб научному анализу. В таком споре не рождается истина, не в этом его и цель. Ленин слишком "затвердил" установки марксизма, не вскрыв рациональное зерно взглядов народников. В тот момент народники не имели еще за своей спиной ни С. Подолинского с В. Вернадским, ни А. Чаянова, ни современной антропологии, ни даже позднего Маркса. Всего того, что сегодня заставляет нас совершенно по-иному взглянуть на крестьянскую общину и ее связь с экологическими постиндустриальными укладами.

В предисловии к 1-му изданию Ленин специально подчеркнул свою солидарность с главными выводами работы К. Каутского "Аграрный вопрос", которую он получил уже после того, как книга была набрана. Он пишет: "Каутский категорически признает, что о переходе деревенской общины к общинному ведению крупного современного земледелия нечего и думать"1.

Что крупное предприятие в земледелии несравненно эффективнее ("прогрессивнее") мелкого крестьянского, для марксистов было настолько непререкаемой догмой, что об этом и спору не могло быть. Сегодня это утверждение далеко не очевидно, но мы тоже не будем с ним спорить – через сто лет после выхода книги2. Главное, что и в рамках этой догмы Ленин ошибался – община показала удивительную способность сочетаться с кооперацией и таким образом развиваться в сторону крупных хозяйств. В 1913 году в России было более 30 тыс. кооперативов с общим числом членов более 10 млн. человек. Смогла община, хотя и с травмами, восстановиться и облике колхозов – крупных кооперативных производств. (Отрицание общинного характера колхозного жизнеустройства вызвано как раз идеализацией общины конца прошлого века; но идеальных форм в реальной жизни нет, надо брать самое существенное, и в этом существенном колхоз – разновидность общины.)

К сожалению, в начале века кооперацию в России экономисты (за исключением народников) считали чисто буржуазным укладом и в ее развитии видели как раз признак разложения общины. С. Ю. Витте писал в 1904 году: "Кооперативные союзы возможны только на почве твердого личного права собственности и развитой гражданственности... Община и кооперативный союз резко отличаются друг от друга по своей экономической и правовой структуре".

Сегодня, после опыта реформы Столыпина и трудов А. Чаянова, показавшего тесную и органичную связь крестьянского двора и кооперации, мы видим дело иначе. В. Т. Рязанов в своей фундаментальной книге "Экономическое развитие России. XIX-XX вв." (из которой я почерпнул ряд данных для этой статьи) дает такую трактовку: "Как представляется, чрезвычайно быстрое распространение кооперативных форм было защитной реакцией общинно организованной деревни на усиление рыночных отношений и развитие капитализма. Так община приспосабливалась к новым рыночным условиям хозяйствования".

Самым дальновидным из марксистов оказался сам Маркс – мы и сегодня в этом вопросе до него не доросли. Он увидел именно в сельской общине зерно и двигатель социализма, возможность перейти к крупному земледелию и в то же время избежать мучительного пути через капитализм. Он писал в 1881 году: "Россия – единственная европейская страна, в которой "земледельческая община" сохранилась в национальном масштабе до наших дней. Она не является, подобно Ост-Индии, добычей чужеземного завоевателя. В то же время она не живет изолированно от современного мира. С одной стороны, общая земельная собственность дает ей возможность непосредственно и постепенно превращать парцеллярное и индивидуалистическое земледелие в земледелие коллективное, и русские крестьяне уже осуществляют его на лугах, не подвергшихся разделу. Физическая конфигурация русской почвы благоприятствует применению машин в широком масштабе. Привычка крестьянина к артельным отношениям облегчает ем у переход от парцеллярного хозяйства к хозяйству кооперативному... С другой стороны, одновременное существование западного производства, господствующего на мировом рынке, позволяет России ввести в общину все положительные достижения, добытые капиталистическим строем, не пройдя сквозь его кавдинские ущелья"1.

Как заметил современный исследователь крестьянства Т. Шанин, "Маркс в меньшей степени, чем Ленин, был озабочен тем, чтобы оставаться марксистом. В 1881 году это привело его более прямым путем к выводам, к которым Ленин пришел только в 1920-х годах".

В своем труде Ленин дал в основном одномерную, сведенную к производственно-экономическим отношениям модель общины (всю "лирику" народников он просто высмеивал). Но революция 1905-1907 годов и последующая реформа Столыпина показали неадекватность как раз ленинской модели. Из нее вытекало, что эта реформа, силой государства подавляющая "азиатчину", должна была бы моментально рассыпать общину, освободив место более эффективным формам. Все оказалось иначе.

По данным Вольного экономического общества, за 1907-1915 годы из общины вышли 2 млн. семей. По данным МВД Российской империи – 1,99 млн. Более половины из этого числа вышли за два года (1908 и 1909), потом дело пошло на спад, вопреки сильному экономическому и административному давлению. То есть всего из общины вышло около 10 процентов крестьянских семей России. Возникло около 1 млн. хуторов и отрубов. Немного.

Другая мерка реформы – переток земли. Продавалась земля через Крестьянский поземельный банк. За время его существования по 1913 год общинами было куплено 3,06 млн. дес., товариществами (кооперативами) 10 млн., а частными хозяевами 3,68 млн. Если учесть, что всего в России в 1911-1915 годах посевных площадей было 85 млн. дес., то видно, что распродать в руки частников удалось немного земли. Переворота реформа Столыпина не сделала.

Очевидно, что реформа не создала таких условий, чтобы процесс пошел сам, по нарастающей, чтобы он втягивал в себя крестьянство, пусть и после начального периода сопротивления. Более того, переселенцы в Сибири стали объединяться в общины, и сам Столыпин, посетив те места, признал, что это правильно.

Если считать крестьян, составлявших 85 процентов населения России, разумно мыслящими людьми, то надо признать как факт: раз они сопротивлялись реформе Столыпина, значит, "развитие капитализма в России" противоречило их фундаментальным интересам. Примечательно, что Столыпина не поддерживали даже те крестьяне, которые выделились на хутора и отруба (одно дело личная выгода, другое – поддержка смены всего уклада деревни).

При этом всем было очевидно, что вести хозяйство на крупных участках выгоднее: трудозатраты на десятину составляли в хозяйствах до 5 дес. 22,5 дня, а в хозяйствах свыше 25 дес. – 6,1 дня. Значит, переход к капиталистическим фермам нес крестьянам такие потери, которые перекрывали эту огромную выгоду. Этого не видел в 1899 году Ленин, зажатый в рамки политэкономии западного капитализма. Маркс верно сказал, что крестьянин – "непонятный иероглиф для цивилизованного ума".

Исходя из политэкономии, Ленин был уверен, что освобождение крестьян от оков общины – благо для них, и так определял позицию социал-демократов: "Мы стоим за отмену всех стеснений права крестьян на свободное распоряжение землей, на отказ от надела, на выход из общины. Судьей того, выгоднее ли быть батраком с наделом или батраком без надела, может быть только сам крестьянин. Поэтому подобные стеснения ни в каком случае и ничем не могут быть оправданы" (с. 162)2.

Строго говоря, это – типично либеральный взгляд. Он сводится к простой мысли: быть свободным индивидом лучше, чем входить в солидарный человеческий коллектив. Точно такой же тезис, как Ленин о праве на выход из общины, выдвигают сегодня неолибералы относительно социального страхования. Они говорят, что обязательное отчисление в пенсионный фонд – "стеснение". Судьей того, выгоднее ли отдавать эти деньги фонду или распорядиться ими самому, может быть только сам работник. Община и свободный индивидуум вообще-то исходят из разных мироощущений и разных идеалов, о которых бесполезно спорить. Но в случае, который разбирал Ленин, и прагматические интересы оправдывают "оковы общины".

Общинное право запрещало продавать и даже закладывать землю – это, конечно, стеснение. Почему же крестьяне запрет поддерживали? Потому что знали, что в их тяжелой жизни чуть ли не каждый попадет в положение, когда отдать землю за долги или пропить ее будет казаться наилучшим выходом. И потерянное не вернешь. Не вполне распоряжаться своим урожаем, а сдавать в общину часть его для создания неприкосновенного запаса на случай недорода – стеснение. Но в каждой крестьянской семье была жива память о голодном годе, когда этот запас спасал жизнь (хотя бы память о страшном голоде 1891 года). И это тоталитарное общинное правило, гарантирующее выживание, ценилось крестьянами выше глотка свободы. Как говорили сами крестьяне: "Если нарушить общину, нам и милостыню не у кого попросить будет". Но такие детали Ленин вообще исключал из рассмотрения1. А ведь они – часть хозяйственного строя.

Вообще, спор о земледельческой общине можно считать законченным после двух исторических экспериментов: реформы Столыпина и Октябрьской революции 1917 года Получив землю, крестьяне повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. В 1927 году в РСФСР 91 процент крестьянских земель находился в общинном землепользовании. Как только история дала русским крестьянам короткую передышку, они определенно выбрали общинный тип жизнеустройства. И если бы не грядущая война и жестокая необходимость в форсированной индустриализации, возможно, более полно сбылся бы проект государственно-общинного социализма народников.

Общая ошибка марксистов, слишком жестко применявших формационный подход, заключалась в том, что они часто ставили знак равенства между докапиталистическими формами и некапиталистическими. Если не видеть в общине ее цивилизационное, а не формационное, содержание, то она, естественно, будучи "докапиталистической" формой, в конце XIX века выглядит как пережиток, дикость и отсталость. Если же рассматривать общину как продукт культуры, жестко не связанный с формацией, то в ней виден особый гибкий и насыщенный содержанием уклад, совместимый с самыми разными социально-экономическими базисами. На основе общинных отношений во многом строилась ус коренная индустриализация Японии, Китая и стран Юго-Восточной Азии. Принципы общины лежат в построении больших кооперативов малых предприятий юга Италии, которые конкурируют с крупными корпорациями даже в области микроэлектроники.

Возможность русской общины встроиться в индустриальную цивилизацию еще до народников предвидели славянофилы. А. С. Хомяков видел в общине именно цивилизационное явление – "уцелевшее гражданское учреждение всей русской истории" – и считал, что община крестьянская может и должна развиться в общину промышленную2.

Еще более определенно высказывался Д. И. Менделеев, размышляя о выборе для России такого пути индустриализации, при котором она не попала бы в зависимость от Запада: "В общинном и артельном началах, свойственных нашему народу, я вижу зародыши возможности правильного решения в будущем многих из тех задач, которые предстоят на пути при развитии промышленности и должны затруднять те страны, в которых индивидуализму отдано окончательное предпочтение"3.

Наконец, главный опыт истории: русские крестьяне, вытесненные в город в ходе коллективизации, восстановили общину на стройке и на заводе в виде "трудового коллектива". Именно этот уникальный уклад со многими крестьянскими атрибутами (включая штурмовщину) во многом определил "русское чудо" – необъяснимо эффективную форсированную индустриализацию СССР. Но это – особая тема.

СРАВНЕНИЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО И КРЕСТЬЯНСКОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

В предисловии к книге "Развитие капитализма в России" Ленин выражает особую солидарность с Каутским в "признании прогрессивности капиталистических отношений в земледелии сравнительно с докапиталистическими".

Для нас этот тезис важен и актуален сегодня, поскольку в СССР он с 70-х годов стал повторяться в несколько расширенной форме: "капитализм в земледелии прогрессивнее некапитализма". Имелся в виду уже советский строй.

Сегодня в России ложность расширенного тезиса очевидна: на той же земле, с той же технологией и с теми же людьми попытка заменить советские производственные отношения капиталистическими привела к спаду производства в два раза с глубокой деградацией хозяйства1. В самом конце XIX века такого прямого и моментального сравнения не было. Не было и прямого доказательства тезиса Каутского применительно к России.

Каковы же методологические приемы обоснования этого тезиса у Ленина? Главных приемов два: первый – отсылка к авторитету Маркса, который представлен в работе как абсолютно непререкаемый. Второй довод – статистика концентрации средств и уровень производства зажиточных крестьян по сравнению с бедными.

На мой взгляд, оба довода не дают оснований для того вывода, который делает Ленин. В этот вывод большинство социал-демократов просто поверили – под воздействием не зависящих от книги факторов. Пострадали не они, а последующие поколения , которые продолжали верить в вывод Ленина. В общественном сознании остался укорененным большой идеологический миф.

Первый довод ("от Маркса") несостоятелен потому, что даже если бы Маркс в принципе был прав, то говорил он исключительно о Западе, и никаких оснований переносить его выводы на иные почвенно-климатические и культурные системы не было. Условием для использования этого довода Лениным было предварительное признание, что Россия ничем существенно не отличается от Запада, а это чисто идеологическое утверждение, предмет веры, а не знания.

Но и в приложении к Западу тезис Маркса нельзя принять, если отвлечься от критериев монетаризма и считать, например, что прогрессивнее то земледелие, при котором население лучше питается. Сейчас мы знаем (из трудов школы Ф. Броделя), что возникновение капитализма в Европе привело к резкому ухудшению питания – вплоть до момента, когда хлынул поток денег из колоний, мяса и пшеницы из Америки. В Германии в конце Средневековья потребление мяса составляло 100 кг на душу населения, а в начале XIX века – менее 20 кг. Я уж не говорю о колониях, где "прогрессивные" европейские фермеры разрушали местную культуру земледелия. Индия до англичан не ведала голода. Ацтеки в XV веке питались лучше, чем средний мексиканец сегодня. В чем же прогресс?

Сам Маркс признает, что внедрение капитализма в земледелие других цивилизаций приводит к самым плачевным результатам. В I томе "Капитала" мы читаем: "Если внешняя торговля, навязанная Европой Японии, вызовет в этой последней превращение натуральной ренты в денежную, то образцовой земледельческой культуре Японии придет конец". Эти предупреждения Маркса Ленин в своей книге не приводит и не обсуждает.

В последнее время (особенно в связи с Конференцией ООН "Рио-92") вышло несколько важных трудов, показывающих, что крестьянское земледелие принципиально более продуктивно и экономно, нежели капиталистическая ферма. Причина – в накопленной веками экологической интуиции крестьянина, которая утрачена у фермера, "предпринимателя на земле".

Еще раньше, до современных экологов, то же самое утверждали антропологи, изучавшие "докапиталистические" формы культуры. К. Лоренц писал: "...неспособность испытывать уважение – опасная болезнь нашей цивилизации. Научное мышление, не основанное на достаточно широких познаниях, своего рода половинчатая научная подготовка, ведет к потере уважения к наследуемым традициям. Всезнающему педанту кажется невероятным, что в перспективе возделывание земли так, как это делал крестьянин с незапамятных времен, лучше и рациональнее американских агрономических систем, технически совершенных и предназначенных для интенсивной эксплуатации, которые во многих случаях вызвали опустынивание земель в течение всего двух-трех поколений".

Конечно, средняя продуктивность земледелия была в России низкой. Говоря о причинах этого, следовало бы перечислить и "взвесить" все существенные факторы. Ленин же построил предельно абстрактную модель с одним фактором: "капиталистическое хозяйство – крестьянское хозяйство". Между тем, согласно днным середины 70-х годов XIX века, средний доход крестьян с десятины в европейской части Росс ии составлял 163 коп., а все платежи и налоги с этой десятины – 164,1 коп. Этот фактор "удушения монетаризмом" был вполне достаточным, чтобы подавить всякий прогресс. Смог бы это выдержать капиталистический фермер? Нет, не смог бы. А крестьянин выдерживал. Не только кормил, хоть и впроголодь, народ и оплачивал паразита-помещика, и индустриализацию России, и имперское государство. По мне, так именно это и есть надежный показатель эффективности – в реальных условиях.

Я уж не говорю о еще более "объективном" факторе, который Ленин вообще не упоминает – природном. В среднем по России выход растительной биомассы с 1 гектара более чем в 2 раза ниже, чем в Западной Европе, и почти в 5 раз ниже, ч ем в США. Сегодня лишь 5 процентов сельскохозяйственных угодий в России имеют биологическую продуктивность на уровне средней по США. Если в Ирландии и Англии скот пасется практически круглый год, то в России период стойлового содержания 180-212 дней. Однолошадный крестьянский двор в среднем мог заготовить только 300 пудов сена и продуктивного скота держать не мог. Внедрение капитализма и рынка заставило увеличить посевы хлеба на экспорт, так что количество скота с начала ХХ века стало быстро сокращаться, что в свою очередь привело к снижению плодородия почв. Налицо технологический регресс.

Это – критерии здравого смыла. Но есть и политэкономический, соответствующий марксистской методологии критерий – сравнение капиталистической ренты и прибавочного продукта крестьянина на той же земле. Его уже мог использовать, но не использовал Ленин. А. В. Чаянов пишет на основании строгих исследований: "В России в период начиная с освобождения крестьян (1861 г.) и до революции 1917 г. в аграрном секторе существовало рядом с крупным капиталистическим крестьянское семейное хозяйство, что и привело к разрушению первого, ибо малоземельные крестьяне платили за землю больше, чем давала рента капиталистического сельского хозяйства, что неизбежно вело к распродаже крупной земельной собственности крестьянам... Арендные цены, уплачиваемые крестьянами на снимаемую у владельцев пашню, значительно выше той чистой прибыли, которую с этих земель можно получить при капиталистической их эксплуатации"1.

Таким образом, даже в рамках понятий политэкономии, то есть используя чисто монетарное измерение, следует признать крестьянское хозяйство в условиях России более эффективным, нежели фермерское капиталистическое.

Это четко выявила как раз реформа Столыпина. Газеты того времени писали, что землю покупают в основном безземельные ("несеющие") – "те деревенские богатеи, которые до того времени не вели собственного сельского хозяйства и занимались торговлей или мелким ростовщичеством". В 1911 году газета "Речь" писала: "добрая половина крестьянских посевных земель находится в руках городских кулаков, скупивших по 30 и более наделов". В 1910 году другая центральная газета писала, что в Ставропольской губернии земля скупалась в больших размерах "торговцами и другими лицами некрестьянского звания. Сплошь и рядом землеустроитель вынужден отводить участки посторонним лицам в размере 100, 200, 300 и более дес.".

Таким образом, в результате реформы Столыпина возникло типично капиталистическое землевладение, которое давало возможность организовать крупные фермы, нанять сельскохозяйственных рабочих и получать предусмотренную марксизмом прибавочную стоимость. Как следует из труда Ленина, так и должно было бы произойти, ибо ферма, по его мнению, – политэкономически несравненно более эффективное предприятие, нежели крестьянский двор.

Жизнь показала ошибочность выводов Ленина и его согласия с Каутским: вопреки мощному политическому и экономическому давлению крестьянство не исчезало, а оказывалось жизнеспособнее и эффективнее, чем фермы. В 1913 году 89 процентов национального дохода, произведенного в сельском хозяйстве европейской части России, приходилось на крестьянские хозяйства – в 10 раз больше, чем на капиталистические. Значит, насаждавшиеся правительством фермы были менее эффективны. Поэтому и помещики, и скупившие землю кулаки не устраивали ферм, а сдавали землю в аренду крестьянским дворам. Ну что еще нужно, какой аргумент? Ведь это – эксперимент в масштабе огромной страны. В отчаяние можно прийти: прочтя все это и согласившись с фактами, мой приятель интеллигент мне говорит: "А все-таки капитализм эффективнее".

Как следует из одного исследования хода реформы (в Симбирской губернии), "половина всех покупщиков покупала землю прежде всего в целях сдачи ее в аренду". Аренда была кабальной – за отработки (бесплатный труд) или исполу (за половину у рожая). Арендатор бедствовал, что сказывалось на технике земледелия. По данным экономистов-аграрников, в центре России "при всей отсталости крестьянина и примитивности техники его хозяйства на надельных землях урожаи хлеба были выше, чем на помещичьих, сдаваемых в аренду". Иными словами, разрушение общины и перевод земли из наделов в сферу капиталистических отношений означали не прогресс, а обогащение сельских паразитов-рантье за счет регресса хозяйства и страданий крестьянина.

Следует заметить, что концентрацию средств производства в пользовании зажиточных крестьян и более высокую, чем у бедняков, продуктивность их хозяйств вообще нельзя принимать за свидетельство того, что " капиталистическое" хозяйство прогрессивнее "крестьянского". Во-первых, пары понятий "богатый – бедный" и "прогрессивный – реакционный" лежат в разных плоскостях. Богатый вовсе не обязательно прогрессивнее бедного. Вообще, расслоение людей по уровням достатка – процесс неравновесный. Еще в Евангелии от Матфея говорится: "У бедного отнимется и богатому прибавится". Во-вторых, надо еще доказать, что зажиточный крестьянский двор, даже имеющий пять лошадей, превратился в хозяйство капиталистическое. Ленин это не доказывает, а постулирует, называя богатых крестьян "крестьянской буржуазией". Но постулат этот никак нельзя признать убедительным, и я к нему еще вернусь.

Подойдем к понятию "прогрессивное земледелие" с другой стороны – не производственно-экономической, а социальной. Ведь сельское хозяйство – это не только производство, а и образ жизни. Для России конца XIX века – образ жизни 85 процентов населения. Можно ли считать прогрессивным процесс в экономике, при котором жизнь подавляющего большинства народа ухудшается? Ленин в своей книге прямо не ставил этот вопрос, но косвенно отвечал на него утверждением, будто сельский пролетарий живет лучше, чем крестьянин-бедняк.

На деле сельский житель, даже став батраком, не перестает быть крестьянином ("раскрестьянивание", например, через огораживания в Англии, связано с изменением всего образа жизни – прежде всего с переселением в город). Поэтому можно просто говорить о бедняках, середняках и зажиточных. Было ли в этом плане радикальное внедрение капитализма (реформа Столыпина) прогрессивным? Кого становилось больше – бедняков или зажиточных?

Вот что показали имитационные модели двух вариантов развития сельского хозяйства России – по схеме реформы Столыпина и по прежнему пути, через крестьянское землепользование и сохранение общины (результаты моделирования приводит В. Т. Рязанов). Без реформы социальная структура деревни в 1912 году была бы такой: бедняки – 59,6, середняки – 31,8, зажиточные – 8,6 процента. Реально в ходе реформы соотношение стало 63,8:29,8:6,4. Заметный социальный регресс. Если бы столыпинская реформа продолжалась еще 10 лет, как и было предусмотрено, то социальная структура ухудшилась бы еще сильнее – до 66,2:28,1:5,5.

Наконец, еще один, близкий русскому человеку довод – поведение во время войны. Россия, как говорил Менделеев, долго вынуждена была жить "бытом военного времени". Поэтому "прогрессивным" для нее могло считаться только то хозяйство, которое сохраняет свою дееспособность в чрезвычайных условиях. Тяжелым, но предельно показательным экзаменом для двух типов хозяйства – трудового крестьянского и частного – стала первая мировая война. К концу 1916 года в армию было мобилизовано 14 млн. человек, село в разных местах потеряло от трети до половины рабочей силы. Как же ответило на эти трудности хозяйство – крестьянское и буржуазное? По всей России к 1915 году посевная площадь крестьян под хлеба выросла на 20 процентов, а в частновладельческих хозяйствах уменьшилась на 50 процентов. В 1916 году у частников вообще осталась лишь четверть тех посевов, что были до войны. В трудных условиях крестьянское хозяйство оказалось несравненно более жизнеспособным.

А вот вывод раздела "Сельское хозяйство" справочного труда "Народное хозяйство в 1916 году": "Во всей продовольственной вакханалии за военный период всего больше вытерпел крестьянин. Он сдавал по твердым ценам. Кулак еще умел обходить твердые цены. Землевладельцы же неуклонно выдерживали до хороших вольных цен. Вольные же цены в 3 раза превышали твердые в 1916 г. осенью". Таким образом, общинный крестьянин, трудом стариков и женщин увеличив посевы хлеба для России, еще и сдавал хлеб в трое дешевле, чем буржуазия.

Сегодня, когда в целом индустриальная цивилизация переживает довольно тяжелый кризис, в развитых странах возник большой интерес к крестьянству. Запад крестьянство давно ликвидировал, превратил в фермерство – капиталистическое предприятие на земле. Но сейчас уже ясно: будущее постиндустриальное сельское хозяйство – за крестьянством (конечно, снабженным достижениями лучшей науки). Только хозяйство, организованное по-крестьянски, а не по-фермерски, сможет накормить человечество и не раз рушить среду обитания. Поэтому изучают крестьянство в Индии, Китае, Японии, Египте, остатки его – в Испании. Но главная сокровищница крестьянской цивилизации – Россия.

О ПРЕВРАЩЕНИИ КРЕСТЬЯН В ПРОЛЕТАРИАТ И БУРЖУАЗИЮ

В труде "Развитие капитализма в России" Ленин делает радикальный вывод: "Доброму народнику и в голову не приходило, что, покуда сочинялись и опровергались всяческие проекты, капитализм шел своим путем, и общинная деревня превращалась и превратилась в деревню мелких аграриев"1.

Важнейший довод в пользу этого вывода – изменение классового строя деревни. Ленин пишет: "Старое крестьянство не только "дифференцируется", оно совершенно разрушается, перестает существовать, вытесняемое совершенно новыми типами сельского населения, – типами, которые являются базисом общества с господствующим товарным хозяйством и капиталистическим производством. Эти типы – сельская буржуазия (преимущественно мелкая) и сельский пролетариат, класс товаропроизводителей в земледелии и класс сельскохозяйственных наемных рабочих" (с. 166)2. Далее Ленин дает оценку: "К представителям сельского пролетариата должно отнести не менее половины всего числа крестьянских дворов, т. е. всех безлошадных и большую часть однолошадных крестьян" (с. 170)3.

Первый довод в пользу того, что "крестьянство перестает существовать" – высокая, по мнению Ленина, товарность хозяйства, вовлеченность в рынок. Крестьянство, по утверждению Ленина, "находится уже в полной зависимости от рынка, от власти денег". Здесь, как и во многих других местах, Ленин допускает явные преувеличения, которые никак не подтверждаются его же данными: "полная зависимость от рынка"! Из приведенных семейных бюджетов следует, что личное потребление крестьян, включая пищу, покрывалось за счет покупных продуктов и вещей не более чем на треть. Это в среднем, по всем категориям крестьян. Такую зависимость никак не назовешь полной4.

Другое дело – расходы богатых крестьян на хозяйство (покупка скота, лошади, инвентаря). У основной массы крестьян денежные доходы и расходы составляют около 45 процентов от валовых. Но сам факт больших расходов (да и больших ли -102 рубля в год на хозяйство у крестьян с 3 лошадьми, из них 50 рублей – на аренду земли у помещика) вовсе не говорит о том, что в России произошел перелом. Тут нужно посмотреть длинный временной ряд – а сколько покупали крестьяне тридцать лет назад?

Но главное в том, что крестьянское хозяйство может быть вполне рыночным – и в то же время некапиталистическим. Этого не мог знать Маркс, потому что в Англии уже не было крестьян. Производство продукта на рынок – признак необходимый, но не достаточный. Это подробно объясняет А. В. Чаянов, и давайте сделаем усилие и вникнем хотя бы в его выводы:

"Экономическая теория современного капиталистического общества представляет собой сложную систему неразрывно связанных между собой категорий (цена, капитал, заработная плата, процент на капитал, земельная рента), которые взаимно детерминируются и находятся в функциональной зависимости друг от друга. И если какое-либо звено из этой системы выпадает, то рушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категорий все прочие теряют присущий им смысл и содержание и не поддаются более даже количественному определению...

Такая же катастрофа ожидает обычную теоретическую систему, если из нее выпадает какая-либо иная категория, к примеру, категория заработной платы. И даже если из всех возможных народнохозяйственных систем, которым эта категория чужда, мы сделаем объектом анализа ту, в которой во всей полноте представлены меновые отношения и кредит, а следовательно, категории цены и капитала, например систему крестьянских и ремесленных семейных хозяйств, связанных меновыми и денежными отношениями, то даже и в этом случае мы легко сможем убедиться в том, что структура такого хозяйства лежит вне рамок привычной системы политэкономических понятий, характерных для капиталистического общества".

Когда читаешь Чаянова, то кажется, что он был в отчаянии: говорил он ясно, данные имел надежные, считался самым видным экономистом-аграрником. Но главные вещи, которые он говорил, просто не замечались, они шли как бы параллельно принятой "теоретической системе", которая на деле "терпела катастрофу"1. Да, крестьянин выходит на рынок, но если внутри его производственной ячейки нет категории зарплаты, то и смысл рынка совсем иной, нежели при капитализме. Почитаем Ветхий завет – там меновые отношения тоже представлены в полной мере, но нет же в нем книги "Развитие капитализма в Иудее".

Чем доказывает Ленин возникновение из крестьян двух антагонистических классов – буржуазии и пролетариата? На мой взгляд, доказательства нет, поскольку даже не введены определения. Образ классов возникает как бы сам собой, из общих соображений. Вскользь Ленин замечает, что "исследователи признают пролетариатом не только безлошадных, но и однолошадных крестьян". Мало ли что признают "исследователи", в каждом веке есть свои пияшевы. К тому же "исследователи" явно использовали тер мин "пролетарий" как метафору2.

Как довод Ленин приводит данные о том, что безлошадные и однолошадные крестьяне наряду с ведением своего хозяйства батрачат, а найм батраков – это "превращение в товар рабочей силы, продаваемой несостоятельны м крестьянством". Вывод, на мой взгляд, неубедительный – не всякий найм есть превращение рабочей силы в товар. Неужели стоимость рабочей силы Балды была, по Марксу, три щелчка в лоб? В батраки (феты) нанимались свободные греки еще в древних Афинах, о них достаточно писал в "Политии" Аристотель. Можно ли считать Афины капиталистическим обществом?

Кроме того, в немалой мере противореча своему выводу, Ленин показывает, что значительная доля наемного труда оплачивалась через "натуральный обмен" – отработками. Бедняк или середняк отрабатывал долг, ссуду семян и инвентаря, аренду земли у помещика или кулака – работал на его земле со своей лошадью. Это – не капитализм, что и признает Ленин. Но отработки вместо денежного расчета преобладали в русских губерниях! Значит, далеко еще было до "полной зависимости от денег" и полного "превращения рабочей силы в товар".

Ленин тщательно удаляет из рассуждений фактор культуры, лирику. Но превращение рабочей силы в товар, то есть обезличенную меновую стоимость, – огромное изменение именно в культуре, в антропологии, в представлении о человеке. Это прекрасно видно из приведенного Лениным рассказа о том, как эксплуатируют батраков немцы-колонисты – "оттого по истощенному виду так легко узнать работавших у немцев-колонистов" – таких даже не нанимали в батраки, настолько они были обессилены (с. 241). А у русских крестьян при переписях записывали батраков как членов семьи, что внесло немало путаницы (думаю, и в бюджеты дворов, которые использовал Ленин). По тому что, по мнению крестьян, все, кто питается из одного котла, – члены семьи. Член семьи – не товар, а нечто иное3.

Ленин придает очень большое значение имущественному расслоению крестьянства как показателю его разделения на пролетариат и буржуазию. Данные, которыми он пользуется (бюджеты дворов по губерниям), большого расслоения не показывают. "Буржуазия" – это крестьяне, которые ведут большое хозяйство и имеют большие дворы (в среднем 16 душ, из них 3,2 работника). Если же разделить имущество на душу, разрыв не так велик – даже в числе лошадей. У однолошадных – 0,2 лошади на члена семьи, у самых богатых – 0,3. В личном потреблении разрыв еще меньше.

Посудите сами: у беднейших крестьян (безлошадных) расходы на личное потребление (без пищи) составляли 4,3 рубля в год на душу; у самых богатых (пять лошадей и больше) – 5,2 рубля. Разрыв заметен, но так ли уж он велик? Думаю, данные Ленина занижают разрыв, но будем уж исходить из тех данных, на которых он основывает свой вывод.

Особое значение Ленин придает питанию как показателю жизненного уровня, здесь "наиболее резкое отличие бюджетов хозяина и рабочего" (с. 143). Действительно, буржуазия и пролетариат различаются как классы не только отношением собственности, но и культурой – образом жизни. И здесь тип питания есть один из главных признаков.

Таково ли было это отличие у крестьянства, чтобы выделять курсивом слова "хозяин" и "рабочий" – указывать на классовое различие? У безлошадных расходы на пищу 15 руб. на члена семьи, у "пятилошадных" – 28 руб. Кажется, разрыв велик, н о дальнейшие данные объясняют этот разрыв. Практически все безлошадные семьи, по данным Ленина, в среднем выделяют 1 батрака (то муж, то поденно жена, то дети). Батрак питается у хозяина. По данным для Орловской губернии, стоимость пищи для батрака обходится хозяину в среднем 40,5 руб. в год (приведен подробный рацион). Эти деньги надо присовокупить к бюджету безлошадной семьи. Если так, то выходит, что у "пролетария" на члена семьи расходуется на еду 25,4 руб., а у "буржуя" 28 руб. Следовало бы расходы на батрака вычесть из бюджета хозяина, если он при переписи записал батрака членом своей семьи, тогда разрыв еще больше снизится – но мы этого делать не будем, нет точных данных. Но главное, повторяю, тип питания, а не величина миски. Да, богатый крестьянин ел больше сала, чем бедняк, а в общей миске у него на столе было больше мяса. Но он ел сало, а не устриц, пил самогон, а не шампанское.

Из данных, приведенных Лениным (если брать не "двор", а расходы на душу), расслоения крестьян на классы по этому признаку не наблюдается. Да и Толстой отметил: "В том дворе, в котором мне в первом показали хлеб с лебедой, на задворках молотила своя молотилка на четырех своих лошадях... а хлеб с лебедой ела вся семья в 12 душ... "Мука дорогая, на этих пострелят разве наготовишься! Едят люди с лебедой, мы что ж за господа такие!".

Те, кого Ленин назвал "буржуазией" (5 лошадей на двор), на деле представляли собой трудовую крестьянскую семью: в среднем в такой семье было 3,2 своих работника – и нанималось 1,2 батрака1. Ленина, видимо, мучило несоответствие его вывода жизненной реальности, и он сделал важную оговорку: "Говоря выше, что крестьянская буржуазия есть господин современной деревни, мы абстрагировали задерживающие разложение факторы: кабалу, ростовщичество, отработки и пр. В действительности настоящими господами современной деревни являются зачастую не представители крестьянской буржуазии, а сельские ростовщики и соседние землевладельцы" (с. 179).

Такую оговорку никак принять нельзя. Что это такое: "в действительности" носитель капитализма – ростовщик, то есть "мироед", пожиратель общины, но мы совершаем "абстракцию" и называем буржуазией большие крестьянские семьи, укрепляющие общину. И это – не просто методологическая натяжка. Позже, уже без Ленина, была произведена подмена понятий в политической практике. Чаянов объяснял, что кулак (мироед) – это перекупщик или ростовщик, его доход нетрудовой, и нельзя к кулакам от носить крестьян исходя из величины дохода. Но во время коллективизации Наркомзем принял старую ленинскую классификацию: 5 лошадей – буржуазия, кулак. Последствия известны.

В целом можно сказать, что в конце века, когда писалась книга, расслоение крестьянства по имущественному уровню и по образу жизни не привело к его разделению на два класса – пролетариат и буржуазию. Сами крестьяне делили себя на "сознательных" – работящих, непьющих, политически активных – и "хулиганов". Разницу между ними они объясняли как отличие крестьян в заплатанной одежде от крестьян в дырявой одежде.

Крестьянство осталось как "класс в себе". И неожиданно оно выступило как "класс для себя" в революции 1905-1907 годов. В ходе ее рухнула вся концепция "сельской буржуазии и сельского пролетариата". Активность в революции проявили середняки и богатые крестьяне, батраки ("пролетариат") были наиболее пассивны. Центром организации революционных выступлений была община – деревенский или волостной сход. Уровень организации, высокая дисциплина и, можно сказать, "культура" революции поразили всех политиков и напугали правительство гораздо больше, чем эксцессы2.

В ходе революции практически не было конфликтов между бедняками и богатыми крестьянами. Те, кого Ленин называл "сельской буржуазией", были организаторами большой "петиционной кампании" – в Крестьянский Союз и в Государственную Думу. Изучено около 1500 таких петицией, и в 100 процентах из них – требование отмены частной собственности на землю. После этого вопрос о том, являются ли богатые крестьяне буржуазией и стало ли общинное крестьянство оплотом капитализма, можно было считать закрытым.

О ХАРАКТЕРЕ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

И в момент написания "Развития капитализма в России", и даже в первый период после революции 1905-1907 годов Ленин следовал евроцентристскому тезису о неизбежности прохождения России через господство капиталистической формации. Отсюда вытекало, что и назревающая русская революция, смысл которой виделся в расчистке площадки для прогрессивной формации, должна быть революцией буржуазной1.

В статье "Аграрный вопрос и силы революции" (1907) Ленин писал: "Все с.-д. убеждены в том, что наша революция по содержанию происходящего общественно-экономического переворота буржуазная. Это значит, что переворот происходит на почве капиталистических отношений производства, и что результатом переворота неизбежно станет дальнейшее развитие именно этих отношений производства" (т. 15, с. 204)2.

В предисловии ко второму изданию "Развития капитализма в России" (1908) Ленин дает две альтернативы буржуазной революции: "На данной экономической основе русской революции объективно возможны две основные лини и ее развития и исхода:

Либо старое помещичье хозяйство... сохраняется, превращаясь медленно в чисто капиталистическое, "юнкерское" хозяйство... Весь аграрный строй государства становится капиталистическим, надолго сохраняя черты крепостнические... Либо старо е помещичье хозяйство ломает революция... Весь аграрный строй становится капиталистическим, ибо разложение крестьянства идет тем быстрее, чем полнее уничтожены следы крепостничества".

Таким образом, главным противоречием, породившим русскую революцию, считается сопротивление традиционных укладов (община, крепостничество – в общем, "азиатчина") прогрессивному капитализму. Исходом революции в любом случае будет "чист о капиталистическое" хозяйство. Трудящиеся заинтересованы лишь в том, чтобы это произошло быстрее, чтобы революция пошла по радикальному пути, по пути превращения крестьян в фермеров и рабочих ("американский путь").

Сбылись ли эти предвидения, и оправданы ли были пожелания? Нет, предвидения не сбылись. Революция свершилась, а капиталистического хозяйства как господствующего уклада не сложилось ни в одном из ее течений. Тезис о том, что революция была буржуазной, не подтвердился практикой. Сегодня более убедительной надо считать теоретическую концепцию, которая представляет русскую революцию как начало мировой войны крестьянских войн, вызванных именно сопротивлением крестьянского традиционного общества против разрушающего воздействия капитализма (против "раскрестьянивания"). В колыбели капитализма, Западной Европе, эти "антибуржуазные" революции потерпели поражение, а на периферии – победили или оказали огромное влияние на ход истории. Это революции в России, Китае, Мексике, Индонезии, Вьетнаме и Алжире.

Сама община в ходе революции превратилась в организатора сопротивления и борьбы. "Земля и воля!" – этот лозунг неожиданно стал знаменем русской крестьянской общины. Это оказалось полной неожиданностью и для помещиков, и для царского правительства, и даже для марксистов.

Если так, то данный Лениным в "Развитии капитализма в России" диагноз и главного противоречия, и движущей силы, и альтернативных исходов революции был ошибочным. Он делает в книге важнейший вывод: "Строй экономических отношений в "общинной" деревне отнюдь не представляет из себя особого уклада, а обыкновенный мелкобуржуазный уклад... Русское общинное крестьянство – не антагонист капитализма, а, напротив, самая глубокая и самая прочная основа его" (с. 165).

В рамках марксизма дать в то время иной диагноз было трудно. Взгляды же народников еще были в большой мере интуитивными и не могли конкурировать с марксизмом, который опирался на огромный опыт Запада.

Сам же Маркс представлял русскую революцию совершенно не по-марксистски. Он не только не считал ее буржуазной, но и задачу ее видел как раз в том, чтобы спасти крестьянскую общину. Он писал: "Чтобы спасти русскую общину, нужна русская революция. Впрочем, русское правительство делает все возможное, чтобы подготовить массы к такой катастрофе. Если революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя". Этот тезис никак не вяжется с главными утверждениями и пафосом книги Ленина.

В дальнейшем даже последователи Маркса, в наибольшей степени проникнутые евроцентризмом, признавали своеобразие революции 1905-1907 годов, ее несводимость к формуле "буржуазной революции". Даже К. Каутский пишет (в русском издании 1926 г.): "Русская революция и наша задача в ней рассматривается не как буржуазная революция в обычном смысле, не как социалистическая революция, но как совершенно особый процесс, происходящий на границах буржуазного и социалистического обществ, служа ликвидации первого, обеспечивая условия для второго и предлагая мощный толчок для общего развития центров капиталистической цивилизации".

Итак, исход русской революции, по мнению Каутского, – ликвидация капиталистического строя в России и мощный стимул для укрепления капитализма на Западе. Не будучи в состоянии отказаться от своих взглядов на крестьянство, Каутский облекает свой вывод в обычную для истмата терминологию (революция не буржуазная и не социалистическая, но происходит на "границе" этих двух обществ). Сегодня мы не обязаны загонять мысль в рамки негодных для данного случая понятий.

ОТКРЫТОСТЬ ЛЕНИНА И ДОГМАТИЗМ ЛЕНИНИСТОВ

Уже в ходе революции 1905-1907 годов (после крестьянских волнений 1902 года) начинает меняться представление Ленина о крестьянстве и его отношении к капитализму. Он рвет с установкой западной социал-демократии – избегать уступок крестьянам даже в виде включения аграрного вопроса в партийные программы. На IV (объединительном) съезде РСДРП он предлагает принять требование о "национализации всей земли" – крестьянский лозунг революции 1905 года. Это было настолько несовместимо с принятыми догмами, что против Ленина выступили не только меньшевики, но и почти все большевики. Луначарский даже упрекнул Плеханова за старую куцую программу, которую тот якобы протащил "из страха перед крестьянской революцией, из боязни, чтобы ее торжество не повлекло за собой и торжество народников над марксистами".

Сам Плеханов на IV съезде верно понял поворот Ленина: "Ленин смотрит на национализацию [земли] глазами социалиста-революционера. Он начинает даже усваивать их терминологию – так, например, он распространяется о пресловутом народном творчестве. Приятно встретить старых знакомых, но неприятно видеть, что социал-демократы становятся на народническую точку зрения".

Поддержка Лениным крестьянского взгляда на земельный вопрос означала серьезный разрыв с западным марксизмом. Т. Шанин пишет: "В европейском марксистском движении укоренился страх перед уступкой крестьянским собственническим тенденциям и вера в то, что уравнительное распределение земли экономически регрессивно и поэтому политически неприемлемо. В 1918 году Роза Люксембург назвала уравнительное распределение земель в 1917 году как создающее "новый мощный слой врагов народа в деревне".

В 1907 году Ленин в проекте речи по аграрному вопросу во II Государственной думе прямо заявил о поддержке "крестьянской массы" в ее борьбе за землю и о союзе рабочего класса и крестьянства. Союза не с сельским пролетариатом, а именно с крестьянством. Какой разительный контраст с книгой "Развитие капитализма в России"! В этой речи уже и намека нет на прогрессивность больших землевладений и бескультурье "одичалого земледельца". Здесь сказано нечто противоположное: "Вопиющую неправду говорят про крестьян, клевещут на крестьян те, кто хочет заставить Россию и Европу думать, будто наши крестьяне борются против культуры. Неправда!"

В 1908 году Ленин пишет статью, само название которой наполнено большим скрытым смыслом: "Лев Толстой как зеркало русской революции". Уже здесь – совершенно новая трактовка русской революции, пересмотр одного из главных положений книг и "Развитие капитализма в России". Ведь очевидно, что не мог быть Толстой зеркалом буржуазной революции.

В этой статье Ленин очень осторожно выдвигает кардинально новую для марксизма идею о революциях, движущей силой которых является не устранение препятствий для господства "прогрессивных" производственных отношений (капитализма), а именно предотвращение этого господства – стремление не пойти по капиталистическому пути развития. Это – новое понимание сути русской революции, которое затем было развито в идейных основах революций других крестьянских стран.

Что отражает Толстой как "зеркало русской революции"? Теперь, согласно взгляду Ленина 1908 года, "протест против надвигающегося капитализма, разорения и обезземеления масс, который должен был быть порожден патриархальной русской деревней". Не буржуазная революция, а протест против капитализма!

При этом Ленин не говорит здесь об униженных и оскорбленных, о раздавленных колесницей капитализма, об "одичалом земледельце" – он говорит о крестьянстве в целом: "Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России. Толстой оригинален, ибо совокупность его взглядов, взятых как целое, выражает как раз особенности нашей революции, как крестьянской буржуазной революции" .

Чтобы не вступать в конфликт с системой взглядов русского марксизма, которую сам же он укреплял в своем труде 1899 года, Ленин говорит лишь об "особенности" нашей революции, но выделяет слово "крестьянская". На деле речь шла не об особенностях, а о совмещении во времени двух разно, а в главных вопросах и противоположно направленных революциях – буржуазной и крестьянской, глубоко анти буржуазной. Можно даже сказать, что крестьянская революция более антибуржуазна, нежели пролетарская, ибо крестьянство и капитализм несовместимы, а капитал и труд пролетария – лишь конкуренты на рынке.

Ленин, после урока революции 1905-1907 годов, теперь по-иному видит чаяния крестьянства: не освободиться от постылого надела, не превратиться в рабочего, а "расчистить землю, создать на место полицейски-классового государства общежитие свободных и равноправных мелких крестьян, – это стремление красной нитью проходит через каждый исторический шаг крестьян в нашей революции". По сути, уже в 1908 году Ленин отказывается от главных тезисов своей книги 1899 года и признает, что народники верно определили конечный идеал, цивилизационное устремление 85 процентов населения России, а значит, и грядущей русской революции (вернее, главной ветви революции).

Это новое понимание и сделало Ленина вождем революции. Второй, помимо Ленина, великий русский политик, который так же глубоко понял урок первой революции – Столыпин отдал все силы делу раскола и "умиротворения" крестьянства и потерпел крах.

Столь же осторожно, но существенно развивает Ленин мысль об антибуржуазном характере крестьянской революции. В 1910 году он пишет в связи со смертью Л. Н. Толстого: "Его непреклонное отрицание частной поземельной собственности передает психологию крестьянской массы... Его непрестанное обличение капитализма передает весь ужас патриархального крестьянства, на которое стал надвигаться новый, невидимый, непонятный враг, идущий откуда-то из города или откуда-то из-за границы, разрушающий все "устои" деревенского быта, несущий с собою невиданное разорение, нищету, голодную смерть, одичание, проституцию, сифилис...".

Здесь уже и речи нет о прогрессивном влиянии капитализма, устраняющем "азиатчину" из русской деревни. Наоборот, капитализм несет в нее одичание и невиданное разорение. Нет здесь и следа старой догмы о свершившемся разделении крестьян на буржуазию и пролетариат. Это – полное отрицание старого тезиса, что общинное крестьянство – опора капитализма. Капитализм – враг крестьянства в целом. И в ходе революции (как в 1905-1907-м, так и летом 1917-го) не бедные крестьяне ("пролетарии") громили "крестьянскую буржуазию", а крестьянская община приговаривала к сожжению избы, а то и целые деревни соседей, изменивших общему решению схода1.

И именно по вопросу о крестьянстве стала все более и более проходить линия, разделяющая большевиков и меньшевиков, которые все сильнее тяготели к блоку с западниками-кадетами. И вопрос, по сути, стоял так же, как был поставлен в двух Нобелевских комитетах (по литературе и по премиям мира), которые отказали в присуждении премий Льву Толстому – самому крупному мировому писателю того времени и первому всемирно известному философу ненасилия. Запад не мог дать Толстому премию, ибо он "отстаивал ценности крестьянской цивилизации" в борьбе с наступлением капитализма.

Мы в советское время, бездумно слушая профессоров марксизма-ленинизма, не замечали того, что четко зафиксировали современники и оппоненты Ленина: выводы его труда "Развитие капитализма в России" им самим де-факто признаны ошибочными, и он принципиально изменил всю теоретическую концепцию. В 1912 году М. И. Туган-Барановский подчеркнул: "Аграрные программы марксистов стали все ближе приближаться к аграрным программам народников, пока наконец между ними не исчезли какие бы то ни было принципиальные различия. И те, и другие почти с одинаковой энергией требовали перехода земли в руки крестьянства... При таком положении дел старые споры и разногласия решительно утрачивают свой смысл. Жизнь своей властной рукой вынула из-под них почву".

Я думаю, что завершением большого пути Ленина – от ортодоксального марксиста и евроцентриста, написавшего "Развитие капитализма в России", до творца советского строя и вождя цивилизационного масштаба – можно считать Апрельские тезисы 1917 года.

В них содержался цивилизационный выбор, прикрытый срочной политической задачей. Не буржуазная республика, а идущие от крестьянской общины Советы, не ускоренное развитие капитализма с последующей пролетарской революцией, а продолжение некапиталистического пути развития в форме социализма.

Это чутко уловил А. М. Горький с его антикрестьянским чувством: "Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои "тезисы", я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству".

Суть Апрельских тезисов и следующего за ними Октября как отказа от евроцентризма и признание своеобразия России отметили многие левые идеологи России и Европы. Лидер эсеров В. М. Чернов считал это воплощением "фантазий народников-максималистов", лидер Бунда М. И. Либер (Гольдман) видел корни взглядов Ленина в славянофильстве. Отсюда – антисоветизм Плеханова и Засулич, смычка меньшевиков с белыми. На западе сторонники Каутского определили большевизм как "азиатизацию Европы". В дальнейшем эти идеи развил Л. Д. Троцкий.

Наконец, в полной мере понимание Лениным сути крестьянской экономики проявилось при выработке концепции нэпа. Вопрос тогда снова был поставлен ребром, без доктринерства. Двум наиболее авторитетным экономистам-аграрникам России Л. Н. Литошенко и А. В. Чаянову было поручено подготовить два альтернативных программных доклада. Л. Н. Литошенко рассмотрел возможности продолжения, в новых условиях, варианта "реформы Столыпина" – создания фермерства с крупными земельными участками и наемным трудом. А. В. Чаянов исходил из развития трудовых крестьянских хозяйств без наемного труда с их постепенной кооперацией.

Доклады в июне 1920 года обсуждались на комиссии ГОЭЛРО (это был прообраз планового органа) и в Наркомате земледелия. В основу государственной политики была положена концепция А. В. Чаянова. Его главная идея, что крестьянская экономика не есть капитализм, восторжествовала. Ленин убедил партию, что в России "смычка с крестьянской экономикой" (главный смысл нэпа) – фундаментальное условие построения социализма. Иными, словами, нэп был вызван не конъюнктурой, а всем типом России как крестьянской страны.

Хотя и теперь Ленин не пошел на открытое столкновение со всей конструкцией понятий и категорий марксизма. Проще было назвать нэп временным отступлением, уступкой буржуазной сущности крестьянства. Назови хоть горшком! Главное тогда было решить срочную проблему стратегического выбора. А нам, догматикам, этот двойной язык дорого обошелся. Мы описывали советское хозяйство в терминах рыночной экономики и допустили его разрушение – так же, как до этого приняли разрушительную формулу коллективизации.

* * *

Примечательно отношение к книге Ленина идеологов нынешней реформы. На первый взгляд, они имеют замечательную возможность опереться на Ленина, привлечь его в союзники – мол, "вот и ваш Ленин говорил". Ведь если вывод книги "Развитие капитализма в России" верен, то значит, в России уже был период господства капитализма. Таким образом, географические и культурные условия России с западным капитализмом вполне совместимы. Просто развитие капитализма было прервано историческим "сбоем" – революцией. Сейчас последствия этой аварии устранены, и Россия вернулась на свою закономерную траекторию, цели реформы вполне достижимы и шансы на успех велики.

Почему же "реформаторы" ни словом не обмолвились о книге Ленина в год ее 100-летия? Именно потому, что в этом случае они попали бы в ловушку. Ибо они прекрасно знают: история показала, что вывод книги был ошибочным. И им лучше было его вообще не вспоминать, потому что как раз его четкость и заостренность высветили истину: капитализм не смог укорениться в России даже в начале ХХ века, даже на фоне больших производственных и экономических успехов. Он породил революцию, которая не "преодолевала" зрелый капитализм, как вытекало из учения Маркса, а отвергала капитализм, "обходила" его. Если так, то и сегодня у "реформаторов" не появилось никаких новых оснований надеяться на успех. Только силы у них побольше, и совести поменьше, чем у Столыпина, – чтобы измордовать Россию.

Главное значение труда Ленина сегодня – исторический урок. Он, на мой взгляд, в следующем: длительное сохранение неадекватной системы понятий, даже если в условиях авторитарного государства есть возможность принимать верные стратегические решения, в конце концов ведет к поражению. Для анализа нынешнего кризиса полезно рассмотреть труд Ленина "Развитие капитализма в России" как заданную на весь ХХ век парадигму – вместе с противоречащими ей явлениями. Мы должны заново осмыслить революцию 1905-1907 годов, реформу Столыпина, Февраль-Октябрь 1917 года, нэп, индустриализацию-коллективизацию и крах 1988-1994 годов. Только тогда нам станет понятной причина паралича нашего хозяйства при реформе 90-х годов. А пока этого понимания нет, мало что дают проклятия в адрес Ельцина или даже его исчезновение.


"Наш современник", № 4, 2000

"Проект Ленина" – путь к обрыву или к спасению?

Как-то после передачи по "Народному радио", посвященной манипуляции сознанием, позвонил в студию молодой слушатель Сергей и спросил, как ему разобраться в вопросе: кто Ленин – палач русского народа или великий деятель, открывший пути к лучшей жизни?

Знаю, что для многих старых людей Ленин – священный символ, и даже упоминать его имя в таком контексте есть святотатство. Но именно так вопрос уже заложен в сознание молодежи, и мы стоим перед выбором – вообще с молодежью не разговаривать и гибнуть гордо, как индейцы, или вести трудный диалог и помочь молодым подняться на уровень той силы, что душит Россию.

Вопрос о Ленине волнует многих и сам по себе важен. Жизненный порядок невозможен, когда сознание расщеплено. Подростки и молодежь каждый день слышат по телевизору, что Ленин – палач и т. д., а потом выходят на Ленинский проспект, едут на метро до Библиотеки им. Ленина и видят у Кремля его Мавзолей. Сознание их расщепляется, и его надо срочно чинить. А главное, Ленин – не история. Как мы видим, революция продолжается, Россия еще не устоялась.

Но не менее важно, что Сергей поставил, по сути методологическую задачу: как ему разобраться с оценкой Ленина? Он не просит: скажите мне, кто Ленин, я вам поверю. Он хочет подойти непредвзято – из жизни нынешнего молодого человека, уже свободного от официального культа Ленина, но подозревающего, что поток антиленинской пропаганды направлен на него политическими жуликами. В этой позиции – наше спасение, а не в том, чтобы молодежь нам поверила. Да и кому нам? Зюганову? Лапшину? Косолапову?

Поэтому я принимаю вопрос Сергея и переделываю его в учебную задачу. Любой разумный человек с обычным средним запасом знаний, не копаясь в архивах и книгах, может построить цепочку рассуждений, которая приведет его к осмысленному, а не навязанному мнению. (Не говорю "ответу", потому что для ответа нужен верный вопрос, а его-то как раз поставить очень непросто). Вот такую цепочку (метод) я и хочу предложить Сергею. Она – не единственная, да и, наверное, не лучшая, но таковы все методы, кроме религиозного Откровения. Главное убедиться, что такие цепочки можно в уме строить, и это по силам каждому. Не надо только бояться и искать совершенства. Грубый и тяжеловесный, но надежный ход мысли лучше, чем блестящий и парадоксальный, но водящий по кругу. Так что начнем.

Смысл вопроса и смысл понятия

Для начала Сергею полезно вспомнить, когда встал такой вопрос: "палач или деятель?". Он встал не раньше 1988 г., т. к. первый период перестройки шел под лозунгом "возврата к Ленину". А до этого Ленин был иконой. За Ленина взялись, только как следует измазав Сталина и "застойный период".

Как возник этот вопрос в уме Сергея? Разве он получил какое-то новое знание о Ленине и его делах? Нет, практически никаких конкретных сведений о Ленине, каких бы мы не имели раньше, мы с 1988 г. не получили. Значит, формула "палач или деятель" не могла возникнуть в уме Сергея стихийно, из его опыта или нового знания. Значит, она была незаметно внедрена в его подсознание и стала штампом, который вертится в уме, как назойливый мотив. Она – продукт внушения, манипуляции сознанием.

Этот пункт ничего не решает, но он важен как сигнал тревоги. Он предупреждает: надо тянуть мысль осторожно и скептически. Первое правило – не принимать готовых формул, искать в них нестыковки, обязательно пересказывать их смысл другими, своими словами. Что мы имеем в данном случае?

Формула "палач или великий деятель", если вдуматься, сразу выдает манипуляторов. Ее части, связанные союзом "или", есть несоизмеримые категории, а значит, они не стыкуются и формула смысла не имеет. Это все равно что спросить ребенка: "Что ты больше любишь, шоколадку или маму?". Вежливый ребенок про себя подумает: "Что за дурак этот дядька", – а иной и прямо это скажет. Но мы не дети и не дикари, нами легко манипулировать (хотя детей и дикарей легко обмануть).

Чтобы рассуждать, разделим вопрос на два, тогда обе части имеют смысл: был ли Ленин палачом? был ли Ленин великим деятелем? Есть три варианта: можно быть чем-то одним, тем и другим или ни тем, ни другим.

Итак, первая часть задачи: был ли Ленин палачом? Заметим, что слово "палач" – иносказание, метафора. Политик такого ранга сам головы не рубит (Петр I это сделал как символический жест, но его как раз палачом не называют). Так что не в этом дело. Именно о Ленине Есенин сказал: "Он никого не ставил к стенке / Все делал лишь людской закон". Значит, надо сначала определить, что мы понимаем под словом "палач", иначе разумного умозаключения сделать будет нельзя.

Думаю, каждый согласится, что политика можно назвать "палач", если он при выполнении своей миссии ("проекта") идет на очевидно излишние жертвы человеческих жизней, не ценит их, без нужды "тратит" людей своего народа. Сказкам о том, что у власти в государстве может держаться человек, который убивает по прихоти своего порочного характера, лучше не верить. Что же касается именно Ленина, то в этом пункте вообще проблем нет. Сергей Есенин, поэт не купленный, со свободной совестью, о Ленине написал: "Слегка суров и нежно мил". А в другом месте:

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной.

Я не пойму, какою силой

Сумел потрясть он шар земной?

На какое-то время, при перестроечном помрачении, русские люди вдруг стали верить жуликам вроде Льва Разгона или Волкогонова больше, чем Сергею Есенину. Но разве это время не прошло?

Самое трудное здесь, конечно, оценить, был ли губительным для народа тот "людской закон", который утвердил своей властью политик. Были ли жертвы "излишними" – в этом и вопрос. И речь может идти именно об очень большом излишке, а не о нюансах.

Еще одно очевидное замечание: в конкретный исторический период палачом можно назвать политика, который по своему образу мыслей (не ценит жизней) и образу действий (тратит жизни) резко выделяется из ряда всех других реальных и наиболее сильных политиков, воплощающих альтернативные проекты. В случае Ленина мы имеем такой ряд: Керенский и П. Н. Милюков (либералы-западники), Колчак и Деникин ("белые"), Савинков и Чернов (эсеры), Махно (анархисты) и Троцкий (коммунисты-космополиты).

Монархисты и меньшевики к концу 1917 г., когда Ленин пришел к власти, уже сошли с арены. Воображать же "доброго царя" или "доброго генсека-меньшевика" с несуществующим политическим проектом – детская забава. Все перечисленные фигуры проявили себя словом и делом, все "предъявили" свои проекты, и их русские люди попробовали на зуб, а не изучали в кабинетах. Из этого будем исходить.

Главная причина гибели людей

Еще замечание из области очевидного, но как бы забываемого. Почему встал вопрос о "палаче"? Потому, что в ходе революции (и особенно гражданской войны) в России погибло очень много людей. Точно не известно, но с вескими доводами говорят о 12 миллионах человек (по подсчетам В. В. Кожинова – 20 миллионов). Отчего погибла эта масса людей? Не от прямых действий организованных политических сил, например, боев и репрессий. За 1918-1922 гг. от всех причин погибло 939 755 красноармейцев и командиров. Значительная, если не большая часть их – от тифа. Точных данных о потерях белых нет, но они намного меньше. Значит, подавляющее большинство граждан, ставших жертвами революции (более 9/10) погибло не от "красной" или "белой" пули, а от хаоса, от слома жизнеустройства. Прежде всего, слома государства и хозяйства.

Русская революция – огромный катаклизм, катастрофа всемирного масштаба. Она вызревала около века, и нелепо обвинять в ней конкретного человека. Более того, она была лишь звеном во всемирной цепи революций, которые с начала века прокатились по странам крестьянской цивилизации: Китай, Мексика, Россия, Индонезия, последние – Вьетнам, Алжир, Куба. Их главный мотив – предотвратить разрушающее крестьянскую общину внедрение капитализма.

Главными причинами гибели людей в русской революции было лишение их средств к жизни и, как результат, голод, болезни, эпидемии, преступное насилие. Ряд ученых считают, что голод 1921 г. погубил 5 млн. человек. Развал государства как силы, охраняющей право и порядок, выпустил на волю демона "молекулярной войны" – взаимоистребления банд, групп, соседских дворов без всякой связи с каким-то политическим проектом (но иногда прикрываясь им, как это бывало, например, у "зеленых").

Точно установить смертность и рождаемость до переписи 1926 г. трудно, результаты разных групп демографов различаются. Если взять средние оценки, то картина такая: в 1920 г. на 1 тыс. человек умирало 45,2 и рождалось 36,7; в 1923 г. умирало 29,1 и рождалось 49,7. То есть, в последние годы гражданской войны Россия (даже без катастрофы неурожая) теряла 1,2 млн. жизней в год, а уже в 1923 г. население приросло почти на 3 млн. человек.

Какую жатву собирает смерть на поле хозяйственного хаоса, мы видим сегодня: государство и хозяйство всего лишь полуразвалены, но Россия (т. е. половина империи) за год несет чистые потери в 1 миллион жизней, а с учетом неродившихся теряет 2 миллиона. И ведь войны и репрессий нет, да и потери от убийств около 30 тыс. в год. За годы реформы "по неестественным причинам" отлетело уже не меньше душ, чем в гражданскую. Значит, есть "невидимый палач".

Что такое "революция 1917 года"?

Некоторое усилие должен Сергей сделать для того, чтобы вспомнить важную вещь, от которой старательно отвлекают демократы: слом жизнеустройства России и ее государственности произошел в феврале 1917 г. Царя свергали генералы и стоящие за ними масоны-западники, а не большевики. Так что когда С. Говорухин плачется о "России, которую мы потеряли", но при этом проклинает большевиков, а не ее истинных разрушителей, то он или лицемер, или марионетка манипуляторов.

Февральская революция – революция западников, и главный ее смысл был в расчистке поля для финансово-торгового капитала. Это была первая "революция чубайсов и гайдаров", хотя социалистические лозунги выкрикивались обильно. М. М. Пришкин записал в дневнике 11 марта: "Евреи-банкиры радуются, плачут – смеяться они, как вообще евреи, не могут, но плачут – если бы они думали, что будет торжество социалистов, то чего бы им радоваться?".

Большевики в Февральской революции не принимали никакого участия. О Ленине и говорить нечего, он в феврале был в Швейцарии, и весть о революции была для него полной неожиданностью. Как реальный политик он вышел на арену в России в апреле 1917 г. Демократы Керенского развалили армию, разогнали полицию, парализовали хозяйство и транспорт и стравили крестьян. Вопреки официальной советской мифологии, летом 1917 г. крестьяне громили уже в основном не помещичьи усадьбы, а "середняков" – арендаторов. М. М. Пришвин, сам живший своим трудом в маленьком поместье, пишет: "Помещица заперлась в старом доме и думает, что все зло от мужиков, что это они сговорились грабить ее. А "их" нет, они вовсе не сговаривались, они грабят друг друга еще больше. Еще удивительно, как мало они грабят ее сравнительно с грабежом себя".

К осени 1917 г. крестьянскими беспорядками было охвачено 91% уездов России. Для крестьян (и даже для помещиков) национализация земли стала единственным средством прекратить войны на меже при переделе земли явочным порядком. Из дневников М. М. Пришвина видно, что тотальная гражданская война началась в России именно летом 1917 г. – из-за нежелания Временного правительства решить земельную проблему. К лету 1918 г. она лишь разгорелась, обретя противостоящие идеологии.

Другая важная вещь, которая также общеизвестна, но которую телевидение сумело как-то вышибить из сознания, состоит в том, что революция в России в феврале победила полностью, тотально. Как сказал В. Розанов, царская Россия "слиняла в два дня" (1). От царя отказался даже полк его личной охраны, весь из георгиевских кавалеров. Ленину и не пришлось бороться с монархистами, их как реальной силы просто не было.

В Учредительном собрании 85% мест получили разные революционные социалистические силы. Кадеты (буржуазные либералы) получили всего 17 мест из 707. Даже меньшевики – марксисты и социалисты – имели всего 16 мандатов, они уже были слишком умеренными для того момента. Так что вся борьба при Ленине шла не между большевиками и "старой Россией", а между разными отрядами революционеров (2).

Гражданская война была "войной Февраля с Октябрем", должны же мы наконец усвоить эту важнейшую для всей нашей темы мысль! Ведь Россия уже не стояла перед выбором: "православие, самодержавие, народность" – или "коммунизм, Советы, братство трудящихся". Первый вариант уже исчез, и против большевиков стояли березовские и собчаки начала века вместе с кровавым мясником Б. Савинковым. Большевики, как вскоре показала сама жизнь, выступили как реставраторы, возродители убитой Февралем Российской империи – хотя и под другой оболочкой. Это в разные сроки было признано противниками большевиков, включая В.Шульгина и даже Деникина. В Белой армии монархисты, очень немногочисленные среди офицеров-разночинцев, были почти в подполье – и всегда под надзором контрразведки.

Тут, надо признать, сильно подгадила и официальная советская пропаганда, которая для простоты сделала из слова "революция" священный символ и представляла всех противников Ленина "контрреволюционерами". А братья Покрасс нам даже песню написали, как "Белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон".

Так что наша задача – сравнить соперничавшие в России революционные проекты и представить себе, какой из них наносил России более тяжелые травмы, измеряемые числом потерянных жизней. Лидера такого проекта и можно считать "палачом" (или "более палачом, чем другие"). Есть, правда, среди нас странные люди, порой с титулом патриота, которые всех считают палачами, они "ни за кого". Мол, "чума на все ваши дома". Из такой позиции вытекает известный вывод, будто Россия – выкидыш цивилизации и не имеет права на жизнь. Что же это за народ, если у него все до одного политические течения исходят из установки палача?

"Слезинка ребенка" и тоталитаризм морализаторства

Сделаю еще одну методическую оговорку, не связанную с идеологией и почти очевидную. Говоря о политиках и их делах, мы не имеем права соблазниться тоталитарным морализаторством. Нельзя исключать мораль, впадать в нигилизм и рассматривать людей как вещи, как средства для достижения целей. Но нельзя и судить о реальности исходя исключительно из идеалов. Они иррациональны и недоказуемы, а в земной жизни не обойтись без разума – "его сон рождает чудовищ". Земля и небо должны быть в согласии. Подавлять моральными принципами земную реальность – именно соблазн, это притягивает, возвышает тебя в твоих собственных глазах. Люди, охваченные таким соблазном, превращаются в фанатиков и много горя приносят ближним. Таким соблазном нас и свели с ума в годы перестройки.

Вспомните слова, которые замусолили демократы: "Если улица не ведет к Храму, то зачем она!". Вдумайтесь, ведь это кредо фанатика. Улица – это ряд домов, которые построены вовсе не затем, чтобы вести к Храму, а чтобы в них жили люди. Дорога к храму вообще пролегает не по асфальтовой или булыжной мостовой, а по извилистой тропинке в душе человека. И вот, приходит на нашу улицу провокатор (Абуладзе или кто-нибудь вроде Зиновия Гердта) и говорит, что наша жизнь в наших домах "не нужна", что наша улица якобы не ведет к Храму и будет взорвана. Так оно в общем и произошло, но мы-то каковы! Кивали и аплодировали.

А если разобраться, о каком вообще Храме болтали эти провокаторы? Мы даже не спросили, начали "перестраивать" улицу. А сегодня-то видно, что у них за Храм. Не храм, а языческое капище, где они молятся Золотому тельцу и приносят человеческие жертвоприношения. Но это к слову. Главное, что мы не отвергли фанатичное морализаторство и тем виноваты перед нашими детьми.

Точно таким же соблазном был вытащенный из речи Ивана Карамазова образ "слезинки ребенка", которую ни в коем случае нельзя пролить даже ради вселенского счастья. Эту фразу тоже замусолили, как будто Иван Карамазов – не психопат с расщепленным сознанием, а как минимум святой мудрец всех религий мира. Да разве образ карамазовской "слезинки" приложим к реальной земной жизни? В жизни-то перед нами выбор стоит всегда намного труднее. Что делать, если ради спасения жизни одного ребенка приходится пролить слезинку другого? Тоже нельзя? Стреляя в немца, наш солдат разве не знал, что заставляет пролить слезинку его невинного ребенка?

Можно даже высказать как аксиому: наверняка становится палачом тот правитель, который не выполняет своего тяжелого долга из опасения ненароком вызвать чью-то невинную слезинку.

В 1989 г. пресса крушила правоохранительные органы, так что в московской прокуратуре за два месяца уволились почти все следователи – не желали работать в обстановке травли. Тогда забойной поговоркой была такая: "Лучше оставить на свободе десять преступников, чем посадить в тюрьму одного невиновного". Выкопали и вытащили все судебные ошибки за много лет – смотрите, мол, как советские суды сажают невиновных. Никто и слова тогда не осмелился возразить (позже мне довелось прочесть материалы о судебных ошибках в Великобритании и Испании, и это действительно потрясает: нам с советской судебной системой такое и в страшном сне не могло присниться).

А ведь здравомыслящий человек, подумав, должен был бы спросить: а почему на свободе надо оставить десять преступников, а не пять, не двадцать, не сто? Откуда такая мера? Конечно, никакой меры у демократов и не было, речь шла о предоставлении свободы действий преступникам вообще, чтобы в период бесправья и полного паралича МВД, суда и прокуратуры разграбить государственную собственность. Речь не о них, а о нас. Как мы могли принять эту ложную дилемму!

Представьте, что глава государства из боязни осудить невиновного и пролить слезинку перестает преследовать преступников. Ведь судебные ошибки бывают всегда, как всегда люди попадают под машины. Упразднить суды и тюрьмы – вот надежная гарантия против ошибок. Мораль торжествует, но обыватель становится жертвой безнаказанных убийц.

В целом для народа и общества наилучшим является положение, при котором сумма невинных жертв, павших от преступников и от судебных ошибок была наименьшей. Сумма, а не число жертв государства. Глава государства, допустивший разгул преступников, становится палачом своего народа, даже если он допустил этот разгул из моральных соображений (боялся быть палачом). В 1998 г. в России в результате преступлений погибло 64 545 человек и было ранено 81 565 человек. Частичным коллективным убийцей этих людей были те морализаторы, которые громили правоохранительные органы.

Действие убийцы и бездействие политика

Если примитивный убийца губит людей своим действием, то правитель в равной мере может совершать убийства бездействием – нежеланием быть "палачом" для убийцы. Вспомним, как начиналась большая кровь в Средней Азии и на Кавказе. Оставим пока в стороне скрытые политические интересы, рассмотрим лишь действия и бездействие. Бандиты начали в Фергане погромы против турок-месхетинцев. Они демонстративно сжигали их живьем, устроив большой кровавый спектакль – как разведку боем. За бандитами стояли организованные преступно-политические силы (службы контроля за эфиром засекли тогда в зоне беспорядков около тысячи радиопередающих станций).

Каков был ответ главного тогда правителя СССР М. Горбачева? Он направил против вооруженных автоматами и самыми современными средствами связи безоружных курсантов. Мол, нельзя стрелять в граждан, у которых проснулось национальное и демократическое самосознание! Ведь ради этого и замысливалась перестройка! Чаще всего за бездействием, которое оправдывается морализаторским нежеланием стать палачом, скрывается циничный расчет, но это нас сейчас не интересует.

Та "разрешенная" кровь месхетинцев перевела все бытие жителей Средней Азии в новую плоскость. Горбачев своим бездействием снял запрет на организованные массовые убийства по национальному признаку и на изгнание русских. Сожжение в Андижане шестерых безоружных русских солдат, ехавших в городском автобусе, также было "разрешено", а затем и прощено Горбачевым – и стало символическим событием. За ним накатил вал убийств, и объективно именно Горбачев стал первым палачом (хотя он милый человек, очень любит внучку и пиццу "Хат").

На Северном Кавказе, где маховик убийств стал раскручиваться позже, случай еще прозрачнее. Когда Бурбулис и Старовойтова, посланные из Москвы, передали Дудаеву разрешение на разгон законных органов власти в Чечне, его "бандформирование" было еще очень небольшим – оружие им везли из Москвы, как сообщалось, в автомобилях "Жигули". В Чечне еще стояли гарнизоны и части Советской армии, действовали КГБ и МВД. Все мы помним, как было совершено первое, символическое убийство. Люди Дудаева схватили офицера КГБ, который по обычным служебным обязанностям находился на очередном митинге. Еще ничто не предвещало будущей беды – в 18 часов центральное телевидение передало встречу репортеров с задержанным офицером. А уже вечером то же телевидение сообщило, что дудаевцы выдали властям его труп – "он был судим и казнен народом".

В тот момент решалось будущее Чечни, а может быть, и всего Северного Кавказа. Вся банда Дудаева могла быть арестована в течение часа, не надо было даже никакого десанта. Но Ельцин, как верховный правитель, не предпринял никаких действий. Мы не знаем точно, был ли это сговор с Дудаевым и мировой закулисой или частная интрига, но факт, что все последующие потоки крови в Чечне начались с этого ритуального, демонстративного убийства (скрытые убийства начались раньше, но они не имели такого символического смысла для массового сознания).

Так что запомним простую и очевидную истину: в отличие от индивидуального убийцы политик может стать палачом и никого сам не посылая на смерть – он может убивать своим бездействием, своей "добротой". И напротив, политик, который карает (а в крайних обстоятельствах даже жестоко), может на деле быть спасителем от палачей (3).

Таким образом, отказ государственной власти от насилия (философский образ такой власти в русской истории представлен царем Федором Иоанновичем) ведет к Смуте и самым большим по масштабам страданиям населения. В условиях кризиса государственности принципом реального гуманизма является политика, ведущая к минимуму страданий и крови, а не к их отсутствию.

А. М. Горький так выразил установку либеральной интеллигенции: "Главное – ничего не делать, чтобы не ошибиться, ибо всего больше и лучше на Руси делают ошибки". Из этого исходили многие политики времен Ленина. Само Временное правительство придерживалось принципа "непредрешенчества" – отказывалось решать важные вопросы. Будет, мол, Учредительное собрание, оно решит. Уже это стоило России много крови.

Поэтому сам по себе факт, что в 1918-1922 гг. кто-то пал от рук советской власти, ничего не говорит о том, был ли Ленин палачом или не был. И мотивы, и обстоятельства действий или бездействия надо взвесить на верных весах и непредвзято – как это делает Фемида. К этому мы и подвигаемся.

Политическая философия как предпосылка "быть или не быть палачом"

Представления политика об обществе и человеке, образ его мыслей (политическая философия) оказывает большое воздействие на образ его действий. Большое, но не решающее. Это – предпосылка, которую надо принимать во внимание, но не считать доказательством "вины или невиновности". Так же, как в суде важна мотивация поступков подозреваемого ("хотел убить"), но она не может служить уликой.

На политической философии Ленина особо задерживаться не будем – она совершенно не содержит компонентов "мышления палача" (которые можно найти, например, у Робеспьера, Марата или Троцкого). Ленин не был сентиментален, но он был близок к Марксу в двух важных здесь установках: он был гуманист и не верил, что можно "толкать историю" усилием политической воли, через насилие. Поэтому, в частности, ему были так чужды и народовольцы, и анархисты, и эсеры с их верой в силу террора.

Как воспринимались социал-демократы (каким был до 1918 г. и Ленин) и другие революционные течения, хорошо видно из дневника М. М. Пришвина. Он не был искушенным философом, но был очень чутким наблюдателем. Он писал в марте 1917 г.: "Эсеры мало сознательны, в своем поведении подчиняются чувству, и это их приближает к стихии, где нет добра и зла. Социал-демократы происходят от немцев, от них они научились действовать с умом, с расчетом. Жестоки в мыслях, на практике они мало убивают. Эсеры, мягкие и чувствительные, пользуются террором и обдуманным убийством. Эсерство направлено больше на царизм, чем сд-чество". Здесь важны обе мысли: большевики меньше уповают на насилие и они менее враждебны царизму, чем эсеры.

Если вспомнить то, что нам часто повторялось из Ленина – его определение революционной ситуации – то оно уязвимо для критики именно за отказ от того, чтобы использовать насилие как катализатор, ускоритель революционных событий. Для Ленина революция возможна и необходима только как спасение от национальной катастрофы, когда "низы" уже так приперло, что они не только "не могут жить по-старому", но и готовы идти на любые жертвы, чтобы изменить положение. Но люди готовы идти через огонь только тогда, когда никакого иного выхода нет.

Другое дело, что когда революционная ситуация назрела, и "низы" осознали гибельность грозящей катастрофы, Ленин требовал решительных действий с тем, чтобы в момент неустойчивого равновесия толкнуть процесс к созданию нового жизнеустройства (то есть, осуществить революцию). Потому-то сама Октябрьская революция была абсолютно бескровной (4).

Насколько известно, никто не обвинил Ленина в жестокости на основании его опубликованных трудов. Упоминали его телеграммы, записки, высказывания ("расстрелять десяток саботажников", "посадить в тюрьму сотню хулиганов и спекулянтов" и т. д.), но серьезные историки предупреждали, что все эти выражения нельзя принимать буквально, и никто их буквально не принимал. Надо вспомнить тот объем работы, который выполнял Ленин, и понять, что у него не было времени облечь свои мысли в дипломатические выражения.

То, что напечатано в "собрании сочинений", написано или сказано без черновика и без спичрайтера, в основном в военной или чрезвычайной обстановке. Если учесть это, каждый читавший Ленина должен поразиться как раз тому, насколько ясно и корректно выражены мысли. Представьте, какую литературу мы бы получили, если бы были опубликованы все замечания, поручения и советы Ельцина, данные им в кругу "семьи" и узкой группы соратников.

В годы перестройки много напирали на то место, где Ленин сгоряча заявил, что "интеллигенция – это не мозг нации, а ее г...". Думаю, будь у него свободное время, он бы выразил мысль как-нибудь поприятнее. Но поражает мелочность этого упрека – по сравнению с планом ГОЭЛРО или заботой Ленина о питании ученых в годы гражданской войны. К тому же сегодня-то, положа руку на сердце, должны же мы признать, что где-то прав был Владимир Ильич в своем высказывании. Хотя бы в первой его части. Не мозг мы, дорогие мои собратья-интеллигенты! Ведь никто не остался в таких дураках, как интеллигенция, тянувшая нас в нынешнюю реформу (5).

Но к вопросу "палач или не палач" это отношения не имеет. Давайте искать веские признаки.

Главный критерий оценки – "болезненность" проекта

Мы сделали ряд методических оговорок, которые достаточно очевидны и еще никак не связаны с выводом. Они лишь расчистили площадку для рассуждений. Теперь можно предложить главный критерий, согласно которому мы расположим в ряд ведущих политиков того времени по степени их приближенности к образу "палач". Под "ведущими" мы будем понимать политиков, выражающих тот или иной проект жизнеустройства после выхода из хаоса революции.

Поскольку основной причиной гибели людей была революционная разруха, – слом государственности и систем жизнеобеспечения – то менее всех будет палачом тот политик, чей проект вызывает наименее сильное сопротивление общества. Значит, при утверждении этого проекта прольется менее всего крови.

Мечтать о том, чтобы из революции можно было выйти без подавления какой-то части общества – наивная утопия. Трагедия любой революции в том и состоит, что противоречия в ходе ее обостряются настолько, что обратно пути нет и согласия достигнуть очень трудно – особенно если уже пролилась кровь. У нас гражданская война кончилась, когда Россия "кровью умылась".

Для нашего главного вопроса достаточно сравнить два главных проекта, задающих России разные (и расходящиеся!) цивилизационные пути. Один проект – партии кадетов и более левых либеральных партий, предполагающий построение в России государства западного типа с рыночной экономикой. Этот проект воплощал сначала Керенский, а потом Деникин и Колчак. Были в нем и радикалы (Корнилов), так что однажды большевикам пришлось защищать умеренного Керенского – такое бывает в политике. К этому проекту присоединилась часть эсеров (Чернов, Савинков). Это – Февраль, "белые".

Другой проект – советский, его воплощал Ленин. Это – Октябрь, "красные". Советский проект также был неоднороден: вначале его поддерживали левые эсеры, временами анархисты (Махно), внутри большевизма было несколько течений, борьба между которыми разгорелась после смерти Ленина и кончилась 1937-м годом.

И белый, и красный проект Россия сравнила не в теории, не по книгам, а на опыте, через тысячи больших и малых дел. Сначала, с февраля по октябрь 1917 г., сравнение проходило в мирных условиях сосуществования Временного правительства и Советов. Это соревнование проект Керенского проиграл вчистую. Новая государственность по типу либерального Запада не сложилась, а ее зачатки авторитета не завоевали и 25 октября без боя сдали власть Советам.

Однако под давлением и при активном участии Запада блок кадетов и эсеров попытался военным путем вернуть власть и продолжить свой проект (6). С середины 1918 г. сравнение обоих проектов происходило в форме гражданской войны. За ней наблюдала вся Россия, и это был второй этап "пробы на зуб". Военное соревнование, как известно, белые также проиграли вчистую.

Этот факт мы должны себе объяснить и его затвердить, иначе дальше не продвинемся. Белые унаследовали остатки государственного аппарата, имели полную поддержку имущих классов России и большую поддержку (включая военную интервенцию) Запада. Поначалу у них был такой огромный перевес над красными, что они овладели практически всей территорией России за исключением маленького пятачка в центре. Почему же они начали утрачивать эти территории и отступать перед Красной армией, обутой в лапти?

Ответ известен, но его у нас из головы вытеснили при промывании мозгов. А он таков. Образно говоря, красные победили потому, что крестьяне им сплели миллион лаптей. А белым не сплели, и им пришлось просить ботинки и обмотки у англичан. Белая армия действовала в России как завоеватели, и ее продвижение сопровождалось восстаниями (по словам историка белых А. Зайцева, издавшего в 1934 г. в Париже большую книгу, вслед за белыми шла "волна восставших низов"). По выражению западных историков, в России тогда возникло "межклассовое единство низов", которые отвергли проект белых. Отвергли в целом, а не по мелочам и не из-за жестокостей и казней (7).

Ненависть низов (в основном крестьянства) и верхушки белых была взаимной и принимала почти расовый характер. Об этом пишет в своих воспоминаниях "Очерки русской смуты" А. Деникин. Замечательно ярко это выразил в своих записках "Окаянные дни" И. Бунин – эта книга дышит дикой ненавистью к "русскому простонародью". Ее обязательно надо прочесть тем, кто заинтересованы в нашей теме. Полезно почитать и письма адмирала Колчака, где он называет русских так: "дикий (и лишенный подобия) неспособный выйти из психологии рабов народ". Этой ненависти к простонародью не было и в помине у красных, которых видели крестьяне – у Чапаева или Щорса. Они были "той же расы".

В гражданской войне любая армия снабжается тем, что удается отнять у крестьян. Главное, что нужно для армии, это люди, лошади и хлеб. Конечно, крестьяне не отдавали все это своей охотой ни белым, ни красным. Исход войны определялся тем, как много сил приходилось тратить на то, чтобы все это получить. Это и есть важнейший для нас эксперимент. Красным крестьяне сопротивлялись намного слабее, чем белым, (некоторые историки даже оценивают эту разницу количественно, по числу рекрутов: в 5 раз слабее). Под конец все силы у белых уходили на борьбу за самообеспечение – и война закончилась (8).

Надо четко высказать и иметь в виду важную вещь: несмотря на все глупости и злодейства "местных" большевиков, развязанная против них гражданская война резко изменила отношение к ленинскому "проекту" в принципе. Даже в период максимальных успехов белых М. М. Пришвин, сам в то время убежденный антикоммунист, писал: "Сейчас все кричат против коммунистов, но по существу против монахов, а сам монастырь-коммуна в святости своей признается и почти всеми буржуями".

Это писал человек, мечтавший о победе белых. А вот что читаем у крестьянского поэта Николая Клюева:

Ваши черные белогвардейцы умрут
За оплевание Красного Бога.
За то, что гвоздиные раны России
Они посыпают толченым стеклом.

Таким образом, проект белых, даже если бы им в первые месяцы удалось задушить советскую власть, означал бы длительную тлеющую, со вспышками, гражданскую войну. Он был отвергнут крестьянами – сословием, которое составляло 85% населения России. А крестьяне в то время и умели, и обладали возможностями для сопротивления длительного и упорного. Рано или поздно, но они "сожрали" бы белых, как за два месяца сожрали Колчака в Сибири без всякой Красной армии. Но до этого Россия была бы обескровлена несравненно больше, чем при организованном устранении белых Красной армией. Из опыта вытекает, что проект Ленина был спасительным, а в проекте белых, доведись ему на время победить, Россия обрела бы палача.

Мы сегодня можем повторить за Есениным слова, что он написал в 1924 г.: "Мы многое еще не сознаем, / Питомцы ленинской победы". Кто это "мы"? Кто оказался "питомцами"? Все, кто вернулся к мирной жизни и воссоединился в народ – включая бывших белых. Именно "ленинская победа" создала такую возможность. Поэтому его проект – спасительный.

Мы это и сегодня плохо сознаем – но сознание начинает нам входить через взрывы домов в Буйнакске и Москве. Тридцать лет до Ленина в России гремели взрывы и выстрелы (по подсчетам некоторых историков, от рук террористов до 1917 г. погибло 17 тыс. человек). Короткий исторический период – когда воплотился "проект Ленина" – мы жили спокойно и безопасно. И не сознавали этого, думали, что это – естественное состояние. Сегодня, когда этот проект мы позволили пресечь, взрывы загремели снова.

Главная причина спасительности проекта Ленина

Мы логично подошли к выводу, что "палаческим" политическим проектом надо считать тот, который при воплощении его в жизнь вызывает самое упорное сопротивление народа. И если уж революция произошла (как это случилось в Феврале), то "спасительным" проектом надо считать тот, который вызывает наименьшее сопротивление народа. О том, чтобы при выходе из революции вообще не было сопротивления и не было жертв, нечего и мечтать.

Я утверждаю, что проект Ленина был для России спасительным. Не буду это доказывать, потому что говорю о методе и делаю упор не на выводе, а на способе рассуждений, стараясь показать его последовательность, не приводя исчерпывающих доводов.

Почти очевидно (и это подмечено крупными философами), что великий политик – тот, кто угадывает скрытые чаяния народных масс. Что это значит? Это значит, что он исходит не из того, что шумно требуют массы, а из того, что стоит за шумом – исходит из скрытых чаяний. Величие политика в том и состоит, чтобы эти чаяния понять и прочувствовать. Это трудно, потому что, как сказал философ, "во времена кризиса общественное мнение не выражается расхожими суждениями".

Что понял Ленин такого, чего не могли понять современные ему другие ведущие политики? Он понял, в чем суть чаяний крестьянства ("земля и воля!"), каким бы крестьяне хотели видеть жизнеустройство России и тип государства – в чем для крестьян град Китеж. В своей самой лирической поэме "Анна Снегина" Есенин пишет, как к нему подошли крестьяне:

"Скажи,
Кто такое Ленин?"
Я тихо ответил:
"Он – вы".

Во-вторых, Ленин понял, что крестьяне поднялись как огромная и сплоченная антибуржуазная сила. И что революция в России в главном своем потоке не буржуазная и не может привести к либеральной западной демократии. Демократия крестьян – Советы.

По уму и чувству Ленин просто был несравненно выше и Керенского, и Троцкого. Они даже после "университета" революции 1905 г. так и остались догматическими марксистами, а Ленин был марксистом творческим и отошел от догм. Хотя убеждать даже верхушку партии большевиков ему было очень трудно. Зато он имел поддержку в низах партии, которые были воспитаны не в эмиграции, а в гуще русской жизни.

Исследователь крестьянства Т. Шанин писал, что два политика в России верно поняли суть революции 1905 г. – Столыпин и Ленин. В них и стреляли люди, вышедшие из одной норы. Но Столыпин поставил своей целью спасти помещиков, а ради этого расколоть крестьянство, заменив общину капитализмом. Так же поначалу мыслил и Ленин, но после 1905 г. резко изменил позицию, а Столыпин потерпел поражение. Прозрение Ленина выражено в статье "Лев Толстой как зеркало русской революции", а затем в "Апрельских тезисах". От них отвлекла нас официальная "история КПСС", но теперь-то ее нет и мы должны брать в расчет главное.

Сравните главные тезисы Ленина между Февралем и Октябрем и расхожее суждение по этим вопросам партийной интеллигенции всех направлений. Немедленный мир (Ленин) – война до победного конца, национализация земли (Ленин) – отложить до законного решения будущим парламентом, республика Советов (Ленин) – буржуазная республика, немедленная социалистическая революция (Ленин) – развитие капитализма до исчерпания его возможностей.

Надо отметить, что совершенно неважно, какая из этих противоположных позиций нам сегодня нравится больше. Важно не сегодня, а тогда. Тогда крестьяне не желали того, чего желало "расхожее мнение" всех революционных политиков, кроме Ленина. И потому-то крестьяне плели лапти для красноармейцев и не слишком сопротивлялись красным продотрядам (а белым сопротивлялись очень упорно).

Крестьяне не ошиблись, потому что Ленин верно угадал именно чаяния, а не лозунги. И после войны был начат НЭП, а не новый вариант столыпинской реформы. Оттого сразу резко выросла рождаемость и упала смертность – верный показатель соответствия политики чаяниям. Такой проект я и называю "спасительным".

Конечно, спасение от катастрофы – еще не путь такого быстрого развития, которое нужно для спасения от другой грядущей катастрофы (мировой войны). В 30-е годы НЭП пришлось сменить на политику форсированной индустриализации, но это уже другая эпоха, не Ленина, а его преемников.

Обыденные признаки "спасительности" проекта Ленина

Мы говорили выше о фундаментальной причине, по которой проект Ленина вызвал наименьшее сопротивление. Но с самого начала линия Ленина привлекла массы потому, что действия, которых он требовал, а потом и предпринимал, были прямо и очевидно направлены на спасение жизней простых обывателей. То есть, проект Ленина по своему типу был деятельным и вытекающим не из доктрины, а из обыденных жизненных потребностей. Это – редкое сочетание больших идеалов (чаяний) со здравым смыслом. Великий английский экономист Дж. Кейнс, работавший в 20-е годы в России, писал: "Ленинизм – странная комбинация двух вещей, которые европейцы на протяжении нескольких столетий помещают в разных уголках своей души, – религии и бизнеса".

В условиях национальной катастрофы именно такое сочетание и оказывается спасительным. В чем же был "бизнес" Ленина? В том, что в условиях разрухи, при, казалось бы, полном отсутствии средств, он заботился о восстановлении какого-то подобия жизнеустройства, чтобы свести гибель людей к минимуму. Напряженность в среде крестьянства была резко снята двумя декретами – о мире и о земле. Но посмотрим, что привлекло горожан. Затронем только две проблемы – личной безопасности и продовольствия.

В последние дни февраля, свергнув царя, либералы одновременно упразднили полицию и выпустили всех уголовников. Всеобщая амнистия! Те, кто помнит лето 1953 г., широкую амнистию даже при сильной милиции, может представить себе состояние жителей крупных городов России в марте-апреле 1917 г. Страх перед преступным насилием был паническим (как говорили, главной мыслью обывателя было: "Уехать, пока трамваи ходят"). Каково было состояние умов, видно из такого мелкого факта: когда в Александринском театре в одной из пьес на сцене появились городовой и пристав, публика встала и аплодировала.

Пытаясь как-то спасти положение, Временное правительство учредило милицию из числа студентов-добровольцев. На центральных улицах появились восторженные юноши и девушки с красными бантами на груди. Они не совали свой нос в темные переулки и грязные кварталы, где и свирепствовала преступность. А как ответили на эту жизненную проблему большевики? Они дали на заводы разнарядку – мобилизовать в Красную гвардию каждого десятого рабочего. Не добровольно, а мобилизовать, и не с гулькин нос, а каждого десятого. Именно эта рабочая милиция, знающая изнанку жизни, и навела в городах минимальный порядок. Вот первое важное дело, понятное и барыне, и кухарке, в котором Временное правительство проиграло соревнование с Советами.

Теперь о продовольствии. Мы все наслышаны о том, что большевики ввели военный коммунизм, продразверстку, пайки и прочие ужасные вещи. Так говорят те, кто никогда не голодал и плюет на голод ближнего. Я бы сказал, что в этой демократической критике как раз просвечивает мышление палача.

В те времена все в России, включая Николая II, думали иначе и считали необходимым предотвратить голод в городах. Но благими пожеланиями вымощена дорога в ад. Важно еще уметь это сделать, не боясь упреков какого-нибудь Бурбулиса. Ни одно правительство не вводит чрезвычайные меры без крайней необходимости, ибо они дороги и вызывают недовольство и сопротивление части населения. Идя на чрезвычайные меры, правительство наживает врагов. Поэтому вопрос стоит так: что вызовет большие по масштабу страдания – применение чрезвычайных мер или отказ от них?

Когда в 1915 г. был нарушен нормальный товарооборот и, несмотря на высокий урожай, "хлеб не пошел на рынок", были установлены твердые цены и начались реквизиции. 23 сентября 1916 г. царское правительство объявило продразверстку и ввело ее со 2 декабря. Количество подлежащего сдаче хлеба составляло 772 млн. пудов. Как видим, вроде бы не имеющие никакого отношения к коммунистам министры царского правительства идут на меру, присущую военному коммунизму.

Объявленная на 1917 г. продразверстка провалилась из-за саботажа и коррупции чиновников. В феврале лидер монархистов в Думе М. В. Родзянко подает Николаю II записку, в которой предупреждает о грядущей катастрофе: "Предполагалось разверстать 772 млн. пуд. Из них по 23 января было теоретически разверстано: 1) губернскими земствами 643 млн. пуд., 2) уездными земствами 228 млн. пуд. и, наконец, 3) волостями только 4 млн. пуд. Эти цифры свидетельствуют о полном крахе разверстки". Возникли перебои в снабжении хлебом Петрограда и ряда крупных городов. Подвоз продуктов в Петроград в январе составил половину от минимальной потребности. На заводах были случаи самоубийств на почве голода. На этой волне и было свергнуто самодержавие.

Временное правительство, будучи по своей философии буржуазным (сегодня бы сказали "рыночным"), тем не менее также вводит хлебную монополию – и также не может провести ее в жизнь из-за беспомощности государственного аппарата. По продразверстке 1917 г. было собрано ничтожное количество – 30 млн. пудов зерна. Ленин написал о надвигающемся голоде статью "Грозящая катастрофа и как с ней бороться".

Придя к власти именно в катастрофических условиях, большевики повели дело исходя из здравого смысла, как в случае с милицией. Обеспечить минимальное снабжение города через рынок при быстрой инфляции, разрухе в промышленности и отсутствии товарных запасов было невозможно. Реально покупать хлеб на свободном рынке рабочие не могли. Были приняты чрезвычайные меры.

Заводам предложили создать и послать в хлебные районы рабочие продотряды. Половина добытого ими зерна поступала предприятию, сформировавшему отряд, половина передавалась Наркомпроду. Эти отряды составили затем единую Продармию, которая к декабрю 1918 г. насчитывала 41 тыс. человек (9).

Эти меры устранили угрозу голодной смерти (но не голода) в городах и в армии. В 1918/19 году – было собрано 110 млн. пудов хлеба, а в 1919/20 году – 260 млн. пудов. Это немного по сравнению с продразверсткой, что была объявлена царским правительством на 1917 г., но зато это было собрано. Пайками было обеспечено 34 млн. человек – практически все городское население и часть сельских кустарей. Пенсиями и пособиями (в натуре, продовольствием) были обеспечены 9 млн. семей военнослужащих.

За счет внерыночного распределения городское население получало от 20 до 50% потребляемого продовольствия (эта величина колебалась от губернии к губернии). Остальное давал черный рынок ("мешочничество"), на который власти смотрели сквозь пальцы. Было разрешено заготавливать продукты заводам и фабрикам для своих работников. Советы сумели наладить связи с сетью потребкооперации и через нее организовать прямой товарообмен.

Тот факт, что большевики без всякого доктринерства и болтовни, не имея еще государственного аппарата, обеспечили скудными, на надежными пайками все городское население России, имело огромное значение для того, чтобы "проект Ленина" был принят в целом. Ведь этих пайков не дало ни царское, ни Временное правительство, которые действовали в гораздо менее жестких условиях (а белые снабжением населения вообще не занимались).

Кусок хлеба был дан каждому именно без доктринерства. Ленин лично издал постановление "предоставить академику И. П. Павлову и его жене специальный паек, равный по калорийности двум академическим пайкам", хотя И. П. Павлов при виде каждой церкви снимал шапку и крестился, моля Бога унести большевиков.

Роль большевиков в возникновении гражданской войны

Вина за разжигание войны была бы тяжелым грузом на наших весах. Реальность такова: бескровно получив власть в октябре 1917 г., большевики, естественно, делали все возможное, чтобы избежать гражданской войны. Известный тезис о "превращении войны империалистической в войну гражданскую" имел чисто теоретический характер и, поскольку до Февраля большевики политического влияния не имели, никакого воздействия на общественную практику не оказал. После Февраля он был снят и заменен лозунгом справедливого мира. После Октября, во время наступления немцев, был выдвинут лозунг "Социалистическое Отечество в опасности".

С целью предотвратить столкновение было сделано много примирительных жестов: отмена смертной казни (это был первый декрет II Съезда Советов), освобождение без наказания участников первых антисоветских мятежей и их руководителей (генералов Корнилова, Краснова и Каледина); многократные предложения левым партиям образовать правительственную коалицию; отказ от репрессий по отношению к членам Временного правительства и перешедшим в подполье депутатам Учредительного собрания, даже отказ от репрессий против участников опасного мятежа левых эсеров в июле 1918 г. в Москве (были расстреляны лишь 13 сотрудников ВЧК, причастных к убийству посла Мирбаха) и амнистия в честь первой годовщины Октября.

В целях примирения Советская власть смотрела сквозь пальцы на нарушение запретов: летом 1918 г. издавалась газета запрещенной партии кадетов, выходили газеты меньшевиков и анархистов. Даже после разгрома ВЧК "анархистских центров" в Москве Н.Махно летом 1918 г. приезжал в Москву и имел беседы с Лениным.

Первые месяцы Советской власти породили надежды на мирный исход. О том, что эти надежды были искренними, говорят планы хозяйственного и культурного строительства и особенно начавшаяся реализация крупных программ. Например, открытие в 1918 г. большого числа (33) научных институтов, организация ряда геологических экспедиций, начало строительства сети электростанций или программа "Памятники республики" (10). Никто не начинает таких дел, если считает неминуемой близкую войну.

В целом, Советское государство создавало механизм, подавляющий тенденцию к гражданской войне, но сила его оказалась недостаточной. Даже для тех действий, которые сегодня многие относят к разряду ошибочных или преступных, в тот момент было трудно предсказать итоговый эффект с точки зрения разжигания или гашения войны. К таким действиям относится красный террор.

Террор (от фр. слова ужас) государства имеет целью подавить действия его внутренних врагов созданием обстановки страха, парализующего волю к сопротивлению. Для этого проводится краткая, но интенсивная и, главное, наглядная, вызывающая шок репрессия. В России все революционные партии принимали идею террора, социал-демократы отрицали лишь террор индивидуальный.

Красный террор был объявлен 2 сентября как ответ на волну убийств и мятежей летом 1918 г., после покушения на Ленина 30 августа. Самой крупной акцией красного террора был расстрел в Петрограде 512 представителей элиты (бывших сановников и министров, даже профессоров). Списки расстрелянных вывешивались (по официальным данным, всего в Петрограде в ходе красного террора было расстреляно около 800 человек). Прекращен красный террор был 6 ноября 1918 г., фактически в большинстве районов России он был закончен в сентябре-октябре.

Парализовать сопротивление Советской власти с помощью страха не удалось. Если же считать террор акцией уже начавшейся летом войны, то он привел к резкому размежеванию и "очистил тыл" – вызвал массовый отъезд активных противников Советской власти в места формирования Белой армии и районы, где Советская власть была свергнута (например, в Казани во время красного террора было расстреляно всего 8 человек, т. к. "все контрреволюционеры успели сбежать").

Надо заметить, что и "красный террор" никак не был действием палача. Палач сам не погибает, а красный террор был отражением белого террора, это было взаимоистребление, действие войны. И красных пало больше. Есенин сказал об этом так:

Цветы сражалися друг с другом,
И красный цвет был всех бойчей.
Их больше падало под вьюгой,
Но все же мощностью упругой
Они сразили палачей.

Октябрь! Октябрь!
Мне страшно жаль
Те красные цветы, что пали...

Сегодня, когда хорошо изучен процесс разжигания десятка гражданских войн последних десятилетий (Ливан, Нигерия, Шри Ланка, Югославия и др.), можно реконструировать весь период от февраля 1917 г. до конца 1918 г. как систему "создания" гражданской войны. На всех фатальных "перекрестках", на которых приходилось делать выбор из очень малого набора вариантов, Советское государство не сделало тяжелых, а тем более очевидных тогда ошибок. Вопрос о том, могло ли Советское правительство посредством более тонкой и точной политики предотвратить гражданскую войну, имеет чисто академический интерес. Скорее всего, ресурсов для этого у новой власти было недостаточно. Причина национальной катастрофы России – в совокупности фундаментальных факторов, повлиять на которые не хватило сил (11).

К таким фундаментальным факторам надо отнести позицию имущих классов, тот расизм по отношению к "низам", о котором я уже говорил. В ответ на этот нарастающий расизм "простонародье", причем уже вооруженное и знающее свою силу, очень долго отвечало множеством разного рода примирительных жестов. Это отражено во многих документах эпохи (например, в очень скрупулезных дневниках М. М. Пришвина, вовлеченного в гущу событий в деревне и в столицах). В целом, примирительные жесты "простонародья" были имущими классами отвергнуты. Это вызвало ответный социальный расизм, быстро достигший уровня ненависти и даже ярости.

Когда совершилась крупномасштабная иностранная интервенция (она началась с высадки японцев в апреле 1918 г.), и гражданская война стала реальностью, Ленин, как человек дела, действовал решительно и хладнокровно. Но, видимо, к военному периоду вопросов в рамках нашей темы и нет.

Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК)

Остается обсудить репрессивную политику до войны, ответственность за которую несет Ленин как глава правительства. Она связана с деятельностью ВЧК. О ней созданы "симметричные" мифы – официальный героический, а сегодня официальный черный. Если вдуматься, оба они предельно неправдоподобны. Для нас сейчас важнее черный миф.

Достаточно задать себе простой вопрос: могло ли реально советское правительство, сидящее в Петрограде и Москве – без аппарата, без денег (банки отказывались оплачивать счета правительства), без кадров и без связи создать в одночасье мощную всеохватывающую спецслужбу, способную провести по всей стране массовые репрессии? Спросим друг друга: сколько сотрудников насчитывала ВЧК, скажем, в начале 1918 г.?

Число сотрудников ВЧК в конце февраля 1918 г. не превышало 120 человек, а в 1920 г. 4500 – по всей стране. Провести широкие репрессии, которые приписывают ВЧК, она не могла просто в силу своей величины. В ноябре 1920 г. на ВЧК была возложена охрана границ (до этого граница охранялась "завесами" – подвижными отрядами). Тогда численность персонала ВЧК к 1921 г. достигла максимума – 31 тыс. человек. Если посмотреть на одно только здание ФСБ в Москве, то можно понять, насколько ничтожной по масштабам была эта страшная ВЧК, о которой создан миф как о палаче России.

Другое дело, что на местах постепенно начали действовать губернские и уездные ЧК, которые создавались уже в обстановке войны. В их делах было много эксцессов, произвола и преступлений. Правовая система только-только формировалась, местные органы власти, в том числе ревтрибуналы, руководствовались "классовым чутьем" и здравым смыслом. Потому нередки были приговоры типа "к расстрелу условно".

Многое определялось обстановкой, многое кадрами. Во время любого общественного потрясения со дна поднимается множество ущербных, обиженных и злобных людей, которые тянутся к власти и особенно карательным органам – там они отводят душу (это мы и сегодня видим). Более того, к советской власти примазалось огромное число людей, этой власти органически враждебных. Партия большевиков, которая после Февраля 1917 г. имела около 20 тыс. членов, не могла заполнить проверенными кадрами даже самые важные посты. Надо лишь удивляться, как ее не сожрал враждебный ей бюрократический аппарат, в том числе и в карательных органах (12). Здесь видна именно сила "проекта" – той матрицы, которую дали большевики и на которой шло стихийное строительство.

Но наивно думать, что местные ЧК следовали какой-то переданной из Москвы инструкции и находились под контролем центра и тем более лично Ленина. Даже среди сотрудников ВЧК высшего уровня были фракции, которые не подчинялись Дзержинскому и Ленину (они пошли с удостоверениями ВЧК и убили посла Германии Мирбаха). Вообще, государственная вертикаль складывалась медленно и уже после войны. А в 1918 г., бывало, отдельные волости объявляли себя республикой и учреждали Народный комиссариат иностранных дел.

Еще одно методическое замечание. В литературе, в том числе в мемуарах, описаны трагические судьбы людей, попавших в застенки ЧК. Они оказывают сильное впечатление на читателя – на то и литература и вообще искусство. Оно заставляет человека сострадать жертве, и это великое чувство. Если страдания убийцы, ожидающего электрический стул, опишет хороший писатель, нам станет близок этот убийца (13). Но из этого нельзя делать никаких политических и социальных выводов – вот где мы поскальзываемся и становимся объектом манипуляции. Ведь из показа личных судеб ничего нельзя сказать о социальном явлении – о числе жертв и часто даже о виновности данных личностей.

Для самой жертвы, о которой пишет писатель или она сама, ее горе – это весь мир, оценить масштабы этого горя как социального явления она в принципе не может и не должна. Кроме того, в этих описаниях обычно и речи нет о том, что жертва (виновная или невинная) попала под колесо гражданской войны. Никогда в этих мемуарах не приводятся описания или фотографии того, как в другой точке России запихивают живьем в топки уральских рабочих. А ведь между этими жертвами была прямая связь (14).

И еще одно замечание. Поскольку историей манипулируют, особенно в моменты слома государства, как сейчас, для оценки исторических явлений надо учитывать, как оно отложилось в коллективной памяти. Очень редко бывает, чтобы карательный орган сохранился в памяти под именем, имеющим положительную окраску. Чекист – именно такое имя. Несмотря на все черные мифы последних лет, до сих пор сотрудники спецслужб желали бы, чтобы их называли уважительно "чекист". Это значит, что в глазах современников-обывателей ЧК своими жестокостями спасала несравненно больше невинных людей, чем губила. Этот баланс, который не выразить числом, коллективный разум очень хорошо определяет.

Теперь кое-какие данные о ВЧК, которые можно прочесть в учебнике по истории государства и права (учебнике не советском, а нынешнем, издания 1998 г.).

ВЧК была создана 7 декабря 1917 г. прежде всего как орган борьбы с саботажем в связи с готовящейся всеобщей забастовкой служащих правительственных учреждений. Первыми ее акциями стали прекращение "пьяных погромов" (разграбления винных складов в Петрограде) и арест в Москве 600 бандитов, которые орудовали "под флагом анархизма". Другая задача – борьба со спекуляцией. О чем речь?

Поскольку Брестский мир обязывал правительство России оплатить все ценные бумаги, предъявленные Германией, началась широкая спекуляция акциями промышленных предприятий (в том числе уже национализированных). Акции продавались немецким подданным, от них поступали в посольство Германии, а оно предъявляло их к оплате. На борьбу с этим были брошены большие силы ВЧК.

Ликвидирована ВЧК была в 1922 г., и пришедшее ей на смену ГПУ было уже иным, гораздо более мощным и гораздо более репрессивным органом. Но это уже эпоха "после Ленина" – он заболел накануне первого большого политического процесса над 47 лидерами эсеров.

Говоря об отношении Ленина и большевиков к репрессиям, надо вернуться к главному историческому факту: за власть в России боролись разные революционные движения. И сравнивать "репрессивность" их идеологий надо в реальном ряду, а не с "добрым царским правительством".

В центре, где и вырабатывался тип репрессий советской власти раннего периода, в дебатах участвовали большевики, меньшевики и эсеры. Эти дебаты показывают непривычную для нашего уха, но надежно установленную вещь: большевики были единственной партией, которая боролась за скорейшее восстановление правового, государственного характера репрессий – вместо политического, партийного. Именно это и вызывало острую критику эсеров и меньшевиков.

Они не возражали против внесудебных расстрелов в ВЧК, но подняли шумную кампанию протеста, когда в июне 1918 г. состоялся суд над адмиралом А. Щасным, который обвинялся в попытке передачи судов Балтфлота немцам, и он был приговорен к расстрелу. Лидер меньшевиков Мартов даже напечатал памфлет "Долой смертную казнь", где не стеснялся в выражениях: "Зверь лизнул горячей человеческой крови. Машина человекоубийства пущена в ход... Зачумленные, отверженные, палачи-людоеды..." и пр. Очень резко выступили эсеры на V Съезде Советов.

На чем же был основан протест? Им было жалко адмирала? Ничуть нет. Они протестовали против вынесения смертных приговоров путем судопроизводства, поскольку это, дескать, "возрождает старую проклятую буржуазную государственность". Сегодня эта антигосударственная позиция покажется нам дикой, но она была настолько распространена в то время, что прокурор Крыленко отговаривался с помощью крючкотворства: мол, суд "не приговорил к смерти, а просто приказал расстрелять".

Я лично, на основании чтения исторических материалов, пришел к выводу, что из всех политических течений, которые в то время имели шанс придти к власти в России, большевики в вопросах репрессий были наиболее умеренными и наиболее государственниками (15). А государственные репрессии всегда наносят народу меньше травм, чем репрессии неформалов.

Можно задать себе и такой простой вопрос: какая власть была "более репрессивной" – советская при Ленине или демократическая сегодня, при Ельцине? В чем мера "репрессивности"? В том, какая часть населения лишена свободы. В принципе, неважно, по какой причине, важно что государство подавляет какие-то действия своих граждан, хотя бы оно и само их вызвало, путем лишения свободы.

Общее число лиц во всех местах заключения в СССР составило на 1 января 1925 г. 144 тыс. человек, на 1 января 1926 г. 149 тыс. До срока тогда условно освобождались около 70% заключенных. Пополнение мест заключения было 30-40 тыс. человек в год. Сравним: в 1996 г. к лишению свободы было приговорено 560 тыс. человек. Это – "новенькие", пополнение (правда, 200 тыс. получили отсрочку в исполнении приговора – мест в бывшем ГУЛАГе не хватает).

Репрессивность России Ельцина просто не идет ни в какое сравнение с положением в России Ленина. Учтем еще, что сегодня "репрессивность" искусственно снижается из-за развала правоохранительной системы. В 1997 г. в РФ было зарегистрировано 1,4 миллиона тяжких о особо тяжких преступлений. Тяжких и особо тяжких! Вот каким должно было бы быть пополнение тюрем и лагерей, если бы преступники были схвачены. Создать условия, при которых за год миллион человек становятся жертвами тяжких преступлений (а другой миллион грабителями) – это и быть палачом народа. Разве не так?

Мой заочный собеседник Сергей, возможно, скажет, что он имел в виду репрессии против бескорыстных "политических", а уголовники – что о них переживать. Но пусть покопается в памяти: что он знает о масштабах политических репрессий при Ленине? Что академик Лихачев попал на Соловки (за что – об этом говорится как-то туманно, намекается, что невинно). А сколько всего было политзаключенных при Ленине? Не странно ли, никогда эта цифра не называлась (это, кстати, признак манипуляции – отсутствие простых и четких данных).

Можно не верить официальным советским данным. Но тут нам повезло – антисоветская эмиграция, которая грызлась, как пауки в банке, в этом вопросе сговорилась и образовала бюро, которое скрупулезно вело учет политических репрессий в СССР. По опубликованным за рубежом данным, предоставленным этим бюро, в 1924 г. в СССР было около 1500 политических правонарушителей, из которых 500 находились в заключении, а остальные были лишены права проживать в Москве и Ленинграде. Эти данные зарубежные историки считают самыми полными и надежными. 500 политических заключенных после тяжелейшей гражданской войны, при наличии оппозиционного подполья и терроризма – и это репрессивное государство? Вернитесь, господа и товарищи, к здравому смыслу, не дергайтесь на ниточках у манипуляторов.

Не палач, а спаситель: главный довод

Есенин написал после смерти Ленина: "Того, кто спас нас, больше нет". Что же главное сделал Ленин, чтобы его так назвал человек, переживавший то время сердцем крестьянина и поэта?

Когда читаешь документы того времени, дневники и наблюдения (в основном со стороны противников Ленина – его соратники дневников не вели), то возникает картина, в которую поначалу отказываешься верить. Получается, что главная заслуга советского государства, а в нем – именно Ленина, состоит в том, что оно сумело остановить революцию и реставрировать Российское государство. Это настолько не вяжется с официальной историей, что вывод кажется невероятным.

В. В. Кожинов замечательно показывает, что большевики овладели русским бунтом, возглавили его – и утихомирили. При этом он разделяет этот бунт и революцию как две разные категории. Это помогает анализу, но мне кажется, что реальность сложнее. Русская революция, как революция не буржуазная, а крестьянская, была с бунтом неразрывно связана, и разделить их невозможно. Буржуазная революция, которая смела царизм и Империю, казалась такой мощной только потому, что она взорвала плотину. "Ее" результаты поражали, но сама она была лишь рябью на океанской волне бунта.

Овладеть этой волной, главным потоком революции, оказалось для Ленина самой важной и самой трудной задачей – хотя острая и прямая опасность исходила начиная с середины 1918 г. от белых.

Поворот к "обузданию революции" происходит у Ленина буквально сразу после Октября, когда волна революции нарастала. Для такого поворота нужна была огромная смелость и понимание именно чаяний народа, а не его "расхожих суждений". И не только смелость, но и чувство меры – и близость к массам, совершающим ошибку. С зимы 1918 г., вслед за национализацией земли, рабочие стали требовать национализации заводов. История оставила замечательные по смыслу и стилю документы – письма рабочих собраний с просьбой взять их завод или шахту в казну. Ленин сдерживал этот порыв, но сдерживал, не доводя до разрыва, не обескураживая людей.

Выступая в апреле 1918 г., Ленин сказал: "Всякой рабочей делегации, с которой мне приходилось иметь дело, когда она приходила ко мне и жаловалась на то, что фабрика останавливается, я говорил: вам угодно, чтобы ваша фабрика была конфискована? Хорошо, у нас бланки декретов готовы, мы подпишем в одну минуту. Но вы скажите: вы сумели производство взять в свои руки и вы подсчитали, что вы производите, вы знаете связь вашего производства с русским и международным рынком? И тут оказывается, что этому они еще не научились, а в большевистских книжках про это еще не написано, да и в меньшевистских книжках ничего не сказано".

Ленин всеми силами стремился избежать "обвальной" национализации, остаться в рамках государственного капитализма, чтобы не допустить развала производства. На это не пошли капиталисты и с этим не согласились рабочие (16). В недостатке революционности Ленина тогда обвиняли не только троцкисты, но и меньшевики, которых мы по привычке считали умеренными реформистами.

Ленин требовал от советского государства налаживать производство и нормальные условия жизни. А значит, налаживать контроль, дисциплину, требовать от рабочих технологического подчинения "буржуазным специалистам". И в апреле 1918 г. меньшевики в газете "Вперед" заявили о солидарности с левыми коммунистами: "Чуждая с самого начала истинно пролетарского характера политика Советской власти в последнее время все более открыто вступает на путь соглашения с буржуазией и принимает явно антирабочий характер... Эта политика грозит лишить пролетариат его основных завоеваний в экономической области и сделать его жертвой безграничной эксплуатации со стороны буржуазии".

Меньшевики обвиняют Ленина в соглашении с буржуазией! Это надо запомнить. Ведь это до сих пор ставится именно советскому строю в вину: при нем надо было честно и ответственно трудиться. М. М. Пришвин вспоминает, как беседовал он с одним большевиком о коммунизме (22 января 1919 г.): "Долго слушал нас человек мрачного вида, занимающийся воровством дров в казенном лесу, и сказал:

– Я против коммуны, я хочу жить на свободе, а не то что: я сплю, а он мне: "Товарищ, вставай на работу!".

Конечно, в душе каждого из нас дремлет "гунн". Все революционные течения в России потакали именно этому "гунну", духу разрушения и разделения – проедания того, что было накоплено цивилизацией. В этом заигрывании с "гунном" был присущий интеллигенции страх перед крестьянином (это прекрасно отразилось в дневниках М. М. Пришвина – мелкого помещика и либерала, вынужденного жить среди ненавистных ему крестьян). Партия Ленина резко отличалась тем, что она открыто и даже жестоко подавляла "гунна" – она единственная была, по выражению М. М. Пришвина "властью не от мира сего". Почему Ленин решился и действительно смог прямо и честно выступить против "гунна", откуда у него был этот запас прочности? Это можно объяснить только тем, что он обращался к глубоким чаяниям и не боялся идти на конфликт с "расхожими суждениями".

Сразу после Октября большевики выступили против "бунта", против стихийной силы революции (это называлось "мелкобуржуазной стихией", но дело не в термине). Сегодня много чернил истратили, чтобы обвинить Ленина в лозунге "грабь награбленное". На деле это был лозунг "бунта", которым овладели большевики. Но тогда уже Ленин сказал: "После слов "грабь награбленное" начинается расхождение между пролетарской революцией, которая говорит: награбленное сосчитай и врозь его тянуть не давай, а если будут тянуть к себе прямо или косвенно, то таких нарушителей дисциплины расстреливай...".

К чему привело потакание "гунну" со стороны либералов и эсеров? К тому, что вслед за сломом государственности началось "молекулярное" разрушение и растаскивание всех систем жизнеобеспечения России, и она "погрузилась во мглу":

Хлестнула дерзко за предел

Нас отравившая свобода

Это и было причиной гибели массы людей. Расхожие суждения вошли в конфликт с чаяниями. Ленин, который умело и гибко стал с этим бороться, потому и был признан спасителем. Вот как видит Есенин его дело:

Того, кто спас нас, больше нет.

Его уж нет, а те, кто вживе,

А те, кого оставил он,

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон .

Потакание стихии, "гунну" в человеке, есть для политика именно установка палача – палача страны и самих людей. Дело не только в прямых утратах, хотя и они велики (17). Идет огромный откат в типе мышления, в навыках рассуждений, в отношении к образованию и созидательному порядку. А это – важная предпосылка для вымирания народа даже без прямого убийства. М. М. Пришвин записал 2 июля 1918 г.: "Есть у меня состояние подавленности оттого, что невежество народных масс стало действенным".

Да, невежество было велико и раньше, но до Февраля оно было сковано государством – оно не было действенным. Его раскрепостило и сделало активным и даже агрессивным именно кадетское и эсеровское Временное правительство. Его сразу после Октября начало загонять в подчиненное положение Советское государство (18).

Ленин много сделал, чтобы гражданская война была закончена как можно быстрее и резко – без "хвостов". На это была направлена и военная стратегия мощных операций, и политика компромиссов и амнистий. Опыт многих стран показал, что часто гражданская война переходит в длительную "тлеющую" форму, и в этой форме, соединяясь с "молекулярным" насилием, наносит народу очень тяжелые травмы.

В целом гражданская война ленинского периода имела "два завершения" – решительную и резкую победу красных над белыми в Крыму и прекращение стихийного крестьянского сопротивления через переход к НЭПу. Это мы помним довольно четко, надо только задуматься над тем фактом, что завершение обеих войн было чистым. Это – вовсе не обычная и тривиальная в гражданских войнах вещь. Напротив, общим правилом является длительное изматывающее противостояние после номинального окончания войны (19). У нас же все стали советскими людьми, и миллионы людей, служивших в Белой армии, как бы растворились.

Официальная мифология героизировала ту войну, и в тень ушли некоторые важные явления. К ним надо отнести суровые преследования советской власти против тех красных, которые затягивали боевые действия, когда белые уже склонялись к тому, чтобы разоружиться. Это называлось "красный бандитизм". В конце войны имели место судебные процессы против таких нарушителей общей политической линии (иногда под суд в полном составе шли городские партийные организации). Чтение документов о тех процессах поражает.

Перестроечная и нынешняя вязкая антиленинская кампания была очень недобросовестной и нанесла всему обществу огромный вред. В ней не было критики, и все действительно сложные проблемы так принижались, что мы отвыкли ставить вопросы хотя бы самим себе. Многие, в том числе из лагеря патриотов, обвиняют Ленина в том, что он предложил "неправильное" национально-государственное устройство СССР. Надо было, мол, создать вместо республик губернии – просто восстановить Российскую империю, и дело с концом.

Это говорится или неискренне, или безответственно. Февральская революция "рассыпала" империю, так что гражданская война имела не только социальное, но и национальное "измерение". В разных частях бывшей Империи возникли национальные армии или банды разных окрасок. Все они выступали против восстановления единого централизованного государства. Белые пытались бороться против них и, как выразился эстонский историк, "напоролись на национализм и истекли кровью".

Ленин предложил совершенно новый тип объединения – через "республику Советов", снизу, образуя промежуточные национальные республики. Но эти республики очень мягко, почти невидимо накладывались на единый скелет из Советов. С этим предложением обратились к трудящимся, которые более всего страдали от своих князьков и были заинтересованы в воссоздании единого государства. При этом учреждение национальных республик, входящих в Союз, а не Империю, нейтрализовало возникший при "обретении независимости" национализм. Армии националистов потеряли поддержку, и Красная армия ни в какой части России не воспринималась как чужеземная армия. Она была общей армией трудящихся ("республики Советов"). Таким образом, со стороны советского государства гражданская война в ее национальном измерении была пресечена на самой ранней стадии, что сэкономило России очень много крови.

Ленин непрерывно объяснял ценность для трудящихся большого единого государства и умел находить для этого веские доводы – вместо истрепанного лозунга "России единой и неделимой". Вообще, большевики между Февралем и Октябрем были единственной партией, которая везде отстаивала целостность государства (это проявилось, например, при возникновении сепаратизма в Сибири – "областничества").

В. В. Кожинов приводит слова из "Книги воспоминаний" великого князя Александра Михайловича: "На страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи".

Тип нового государства в виде Советского Союза позволил не только резко "сократить" гражданскую войну в 1918-1921 гг., но и оказался исключительно эффективным в большой войне 1941-1945 гг. Это тоже "сэкономило" русскому народу много крови (если говорить точнее, спасло его). Представьте, что к немцам присоединились не только часть чеченцев и крымских татар, а вообще все нерусские народы.

В чем было отличие "проекта Ленина" от всех других проектов того времени, которое позволило "остановить Россию над пропастью" – утихомирить революцию? Здесь требуется поразмыслить, официальная история этого нам не объясняет. Мы уже отметили вещь очевидную: "проект Ленина" не вошел в конфликт с главными, непобедимыми силами России. Более того, он был в сути своей признан справедливым даже многими противниками (одними раньше, другими позже). Вопрос в другом: почему Ленин смог нащупать этот путь?

Выскажу свою гипотезу. Читая сегодня Ленина со знанием тех исторических обстоятельств, которых и сам он тогда не знал, я вижу коренное его отличие от вождей других политических сил в том, что Ленин разом схватывал и чаяния главных частей народа, и их "выраженные" интересы. Беря чаяния за ориентир, за направление пути, он строил путь исходя из актуальных требований – но не подчинялся им! Не потакал. И не потакал даже своим собственным догмам и убеждениям (например, почерпнутым из марксизма). Он, не отрываясь от "своих" людей, вел их к цели – даже вопреки их конъюнктурным интересам и настроениям. Он мог их вести, потому что они, даже проклиная большевиков, чувствовали скрытую правду этого пути.

Никто другой это совместить не мог. Идеалисты (каких много было среди белых и среди интеллигенции) ненавидели "чернь" за противоречие между чаяниями и внешними интересами, готовы были уничтожить "хама" за это противоречие. Другие – кто по трусости, кто из-за комплекса "вины перед народом" – заискивали именно перед его расхожими суждениями.

Указанную способность Ленина, за которой стояли ум, чистая совесть и большое мужество, видно из того, как он овладел главным течением революции. Это главное течение (по выражению М. М. Пришвина, революция "скифов" или "горилла поднялась за правду") шло под лозунгом "Вся власть Советам!". Эти слова нам настолько привычны, что мы о них и не думаем. Но давайте задумаемся – ведь это страшные слова. Когда Ленин их поддержал в апреле 1917 г., просвещенные социал-демократы его посчитали сумасшедшим. Ведь это – лозунг анархии, полного уничтожения государства, построение крестьянской утопии под названием "Земля и Воля".

Странно, что почти никто не может ответить на простой вопрос: что такое были Советы в конце 1917 г.? На ум приходят наши привычные сельсоветы и райисполкомы. Но ведь ничего этого не было! До выборов 1924 г. Советы представляли собой не государственную власть, а "прямую демократию". На заводах все работники составляли Совет, в деревне – сельский сход. Они посылали своих представителей в крупные Советы (которые тогда называли "совдепами" – в отличие от просто Советов). Действия Советов были независимы, они не регулировались законами, у них была вся власть. С точки зрения нормального государственного управления это был хаос (иностранные обществоведы даже в 30-е годы признавали, что они не могут не только объяснить, но даже и описать систему советской власти). Достаточно сказать, что многие местные Советы не признали Брестский мир и считали себя в состоянии войны с Германией.

И в то же время именно в Советах были зерна той власти, которой "чаяли" крестьяне и рабочие. Именно Ленин в своем "проекте" создавал образ нового государственного устройства, превращал хаос Советов в Советское государство. И речь шла о борьбе на два фронта – против анархизма Советов ("бунта") и против левых партий, которые потакали "бунту" и по всем главным вопросам исходили из принципа "меньше государства!". Сегодня легко нашим кабинетным трибунам проклинать номенклатуру. А тогда принцип подбора советских кадров, который включал их в общегосударственную систему, был важнейшим шагом к соединению всех Советов в единую систему.

Нам трудно сегодня продираться сквозь ту ложь и полуправду, которыми насытили воздух нынешние противники Ленина. Уже десять лет как в сознание нагнетается миф, будто Ленин опирался на "чернь", на отсталое мышление. Редкий демократический политик или журналист не помянул Ленина, который, якобы, заявил, что управлять государством должна простая кухарка. Возникла даже привычная метафора "ленинской кухарки".

В действительности В. И. Ленин писал в известной работе "Удержат ли большевики государственную власть" (т. 34, с. 315): "Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели".

Таким образом, Ленин говорит совершенно противоположное тому, что ему приписывала буквально вся демократическая пресса – при поддакивании почти всей интеллигенции. Более того, он специально заостряет проблему, чтобы показать, насколько примитивно мышление демократов "февральского" помета. Для него кажется очевидным, что любая кухарка не способна [находясь в состоянии кухарки] управлять государством ("верить в это было бы утопией"). Нет речи и о том, что кухарка должна управлять государством.

Стоит читателю задуматься: как же назвать поведение множества респектабельных интеллектуалов, которые продолжали вбивать людям в голову миф о "ленинской кухарке" – несмотря на то, что им неоднократно пытались указать на их ошибку. И лично, и через печать. Тогда, в 1988-1990 гг., мы еще понять не могли: как же так можно? Ты ему тычешь под нос книгу с точным текстом, а он моргает и через полчаса снова про Ленина и кухарку.

Но важна и вторая часть темы. Наши демократы, солгав в первой части, никогда не цитировали и продолжение мысли Ленина, мысли именно демократической. Он продолжал после согласия с кадетами и др.: "Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники".

Именно в этом сочетании суть. Ленин, возглавив движение "Вся власть Советам!", смог овладеть этим процессом, а не вставать у него на дороге. А овладев процессом, он смог "укротить Советы" и направить их энергию на самопостроение огромного и могучего государства.

Посмотрите на тот тлен и распад, который мы наблюдаем сегодня, и станет понятно, почему Есенин сказал о Ленине: "тот, кто спас нас".

А что касается роли Ленина как деятеля, открывшего пути к лучшему будущему – это другая тема.

ПРИМЕЧАНИЕ

1 Соратник Керенского видный масон В. Б. Станкевич пишет в мемуарах о том, что возникло после свержения самодержавия: "Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений".

2 Даже кадеты, которые к этому времени выглядели как чисто буржуазная контрреволюционная партия, еще сравнительно недавно, в 1905 г. заявляли, что "у них нет врагов слева".

3 Сегодня наконец-то мы снова слышим от чеченских женщин те же слова, который произносились многими в 1944 г.: решением о депортации чеченцев из кипящего кавказского котла "палач" Сталин совершил благодеяние чеченскому народу. Тогда это было настолько очевидно, что большая и хорошо вооруженная чеченская армия, воевавшая в тылу Красной армии на стороне немцев, без боя подчинилась решению Сталина, и чеченцы за один день погрузились в теплушки и отправились в Казахстан.

4 Кстати, правильный выбор момента для действий сам по себе означает огромную "экономию крови".

5 93% тех москвичей, которые отнесли свои сбережения в АО МММ и сдали их Мавроди без всякой надежды хоть что-то получить обратно, имели высшее образование. И это при том, что реклама МММ была вроде бы рассчитана на простоватого рабочего Леню Голубкова.

6 Антисоветский историк М. В. Назаров говорит определенно: "При всем уважении к героизму белых воинов следует признать, что политика их правительств была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь – что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль".

7 Но и в жестокостях белые отличились. Просвещенному правителю Колчаку даже его генералы слали проклятья по прямому проводу – такой режим он установил в Сибири. Устыдились белочехи, и 13 ноября 1919 г. они издали меморандум: "Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан..." и т. д. Напомним, что Колчак расстрелял депутатов Учредительного собрания, которые съехались в Омск. Все же разгон и расстрел – разные вещи.

8 Так же исчезла великолепная армия Наполеона – когда все силы у нее стали уходить на поиск пропитания и фуража в деревнях, и ничего не осталось для боев.

9 Сама численность Продармии (1 человек на 500 крестьянских дворов) показывает, что сопротивление крестьян продразверстке красных не было упорным.

10 Эта программа была предписана Декретом СНК и утверждена 30 июля 1918 г. Только в Москве и Петрограде предполагалось установить 167 памятников великим революционерам и деятелям мировой и русской культуры (например, Андрею Рублеву, Тютчеву, Врубелю).

11 Важнейшие из этих факторов были заложены реформой Столыпина, но это – отдельная большая тема.

12 М. М. Пришвин, который провел 1919 г. в Ельце, перечисляет известные ему "руководящие кадры" города из негодяев и приходит к выводу, что, переменись власть, они снова оказались бы на старых должностях – полицейских, урядников, инспекторов. Эти люди не только не заботились об авторитете советской власти, но с удовольствием под шумок уничтожали и коммунистов.

13 Разрушая правовую систему, демократическое телевидение часто крутило хорошо сделанный фильм о том, как женщина-адвокат влюбилась в своего подзащитного убийцу и принесла ему пистолет. Он пытался бежать и убил еще троих солдат, пока его не пристрелили. Финальный кадр – залитое слезами лицо героини во весь экран. Конечно, зритель сострадает, для него в этот момент жизни солдат-винтиков не имеют ценности в сравнении с горем влюбленной женщины.

14 М. М. Пришвин, мечтавший о приходе белых, 4 июня 1920 г. записал в дневнике: "Рассказывал вернувшийся пленник белых о бесчинствах, творившихся в армии Деникина, и всех нас охватило чувство радости, что мы просидели у красных".

15 Среди большевиков установкой на репрессии резко выделялся Троцкий и близкие к нему деятели. Его не раз блокировали на уровне ЦК РКП(б). Но главное, Троцкий сам олицетворял крупный проект, в главных своих чертах несовместимый с проектом Ленина. По многим признакам это был для России именно "палаческий" проект. Каким образом Ленина обязали соединиться с "проектом Троцкого" – очень большой и малоизученный вопрос. Здесь важно отметить, что "проект Троцкого" подавлялся и в конце концов был задушен – вплоть до конца 80-х годов.

16 Владельцы не закупали сырье, а значит, по мнению рабочих, готовились закрыть производство. Кроме того, распродажа акций немцам создала риск утраты Россией самых важных предприятий. Но даже после национализации владельцев просили остаться в руководстве производством и в полном объеме получать прибыль – как и при частном владении.

17 Наши нынешние реформаторы открыли много частных лавочек для скупки медного провода, который отправляется в Эстонию. Они всячески побуждают опустившихся людей превратиться в активных "гуннов": целые сельские районы уже остались без электричества, потому что кем-то сняты и проданы провода. Копеечный барыш – и страшный удар и по производству, и по цивилизованному еще быту.

18 Во времена Сталина изгонять "гунна" пришлось действительно жестокими методами. Но война показала, что эта жестокость была спасительной. Неожиданно для себя немцы в 1941 г. встретили многомиллионную армию деревенских парней, которые воспринимали время в секундах и владели сложной техникой.

19 В Испании преследования республиканцев после войны стоили народу почти стольких же жертв, как и боевые действия. По деревням на крышах домов республиканских солдат сидели, в ожидании их тайного возвращения, засады фашистов. Сидели год за годом, иногда уже сыновья "первой смены" караульщиков. Эти юноши мало знали о войне, но выслеживали тех, кто должен был вернуться – уже стариком. До сих пор в деревнях жители делятся на "красных" и "франкистов", и браки между детьми их семей – редкость.


ЕЛЬЦИНИЗМ – КРАХ ЛИБЕРАЛИЗМА

"Завтра", № 1(266), 04-01-99

КОГДА ОППОЗИЦИЯ выдвигает какое-то программное положение, люди ждут сначала ясного представления трех пунктов: что происходит в нынешней действительности, чего мы хотим в будущем, каков путь от настоящего к будущему. Вот уже полгода, как стало хорошим тоном говорить о "завершении этапа либеральных реформ" – конце либерализма. Был, мол, в России в 1992-1997 гг. либерализм, а теперь он себя исчерпал и наступает период более активного вмешательства государства в экономику. Так говорят и те, кто проклинает этот либерализм ("дикий и варварский капитализм свободного рынка"), и те, кто его очень уважает (например, корифей экономической науки Лившиц), и прагматики неопределенной окраски (например, Кириенко).

Что важный этап уничтожения России завершен и начинается новый, с новым оснащением – очевидно. Можно было бы, конечно, условно назвать предыдущий этап либерализмом, как в свое время назвали Ельцина и Черномырдина демократами, и не вникать в суть. Но если есть хоть немного времени, полезно разобраться. Слово обладает магической силой, и дать ложное имя – так же важно в манипуляции сознанием, как на войне дать диверсанту хорошие документы и обрядить в форму противника. В последнее десятилетие хаос в общественном сознании создавался специально, и "ложное имя" было использовано очень широко. Можно ли представить себе либерально-демократическую партию, газета которой называлась "Сокол Жириновского"? Но верх абсурда, конечно, – таджикские "демоисламисты".

Конечно, главное – разобраться в том, что нас ждет на новом этапе. Но это будет легче сделать, если мы сначала поймем, что же мы имели вчера. Надо ответить на три вопроса.

– Можно ли считать либеральным (по социально-философским и экономическим взглядам) то политическое течение, которое было у власти после 1990 г. (т. н. "демократы")?

– Стали в результате политики демократов хозяйство и общество России либеральными – хотя бы в основных чертах?

– Является ли нынешний кризис переходом от либеральной экономики к государственному регулированию по типу "Нового курса" Рузвельта?

Сразу отставим в сторону вопрос о нашей либеральной интеллигенции, которая млела при виде Сахарова. Ее либерализм уже мало кого интересует и никакого влияния на политику Гайдара и Чубайса он не оказал. А сейчас остатки этого пушечного мяса нашей "демократии" отброшены, как грязная тряпка. Будем говорить о реальных заправилах политики и экономики.

Что такое либерализм в общепринятом понимании? Он определен тремя взаимосвязанными наборами признаков (философия, политика, экономика). По ним и пройдем.

В философии дан ответ на вопрос "что есть человек?" Для либерализма (классика – Гоббс и Локк, сейчас – Поппер) человек – свободный атом, индивидуум с неотчуждаемыми правами. С другими людьми он входит в отношения эквивалентного обмена, так возникает общество. Государство, как "ночной сторож", смотрит лишь за тем, чтобы не было воровства при этом обмене. Поскольку "атом" мал, в своих соударениях на жизненном рынке он не может прозреть истину. Это "народ всегда прав", а для либерализма народа нет, есть граждане. Отсюда – развитая в полной мере Поппером мысль, что общественные изменения могут делаться только малыми шагами, методом проб и ошибок. Это – запрет на крупные социально-инженерные проекты, которые неминуемо ведут к огромным избыточным страданиям людей.

По своей философии ельцинизм (вся его бригада) принципиально и радикально противостоит либерализму. В гораздо большей степени, нежели русский большевизм (философская основа большевизма у нас заменена набором мифов, поэтому доказывать этот тезис сейчас не буду). Не только практика, но даже и риторика ельцинистов показывает, что самого понятия "права личности" для них не существует. Незаметно, но прочно в обиход вошел термин – "правовой беспредел". Именно то, что он прижился незаметно, говорит о его соответствии реальности.

ОЧЕВИДНО, ЧТО СОВЕТСКОЕ общество не было либеральным (оно относилось к типу традиционных обществ). Общественный договор, которым оно было скреплено, предполагал не эквивалентный обмен, а множество взаимозависимостей – долг, любовь, служение и т. д. Режим Ельцина разрушил эти связи, но при этом вовсе не произошел сдвиг к либерализму. Напротив, отношения резко сдвинулись от равновесия, от эквивалентности обмена – к угнетению и силе страха.

Об этом говорит динамика распределения доходов. В течение всего этого периода усиливается изъятие ресурсов, уже включая минимально необходимые, у большинства населения меньшинством, которое опирается на политическую власть и криминальную силу (пока что в основном на угрозу насилия). Так, невыплата зарплаты абсолютно несовместима с философией либерализма, поскольку в акте купли-продажи рабочей силы и рабочий, и работодатель выступают как равноправные партнеры-собственники. Невыплата зарплаты – такое же воровство товара, как кража сюртука или сапог. Поскольку воровство есть акт, разрушающий главную скрепляющую общество связь, в период расцвета либерализма в Англии смертной казнью каралась кража в размере более 5 фунтов стерлингов – даже если вором был ребенок.

Псевдогосударство Ельцина с самого начала открыто отказалось быть "ночным сторожем", оно стало сообщником и защитником грабителей (у нас сегодня речь даже не идет об эксплуатации, об изъятии прибавочной стоимости, налицо именно угнетение). При этом государство совершенно не стало патерналистским, оно отвергло принципы общества как семьи. Для России это – новое явление. Разговор о его сути слишком отвлек бы нас от темы, главное – в нем нет и следа либерализма.

А в общефилософском смысле либерализм означал расцвет гуманизма (возвеличения человека), веру в свободу и прогресс, большое внимание к этике. Все это вытекало из идеалов Просвещения. Многие постулаты и выводы либерализма чужды русской культуре – не об этом сейчас речь. Речь о том, что философская база ельцинизма несовместима с духом Просвещения, она ему органично враждебна.

Ранний капитализм неразрывно связан с рождением науки – совершенно нового способа познания мира. И дело вовсе не в меценатстве буржуазии, а в новом типе мышления и мировоззрения. Рождение науки и капитализма – две стороны одной медали. Режим Ельцина принципиально антиинтеллектуален. Он уничтожил русскую науку без всякой политической или экономической необходимости, со злорадством и даже сладострастием.

Наконец, искусство. Подавляющее большинство произведений, которые составляют нашу культурную пищу сегодня, созданы в XIX веке под воздействием либерализма, его общего оптимизма и тяги к совершенству. Режим Ельцина – уникальное явление в истории культуры в том смысле, что крупное общественное потрясение оказалось совершенно бесплодным в духовной сфере. Целое десятилетие "революции новых русских" не дало буквально ни одной песни, ни одного стихотворения. Только всплеск эстетики безобразного. Вот слова идеолога реформы А. Н. Яковлева: "Будет очень жаль, если мы в своей очистительной, освободительной работе низведем культуру до абсолютно примитивного уровня. Но, я думаю, этим надо переболеть". Таков их либерализм, их "освободительная" работа – низвести культуру до абсолютно примитивного уровня.

ЕСТЬ ЛИ У РЕЖИМА Ельцина сходство с либерализмом в сфере политических взглядов? Ни в коей мере. Вся политическая философия либерализма исходит из идеи равновесия. Идеология либерализма, уподобившая все стороны жизни общества свободному рынку, есть сложный и изощренный продукт культуры. Из нее выросли представления о гражданском обществе, разделении властей и правовом демократическом государстве. Все это – равновесная система, стабилизированная противовесами. Здесь, например, немыслимо такое преобладание власти президента, к которому с самого начала стремились наши "демократы". В либеральной политической системе оппозиция должна быть почти столь же сильной, как власть, ее партии и ее пресса финансируются государством, она по закону имеет на телевидении в своем полном распоряжении долю экранного времени, пропорциональную числу мест в парламенте. Когда на неолиберальной волне началась приватизация, то комиссии по приватизации формировались в основном из оппозиции.

Видим ли мы что-нибудь подобное в России? Нет, совсем наоборот. Здесь построена неустойчивая, крайне неравновесная политическая система по типу режимов Мобуту и Батисты, ее весьма условно можно назвать даже президентской республикой. То, что эта система не принимает зверские формы, определяется не ее конструкцией, а исключительно культурой населения. Идея равновесия, положенная в основу политической системы либерализма, предполагает обратимость процессов – здесь не допускаются фатальные решения, сломы. Напротив, политическое мышление соратников Ельцина катастрофично. Они не раз прямо заявляли, что их миссия – создание необратимости. С либерализмом это просто несовместимо.

В сфере политики либерализм – антипод тоталитаризма и даже авторитаризма. Напротив, и мышление, и практика наших реформаторов предельно тоталитарны. Прославление Пиночета и крики "Даешь стадион!" – не экстравагантные выходки юмориста Иванова и придурковатого Нуйкина. Это – общая установка всего разношерстного спектра реформаторов, их выстраданная философия. Уже в 1990 г. "Литгазета" устами редактора заклинает: "В отличие от нынешней своей узкой роли... военные власти должны по приказу президента гарантировать действие ключевых законов экономической реформы..."

История последнего десятилетия оставила нам массу документов – от "научных" рассуждений о пользе диктатуры Миграняна и Клямкина до поэтических заклинаний Ахмадулиной и Чудаковой в октябре 1993 г. А послушайте Гайдара – главаря самой "интеллигентной" клики в этом режиме. В предвыборной кампании он выражает сожаление, что Корнилов с Красновым в 1917 году постеснялись залить кровью Петроград. И хвастается: я, мол, в октябре 1993 года не сплоховал. Созвал в центр Москвы толпу упакованных в импортное шмотье парней и девок – бить депутатов всех уровней.

Маска либералов сбрасывается демонстративно. Вот как это обосновывал министр Ясин: "Я, оставаясь преданным сторонником либеральной демократии, тем не менее убежден, что этап трудных болезненных реформ Россия при либеральной демократии не пройдет. В России не привыкли к послушанию. Поэтому давайте смотреть на вещи реально. Между реформами и демократией есть определенные противоречия. И мы должны предпочесть реформы... Если будет создан авторитарный режим, то у нас есть еще шанс осуществить реформы". Люди с таким мышлением в принципе не могут быть либералами ни в какой сфере.

ПЕРЕЙДЕМ К ЭКОНОМИКЕ. Вот тезис Ю. Белова (КПРФ), который является почти общепринятым: "Когда в нашей стране победила контрреволюция, то не государственный капитализм пришел на смену социализму, тоже государственному, а капитализм свободного рынка". Капитализм свободного рынка – это и есть выражение либерализма в сфере хозяйства.

Сделаю методологическое замечание: сегодня возврата к свободному рынку не может быть в принципе. Свободный рынок, преобразовавшись в ходе своего развития в глобальный рынок ТНК, регулируемый государственными соглашениями, просто не может вновь возникнуть – его зародыши мгновенно "пожираются" современным рынком. Здесь – прямая аналогия с явлением жизни. Мы пока что не имеем хорошей теории зарождения жизни на земле, и было бы очень важно увидеть этот процесс сегодня. Ведь он же идет! Но увидеть его мы не можем – те комочки органической слизи, которые появляются в водоемах и могли бы дать начало первым формам живой материи, сразу же пожираются уже живущими бактериями, грибками и т. д. Развившись, жизнь не может сосуществовать со своими первичными формами.

Но, может быть, наши ельцинисты хотя бы имели капитализм свободного рынка как идеал, пусть недостижимый? Может быть, они следовали философии хозяйства, свойственной либерализму? Практика показала, что нет, они и здесь противоречили главным принципам либерализма. Главная категория либерализма – собственность. Она вытекает из самой антропологии либерализма – представлении об индивидууме. Он свободен и равен другим в самом фундаментальном смысле – потому что он обладает неотчуждаемой частной собственностью в виде его тела. Его он может продавать по контракту в форме рабочей силы. На это надстраивается все остальное – имущество, недвижимость, капитал. Частная собственность в виде капитала уже есть предмет общественного договора, но тело как собственность – естественное право (кстати, поэтому невыплата зарплаты – самое кардинальное отрицание либерализма, более важное, нежели экспроприация капитала).

Как же отнеслись к категории собственности ельцинисты? С нигилизмом, который характерен только для уголовного мира. Неважно, что вся их рать от Селюнина до Яковлева изрыгала ритуальные заклинания о священном праве собственности. Это – маска. Еще М. Е. Салтыков-Щедрин сказал: "Горе – думается мне – тому граду, в котором и улица, и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!" Так оно и получилось.

То изъятие личных сбережений целого народа, которое демократы предприняли в 1992 г., не имеет прецедента. Внимательный анализ той акции и всей сопровождавшей ее риторики, по сути, снимает сам вопрос о принадлежности ельцинистов к либерализму. А ведь была целая серия подобных акций. Например, изъятие и присвоение огромной собственности ряда общественных организаций. Все это мы вспоминаем, как в тумане, вследствие мощной кампании по манипуляции сознанием, а вообще-то речь идет о чудовищных вещах.

Обращу внимание на одну сторону приватизации промышленных предприятий, о которой не говорилось. Она красноречива на фоне той кампании приватизации, которая почти в то же время проводилась неолиберальными правительствами Запада. Что считалось самым сложным в тех кампаниях? Не приватизация – наделение собственностью частных лиц, а денационализация – изъятие собственности у прежнего владельца. Здесь был главный камень преткновения, главные дебаты и поиск наилучшего способа возмещения. Суть в том, что государство является лишь распорядителем национализированной собственности, а вовсе не ее полноправным владельцем. Чтобы завод приватизировать, надо сначала провести его денационализацию – выкупить его у нации, хотя бы на момент сделав государство настоящим собственником.

Что же мы наблюдали в России? Не просто полное отсутствие этапа денационализации, но даже абсолютное изъятие из всех документов самого этого слова. Был изобретен неологизм – "разгосударствление". Само введение этого словечка показывает, что речь идет о мошенничестве невероятных масштабов. Изъятие собственности у нации было проведено как грабеж, без малейшего намека на компенсацию. Афера с ваучерами – имитация компенсации небольшой части граждан на индивидуальной основе – была проведена настолько нагло, что всерьез никем принята не была и никакой легитимизации захвата собственности не осуществила. Даже в сознании тех, кто собственностью завладел. Разумеется, либеральной экономики на этой основе построить в принципе нельзя.

СОЗДАННЫЙ В РОССИИ уклад никак нельзя назвать "капитализмом свободного рынка" и судя по его практическим формам. Необходимые условия такого капитализма – свободная купля-продажа земли, денег, рабочей силы и товаров. В России нет рынка земли – это известно. Но нет и рынка труда. Люди работают без зарплаты или за символическую зарплату, но предприятия платят им "натурой" – тянут социальную сферу (прежде всего жилье). В результате рабочий привязан к предприятию, возникает разновидность крепостного права с барщиной и оброком. Допустим, тут нет вины режима, пассивно либерализации сопротивляется само население.

Другое дело – рынок денег и товаров. Рынок денег уродлив и никак не свободен – это очевидно. Банки искусственно созданы государством, государство же периодически отбирает у них "товар". А сами они отбирают "товар" у вкладчиков – это ничего общего со свободным рынком не имеет. Несвободен и рынок товаров. Во-первых, он предельно узок, люди покупают минимальный набор продуктов – фактически, получают его по карточкам, похожим на деньги. Можно нашу мизерную зарплату заменить талонами на получение набора продуктов – ничего не изменится. Значит, это не рынок. Мафия контролирует и поставки товаров, и цены – где же здесь свобода? Это именно госкапитализм с криминальной компонентой – уклад, созданный союзом коррумпированной номенклатуры и дельцов теневой экономики и преступного мира, порожденных именно советским обществом.

Уклад ельцинской России и либеральный капитализм – это разные экономические, социальные и культурные явления по всем важнейшим признакам. Запад поддерживает наших "капиталистов" вовсе не вследствие родства душ, а из чисто политических интересов, как поддерживал Сомосу, "сукиного сына, но их сукиного сына". Потому что эти наши "капиталисты" подрядились сломать советский строй, развалить СССР, обезоружить армию, уничтожить сильную промышленность и науку, допустив Запад к ресурсам России.

Почему же у нас прижился ярлык "либералов"? Во-первых, он кажется простым и понятным для наших марксистов-ортодоксов. Раз антикоммунист – значит, или фашист, или либерал. Скажешь фашист – обидятся, назовем их либералами. Во-вторых, и это гораздо важнее, в этом ярлыке очень заинтересованы сами "капиталисты". Во время перестройки главным мотивом манипуляции сознанием было обещание, что слом советского строя приведет к созданию в России "социально ориентированного" современного капитализма, подобного шведскому или германскому. Соблазн рассеялся, сегодня всем понятно, что это не так. И мы видим, как меняется мотив песенки наших реформаторов. Теперь нам говорится, что мы переживаем трудный период "капитализма свободного рынка", а это капитализм дикий и варварский, капитализм периода первоначального накопления и т. д. Им надо переболеть, Запад нам поможет этот период сократить, но затем мы неизбежно придем к "социальному капитализму". Это, мол, общий закон развития.

Послушайте сегодня А. Г. Аганбегяна, который при Горбачеве обещал нам "шведскую модель": "Надо прямо сказать, что рыночная система – это очень жестокая система по отношению к человеку... С рынком связано банкротство, с рынком связан кризис перепроизводства, рецессия, которую, скажем, сейчас переживает Европа, с рынком связана дифференциация – разделение общества на бедных и богатых... Дифференциация у нас, конечно, к сожалению, уже сейчас, ну не к сожалению – это неизбежно, у нас уже сейчас растет и будет дальше резко расти".

Сравните это с тем, что писал и говорил Аганбегян в 1989-90 гг. По масштабам дезинформации и подлогов, которые им совершены как должностным лицом, он по советским законам подлежал бы уголовной ответственности. Но для нас здесь важно, что и тут, в момент бедствия, у него наготове идеологическое оправдание: мы находимся на этапе либерализма, а здесь бедствие трудящихся предписано теоретически.

Мы разобрали первый вопрос – философский и культурный генотип того режима, который установился в России. Это – генотип маргинального паразитического меньшинства, которое вдруг приведено к власти. Организовать жизнеустройство ни по типу коммуны (советский строй), ни по типу гражданского общества (капитализм) такое меньшинство не может. Никаких перспектив оздоровления и преодоления кризиса этот уклад не имеет – не вследствие ошибок или нехватки ресурсов, а именно из-за своего культурного и философского генотипа.


"Завтра", 2/1999

С Новым годом!

В конце прошлого года, увидев проект бюджета, многие из беззаботных еще вчера людей почувствовали, как повеяло холодком гибели. Впервые всерьез. А то все это было как-то далеко, абстрактно. Ну, Камчатка замерзает, где-то там врачи голодают. Но обо всем этом Миткова сообщала с такой загадочной улыбкой, что наш средний интеллигент ощущал себя под защитой – мировая закулиса его не сдаст, что-нибудь придумает, что-нибудь подкинет.

Ощущение безвыходности возникает сегодня не от конкретной угрозы, а от нарастающего чувства, что все мы вовлечены в какой-то шизофренический карнавал. Вроде бы ясно, что общество расколото, но в чем раскол? Как он выражается в политике? Перед каким выбором мы стоим? Из каких альтернатив должен выбирать простой гражданин, чтобы решиться поддержать ту или иную сторону? Еще недавно мы имели хотя бы туманную иллюзию выбора. Чубайс мерзавец, это было ясно. Он тянул нас в какой-то рынок, который на деле оказался полным блефом и обманом, при котором вытряхнули наши карманы, превратили в деньги все, что можно продать и вывезли за рубеж. Но образ Чубайса давал хоть какой-то смысл, хотя бы создавал успокаивающее ощущение существования чего-то иного, а значит, наличия путей. Сегодня оказывается, что от того камня, который мы считали распутьем, дорог никаких и нет! Ни налево, ни направо, ни прямо. Назад – ни-ни.

Ведь при Чубайсе мы хотя бы могли кричать: "Даешь смену курса! Даешь смену курса!". Кто-то говорил даже о "правительстве народного доверия" или что-то в этом роде. Главный результат того, что Маслюков вошел в правительство, а Ю. Белов ("мудрый человек из КПРФ") назвал это правительство "красным", и с этим правительством слилась в гимне радости практически вся Дума, заключается как раз в том, что у простого человека отняли иллюзию существования выбора. Никакие политики до самой крайности не делают этого, ибо следующий шаг – отчаяние.

Что же получается на нынешнем распутье, которое вдруг обратилось в точку? В рынок мы переползти не смогли – это ясно всем и это признали самые рыночные умы вроде Лившица. Одновременно куда-то исчезли "антирыночники", поскольку они уже не под дулом пистолета, не под угрозой разгона, а по доброй воле голосуют за "бюджет Чубайса", только более жесткий – за "Чубайса в квадрате". Режим, нисколько не изменившись в своей сути (только Доренко куда-то исчез), вдруг перестал быть антинародным и оккупационным – в правительстве чуткие люди, Ельцин стал добрым дедушкой, а патриарх благословляет всех подряд, кроме антисемитов. И человек с ужасом приходит к выводу, что вся эта долгая битва гигантов никакого отношения к его жизни не имела. Курс не был рыночным, оппозиция не была антирыночной. Курс просто вел к полному параличу – и продолжает вести туда же сегодня. И никто его менять, похоже, не собирается.

Мы по привычке говорим о выборах – Госдумы, президента, какие-то выборы были в Петербурге. А между чем и чем выборы? Что стоит за каждой клеткой в бюллетене? Хоть бы кто-нибудь объяснил. Кто мешает что-то сделать для спасения России сегодня? Ельцин? Примаков? Зюганов? Кто предлагает что-то сделать – а ему не дает такое-то и такое-то препятствие? Ведь препятствий никаких давно нет! Даже землю продали в Саратовской области. Ну, и где урожай? Где разбогатевшие фермеры? Сколько денег они получили в банках под залог земли? Ведь это было главным аргументом в пользу свободной продажи – идиотским, но хоть каким-то аргументом. Так ведь и он оказался полной туфтой. А главное, никого это уже и не интересует, никакую Аграрную партию.

Что внушает страх? Впечатление общего, негласно уговоренного абсурда. При котором средний нормальный человек теряет почву под ногами и начинает сомневаться именно в своем разуме. Если все вокруг, в пиджаках и галстуках, ходят с серьезными, озабоченными лицами, о чем-то деловито переговариваются, в день Рождества вместе справляют праздник – и не видят в общей ситуации ничего ненормального, так, значит, ненормален я?

Помню, перед 1 мая читаю в патриотической газете, что на просторах России идет Третья Отечественная война. Тут же звонок в дверь – почтальон с круглыми от уважения глазами принес мне письма с пометкой "Правительственное". Поздравления с праздником от уважаемых мною лидеров оппозиции. Видно, попал я в какой-то список. Читаю: "Пусть счастье придет в каждый дом!". Хватаю опять газету – там про Отечественную войну. В голове сразу возникает образ: батька Ковпак в землянке подписывает кучу поздравительных открыток всему подполью от Путивля до Карпат с пожеланием счастья каждому дому – и дому повешенного партизана, и дому гауляйтера Коха.

Вспомните шедевр нашего масонского искусства, фильм Карена Шахназарова "Город Зеро" (масонское искусство – не ругательство, а жанр). В городе Зеро простого советского человека, командированного инженера Варакина, в два счета вышибли из колеи и довели до гибели, поместив в три-четыре абсурдные ситуации. Уже первая из них отключила у него способность к сопротивлению: он приходит в заводоуправление, а секретарша в приемной директора сидит голая. Люди входят и выходят, дают ей что-то перепечатать – и ноль внимания на ее наготу. И хотя на стене портрет Ленина, в коридоре Доска почета – все эти признаки порядка уже не "держат" Варакина, он погружается в хаос, он не может связать концы с концами.

Идеал порядка – гармония, когда части целого не только взаимосвязаны, но и "любят" друг друга, подходят друг к другу по форме и поведению. Если бы такое было, мы бы воскликнули: "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!". Но идеалы, слава богу, недостижимы, и возникают кризисы – местные нестыковки, разрывы связей, так что целое, занимаясь ремонтом неполадок, развивается. Но в России не кризис, мы уже втянулись в зону катастрофы. Это – возникновение обширных зон хаоса, который проникает в сердцевину целого, уже виден во всех его частицах. Это – вдруг возникшая несоизмеримость частей, так что связи не могут и восстановиться.

Пожар в доме – не катастрофа, а кризис. Хаос локализован, он – в горящих конструкциях дома, а люди орудуют топором, тащат ведра с водой, выносят вещи. Части целого соизмеримы друг с другом – это порядок, хотя и чрезвычайный. Мы видим катастрофу, когда в доме пожар, а семья садится за стол справлять именины. Чихают от дыма, моргают слезящимися глазами, но делают вид, что ничего не случилось – а мамаша, соблюдая режим, даже пытается уложить орущего младенца спать в колыбельку прямо под горящей балкой.

В таком доме мы и живем. В Малом театре свет, позолота. Березовский, поднакопив денег, отдает их культуре – каждому корифею по 50 тысяч долларов. Фазилю Искандеру, за какой-то антисоветский рассказик, который он вымучил лет десять назад, Юрию Любимову (этому уж само собой). Неважно даже, за что – они заслужили премию Березовского. Тут же "красный" вице-премьер по социальным вопросам товарищ Матвиенко. Восхищена поступком мецената, наконец-то русская культура в надежных руках. Через момент на том же телеэкране возникает хирург, который просит выдать ему зарплату за сентябрь, его честные 20 долларов – а то у него от голода дрожат руки, а он ведь из-за нехватки врачей вынужден делать тройную годовую норму операций. Около этого хирурга мы вице-премьера по социальным вопросам не видим.

Эти два сюжета на одном телеэкране, под одну и ту же улыбку ведущей, отражают абсолютную несоизмеримость частей нашей жизни – более абсурдную, нежели голая секретарша в заводоуправлении. И как раз тот факт, что все участники – министры и депутаты, хирурги и писатели, Миткова и ее паства – чихают от дыма, но делают вид, что все в пределах нормы, говорит о том, что мы входим в катастрофу. А, например, в декабре 1941 г., когда немцы подтянули артиллерию к Химкам, катастрофы не было, а был лишь кризис, из которого и вызрело наступление – потому что поведение частичек нашего целого было тогда соизмеримо с явлениями реальности.

Правительство подало в Думу на утверждение бюджет России размером чуть более 20 млрд. долларов. Началась лихорадочная работа: миллион долларов туда, полмиллиона сюда. Национальные интересы, безопасность, культура... А мы все тоже с серьезным видом вперились в этот спектакль.

В конце ноября был я по странному случаю в Горбачев-фонде, делал доклад. Сидят иностранцы, депутаты, академики (даже вице-президент РАН). Вдруг выступает взволнованный академик-секретарь Отделения экономики РАН академик Д. С. Львов, похоже, пришел только затем, чтобы срочно огласить информацию в присутствии иностранцев и телевидения. Его с группой ученых РАН попросили разобраться в платежных ведомостях правительства Черномырдина за 5 лет. И он с ужасом сообщает, что баланс не сходится – куда-то утекло 74 миллиарда долларов! Над круглым столом повисло молчание. Только Горбачев нервно хихикнул. Все-таки 74 миллиарда...

Есть в балансовом отчете – хоть в бухгалтерии прачечной, хоть в правительстве – графа "Ошибки и упущения". Туда списывается нестыковка баланса, какие-нибудь 17 копеек. И то бухгалтер потеет, ищет их по всем статьям – дело чести. Д. С. Львов говорит: у Черномырдина в эту графу списывалось по 5 млрд. долларов в год. Вдумайтесь в сумму! На 1999 г. все капиталовложения в АПК всей России составляют 100 миллионов долларов – в 50 раз меньше, чем правительство списывало просто на ошибки подсчета!

74 миллиарда украли не "олигархи", не Козленок, их не увезли за границу в бюстгальтере. Они уже были в ведомостях правительства – и пропали. Через пару недель взволнованное лицо Д. С. Львова промелькнуло на телеэкране – где-то, на каком-то вечере он успел крикнуть в телекамеру, как Левша у Лескова, что, согласно их раскопкам, пропало не 74, а 90 миллиардов. Причем то ли 13, то ли 16 утекли уже при правительстве Примакова. Заметьте: он, высший иерарх официальной экономической науки, сообщает эти сведения не на чрезвычайном пленарном заседании Госдумы, специально собранном по этому вопросу, даже не в программе "Вести", а где-то в коридоре, одной обрывочной фразой.

Следующим кадром мы видим, как упорно ведет Примаков переговоры с Камдессю – умело добивается для России ничтожного кредита. Тут же Явлинский шумит о коррупции – какого-то чиновника назначили по блату, какой ужас. И этим его шумом сразу же начинает заниматься вся государственная машина и СМИ. Проходит этот шум – наготове другой, Генпрокурор озабочен тем, что не удается вырвать у Польши преступника Станкевича – хапнул взятку в 10 тысяч. И – полное молчание о заявлении Д. С. Львова! Это – абсолютная несоизмеримость явлений, признак катастрофы. Гораздо важнее, чем сами 90 миллиардов долларов.

Катастрофа – в сознании. Ведь мы не параноики и не считаем, что вся эта масса причастных к политике людей – масоны, которые играют свои роли в спектакле, поставленном каким-то злодейским режиссером. Нет, они сами зачарованы потоком слов и калейдоскопом лже-событий, их вышибло из разумной системы координат и они ходят, как лунатики. Вспомните, как весь Верховный Совет РСФСР, за исключением 5 человек, проголосовал за роспуск СССР – о чем думало это множество умных людей? Но ведь та дикая ситуация воспроизводится ежедневно, пусть и не так драматически.

Распад общественного сознания виден и в том, что никто из политиков не то что не отвечает, но даже вслух не ставит вопрос, который приобрел в России самый прямой и ясный смысл: "Как жить?". Наши депутаты, которых в Думе большинство, приняли бюджет. Из него следует, что жить мы не можем и не должны. Значит, правительство и депутаты знают о каких-то иных, не отраженных в бюджете источниках нашей жизни? А мы-то не знаем! Так пусть они нам скажут или хотя бы намекнут.

Могу вопрос пояснить: как жить типичной семье (отец врач, мать учительница) с двумя детьми в среднем русском городе? Как ни крути, после обязательных выплат (квартплата, проездной билет и т. п.) прокормиться на их зарплату сегодня невозможно – даже если бы получку давали во-время. А прокормить детей родители обязаны – это их долг, хоть религиозный, хоть биологический.

По вопросу нарастающего недоедания правительство молчит и, видимо, решило оставить людей на произвол судьбы – вводить нерыночное распределение продуктов оно отказывается. Угроза голода для многих семей реальна и абсолютна. Это вопрос не морали, а биологии, природные законы бездушны. Как осмыслили угрозу людям депутаты от оппозиции? Каков их прогноз?

К депутату Госдумы, академику ВАСХНИЛ В. С. Шевелухе обратились с вопросом об угрозе голода, а он отвечает: "Что касается хлеба, то его на нынешнюю зиму нам хватит... Хватит зерна и на весеннюю посевную", – и корреспондент отстал, вот что странно. Спрашивал ведь он о голоде, а не о хлебе. И что значит "нам" хватит? Кому это "нам"? У нас что, хлеб выдают по карточкам, как при Сталине? Этак можно сказать, что у нас и денег в стране хватит. И что значит "хватит на зиму и на посевную"? А с мая по октябрь что жевать? Голод же всегда бывает именно летом, когда не дотягивают до урожая. Маленькое рассуждение депутата – и нестыковка всех частей.

Люди дошли до края – а как же им предлагают организоваться "их" политики? На революцию они наложили запрет ("лимит исчерпан"), но ведь и никаких мягких изменений "красное" правительство не делает. Что же получается – ни революции, ни изменений в хозяйстве! Но тогда назовите другие способы поведения, при которых человек, не грабя никого на улице, мог бы добыть пропитание. Нельзя же просто молчать, делая вид, что такой общественно значимой проблемы не существует. Всегда и везде для людей оставляют лазейку, какую-то нишу для выживания – даже для безработных и опустившихся на дно людей. Организуют бесплатный суп, ночлежки – а у нас ничего.

Телевидение, облизываясь, показывает нищих, бомжей, беженцев – с фальшью, с ерническими комментариями, превращающими бедствие в фарс. В общественном сознании слепили образ бездомных как пьяниц или даже романтиков, образ анекдотический, а не трагический. На деле основная масса бездомных – это люди, ставшие жертвой преступных махинаций с их жилплощадью или потерявшие жилье в уплату за долги. Телевидение даже не сообщило, что несмотря на обещания и даже Указ Ельцина, в Москве, насчитывающей более 100 тысяч бездомных, открыта всего одна ночлежка Министерства социальной защиты – на 24 места.

Когда я читаю бюджет, за который (или против которого) голосовали депутаты, я чувствую, что теряю почву под ногам – как инженер Варакин при виде голой секретарши. Что происходит? Умные люди ходят по коридорам, таскают туда-сюда эти папки в 2 тысячи страниц, что-то отмечают карандашом. "О-о, это честный бюджет!", – а другой: "Ах, это нечестный бюджет, доллар будет стоить дороже". Кто сошел с ума – я или все эти люди? Ведь весь этот бюджет, если взглянуть здраво – нелепость. Честная или нечестная – совсем не важно.

Считается, что человек, в отличие от животных, обладает разумом и может предвидеть ход событий. Поэтому, если он попадает в лесной пожар, он не отступает от огня на последний пятачок, а осматривается и прорывается через огонь, хотя это и больно. А животные все время идут туда, где меньше огня, попадают в центр пожара и сгорают. Таковы наши политики – но ведь и все мы таковы, мы бредем за ними на пятачок, чтобы сгореть чуть позже, зато наверняка. Никакой идеи прорыва, никакого поиска. Бюджет – 20 млрд. долларов, проценты по долгу – 17 млрд., и Россия еще просит кредитов и взамен обещает ничего не менять в "курсе реформ". Где тут предвидение, на что тут надежда?

Конечно, пока нам внятно не скажут о той дыре, через которую из России утекают даже по каналам правительства суммы, превышающие весь госбюджет, говорить о нем почти не имеет смысла. Но я и говорю не о бюджете, а о поведении людей, о всеобщем молчании при виде странных, непонятных вещей. Мне, например, непонятна такая вещь. Половина доходов бюджета (более 200 млрд. руб.) прямо извлекается из кармана рядовых граждан – в виде НДС и импортных пошлин – при покупке их скудного пропитания. Налоги на прибыль предприятий невелики (30 млрд. руб.). Это понятно – не хочется обижать Каху Бендукидзе, да и поди отними у него налоги, есть десятки способов их припрятать.

Но почему так смехотворно мала плата за пользование недрами (8 млрд. руб.)? Ведь в бюджете не видно никакой другой статьи, через которую с "добытчиков" взыскивали бы плату за наши природные богатства. Налог с прибыли очень мал, а акцизы на бензин берутся с его покупателей. Мы знаем, что, остановив промышленность и сельское хозяйство, Россия богата только тем, что извлекается из недр – газом, нефтью, металлами. Все эти "частные компании", которым розданы прииски, шахты и нефтепромыслы, владеют лишь постройками, трубами да насосами, содержимое недр приватизации не подлежало, оно – собственность нации.

В извлеченных из недр минералах были воплощены те 300 млрд. долларов (15 годовых бюджетов), которые преступно вывезены за границу. Почему же за выкачивание этих огромных богатств из наших пока что принадлежащих всему народу недр берется такая ничтожная плата – 350 миллионов долларов? Одна тысячная доля того, что только тайком увезено! Ведь взять эту плату, в отличие от налогов, не трудно. Почему же никто не удивляется и даже не спрашивает? Может быть, я не понимаю какой-то простой вещи, а все понимают – и молчат? Но я, когда мне удается спросить кого-то "компетентного", такого понимания не вижу. Наоборот, над моими как раз самыми простыми вопросами задумываются с каким-то беспокойством – и замолкают. Как будто людям дали тайный знак – "искать не там, где потеряли, а там, где светло". И вот они шарят руками под фонарем. Поскольку это делается искренне, это – знак беды.

Одним из фундаментальных условий успеха режима Ельцина было то, что удалось парализовать профессиональную интеллектуальную работу в оппозиции. Это – новое явление, оно выйдет боком всему обществу. В начале века в очень трудных условиях партии обеспечивали такую работу – В. И. Ленин писал "Материализм и эмпириокритицизм", А. А. Богданов свою "Тектонику", на Западе и социал-демократы, и коммунисты вырастили целую плеяду мыслителей, которые питали наш ум вплоть до постмодернизма. А главное, оппозиционным к буржуазному обществу был университет.

Что у нас сегодня? Советское партийное обществоведение периода деградации КПСС оказалось несостоятельно в принципе, в главных вопросах. Пришедший к власти режим первым делом удушил мысль в университете – и не только расстановкой на все посты трусливых людей, но и буквально, голодом. Профессор МГУ, читая спецкурс, получает за лекцию полтора доллара (против 200 долларов в самом захудалом западном университете). Понятно, что подготовить новый, на уровне современных задач, курс может лишь человек, имеющий побочный источник дохода, а это и есть превращение работы из профессиональной в любительскую.

В этих условиях оппозиция не только не создала свои ячейки обществознания, но и не смогла использовать труд тех немногих, кто имел эти "побочные источники". Тут нет чьей-то вины и злого умысла. В отличие от начала века и от Запада, наша оппозиция осталась без "партийной интеллигенции". Надо бы это признать и предпринять усилия, но признать это может именно "партийная интеллигенция", а ее нет. Заколдованный круг, который надо разрывать.

Отупление всей политической жизни – подлое и антинациональное, но эффективное оружие режима. Посмотрите: здание Госдумы устроили с комфортом, с итальянскими унитазами и кожаными диванами. В зале заседаний фракции КПРФ – хороший мозаичный портрет Ленина. И нигде ни доски с мелом, ни экрана с проектором. Не преувеличивая, скажу: сложные вопросы в здании Госдумы обсуждать очень трудно. Даже очень простую теорему человек не может воспринять на слух, нужен зрительный образ, а значит, доска с мелом. Ни одну операцию ни в каком пространстве (географическом, социальном, экономическом и т. д.) нельзя обсудить без зрительного образа – карты какого-то типа. Лишив депутатов даже самых примитивных, известных с древности средств зрительного представления вопроса, режим снизил их интеллектуальные возможности принципиально, качественно.

Мозговой центр США, корпорация "РЭНД" считала одним из своих главных достижений разработку технических средств (досок, карт, проекторов и т. п.) для представления информации политикам. В результате в 70-е годы "даже генералы и сенаторы" стали понимать сложные вопросы. В России в 90-е годы "у генералов и сенаторов" отняли даже обычную школьную доску. И самое страшное, что никто из них этой потери не заметил. Когда пытаешься объяснить – не понимают и смотрят на тебя как на чудака.

В этом году, быть может, положение изменится – разорилась масса торговцев и рекетиров. Это люди, которые уже приобрели жесткость социального мышления, но еще не утратили его строгости, полученной в бытность их инженерами и научными работниками. Если потрудиться, из их среды может выделиться слой людей, способных быстро и без потока слюны обдумывать длинные логические цепочки тех сложных проблем, что перед нами стоят. И приходить к четким выводам, с которыми можно решиться пробиваться через огонь.

Ради этого стоит потрудиться. А пока что мы только чихаем от дыма и отступаем на пятачок.


 

ОХОТНИКИ ЗА МИКРОБАМИ

"Завтра", № 5 (270), 02-02-99

ПО ЗАДАНИЮ администрации президента и на ее деньги фонд "Индем" ("Информатика для демократии") подготовил концепцию и доклад "О политическом экстремизме в России". Из этого доклада должен вылупиться закон о борьбе с экстремизмом, который высиживает администрация. Среди авторов, конечно, Г. Сатаров. Телевидение уже так и окрестило: "доклад Сатарова". Этот бородатый мыслитель польщен, откровенничает перед телекамерой: "Мой дедушка, как и полагается интеллигентному еврею, был революционером". Мол, кому же, как не мне, любимому внучку, знать об экстремизме.

Вообще, Сатаров вполне тянет на придворного философа Ельцина, без колебаний идет на дело. Поручил ему хозяин написать национальную идею России – тут же бедный бес под кобылу подлез. Не успел отдышаться – новый заказ. Как раз наоборот: найти эффективные средства борьбы с национальной идеей. И тут не оплошали, готов доклад. Все честь по чести: выходные данные, ISBN, даже Coрyright проставлен – а то ведь украдут идеи. Плагиаторы, охочие до сатаровской мысли, кишмя кишат.

Доклад этот – примечательный документ нашего смутного времени, полезно о нем поразмышлять. Он многое отражает. Прежде всего, отражает полный маразм администрации. Кучка жуликоватых интеллектуалов, получив, вероятно, немалые деньги, состряпала такую халтуру, такую гадость с точки зрения норм добросовестности, порядочности и вкуса, что любой образованный человек, который с этим "трудом" соприкоснется, испытает чувство стыда и омерзения. До чего же, все-таки, сволочи, довели страну! Ведь это позор для русских. Плевок за плевком – и все по нашей же собственной душевной лени и терпимости.

Конечно, русским вообще должно быть стыдно перед всем миром, что выбрали Ельцина, да еще два раза. Никак этого не объяснишь никому. Стыдно появиться в любом западном университете, как будто в чем-то ты измазан. В глазах аудитории немой вопрос: "Как это могло случиться? Страна Пушкина и Достоевского!".

Ну, допустим, злую шутку сыграло наше воображение – домыслили черт знает что за Ельцина ("борец с номенклатурой"). Бывает же, что влюбится здоровый молодой человек в старую истерическую стерву. Кажется она ему поначалу и красивой, и умной, а потом уже и жаль вышвырнуть – больна, убога. Да ведь многие наши демократки считали красивыми мужчинами Гавриила Попова и Гайдара. Объясняешь это иностранцам как пример патологии сознания, но ведь это не анекдот, это было!

Ну ладно президент – харизма, имидж, коллективное затмение ума. Думали: ничего, целая рать сотрудников как-то подправит дело. А что все идет наперекосяк – в этом виноваты агенты влияния и воры. Так нас оптимисты успокаивают. Но вот берешь такой доклад – и тошнота подступает. Да зачем кому-то тратиться на агентов влияния, если сама эта помесь пошлости и невежества, поднявшаяся на уровень верховной власти, угробит любую державу. Зачем на них влиять, на всех этих сатаровых? Конечно, уже с середины 80-х годов стало быстро падать качество докладов, что циркулировали между ЦК и Совмином, но и в страшном сне не могло привидеться, что упадет это качество так низко.

Злорадствовать этому мы не должны. Ибо это – беда национальная, а не Ельцина. Вся эта муть, все эти шахраи, поднявшиеся из отстойников КПСС, сегодня, похоже, заполнили поры государственного организма. Что с ними потом делать? Страна должна будет идти на прорыв – но ведь эти люди уже будут сидеть в каждом кабинете. Как их выковыривать? На это все силы и уйдут. Тут совершенно по-новому начинаешь понимать мысль Ленина о том, что придется всю государственную машину сломать и строить заново. Когда читаешь документы о том, во что превратился аппарат министерств при Временном правительстве и как, например, начали тогда обворовывать армию, радикализм большевиков не кажется чрезмерным.

А сегодня особенно важно, что оппозиция имеет перед собой больного (хотя и сильного краденой силой) противника. И болезнь его заразна – а ведь борьба у нас рукопашная. Здоровый враг бьет больнее, но от него в тебя перетекает его сила. А что перетекает от Сатарова?

Я не буду пытаться сделать рецензию на этот "доклад об экстремизме" – это текст такого типа, что не поддается рецензированию, он не от мира сего. Просто сделаю несколько общих замечаний о типе мышления тех экспертов, на которых опирается режим. Кстати сказать, мне пришлось по службе давать отзывы на другие концептуальные доклады такого типа – есть во всех них много общего. Это при том, что на государство работает огромное число умных и знающих людей. Как-то режим сумел их полностью блокировать (они хоть тайком тянут лямку – и то спасибо).

ПЕРВОЕ СВОЙСТВО мышления наших "борцов с экстремизмом" – неспособность прочитать написанное и задуматься: "Что это я такое накатал?" Полное отсутствие рефлексии – при явной ущербности логики. Вот, например, перл, даже взятый в рамочку, как некоторое фундаментальное открытие: "Политический экстремизм – деятельность по распространению таких идей, течений, доктрин, которые направлены... на разделение людей по классовому, имущественному, расовому, национальному или религиозному признакам".

Что тут написал Сатаров с компанией? Что бы сказал на это его интеллигентный дедушка? Думаю, сдал бы внучка в спецшколу для олигофренов. Ибо с тех пор, как космическая пыль закрутилась в вихрь и из Хаоса возник Космос, все объекты разделяются по своим качествам. И любой человек, даже демократ, "распространяет такое течение", которое в восприятии мира непрерывно классифицирует объекты. В том числе разделяет и людей по множеству признаков.

Поскольку весь пафос документа в общем направлен против русского национализма (точнее, неподконтрольного русского национализма), можно предположить, что хитрый внучек сообразил так: раз православный поп, как сообщили ему эксперты, "разделяет людей по религиозному признаку" на христиан и иудеев, тут-то он попался, голубчик! Экстремист! А то, что и раввин где-то порой "разделяет" – сообразить уже силенок не хватило.

Это мне напоминает 1993 год. Тогда, в октябре, подобные интеллектуалы потребовали от Ельцина "немедленно и без суда запретить все организации националистического толка". Я встретил в метро знакомого демократа, близкого к авторам того письма, и спрашиваю: "Вы что, вправду призываете "Сохнут" запретить?". Он просто ошалел: "Ты что, спятил? С какой стати? Это же еврейская организация".

Кстати, в "концепции" авторы попытались дать общее понятие об экстремизме "всех времен и народов". Но это уже полный капут. Согласно этому их понятию, как это ни смешно, единственным экстремистом в России оказывается только сам Ельцин с его бригадой. Еще смешнее, что в число необходимых признаков входит такой: "неконституционные методы достижения политических целей". Стреляй, Засулич, сколько угодно, ты не экстремистка – конституции-то в России не было. Да и баски, которые взорвали во времена Франко премьер-министра Испании, тоже могут облегченно вздохнуть – испанцы жили без конституции.

Второе замечательное свойство подрядчиков Бордюжи – наивная детская вера, что если ты закрыл глаза, то никто тебя и не видит. Мол, восприятие окружающих – в твоей воле. Как настоящие демократы они признают, что "право на восстание против тирании – одно из естественных прав человека". Как же вылезти из такой ямы? А очень просто: "Речь не может идти о реализации этого права в демократической системе, поскольку демократия, пусть даже неразвитая, по определению исключает тиранию". По определению! Если Ельцин велел называть его режим демократией, а Сатаров закрыл глаза, то и мы должны не видеть реальности.

Да разве когда-нибудь был тиран, который бы называл себя тираном? Президент Бокасса имел хороший многопартийный парламент, с правами даже побольше, чем у нашей Думы. Да, демократия у него была неразвитая – любил президент покушать хорошо зажаренного гражданина или гражданку. Но тиранию-то его демократия исключает по определению.

Вот еще одно открытие в рамочке: "Любая (!) власть вправе исходить из того, как она сама себя юридически характеризует". Демократ Бокасса шлет демократу Сатарову воздушный поцелуй (из своего котла с кипящей смолой). Они схожи и в широте души. Наш демократ тоже разрешает: "Российская оппозиция, конечно, вольна называть правящий режим деспотическим и тираническим. На то и гарантирована политическая свобода". Примерно так же прусский король Фридрих хвастался тем, что устроил гражданское общество и демократию: "Они могут говорить все, что захотят, а я могу делать все, что захочу".

ПО СВОИМ ПОЛИТИЧЕСКИМ взглядам эксперты Ельцина – люди дремучие. Как будто нигде не учились и газет не читали. Вот радуются "Перечню поручений" Ельцина по борьбе с экстремизмом. Таким, например, как "подготовить проект указа о запрете деятельности организаций, пропагандирующих идеологию национализма", а затем на основе такого указа "реализовать комплекс мер для защиты населения от воздействия печатной пропаганды националистического характера" (там еще говорится о фашизме – но это так, для украшения, в фашизме они вообще ни в зуб ногой). При этом, конечно, поминается, что в РФ Ельцин устраивает "рыночную экономику". Но национализм и возник как оборотная сторона медали – неотъемлемая идеологическая оболочка рыночной экономики, которая в Европе рассыпала империю на государства-нации.

Ставить знак равенства между национализмом и экстремизмом – нелепо и дико, эти понятия просто лежат в разных плоскостях. Национализм – одна из основных идеологий индустриального общества, а экстремизм – приверженность крайне радикальным взглядам и действиям в любой идеологии. Это мера "накала", а не направление. Ну в какую Европу могут нас пустить с такими инвалидами разума при дворе президента?

Что действительно поражает в мышлении всей этой компании экспертов, это их наивное, нутряное неприятие права. Просто шумейки образца 1998 г. И главное, в этом, похоже, нет злой воли – они этого и не видят, в их мозге нет "правовых" извилин.

Они мечтают создать при президенте некую комиссию, которая составляла бы черный список ("реестр") экстремистских организаций и "информировала общественное мнение об отношении государства к таким организациям". Как говорится, "государство – это я". Какое там разделение властей, суды, законы, права! Комиссия сказала – и вокруг нехороших организаций "должна создаваться своего рода зона отчуждения".

Как же будут наши умники различать, где экстремизм, а где национализм? Элементарно, Ватсон, они тут проблемы не видят. Комиссия просто "подвергнет контролю любые проявления". Так сказать, воспримет действительность во всей ее полноте и сложности – эка невидаль. Например, изучит "содержание теоретических трудов, выпускаемых от имени организации". Представляете, Сатаров будет изучать "Материализм и эмпириокритицизм", пальчиком водить. Бедный дедушка в гробу перевернется.

Любопытно, что эксперты настойчиво предостерегают президента от того, чтобы вносить в закон какие-нибудь членораздельные определения. Комиссия должна "более свободно оперировать термином "экстремистский". Так что никаких стесняющих норм права, только классовое чутье!

Для примера приводится простой, очевидный для демократа случай: А. Макашова надо тащить и не пущать, потому что он "публично возбуждает низменные инстинкты или взывает к ним". А закон, конечно, в таком случае бессилен – в нем понятия "низменных инстинктов" не существует, судьи в таких материях не разбираются. Надо, чтобы сам президент назначил в Комиссию какого-нибудь Борового "членом по инстинктам" – и сразу реестр заполнится.

Иной раз "информаторы для демократии" начинают вожделенно фантазировать, как бы они организовали охоту на экстремистов. Надо, говорят, пустить в рейды общественников-антифашистов, переодетых во что похуже. За ними поодаль – ОМОН. А потом, ликует душа демократа: "Общественник покупает печатную продукцию, а сотрудники милиции и регистрирующего СМИ органа протоколируют факт продажи издания конкретным распространителем". Вот тебе и генетика: дедушка революционер, внук – банальный провокатор. Видать, мутации заели.

Что касается способа выражать свои куцые мысли, тут коллеги Сатарова могут читателя и развлечь. Чуть не в каждом разделе они приходят к выводу, что закон должен "противостоять бациллам экстремизма". Почему только бациллам? А спирохеты, значит, пусть расползаются по всей России? Что за разделение микробов по классовому признаку, что за экстремизм!

Авторы доклада выступают как тонкие знатоки права. Оказывается, "Уголовный кодекс РФ запрещает покушение не только на жизнь, здоровье и собственность. Он запрещает в равной мере (!) и распространение взглядов, которые загрязняют ноосферу человеконенавистническими идеями". Представляете, до чего дошла ельцинская юриспруденция? Прибывает заключенный в зону, а ему: "Какой срок? За что дали?" – "Загрязнил ноосферу идеями. По статье 1258-бис, дали пятерик".

Долгое время у части патриотов сохранялась иллюзия – еще от Гоголя. Мол, в России даже последняя сволочь рано или поздно зарыдает, бросит шапку оземь и начнет служить Отечеству. Бремя власти любого сделает государственником. Тут, по-моему, Гоголь дал маху, чего-то недоучел. У этих "информаторов" не только ни капли интеллектуальной совести не видно, но и ни капли государственного чувства. Ведь доклад они написали просто подлый, от него исходит уже дух не злодейства, а гниения.

НЕ МОГУ ЗДЕСЬ ВДАВАТЬСЯ в содержательный анализ, только еще два штриха к портрету, к образу мышления. Сатаровская компания пытается в докладе создать впечатление, будто Россия погружается в пучину экстремизма. К этому подключены и силы телевидения. Если такая картина будет создана, она сама станет важным фактором кризиса – мы живем в эпоху, когда "восприятие важнее реальности". Вернее, реальность создается восприятием.

Между тем, специалисты у нас и на Западе, наблюдающие за процессами в России, отмечают как ее уникальную особенность именно тот факт, что катастрофические социальные условия не толкнули людей по пути экстремизма. Работает ценнейший и пока еще не объясненный ресурс русской культуры и советской системы образования. Этот ресурс – именно национальное достояние, сегодня он жизненно важен для демократов, пожалуй, уже даже больше, чем для их жертв. "Информаторы для демократии" разрушают, выедают этот ресурс. Неужели Бордюжа этого не понимает? Он ведь служил в армии.

Второе важное явление, о котором в докладе ни слова и которое досконально изучено наукой за последние 30 лет, – экстремизм, специально создаваемый правящими режимами, которые идут на резкое обеднение населения и в то же время вынуждены изображать из себя "демократию". Открытая тирания не нуждается в камуфляже и сама держит народ в узде, открыто расправляясь с недовольными. Напротив, тирания в овечьей шкуре "демократии" всегда скатывается к преступному насилию, поощряя создание неформальных полувоенных организаций, которые терроризируют население.

Классический пример – "демократические" тирании Латинской Америки, с многопартийной системой, парламентами, прессой и... "эскадронами смерти". Эти режимы (например, Бразилия) давно стали идеалом социально-политического устройства у наших демократов. Целую телепередачу ("Матадор") как-то посвятили этому братья Никита Михалков и Андрон Кончаловский.

При Ельцине политический режим России совершенно определенно пошел по пути создания именно такой системы. В провинции полупреступные охранные структуры давно уже стали средством социального террора, с которым вынуждены считаться члены стачкомов. "Эскадроны смерти" показали свои зубы и в чисто политическом конфликте 3-4 октября 1993 г. Это – реальный политический экстремизм, вскормленный режимом. Его размах пока что скован культурой и выдержкой населения. Но он зреет, потенциал его значителен, о нем прекрасно известно политикам. Умолчание о нем в докладе – интеллектуальная подлость, которая, конечно же, не будет забыта.

Когда читаешь подобные доклады, видно, что речь идет действительно о тяжелой болезни государства. Хорошо бы Госдуме, всем ее фракциям, прежде чем обсуждать идиотский закон об экстремизме, поговорить сначала именно об этом общем явлении – деградации и деморализации государственной мысли. Ведь оно превратилось в особую, отдельную угрозу для безопасности России.


"Завтра",11/1999

Революция – или гибель

Один из вопросов, который многие переживают как внутренний конфликт оппозиции – отношение к революции. Допустима ли она вообще как средство решения главных социальных проблем? Если да, то в каких условиях? Могут ли такие условия возникнуть в России? Имеют ли право патриоты, желающие охранить свой народ от страданий, ответить на революцию воровского антинационального меньшинства, перехватившего власть КПСС, "симметричным" способом? Или они должны, как мать в древней притче, отдать дитя коварной и жадной женщине, но не причинить ему вреда? И что надо понимать под революцией, каковы ее отличительные признаки? По всем этим вопросам у нас после истмата каша в голове. Давайте для начала хоть упорядочим проблему, разложим ее по полочкам. Тогда многое нам подскажет просто здравый смысл.

Мы отличаем революцию от реформы, хотя граница размыта. Революция – это быстрое и глубокое изменение главных устоев политического, социального и культурного порядка, произведенное с преодолением сопротивления целых общественных групп. Это – разрыв с прошлым, слом траектории развития, сопряженный с неизбежным страданием части общества, которую подавляет революция. Реформа – изменение бережное, производимое через диалог и поиск общественного согласия, без разрыва с прошлым и без разжигания конфликта, которым революционеры пользуются для того, чтобы оставить недовольных без компенсации.

Те, кто принципиально отвергает революцию, ссылаются на то, что якобы насилие (в пределе – гражданская война) есть обязательный инструмент революции. Вообще говоря, это – тезис второго порядка. К его обсуждению надо переходить лишь после того, как мы придем к выводу, что без насилия спасение возможно, иначе он просто не имеет смысла. Человек, на которого напал убийца, всегда предпочтет договориться с ним миром или убежать. Но если это очевидно невозможно, единственным средством спасения оказывается насилие – сопротивление с использованием силы. Но в нас отрицание насилия пока что настолько сильно, что придется начать рассуждение именно с этого второстепенного пункта. Считать, что революция неизбежно сопряжена с насилием – следствие незнания, целенаправленно созданного советским охранительным обществоведением (я отвергаю мысль о сознательном подлоге). Давайте разберем этот тезис-заклинание на известных фактах.

Революция и гражданская война – явления, лежащие в разных плоскостях. Могут совпадать, а могут и не совпадать. Было множество гражданских войн без революций. Мы свидетели таких войн и сегодня. Эти войны внимательно изучаются, и уже накоплен огромный материал. Только за последние 20 лет в мире произошло множество разрушительный войн без всякого намека на революцию. О некоторых мы в России знаем мало, например, о тяжелейшей гражданской войне в Нигерии. Ближе нам была война в Ливане в начале 80-х годов, которая разрушила цветущую страну – ни о какой революции там не было и речи. То же самое мы видим в Югославии и Алжире, начинается война в Индонезии. Мы можем назвать условия возникновения таких войн, но среди необходимых условий вовсе не фигурирует революционный проект.

Рассмотрим теперь обратный тезис. Нам могут сказать: да, бывают гражданские войны без революции, но нет революции без гражданской войны. Это неверно, революция вовсе не обязательно сопряжена с гражданской войной (можно даже сказать, что гражданская война – редкий случай в революции). Революция – глубокое изменение за короткий исторический период отношений собственности, политического устройства, идеологической надстройки и социальной структуры общества. Конечно, при любой революции есть риск социальных конфликтов и вспышек насилия, но если революционные силы имеют политическую власть, этот риск можно свести к минимуму, а то и полностью устранить. Сразу заметим, что риск конфликтов и насилия велик во время всякого глубокого кризиса и, как правило, в самой страшной форме этот риск воплощается в жизнь как раз в том случае, если отсутствует революционный проект разрешения кризиса.

Известно, что в истории были глубокие революции без гражданских войн и насилия (например, буржуазная революция 60-х годов прошлого века в Японии). Это настолько тривиально, что нечего об этом и спорить. Без насилия была совершена буржуазно-демократическая революция в Испании после смерти Франко в конце 70-х годов, совсем недавно. Здесь была использована новая, довольно сложная политическая технология гласных переговоров между революционными и консервативными силами с подписанием детальных соглашений ("пакты Монклоа") и выработкой процедур контроля за их соблюдением. Вообще, в зарубежном обществоведении проблема революции в нынешних условиях разрабатывается очень интенсивно. Общий вывод такой: революции снова становятся важным типом переходных процессов в обществе, но сегодня революции должны быть ненасильственными. Не только могут, но и должны быть такими. Ряд находок воплощен в жизнь. Самым блестящим подходом, видимо, следует считать идущую уже более десяти лет ненасильственную революцию палестинцев – интифаду. Все попытки сорвать ее, пустив процесс по пути насилия (поощряя арабский терроризм), провалились.

Тезис о том, что революция, если хорошо подготовлена и правильно выполняется, обходится без насилия и гражданской войны, доказан и нашим собственным опытом последних 15 лет. Что произошло в СССР и России? Антисоциалистическое течение в номенклатуре, осознав себя как потенциальных собственников национального достояния, получило поддержку Запада и приступило к длительной идеологической и кадровой подготовке антисоветской революции. Были подготовлены и союзники – утопически мыслящая интеллигенция и заинтересованный крупным кушем преступный мир. Сегодня интеллигенция отброшена, как отработавшая ступень ракеты (не будем употреблять обидное сравнение с ненужной грязной тряпкой), а из бандитов формируется новая элита российского общества, вплоть до меценатов. На наших глазах группировки Горбачева и Ельцина (название условное, но понятное) совершили ряд этапов революции огромных масштабов практически без насилия. Даже та кровь, которая уже пролита, не была реально необходима, а служила политическим спектаклем. Чтобы создать в обществе культурный шок, парализующий сознание.

В 1988 г. эта революция вступила в открытую стадию и была совершенно откровенно декларирована. Об этом говорят и речи Горбачева, и теоретические статьи его "прорабов" в академических и партийных журналах. В 1989-91 гг., в период неустойчивого равновесия, отвергать революционный подход означало защищать и советский строй, и всю систему жизнеобеспечения народа – экономику, науку, здравоохранение. Тогда консерватизм был вполне оправдан. Но сегодня-то положение изменилось радикально! Сегодня отказываться от столь же глубокого восстановления хотя бы равновесия конца 80-х годов – значит узаконить, закрепить на длительный срок преступный, разрушительный для хозяйства захват и вывоз общенародной собственности, паралич хозяйства и вымирание народа.

Социал-демократы Запада отрицают революционный способ изменения их стабильного, находящегося в равновесии общества, отказываются вести в нем подрывную работу. И правильно делают. Но в реальной ситуации нынешней России отрицать революционный подход – это совершенно иное дело. У нас речь идет о революционном восстановлении жизненно необходимых устоев общества. Можно даже сказать, о восстановлении самого общества, минимума условий его существования. О том, например, чтобы силой власти, то есть революционным путем, прекратить насильственное растление детей специально созданной для этого продукцией телевидения. Сегодня овладение СМИ – вопрос именно революции, не в меньшей степени, чем было овладение банками в 1917 г. Ведь ясно, что никакими "рыночными" средствами власть над СМИ установить невозможно, ибо это вопрос не экономики, а политики.

По сути, отказ от революции означает согласие оппозиции признать законность произошедшего в СССР переворота, пойти на "нулевой вариант" – и с нынешнего момента начать "эволюционное" соревнование разных форм собственности и различных форм жизнеустройства. На мой взгляд, это иллюзии. Уповать на "эволюционное" восстановление после катастрофы – это все равно, что после взрыва на химкомбинате сказать: ну вот, теперь пусть его структуры возрождаются естественным путем.

Рассмотрим подробнее. Выбор между эволюционным и революционным изменением нынешнего положения сводится к вопросу: возможно ли в реальных условиях России восстановление народного хозяйства и приемлемого уровня жизни граждан при нынешних отношениях собственности, характере распределения дохода, финансовой системе, доступу к информации и системе власти? Те, кто отрицает революцию, неявно утверждают, что это возможно. Но утверждают это именно неявно, потому что никаких возможностей для этого не видно – не только проверенных на практике, но даже воображаемых. В том коридоре, в который реформаторы загнали Россию (строгое выполнение программы МВФ и вступление во Всемирную организацию торговли с отменой таможенных барьеров и дотаций отечественным производствам), все серьезные аналитики на Западе прогнозируют быстрое сокращение населения России и уход русских с Севера и из Сибири. В этом нет никакой злой воли – расчеты "Римского клуба" не предписывают нам вымирание, они отражают реальные, проверенные десятком лет тенденции. При раскрытии России глобальной рыночной системе промышленное и сельскохозяйственное производство в ней невыгодны. Это вывод объективный, а не идеологический, в этом Гайдар не виноват. Как же выйти из этого положения без революционного перехода к иному порядку?

В ответ мы слышим, что выход – в "соглашении с национальной буржуазией". Этот ответ вызывает недоумение и порождает еще больше вопросов, на которые нет ответа. Почему "буржуазия", которая всеми способами вывозит капиталы за рубеж, вдруг раздобрится и отдаст их на восстановление Родины? Чем же ее можно прельстить? Ведь если оппозиция всерьез признает рыночную экономику и обещает не трогать ее святые принципы, то надо считать законным и разумным, что капиталы уплывают туда, где с них можно получить более высокую и надежную прибыль. А значит, вон из России! Производство здесь при рынке убыточно, и снижением налогов на 10% дела не поправить.

Второй источник средств, на который иногда указывают – национализация прибыльных производств. Это – более чем странный тезис. На 1999 г. предполагается получить дивидендов по акциям, принадлежащим государству, 1,5 млрд. рублей. Допустим даже, что все эти дивиденды дает Газпром – самая прибыльная отрасль. В ней государство имеет 32% акций. Ну, национализировали эту отрасль, выкупили или отобрали все акции частников. Сколько будет дохода? Менее 5 млрд. рублей. Те, кто уповают на национализацию, не знают этих цифр? Может быть, есть какая-то тайна, которая нам неизвестна? Так скажите.

Прибыльными сейчас остаются лишь производство газа, нефти и металлов. Но частный капитал убыточное производство вести не может, следовательно, все отрасли, оставляемые частникам, просто будут свернуты. То есть, хозяйство как система будет уничтожено. Не говоря уж о том, что средства, которые таким образом можно добыть, по сравнению с потерями от реформы просто ничтожны. Дело не в том, чтобы где-то что-то раздобыть, а в восстановлении всей системы производства. Да и вообще дело не в том, у государства собственность или у частника, а в том, какое это государство и что это за частник. Если государство не меняется, то и национализация мало что даст. Можно и без воровства растащить все деньги – назначить государственным директорам, как в РАО ЕЭС, оклады по 20 тысяч долларов в месяц, вся прибыль на это и уйдет.

Мы имеем сегодня прекрасный эксперимент: полгода действует правительство Е. М. Примакова, поддержанное оппозицией. Весь экономический блок координирует коммунист Ю. Д. Маслюков. Можно считать, что принципиального улучшения состава этого правительства не было бы даже после победы оппозиции на выборах. Заметных помех деятельности правительства администрация президента не создает. Каковы же реальные результаты такой "эволюционной" смены правительства без изменения главных черт общественного строя? Реальных результатов практически нет. Те рычаги воздействия на хозяйство, которыми располагает правительство, положения изменить не могут. Это видно из бюджета 1999 года. Да и три года деятельности "красных губернаторов" почти в половине областей России дали, скорее, психологический эффект. Он очень важен как условие восстановления страны, но условие недостаточное.

Можно поставить и другой вопрос, до которого обычно не доходит дело, но он правомерен. Допустим, в нынешнем коридоре при нынешнем курсе реформ спасения для России нет. Можно ли "изменить курс" эволюционным путем внутри этого коридора, не "перескакивая" в другой коридор? Этот "перескок" и есть революция. Ответ на этот вопрос сегодня затруднен вследствие установки самой оппозиции, которая никак не решится признать, что общество России расколото, что в нем созрел конфликт и интересов, и ценностей. Пока что все дело сводится к пьянству или болезни Ельцина, некомпетентности его команды или вороватости чиновников. Фактически, оппозиция отрицает наличие фундаментального противостояния социальных групп. Если бы мы признали наличие этого конфликта, можно было бы составить "карту" расстановки социальных сил, выяснить направление их интересов и ресурсы, которыми они обладают. Тогда было бы видно, какое сопротивление могут оказать "реформаторы" при попытке мягкого изменения курса. Я, например, исходя из приблизительной, доступной мне оценки, считаю, что имеющиеся у "реформаторов и олигархов" средства вполне позволяют им блокировать попытки мягкого изменения курса, но у них нет реальной возможности противостоять революции. Иными словами, революционное изменение курса было бы намного менее болезненным, чем попытка маневрировать "внутри коридора". Революционное изменение воспринималось бы как акция здравого смысла, сопротивление которой не было бы поддержано существенными социальными силами.

Если так, то отказ от революции ошибочен и потому, что даже сами новые "собственники" еще вовсе не считают свою собственность законной и воевать за нее не собираются. Они будут счастливы удрать с тем, что удалось урвать – это и так составляет баснословные богатства. О такой установке говорит множество фактов – и непрерывный поток капиталов за рубеж, и распродажа основных фондов, и скупка за рубежом домов уже не поштучно, а целыми кварталами и поселками. Конечно, какая-то часть предприимчивых людей пустила незаконно полученную собственность в дело: отремонтировали магазины, мастерские и даже заводы, занялись извозом на грузовиках и автобусах и т. д. Так им надо сказать только спасибо, и "революция" оппозиции должна их поддержать. Нет у нас идиотов, которые бы стали уничтожать производительный частный сектор.

На что же может надеяться оппозиция при отказе от революции в самом благоприятном случае – в случае победы на выборах? Может ли страна "откупиться или убежать" от убийцы? Думаю, что нет. По сути, ни на что существенное оппозиция у власти надеяться не может, если за этим не последует мирная законная революция при наличии политической власти. Отвергнув революционное возвращение обществу незаконно изъятой собственности, оппозиция, даже получив видимость политической власти, станет охранителем реальной власти нынешнего режима – ибо реальная власть у тех, у кого собственность и средства информации. Попытка Сальвадора Альенде в гораздо более благоприятных, чем сегодня в России, условиях, была надежным экспериментом. Ведь дело не в Пиночете – он лишь поставил точку, завершил то дело, которое сделали собственники Чили и спецслужбы США экономическими и информационными средствами. Главное – не стрельба Пиночета, а тот факт, что никто не вышел на защиту Альенде.

Значит, оппозиция, став властью, вынуждена будет защищать социальный порядок, который большинство народа не принимает. В мягком варианте мы наблюдаем это в Польше и особенно Венгрии (не говоря уж об Италии, где премьер-министром стал убежденный коммунист). Поляки и венгры проголосовали за экс-коммунистов в надежде на восстановление основных структур социалистического порядка, пусть при сосуществовании с капитализмом. Но экс-коммунисты, будучи всей душой за это, вынуждены проводить ту же неолиберальную политику, что и их крайне правые предшественники. Вынуждены и дальше сокращать социальные программы, ибо приняли схему МВФ. А до этого мы то же самое видели на Западе при власти социал-демократов. Они отказались приняли главные принципы рыночной экономики – и свернули "социальное государство", отняли многие завоевания рабочих. Сделали то, что правым было бы сделать не под силу.

К чему же это может повести в России, где основные идеалы и привычки населения являются несравненно более уравнительными, чем в Польше и Венгрии? И где хозяйство разрушено Гайдаром и Черномырдиным в несравненно большей степени, чем это сделал Бальцерович в Польше (перед ним МВФ не ставил такую задачу). Это поведет к тому, что возникнет реальная опасность полной утраты веры в демократический, ненасильственный способ решения социального конфликта. При этом произойдет потеря авторитета главными организациями оппозиции. Станет неизбежным резкий поворот большой массы людей к радикализму при полном отсутствии структур, способных возглавить революцию ненасильственную. И это может произойти обвальным, самоускоряющимся способом. Вряд ли власть удержится на краю пропасти и не прибегнет к насилию, которое будет детонатором. Получается, что отказ от революции создает в России угрозу бунта – вещи несравненно более страшной, нежели организованная революция. Результат будет плачевным: правительство коммунистов или будет вынуждено направлять ОМОН против забастовщиков, или честно уйдет в отставку, признав свою неспособность ответить на исторический вызов.

Надежды на то, что события не пойдут по такому пути, очень малы. Если криминальная революция ельцинистов будет признана оппозицией как свершившийся и узаконенный факт, то сразу сместится линия фронта в общественном конфликте и неизбежно, пусть и постепенно, возникнет радикальное сопротивление, которое не остановится перед насилием. Это будет следствием не идеологии, а инстинкта самосохранения людей. Вина за такой выбор ляжет и на тех, кто отказался использовать шанс мирной восстановительной революции и на несколько лет задержал формирование сил реального сопротивления. В политической борьбе, как и на фронте, запрещено надевать чужую военную форму. Нельзя называть себя коммунистами и тем самым будить в людях вполне определенные надежды, если ты принципиально с коммунистическим мировоззрением разошелся.

Из этого не следует, что, например, КПРФ следовало бы изменить свою предвыборную платформу, которая исходит из отрицания революционного подхода. КПРФ необходимо пройти по этому пути до полной ясности – иллюзии возможности "переваривания" режима должны быть не отброшены, а испиты до конца. В июне 1906 г. кадеты первой Госдумы сказали очень важную вещь: "Наша цель – исчерпать все мирные средства, во-первых, потому, что если мирный исход возможен, то мы не должны его упустить, а во-вторых, если он невозможен, то в этом надо вполне и до конца убедить народ до самого последнего мужика". Сегодня речь не об исчерпании мирных средств, а эволюционных средств.

Все то, что сказано выше, возможно, преждевременно, почва для этого еще не созрела. Но она созревает, и процесс этот идет быстро. Так что надо об этом говорить. Пока что есть культурные барьеры, затрудняющие восприятие идеи революции. Россия была традиционным обществом, взорванным в 1917 г. после полувековой "либеральной" подготовки. Но оно восстановилось в виде СССР, и сталинизм был в своих существенных чертах реставрацией после революции (с жестоким наказанием революционеров). В ходе ломки было устранено классовое деление – основа западной демократии как "холодной гражданской войны". Сталинизм означал единение подавляющего большинства народа, максимальную реализацию его общинных принципов. Поэтому революционное начало, тем более идея перманентной революции Троцкого, отвергалось в СССР с огромной страстью. Советское общество стало принципиально нереволюционным.

Мышление советских людей было настолько неконфронтационным, что даже уволить негодного работника для любого начальника стало невыносимой пыткой – легче стало увольнять "через повышение". Даже сегодня, после десяти лет разрушения нашей культуры, в нас сильна инерция уважения к человеку – очень трудно идти на прямую конфронтацию. Когда смотришь парламентские дебаты на Западе, кажется невероятным, как у них совести хватает говорить друг другу такие гадости – пусть вежливые, но для нас совершенно немыслимые. То, что пишет западная пресса о Ельцине, у Зюганова никогда язык не повернется сказать. Ринуться в революцию Горбачева-Ельцина действительно могли лишь люди особой породы, непохожие на основную массу. Они и получили имя "новых русских" – нового, неизвестного народа-мутанта. Пожалуй, и те, кто подталкивал первые русские революции, не были типичным продуктом русской культуры, а тоже были, в известном смысле, "новыми русскими", носителями западного духа. Они разожгли, не зная что творят, русский бунт, в котором сами и сгорели.

Можно поэтому предположить, что отказ от революции, который декларирует оппозиция, связан не столько с рациональным политическим расчетом, сколько с инстинктивным отвращением к этому грубому, разрушительному способу – так отложилась революция в исторической памяти советского человека. Его натура государственника запрещает подрывать даже людоедское государство Ельцина-Чубайса. И возникает глубокое противоречие. Отказываясь от революции, наши лидеры исходят из тайной надежды, что весь этот ужас, навязанный нам властью чубайсов, как-то рассосется. Как-то их Россия переварит, переделает, переманит – как переварила она татарское иго. Хотелось бы в это верить, и надо этому способствовать. Но уповать на это нет оснований. Похоже, ядро новой власти составляет такой тип людей, которые с основной массой народа культурно несоединимы и перевариванию не подлежат – ни Кочубеями, ни Карамзиными они не станут. С ними можно успешно и продуктивно жить, только если они не у власти. Так англичане благополучно сегодня живут и работают в Зимбабве, но никогда бы они не были "переварены" африканцами, покуда это была Южная Родезия.

Есть ли выход из этого противоречия? История показывает, что есть – но выход всегда творческий, требующий больших духовных усилий. Речь идет о том, чтобы, отрицая революционизм, вобрать в себя назревающую революционную энергию новой, воспитанной уже не в советском обществе молодежи. Это значит признать эту революционную энергию разумной и законной и предложить такой механизм ее реализации, чтобы стала достижимой позитивная цель, но не на пути разрушительного бунта. Такой механизм в традиционном обществе Индии нашел Махатма Ганди – но люди видели, что речь идет именно о революции, а не о об иллюзорном "переваривании" английских колонизаторов. Такой механизм нашли испанцы, филиппинцы, палестинцы, в каждом случае по-своему. Это – примеры творчества конкретных культур. Россия – иной мир, и нам самим искать выход.

И все более опасным становится незнание. Как нашего собственного общества, так и того, что происходит в мире. Уже сегодня во многом из-за невежества политиков и их подручных запущены процессы, которые будут нам стоить огромных страданий и которые можно было остановить. А ведь как много уроков могли мы извлечь из трагической судьбы Алжира – богатой, почти европейской страны, где, как в лаборатории, создана гражданская война. А на Западе вырастают новые соблазны для наших подрастающих молодых радикалов, которых отталкивает от себя "цивилизованная оппозиция". Разрушение на Западе "социального государства" как часть всемирной перестройки, ликвидация левой идеологии, сдвиг стабильного "общества двух третей" к нестабильному "обществу двух половин", тотальная коррупция власти и невиданные спекулятивные махинации, приводящие к краху хозяйство огромных стран масштаба Мексики или Бразилии – все это нарушает социальное равновесие.

Отверженные утрачивают иллюзии и культуру борьбы "по правилам" и переходят к тому, что уже получило в социальной философии название – молекулярная гражданская война. То есть, парии (а среди них уже много интеллигентов, включая тех, кто владеет высокими технологиями) стихийно, через самоорганизацию, освоили теорию революции Антонио Грамши. Они начинают "молекулярную агрессию" против общества, ту войну, против которой бессильны полицейские дубинки и водометы. Пресса Запада ежедневно приносит несколько сообщений об актах, которые можно считать боевыми действиями этой войны. В совокупности картина ужасна. Те, кого отвергло общество, поистине всесильны. Пока что они нигде не перешли к мести обществу, и их акты являются не более чем предупреждением – ведь зарин, который кто-то разлил в метро Токио, это весьма слабое, учебное ОВ (да и вообще это была, скорее всего, учебная тревога, организованная спецслужбами – как раньше в Нью-Йорке, только там не был применен реальный зарин).

Если соблазн мести такого рода будет занесен на нашу почву, он может принять характер эпидемии. И значительная доля вины ляжет на оппозицию, которая оставила молодежь без перспектив борьбы. Этого нельзя допустить. Перед нами огромное поле возможностей, и их поиск идет в гуще самых разных групп. Тяжелой потерей будет, если организованная оппозиция откажется от этого поиска или начнет оживлять уже негодные в новой ситуации ленинские схемы.


ПОКА ЛЕТИТ РАКЕТА

"Завтра", № 14(279), 06-04-99

ПАЛАЧИ ЦИВИЛИЗАЦИИ снова опустили топор на Сербию. Рубят пока не по шее, кромсают тело. Оно должно кровоточить, а народы мира – смотреть. Человечество испытывают на подлость. Мы с сербами в одном окопе, сегодня громят их фланг. Их не надо жалеть, у них надо учиться. Надо понять, что успевает мысленно крикнуть своим сыновьям и внукам старик-серб, почуяв в темном пространстве ракету "томагавк", идущую на его дом. Что он вспоминает и думает, пока ракета летит? Нам надо понять, потому что мы повторяем путь Югославии.

КРОВЬ СЕРБОВ НАМ очищает душу. Но этого мало, надо очищать и ум, и волю. Уроков эти бомбежки дают много, надо успеть их усвоить. Тогда и сами успеем почистить автомат, и сербам поможем.

В "Завтра" 11 была моя статья на важную тему "Революция или гибель". Она неоригинальна, лишь упорядочивала то, что известно. Но многие товарищи посчитали: то, что сказано в статье, преждевременно, почва для этого еще не созрела. Возможно, так, но почва созревает, и процесс этот идет быстро. Так что надо об этом говорить. Да, пока что крепки культурные барьеры, затрудняющие восприятие идеи революции. Россия была традиционным обществом, взорванным в 1917 г. после полувековой "либеральной" подготовки. Но оно восстановилось в виде СССР, и сталинизм был в своих существенных чертах реставрацией после революции (с жестоким наказанием революционеров). В ходе ломки было устранено классовое деление – основа западной демократии как "холодной гражданской войны". Сталинизм означал единение подавляющего большинства народа, максимальное выражение его общинных принципов. Поэтому революционное начало, тем более идея перманентной революции Троцкого, отвергалось в СССР с огромной страстью.

Советское общество стало принципиально нереволюционным. Но мы уже живем не в советском обществе – уже подросли новые поколения с жестким мышлением. Разрыв с ними будет иметь фатальное значение. Речь идет о том, чтобы, отрицая революционизм, вобрать в себя назревающую революционную энергию новой, воспитанной уже не в советском обществе молодежи. Это значит признать эту революционную энергию разумной и законной и предложить такой механизм ее реализации, чтобы стала достижимой позитивная цель, но не на пути разрушительного бунта. Такой механизм в Индии нашел Махатма Ганди – но люди видели, что речь идет именно о революции, а не об иллюзорном "переваривании" английских колонизаторов. Такой механизм нашли испанцы, филиппинцы, палестинцы, в каждом случае по-своему. Россия – иной мир, и нам самим искать выход.

Пока что в предложениях оппозиции о согласии нередко звучит такой мотив: уступите немного, не то произойдет революция. Я думаю, что уступки уже не спасут положения – разрушение страны зашло слишком далеко, и революция становится единственным спасением от гибели. Довели.

Повторю некоторые тезисы той статьи с пояснениями. Под революцией сегодня мы понимаем глубокое изменение общественного строя и системы хозяйства, достаточное для восстановления независимости страны, обеспечения сносного существования народа и быстрого развития всех отраслей, гарантирующих сохранение нашей цивилизации. Сегодня очевидно, что косметические улучшения нынешнего государства и хозяйства ("смена курса реформ") проблемы не решат.

Условием совершения такой революции является получение номинальной политической власти в рамках нынешней системы. Кризис режима Ельцина делает это возможным. Но мы говорим не о победе на выборах, а о том, что последует за этим. От этой программы и зависит победа на выборах.

Революцию отвергают из-за риска насилия. Вообще говоря, это – тезис второго порядка. К его обсуждению надо переходить лишь после того, как мы придем к выводу, что без насилия спасение возможно, иначе он просто не имеет смысла. Человек, на которого напал убийца, всегда предпочтет договориться с ним миром или убежать. Но если это очевидно невозможно, единственным средством спасения оказывается насилие – сопротивление с использованием силы. Однако в нас отрицание насилия пока что настолько сильно, что приходится снова возвращаться к этому второстепенному пункту. Считать, что революция неизбежно сопряжена с насилием, – следствие незнания, целенаправленно созданного советским охранительным обществоведением (я отвергаю мысль о сознательном подлоге).

Революция вовсе не обязательно сопряжена с гражданской войной (можно даже сказать, что гражданская война – редкий случай в революции). Конечно, при любой революции есть риск социальных конфликтов и вспышек насилия, но если революционные силы имеют политическую власть, этот риск можно свести к минимуму. Но и это, опять же, не главное. Главное в том, что риск острых конфликтов с насилием велик во время всякого глубокого кризиса и, как правило, в самой страшной форме этот риск воплощается в жизнь как раз в том случае, если отсутствует революционный проект разрешения кризиса. Так что те, кто отвергает революцию, должны показать, что этот отказ не приведет к более массовым жертвам. Или политики ожидают, что люди настолько ослабеют от голодухи, что насилие при вспышках их отчаяния будет односторонним – их удастся забить просто дубинками?

В зарубежном обществоведении проблема революции в нынешних условиях разрабатывается очень интенсивно. Общий вывод такой: революции снова становятся важным типом переходных процессов в обществе, но сегодня революции должны быть ненасильственными. Не только могут, но и должны быть такими. Ряд находок воплощен в жизнь. Самым блестящим, видимо, следует считать идущую уже более десяти лет ненасильственную революцию палестинцев – интифаду. Успешной была революция в ЮАР. Без насилия была совершена демократическая революция в Испании после смерти Франко в конце 70-х годов, совсем недавно. Здесь была использована новая, довольно сложная политическая технология гласных переговоров между революционными и консервативными силами с подписанием детальных соглашений ("пакты Монклоа") и выработкой процедур контроля за их соблюдением.

ОБЩАЯ СЛАБОСТЬ нашей оппозиции – огромная инерция советского мышления. И даже инерция периода поражения в конце перестройки. В 1989-91 гг. в СССР отвергать революционный подход означало защищать всю систему жизнеобеспечения народа – экономику, науку, здравоохранение. Тогда консерватизм был вполне оправдан. Сегодня отказываться от революционного восстановления общества и государства – значит узаконить, закрепить на длительный срок преступный, разрушительный для хозяйства захват и вывоз собственности, паралич хозяйства и вымирание народа.

Можно ли, получив власть на выборах, "изменить курс" эволюционным путем? По сути, такую надежду лелеет оппозиция. Но ответ затруднен как раз из-за того, что оппозиция не решается признать, что общество России расколото, что в нем созрел конфликт и интересов, и ценностей. Что дело не сводится к пьянству или болезни Ельцина, некомпетентности и вороватости чиновников. Фактически пока что оппозиция отрицает наличие фундаментального противостояния социальных групп. Поэтому не составляется "карта" расстановки социальных сил, чтобы выяснить направление их интересов и ресурсы, которыми они обладают. Тогда было бы видно, какое сопротивление могут оказать "реформаторы" при попытке мягкого изменения курса. Я, например, исходя из приблизительной, доступной мне оценки, считаю, что имеющиеся у "реформаторов и олигархов" средства вполне позволяют им блокировать попытки мягкого изменения курса, но у них нет реальной возможности противостоять революции. Иными словами, революционное изменение курса было бы намного менее болезненным, чем попытка маневрировать "внутри коридора". Революционное изменение воспринималось бы как акция здравого смысла, сопротивление которой не было бы поддержано существенными социальными силами.

Условие для такой ненасильственной революции при согласии большинства общества – убедительная победа на выборах. Времени до выборов в Думу осталось очень мало. А это, на мой взгляд, выборы более важные, чем выборы президента, на этих выборах сравниваются программы, а не личности. Времени еле-еле хватит, чтобы прояснить в оппозиции хотя бы самые главные вопросы. Велика опасность, что снова придется идти на выборы в таком положении, что простой человек не может понять, что будет делать та или иная партия, получив большинство мест в Госдуме. Простой человек не может понять, а кандидат не может объяснить – потому что вопрос не рассмотрен в самой его партии.

Когда бываешь даже в узком кругу беззаветных противников ельцинского режима, то видишь: люди еще как во сне. Страшное бытие вовсе не определило их сознание. Да, оно достигло уровня непримиримой ненависти к режиму Ельцина, но это для режима не смертельно, если одновременно в этом сознании блокированы все положительные проекты. В это сознание встроены мины, которые на той или иной ступени рассуждений взрываются и уничтожают все то, что было сказано до этого. И средний гражданин, который поначалу благожелательно слушал такого агитатора, отходит от него разочарованный. Он и сам понимает, что режим угробил страну и его самого разорил – а дальше что? Поддерживать тех, кто каждым следующим своим тезисом опровергает предыдущий, большого желания у разумного человека нет. Конечно, их поддержат – у нас уже немало людей, которые сплочены ненавистью к режиму и не желают больше ни во что вникать. Но доля эта не настолько велика, чтобы представлять для режима серьезную угрозу.

Кто же встраивал и встраивает в сознание "наших" эти маленькие мины? Поначалу, пока люди верили КПСС, этим занималась ее идеологическая машина под командой А. Н. Яковлева и выращенные "под глыбами" этой машины диссиденты. Сегодня, когда большинство людей официальной идеологии уже не верят, этим занимаются лидеры оппозиции. Сами того, конечно, не желая.

Расчистим площадку для разговора. Договоримся о простой и хорошо известной вещи: в политике действуют интересы, а не обман. Обмануть в главном можно только своих – и так потерять всю свою силу. Побеждает политик, который честно, без карикатуры, оглашает интересы всех реально действующих в обществе сил и предлагает приемлемый вариант соглашения. В зависимости от соотношения сил приходится в большей или меньшей степени отступать от своих интересов, чтобы привлечь союзников, парализовать мягких противников и подавить непримиримого врага.

Коммунист, который стал премьер-министром Италии, не скрывает, что его идеал – социализм. Зачем скрывать? Напротив, он опирается именно на ту значительную часть итальянского общества, которая разделяет идеал социализма. Но и он сам, и эта часть общества разумно признают, что в нынешних условиях пытаться разрушить капиталистический общественный строй Италии было бы безумием. Когда этот коммунист (формально бывший, но это не очень важно) взялся быть премьер-министром, он обещал не подрывать основы капитализма, а, действуя в допустимых рамках, законными средствами добиваться уступок от капитала в пользу трудящихся. Сегодня капитал для таких уступок деньги имеет, и установить с помощью левого премьера социальное перемирие – в его интересах. Но если бы этот коммунист заявил, что его идеал – капитализм, то никакой ценности для общества он бы не представлял, он был бы просто ренегатом. А значит, и гарантировать длительное социальное перемирие он не мог бы.

ЧТО ЖЕ МЫ имеем в России? Подряд третью выборную кампанию левая оппозиция выступает с программными заявлениями, главный смысл которых – неопределенность. Даже, скорее, внутреннее противоречие. Сегодня мы опять слышим от НПСР два ключевых утверждения: он – за рыночную экономику и он – против уравниловки.

Много раз сказано видными деятелями у нас и за рубежом, что термин "рыночная экономика" на деле означает старое понятие "капитализм", в которое неразрывно входит и "монетаризм". Просто ввели более благозвучный термин, чтобы людей не раздражать. Никакого иного смысла этот термин не имеет. Когда в конце 80-х годов рынок был представлен идеологами перестройки просто как информационный механизм, стихийно регулирующий производство в соответствии с общественной потребностью, это было сознательным обманом, в который уже давно никто не верит. Противопоставление "рынок-план" несущественно по сравнению с фундаментальным смыслом понятия рынок как общей метафоры капитализма. Как появилось само понятие "рыночная экономика"? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в некапиталистических и даже примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это – глубокий переворот в культуре и даже религии, а отнюдь не только экономике.

"Сборка" общества, основанного на рынке, идет через конкуренцию. Согласно Гоббсу, поскольку все люди борются за власть, никто не может чувствовать себя в безопасности с уже достигнутой им властью, не занимаясь постоянно тем, чтобы "контролировать, силой или обманом, всех людей, каких только может, пока не убедится, что не осталось никакой другой силы достаточно большой, чтобы нанести ему вред". Принять за идеал рыночную экономику значит отказаться не только от коммунизма, но и от главного стержня православной цивилизации – любви и взаимопомощи. Когда протестантский Запад повернул к капитализму, выбор между сотрудничеством и конкуренцией делался совершенно сознательно. Гоббс прямо сказал: "Хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее подавляя других, чем объединяясь с ними". Россия в начале века, перед лицом наступающего капитализма, также вполне сознательно сделала выбор в пользу сотрудничества (об этом писал П.Кропоткин в знаменитой книге "Взаимопомощь как фактор эволюции").

Когда спрашиваешь активистов КПРФ – из тех, кто общается с простыми людьми и не может уклониться от вопросов, – они, как правило, объясняют установку на рыночную экономику как тактический прием. Надо, мол, упокоить лавочников и предпринимателей, а то начнут в нас стрелять, не дожидаясь выборов. Это, на мой взгляд, наивная уловка, и обмануть она, повторяю, может только "своих". Надеяться на обман вместо соглашения и компромисса – детская иллюзия. Да просто нельзя такое объяснение принять.

Возможно, идеологи НПСР сами поддались обаянию "нейтрального" термина и считают, что он выражает что-то жизненное и понятное людям? Но нельзя переходить на новый язык, не увязав слова со смыслом. Повторю старую мысль: первая причина неудач – отсутствие своего языка. Использование языка противника, который владеет смыслом своих понятий, а мы – нет. Давно известно: кто владеет языком, тот и властвует. Уже около ста лет философы бьются над этой загадкой: что за сила в слове? Почему язык – главное средство господства? Есть разные теории, но факт несомненный. Потому-то такая борьба идет за школу – она дает детям язык, и его потом трудно сменить. Писатель Оруэлл дал фантастическое описание тоталитарного режима, главным средством подавления в котором был новояз – специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов. Понятие Оруэлла вошло в философию и социологию, создание новоязов стало технологией реформаторов – разве мы этого не видим сегодня в России! А вот формула из западного учебника: "главная задача идеологии – создание и внедрение метафор". Мы и живем сегодня в ложном мире новояза и фальшивых метафор.

Если уж использовать понятие рыночной экономики, то надо было бы выяснить, как понимают ее массы наших граждан. Я думаю, что они понимают этот термин именно как капитализм или, во всяком случае, как нечто совершенно иное, нежели знакомый им советский строй. Он явно был "нерыночной экономикой". Если так взглянуть на дело, то сразу взрывается еще одна мина: КПРФ заявляет, что в области политики ее программа предполагает переход к парламентской республике, а через нее – к советской власти. Но советская власть была лишь политической оболочкой советского жизнеустройства, которое основано было на нерыночной экономике.

Подойдем с другой стороны. Если оппозиция заявляет, что она – за рыночную экономику – значит, она считает, что эта самая рыночная экономика может быть построена в России за обозримый период. Что она лежит в "зоне возможного". Правда, прямо это никогда не говорится. Скорее всего, не говорится потому, что сами ораторы в этом сомневаются. Думаю, большинство граждан уже почти уверено, что по каким-то глубоким причинам рыночного общества в России построить не удастся. Почему-то все этому сопротивляется. Климат неподходящий. Но и без климата есть веские причины. Во многом упорное сопротивление рыночной реформе вызвано культурными особенностями народа. Не получается из нас ни акционеров, ни честных банкиров, ни налогоплательщиков. Но культура – тонкая материя, есть вещи и погрубее. Рыночная экономика – штука очень дорогая, она нам не по карману. Окажись вдруг мы все в рынке – большая часть русских сразу вымрет. Это все равно как семью вдруг заставить жить по законам рынка. Сварила жена борщ – платите все за тарелку борща по рыночным ценам. Оказывается, семья так выжить не может, слишком дорого для всех.

Жизнь ставит важные эксперименты, надо только глядеть. Была такая маленькая страна – ГДР. 14 млн. человек. Страна очень развитая: хорошие дороги, новый жилой фонд, прекрасные кадры, высокорентабельное сельское хозяйство, сильная промышленность. Жили здесь немцы, если не считать автомобилей и электроники, примерно так же, как в ФРГ (а кое в чем и получше). Вошла ГДР в ФРГ, и стали в ней перестраивать нерыночную экономику в рыночную. Сейчас пошел десятый год, как в бюджете Германии ежегодно выделяется 100 млрд. марок на "рыночную реформу в Восточных землях". Выходит, уже истратили 1 триллион марок (568 млрд. доларов) только на то, чтобы превратить вполне развитое хозяйство в экономику иного типа. И то ничего до сих пор не получилось. А ведь из ГДР никто не увозил марки на Запад, у них нет пьяницы-канцлера и олигархов, которые утаивают налоги. Во что же обойдется подобная операция в России? К чему кривить душой, эта операция невозможна. Если и дальше будут с идиотским упорством ее проводить, то просто Россия исчезнет. Такова реальность.

Вернемся к "слову". К понятию рынка. Может быть, все же идеологи НПСР как-то его необычно трактуют? Нет, трактовка обычная, это подтверждается второй частью платформы – отрицанием уравниловки. Рыночная экономика плюс отсутствие уравниловки – это и есть неолиберальная платформа, полное отрицание советского жизнеустройства.

Я бы лично мог объяснить так: наша трагедия в том, что молодежь России впала в соблазн испытать жизнь в конкуренции, а не солидарности. Почувствовать себя "белокурой бестией", поживиться разграблением страны, вырвать кусок хлеба у слабого. Что же нам делать? Не можем мы бросить наших сыновей в их самоубийственном проекте – вот мы и остаемся с ними, поддерживаем то, чего они хотят. Такое объяснение имело бы какую-то логику. Но она бесперспективна. Оставаясь с молодежью, которая заблуждается, нельзя же поддакивать заблуждению. Вести в яму, оправдывая свою тактику тем, что потихоньку от ямы отведем? Это – опять идея "просвещенного авангарда", ведущего неразумную массу под ложным лозунгом? Не очень убедительно, но что-то иное придумать трудно.

НАША ОППОЗИЦИЯ, снизу доверху, болезненно относится к критике. Это в нашем положении естественно. Но ведь совсем без критики тоже нельзя. В этой статье я не касаюсь ни политической линии наших левых партий, ни их тактики. Я говорю лишь о тех важных изъянах идейного оснащения, которые можно было бы исправить без особого труда. Если провести строгий логический анализ россыпи утверждений нашей оппозиции, мы придем к выводу, что они некогерентны – в них концы с концами не вяжутся. Это – плохой признак. Бывает, что и когерентные (внутренне непротиворечивые ) рассуждения ведут к неверным выводам, если основаны на неверных предположениях или ложной информации. Но некогерентные рассуждения ведут к ложным выводам почти неизбежно. Если некогерентность обнаружена, должны быть обязательно выявлены ее причины. Ведь они вполне устранимы!

      Первая причина разрывов в логике, как я сказал, – использование ложных слов и понятий. Не менее важно и то, что в нашем сознании сумели разрушить меру – способность верно "взвешивать" явления. Под дудочку наших меченых вождей мы согласились за слезинку ребенка, пролитую полвека назад, заставить целые народы пролить сегодня море кровавых слез. Из-за того, что в нашем доме какая-то дверца была сделана неудобно, мы разрешили сжечь весь дом. Для выезда за границу требовалось заполнить анкету, какой кошмар! Долой советскую власть!

Редко-редко на собрании наших активистов удается, с огромным трудом, убедить людей шаг за шагом ответить на вопрос: чего же мы хотим? Начинаем загибать пальцы: это хотим, чтобы было так-то, а это так-то. И вскоре оказывается, что люди просто хотят советского строя жизни (КПСС, номенклатура – это вещи второго порядка, исправимые). Но как только люди сами, с некоторым изумлением, к этому выводу приходят, встает какой-нибудь беззаветный борец с ельцинизмом, чудом уцелевший в Доме Советов, и говорит: "Не желаю!" Как так, почему? Оказывается, он был начальником строительного управления, а инструкции министерства мешали ему выполнить какую-то выгодную работу на стороне. Все правильно, мешали, проклятые. Дверца эта была устроена в нашем доме неудобно. Но ведь дом-то был теплым! Давайте взвесим достоинства и неудобства верными гирями. Невозможно!

Кажется, это мелочь, а на деле – камень преткновения всей нашей оппозиции. Пока его не своротим, не двинемся. Пока не восстановим чувство меры, ни о чем договориться не сможем. Вот сейчас в разных документах оппозиции предлагается как радикальный путь выхода из кризиса национализация нефтяной промышленности. Конечно, это неплохо. Но разве эта мера соизмерима с масштабами кризиса? На каких весах ее измерили? В 1997 г. вся выручка от экспорта нефти и нефтепродуктов составила 22 млрд. долларов. Выручка! Из нее половину предприятия сразу израсходовали на покрытие затрат. Если бы выплатили зарплату и что-то вложили в развитие, остались бы крохи. В лучшем случае 3-4 млрд. долларов. Ясно, что никакого существенного изменения в нынешнее положение это бы не внесло. Значит, нам отказывает наша способность измерять явления – и мы не видим чего-то главного. На 1999 г. дивиденды по акциям государства составят 1,5 млрд. рублей. Допустим, выкупили или отобрали все акции частников. Сколько будет дохода? Менее 5 млрд. рублей. Национализация без революции ничего не даст.

При раскрытии России глобальному рынку производство в ней невыгодно. Это вывод объективный, а не идеологический. В ответ слышим, что выход – в "соглашении с национальной буржуазией". Это странно. Почему "буржуазия". Которая вывозит капиталы за рубеж, вдруг раздобрится и отдаст их на восстановление Родины? Если всерьез признаем рыночную экономику, надо считать законным и разумным, что капиталы уплывают туда, где с них можно получить более высокую и надежную прибыль.

Возьмем ту же проблему "уравниловки" (то есть получения благ не через продажу рабочей силы, а на уравнительной основе – "по едокам"). Оппозиция обещает в будущем ее искоренить. Да, уравниловка создавала неудобства. Хорошему работнику иной раз могли заплатить столько же, сколько лодырю (хотя это, в общем, миф – просто человеку свойственно считать, что он заслуживает большего). Эта проблема, проблема управления, а не бытия, кстати, вовсе не порождена советским строем – она в той же степени не решена и в корпорациях США. Но примем, что такие неудобства были. Однако они по своему весу не идут ни в какое сравнение с главными, массивными частями уравниловки. Это – бесплатное образование и медицина, дешевое жилье и низкие цены на продукты питания. Все остальное – мелкие добавки.

Если НПСР обещает отказ от уравниловки, то в таком варианте рыночная экономика теряет даже черты западной социал-демократии – социал-демократия как раз соединяет капитализм с уравниловкой. Утверждение рынка и отрицание уравниловки коммунистами – вещь трудно объяснимая. Если ее не объяснить, большого успеха на выборах ждать невозможно. При этом потеря общего чувства и общего языка между организованной оппозицией и массой народа сыграет зловещую роль. Массам, "лишенным языка", ничего не останется, как сдвигаться к простым и разрушительным идеям и делам. "Какую кровавую угрозу таят в себе люди, коим пока зажали рот, но которые скоро освободят себе руки. Что сделают руки этого тела, которое неспособно говорить?" – писал В. В. Шульгин в начале века по поводу отсутствия русской печати. Но сейчас-то дело хуже.

Оппозиция имеет пока что огромный потенциал – 65% населения, которые не ходят на выборы. Эти люди в массе своей – противники рыночной реформы, хотя установки их противоречивы. Если бы оппозиция обратилась к ним с ясным и последовательным проектом, эти люди были бы активизированы как политическая сила. Но для этого надо, чтобы простые верные слова и надежная мера были найдены в ядре самой оппозиции.

И все более опасным становится незнание – как нашего общества, так и того, что происходит в мире. На Западе вырастают новые соблазны для наших подрастающих молодых радикалов, которых отталкивает от себя "цивилизованная оппозиция". Отверженные утрачивают иллюзии и культуру борьбы "по правилам" и переходят к тому, что уже получило в социальной философии название – молекулярная гражданская война. Если мы впустим ее в Россию, как уже впустили сексуальную революцию и наркоманию, чаша страданий будет переполнена. Это толкнет к русскому фундаментализму, по сравнению с которым большевизм начала века покажется добродушным либеральным течением.


ПАТРИОТИЗМ – НЕ АБСТРАКЦИЯ

"Завтра", № 33(298), 17-08-99

НЕ ДОЖИДАЯСЬ указа Ельцина о начале выборной кампании, академик Игорь Шафаревич опубликовал свой очередной труд "Зачем нам сейчас об этом думать" ("Завтра", 1999 г., 29, под рубрикой "Национальная идея").

Главная его мысль в том, что для приверженцев советского строя характерна "ненациональность, "нерусскость" (в делах, а не на словах). Это погубило и КПСС, губит и нынешнюю КПРФ, и все примыкающие к ней движения. И. Р. Шафаревич даже указывает степень "равнодушия к судьбе русских" у коммунистов, сравнивая их с криминальной буржуазией. По его словам, "марксистская нерусскость – это тенденция слоя, чуждого основной части народа". Слоя, "ничем не лучшего, чем новые русские". Мол, Варенников ничем не лучше Березовского. И если он не сожжет свой партбилет, как Марк Захаров, то "останется в стороне от борьбы за Россию".

Что ж, как выражается другой известный антикоммунист, это "сильный ход". И если И. Р. Шафаревич, как припев, повторяет, что судить надо по делам, а не по словам, то каждому ясно: напечатать к выборам статью с уничтожающим обвинением в адрес КПРФ и всех (!) примыкающих к ней движений – дело. Причем важное политическое дело.

ВПРОЧЕМ, ОТСТАВИМ ЭМОЦИИ и вчитаемся в статью И. Р. Шафаревича. Первая ее мысль в том, что марксизм якобы враждебен русским. Те, кто подпадает под его влияние, обретают "нерусскость". И. Р. Шафаревич обходит молчанием тот факт, что марксизм был буквально с жадностью воспринят практически всем культурным слоем России и стал частью русской культуры. Этого не произошло на Западе. Почему? Не объясняя и даже не упоминая этого факта, И. Р. Шафаревич снижает разговор до уровня промывания мозгов.

Никто ведь не навязывал нам марксизм. Русская мысль в период кризиса сословного общества и государства сама искала для себя идейную платформу по своей мерке – как искал подходящую для Руси религию Владимир. Почему же марксизм? Конкурируя с либерализмом, он отличался своей всечеловечностью. Будучи тесно связан с наукой, марксизм лучше объяснял общество. Исходя из идеи преодоления отчуждения между людьми, какое породила частная собственность, марксизм нес огромный заряд оптимизма, в отличие от пессимизма буржуазной идеологии.

Именно эти качества, созвучные идеалам русской культуры, объясняли тягу к марксизму в России. Его освоила не только интеллигенция, но и значительная часть рабочих. Через "школу" марксизма прошли даже многие религиозные мыслители (Н. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк). Потом приобщились и крестьяне – сестра Есенина в избе открывает пузатый "Капитал". Так что, пытаясь сегодня вызвать у русских ненависть к марксизму, И. Р. Шафаревич идет против исторической правды, он порочит идейное течение, которое целую эпоху играло важную роль в скреплении нашего культурного ядра.

Да и вообще культура большого народа ("русскость") не может зависеть от идеологии. Неужели Клюев, став коммунистом, приобрел от этого "нерусскость", а Шолохов перестал быть русским писателем? Искренний коммунист маршал Василевский разве потерял русское воинское чувство? Рубцов с его нежным отношением к советскому строю стал "чуждым народу"? Или все они были неглубокими людьми, недопонимали то, что открылось И. Р. Шафаревичу? Увязывать "русскость" и марксизм – такой механицизм и редукционизм, которого не ждешь в конце ХХ века.

ВТОРАЯ МЫСЛЬ И. Р. Шафаревича такова: коммунисты, руководившие советским проектом, следовали догмам марксизма, и их политика поэтому всегда носила антирусский характер. И будет носить, если к власти придет КПРФ (впрочем, она, по словам И. Р. Шафаревича, "гибнет", так что нет проблем).

Проводя эту мысль, И. Р. Шафаревич не взвешивает в целом все реальные условия и результаты советского строя. Он приводит отдельные детали, обращаясь к чувствам читателя. К каким же чувствам? К тем же, на которых играли Г. Попов, Ю. Афанасьев и прочие нуйкины. Прежде всего это дремлющая в каждом из нас "ревность обделенного". Приятно услышать, что кто-то злоупотребляет твоей добротой – все Яго это знают.

Это была одна из технологий разрушения "империи СССР": русским говорили, что их объедают узбеки и таджики, а узбекам, приехавшие из Москвы демократы, в наспех надетых тюбетейках шептали, что их объедают русские. Казалось бы, сегодня, когда мы уже вкусили плоды этой пропаганды, повторить ее в столь простой форме невозможно. Но И. Р. Шафаревич повторяет.

"В российских вузах готовилась национальная интеллигенция... В тяжелейшие годы войны были созданы Академии наук Казахстана и т. д.", – вот что творили коммунисты. Значит, не надо было готовить национальные кадры? И не надо было русским учиться в Ташкентском университете? Но ведь эта мысль противна самым исходным устоям России и даже Руси. Я бы сказал, что это и есть самая неприкрытая "нерусскость".

Легко перейти грань, отделяющую просвещенный национализм от того, что служит двойником космополитизма в разрушении русского сознания. Русские, двигаясь к Тихому океану, не были колонизаторами, а строили общую державу. Они помогали другим народам, подтягивали до своего уровня – и сами многому у них учились. И вся земля тогда была наша – всех нас. В этом убедили людей и культурными, и политическими, и даже экономическими средствами. Это – важнейшее свойство "русскости". На этом поскользнулся Гитлер, он и его психологи этого не поняли.

И. Р. Шафаревич зовет нас к иному – отказу от державности. Это можно обсудить как вариант на будущее, но к чему разрушать историю! Да, если обойтись льном и пенькой, то не надо было русским трудиться над созданием в Узбекистане современного хлопководства. Допустим, сегодня наконец-то ивановские ткачихи зажили счастливо без хлопка, но зачем же третировать за ошибку полувековой давности!

И. Р. Шафаревич настолько отвергает державность, что вводит в словарь оппозиции понятие "коренные русские земли". До сих пор это понятие пользовали демократы, особенно успешно – в Нагорном Карабахе. В 1992 году И. Р. Шафаревич выразил удовлетворение тем, что "три славянских лидера" расчленили СССР – отогнали от нас нахлебников с их паршивым хлопком и ураном. Сегодня он подкладывает мину уже и под РФ.

К чему мы придем, мысля в категориях "коренной-некоренной"? К тому, что чуваш за Окой скажет: "Это моя коренная земля". И если недавно 98% чувашских подростков при опросах говорили, что они – русские (нисколько при этом не поступаясь своей "чувашскостью"), то, почитав И. Р. Шафаревича, они призадумаются.

За державным чувством русских стоят не только идеалы, но и тяжелый опыт и расчет. В наших географических и исторических условиях лишь через империю-семью, а не колониальную империю, мог русский народ вырасти и создать независимое, самодостаточное по ресурсам большое государство. Ни через колонии, ни через рынок русские не смогли бы получить необходимых для независимости средств. Сегодня это видно наглядно. Чего же хочет И. Р. Шафаревич? Чем он нас соблазняет?

ЗА ВСЕМ ЭТИМ стоит главная, на мой взгляд, мысль И. Р. Шафаревича. Мысль давняя и, видимо, для него важная. В этой статье он подводит к ней читателя обиняком, через вторичные проблемы (марксизм, сталинизм, "нерусскость"). А прошлым летом в газетных интервью, данных по случаю юбилея, он подтвердил эту мысль четко: социализм есть противоестественный для человека общественный строй и ведет к смерти. (Хотя и эта бьющая на эмоции метафора заводит в тупик: ведь всякая жизнь есть путь к смерти. Что же теперь, не жить?).

Этот приговор И. Р. Шафаревича социализму, тем более после десяти лет раздумий и наблюдений, очень важен. Из него читатель должен сделать вывод, что для оппозиции мысль о восстановлении основных принципов советского жизнеустройства неприемлема – зачем же возвращаться на "путь к смерти"!

Вообще концы с концами тут не вяжутся. Если социализм – путь к смерти (и капитализм – тоже, это "два пути к одному обрыву"), то в чем же для России путь к жизни? Ведь выбор, помимо капитализма и социализма, невелик: первобытный строй, рабовладельческий, феодализм. Что из этого набора нам предлагается? Ведь что-то же имеется в виду! Нельзя же жить абстрактно, совсем вне общественного строя.

Советский проект, взятый в его главных чертах, был продолжением самобытного пути России в новых, резко усложнившихся для нее условиях ХХ века. Главная задача Запада и его подручных – сломать именно этот путь России, а вовсе не такие его оболочки, как социальный строй или идеологию. Поэтому разрушение образа советского строя абсолютно необходимо для победы над Россией. И. Р. Шафаревич "целит в коммунизм, а стреляет в советский строй". Это – главное.

При этом И. Р. Шафаревич игнорирует то, что известно о советском строе и из науки, и из опыта. Питирим Сорокин, продолжавший линию Н.Данилевского, писал в 1944 г.: "Россия конструктивной фазы революции представляет собой увековечение жизненно важных тенденций дореволюционной России". Именно жизненно важных, а не второстепенных – это мы видим, когда как раз эти тенденции и прерваны реформой.

И. Р. Шафаревич пишет совершенно противоположное: "Революция, гражданская война, коллективизация, раскулачивание, раскрестьянивание не дали реализоваться тому собственному пути, который вырабатывался Россией. Сейчас происходит лишь юридическое оформление этой потери независимости". То есть Россия потеряла независимость при Сталине, а Горбачев и Ельцин – лишь писари, оформившие акт.

Зачем нам говорят сегодня о благодатном развитии России в начале века, якобы прерванном революцией? Ведь это неправда. Да, развивалась та самая "дополняющая Запад" промышленность, почти целиком принадлежащая иностранному капиталу, за развитие которой сегодня ратует Чубайс. Вот каково было положение к 1910 году.

В металлургии банки владели 88% акций, 67% из этой доли принадлежало парижскому консорциуму из трех банков, на все банки с участием (только участием) русского капитала – 18%. В паровозостроении 100% акций у двух банковских групп – парижской и немецкой. Судостроение – 96% в руках банков, 77% – у парижских. В нефтяной промышленности 80% капитала у групп "Ойл", "Шелл" и "Нобель", у них 60% всей добычи нефти и 3/ 4 торговли.

Далее захват российской промышленности и торговли не ослабевал, а усиливался. В 1912 г. у иностранцев было 70% добычи угля в Донбассе, 90% добычи всей платины, 90% акций электрических и электротехнических предприятий, все трамвайные компании и т. д. При сумме государственных доходов России в 1906 г. 2,03 млрд.руб. государственный долг составил 7,68 млрд., из них 3/4 – внешний долг. Дефицит госбюджета составлял почти 1/4 доходов и покрывался займом. По данным академика Тарханова (1906 г.), русские крестьяне в среднем потребляли пищевых продуктов на 20,44 руб. в год, а английские – на 101,25 руб. В чем же здесь усматривает И. Р. Шафаревич "собственный путь России", который не следовало прерывать?

И. Р. Шафаревич видит сегодня выход из кризиса в "национальном единении", и надо понимать, что оно существовало в России, пока "она шла по собственному пути" – без марксизма. Это неправда. Господствующие классы относились к трудящимся России с жестокостью – все более и более подлой и оскорбительной. Об этической стороне этой жестокости стоит поговорить отдельно, а вот сухой факт. В 1911 г. Россию поразил жестокий голод. Однако за рубеж вывезли 8,7 млн. тонн хлеба – более половины (53,4%) всего товарного хлеба. Какое же здесь "единение" – наживаться на вывозе хлеба в голодный год?

Был и в советское время голод – в 1932 – 1933 гг. В годы перестройки шипели, будто он был вызван резким увеличением экспорта зерна для покупки промышленного оборудования. Это неправда. В 1932 г. экспорт был резко сокращен – с 5,2 млн. тонн в 1931 г. до 1,8 млн. тонн (сравните с 1911 г.). В конце 1934 г. экспорт вообще был прекращен. Не были чрезмерными и государственные заготовки – менее трети урожая. Голод 1933 г. был вызван общей катастрофой коллективизации. А голод 1911 г. был при экономическом процветании. Это – принципиальная разница.

Говоря о "нерусскости" советского строя, И. Р. Шафаревич поминает эксцессы и групповые схватки. Но есть же фундаментальный показатель состояния народа – продолжительность жизни. Это – обобщенный показатель, отражающий положение той или иной этнической общности людей (условия труда, питания, быта, здравоохранения).

Такие данные (по материалам переписи 1897 г.) имеются. В европейской части России ожидаемая при рождении продолжительность жизни была у русских мужчин 27,5 года. А у латышей – 43,1, у молдаван – 40,5. Такова была жизнь русских при православном царе и полной "русскости" его режима – в самое процветающее время, без марксизма и революций.

Так пусть наши патриоты-антисоветчики наконец-то честно и громко признают, что именно советский строй (и только он!) резко сократил этносоциальное неравенство русских. В 1988-1989 гг. ожидаемая продолжительность жизни была у русских мужчин 64,6 года, а у латышей – 65,9, у молдаван – 65,1. Почти сравнялась. Так что русские рано умирали при царе и при Ельцине, а жили долго только при советском строе. И это перевешивает все шпильки, которые втыкает в спину коммунистам И. Р. Шафаревич.

Почему русские сдали советский строй – особая тема. А.Зиновьев считает, что оказались не на высоте задачи ("не по Сеньке шапка"). Я так не думаю. Сложилось слишком много антисоветских сил и интересов, они использовали ряд очень уязвимых точек советского строя. Наши искренние марксисты (а не марксизм) в этом виноваты, как виноваты обойденные с тыла солдаты. Эту тему И. Р. Шафаревич не трогает, и мы не будем.

Но все прекрасно помнят (и это замалчивает И. Р. Шафаревич), что краткий исторический период максимально полного национального единения был как раз советский период! И экзаменом были не слова, а тяжелейшая война (а до этого – невиданная индустриализация). Такое единение было возможно только при соответствии жизнеустройства и идеологии чаяниям и интересам народа. А это для России и есть максимальная "русскость". Становился строй все менее советским – все меньше получал поддержки. Этим и был вызван крах 1991 года.

В ЭТОЙ ПОСЛЕДНЕЙ СТАТЬЕ хорошо высветились методические особенности рассуждений И. Р. Шафаревича. Первая – он преданно следует официальной идеологической советской мифологии. Можно бы сказать "антисоветской", но это близнецы-братья. Мифы одни и те же, только в одном случае со знаком "плюс", а в другом – "минус". Согласно картине, нарисованной И. Р. Шафаревичем, советский строй творился, исходя из догм марксизма в кабинетах Смольного и Кремля. Это далеко от истины.

История Советской России началась в крестьянской революции 1905-07 гг., без участия коммунистов, а тем более теории марксизма. Тогда возникло множество крестьянских республик, и сельские сходы создавали то, что потом получило имя "Советы". Все стратегические решения принимались большевиками под давлением чрезвычайных обстоятельств и под давлением снизу. И каждый раз отход от догм марксизма давался с боем и приводил к очередному расколу и антисоветизму отколовшихся. Большевики более чутко, чем другие партии, относились к давлению масс, но и они сопротивлялись национализации и земли, и предприятий.

Второе свойство "метода И. Р. Шафаревича" – концентрировать внимание не на реальном жизнеустройстве (как жили люди, чем питались, чего боялись, на что надеялись), а на интригах в коридорах власти. "Сталин подумал, Троцкий пошутил, Паукер рассказал..." И хотя И. Р. Шафаревич сам рассказу Паукера не доверяет, но использует его как аргумент.

Это – свойство элиты любого толка. Отсутствие интереса к "структурам повседневности", которые и определяют суть строя, удивило меня, когда я стал ездить на Запад и приходилось беседовать с коммунистами и социал-демократами. Ты им хочешь объяснить, как устроено советское предприятие и почему порезали скот в 1931 г., но они и не слушают. Кому это нужно – рабочие, колхозники. Ты расскажи лучше, что там Каменев в Коминтерне воду мутил?

Третий метод И. Р. Шафаревича – применять очень абстрактные понятия, которые засовывают в один мешок совершенно разные явления. По сути, это подмена понятий. Говорить "социализм – путь к смерти" и иметь в виду социализм Сен-Симона и Кампанеллы, в то время как речь идет о советском строе. Говорить о "нерусскости" коммунистов и ссылаться на Троцкого и Яковлева, а потом переносить это на КПРФ. Выходит, и ученик Сартра Пол Пот, и Василий Стародубцев – одно и то же, потому что называют себя коммунистами? Так мы дойдем до того, что и Православие, и "Белые братья" – одно и то же, потому что у них фигурирует слово "Христос".

Даже если взять только российский социализм и коммунизм – это сложное и внутреннее противоречивое течение. В гражданской войне столкнулись две ветви социализма – меньшевики и эсеры (белые) против большевиков (красных). Их проекты были несовместимы (либеральный социализм против коммунизма). Победили красные, и практически сразу же внутри них началась борьба коммунистов-западников против почвенных. Она разрядилась репрессиями 30-х годов как части большой гражданской войны, но ведь их проекты также были несовместимы. Мировая революция – или строительство социализма в одной стране. И люди это чувствовали, потому в ходе революции обыватели различали "коммунистов" (космополитов) и "большевиков". Обыватели различали, а И. Р. Шафаревич нас сегодня убеждает, что все это – одна "нерусская" партия.

Общее свойство антисоветских трактатов И. Р. Шафаревича в том, что он, отвергая советский проект как "не наш", никогда не говорит, чего же он хочет. Как бы, по его мнению, надо было поступить в той или иной исторической ситуации? С кем бы он был из реально существовавших политических сил? Нельзя же отвергать вообще все.

Вот, по его мнению, не надо было проводить коллективизацию. Допустим. Но ведь известны чрезвычайные условия, в которые попала страна: село, получив землю, стало самодостаточным и не имело внутреннего импульса к росту производства. 90% пашни вернулось к трехпольному севообороту. Производство зерновых остановилось на довоенном уровне: 1913 г. – 76,5 млн. тонн; 1925 г. – 71,7. Индустриализация, которая в силу очевидной необходимости была начата с тяжелой промышленности, еще не могла дать товаров для рыночного обмена; хлеб не пошел на рынок, и возникла угроза голода.

Когда сегодня говорят, что не надо бы коллективизации, лучше было продолжить НЭП, то это просто сентиментальные пожелания, никакой ответственности за страну в них нет. Экономическое моделирование варианта продолжения НЭП было проведено в 1989 г. и показало, что в этом случае не только не было возможности поднять обороноспособность, но и годовой прирост валового продукта опустился бы ниже прироста населения – страна неуклонно шла бы к социальному взрыву из-за нарастающего обеднения населения.

После тяжелых дебатов выход нашли в коллективизации. И. Р. Шафаревич называет ее "раскрестьяниванием", но это – идеологический штамп. Согласно главным признакам крестьянства как цивилизационного явления, колхозники так и остались крестьянами, не превратились ни в фермеров, ни в рабочих.

Что же И. Р. Шафаревич предлагает вместо коллективизации – хотя бы сегодня, с высоты опыта 70 прошедших лет? Предлагает "сосредоточить все силы на поиске другого пути". Но за 70 лет можно было бы этот другой путь ретроспективно найти. Так, давайте, укажите. Не укажут, потому что другой путь известен – фермерство.

В конце 20-х годов создание в России фермерства через расслоение крестьянства было нереальным, но пробуждало те же источники сопротивления, что парализовали реформу Столыпина. В новых условиях, после гражданской войны, шансов на успех этого пути было еще меньше, чем в 1906-14 гг. Этот вопрос досконально и без всякого доктринерства обсуждался в 1920 году, когда вырабатывалась программа НЭП. Потому и молчит И. Р. Шафаревич, ничего не предлагает.

То же самое – сегодня. Страна парализована, надо вылезать из ямы, а убедительной программы нет. Положение действительно сложное, любой шаг сегодня опасен, и опасности очень необычны. Какие меры принять? "А они более-менее ясны всем", – вот ответ И. Р. Шафаревича. Но они именно не ясны, и читатель – весь внимание. Что же скажет И. Р. Шафаревич? А он предлагает не перечень мер, а благие пожелания в духе Манилова: "Прекратить воровство в общенациональном масштабе". Ничего себе совет. Кому он направлен – генпрокурору Скуратову? Ворам? Перед нами явление общенационального масштаба, следовательно, обусловленное глубокими социальными причинами, а нам его советуют просто "прекратить". Прискорбно читать такое в газете оппозиции.

Другая "более-менее ясная всем" мера: "нужна власть, которая на деле показала бы, что она народу – не враг". Очень милый совет, жаль, что это раньше никому в голову не пришло. Кстати, вопрос попроще: если коммунисты насмерть поражены "нерусскостью", то за кого советовал бы голосовать И. Р. Шафаревич? Или вообще не ходить на выборы – сразу вооруженное восстание? Иначе как появится "хорошая" власть? Хотелось бы чуть-чуть ясности.

ПЕРВАЯ ТРЕТЬ СТАТЬИ посвящена "нерусскости" Сталина. Доводы – ссылка его на слова (часто поминал, что марксист). Но из этого не следует никакой русофобии, из этого даже не следует, что Сталин действительно был марксистом. Не принимаем же мы всерьез, что Бурбулис демократ оттого, что он постоянно себя так называл.

Странно выглядит пассаж о книге "Экономические проблемы развития социализма в СССР", которая, по мнению И. Р. Шафаревича, "ясно характеризует идеологию и тип мышления Сталина". Какая там идеология? Там трудные размышления с интуитивными догадками. Сталин не готов был высказать их жестко, но там уже есть предвидение краха. Там Сталин предупреждал, что советское хозяйство – не хозяйство ради прибыли, что Марксов закон стоимости в нем не действует, что "переход к рынку" может его разрушить. Большего он тогда не знал, но и это было много. Предупреждения Сталина явно отвергли лишь на Пленуме ЦК КПСС 1965 г. – начали "реформу Либермана", но тогда еще были силы затормозить. Потом Горбачев довел дело до конца, а пожирать труп нашего народного хозяйства дали нынешним.

И над этим трудом издевается И. Р. Шафаревич: видите ли, Сталин Кейнса не процитировал. Но он же не кандидатскую диссертацию писал. Кстати, когда в 1941 г. он обсуждал с экономистами макет учебника политэкономии, предупредил: "Если на все вопросы будете искать ответы у Маркса, то пропадете. Надо самим работать головой, а не заниматься нанизыванием цитат".

Но, впрочем, и книга – это всего лишь "слова". Как с "делами"? Случаев, когда Сталин действовал, исходя из интересов русского народа, И. Р. Шафаревич не припоминает. Я, говорит, таких случаев привести не могу. Потому и вывод: "Сталин был политиком выдающимся, но не нашим, не русским". А русские, эти прирожденные дураки, любили Сталина вплоть до культа его личности.

А вот и "дела", из которых видно, что Сталин поступался интересами русских: он не отпускал солдат с фронта в отпуск, чтобы те поддержали уровень рождаемости. А Гитлер отпускал – именно для этого (вот бы нам такого вождя!). К чему же это привело? "В результате русские перенесли такой демографический удар, что в начале 80-х годов в школах РСФСР училось приблизительно столько же детей, как и до войны". Представляете? "Демографический удар" был результатом не гибели русских на фронте и в тылу, а каприза русофоба Сталина, который не давал солдатам секс-отпусков.

Русофобию Сталина И. Р. Шафаревич видит и в том, что во время войны были убиты 1 русский из 16 и 1 узбек из 36. Что означает этот туманный намек? Узбекам по тайному приказу Сталина давали бронь? Узбекам по блату выдали бронежилеты? И что вообще означает "убит во время войны"? Жители Хатыни убиты или нет? А почему там ни одного узбека не было? Но, главное, хотелось бы спросить И. Р. Шафаревича: а сколько узбеков было убито в Первой мировой войне? В той же пропорции, что и русских? Ведь тогда правителем был не русофоб-марксист, а православный патриот. Почему бы не сообщить?

ДА, УСТАНОВКОЙ советской политики было именно выравнивание уровня развития всех частей страны. Это можно видеть на длинных временных рядах, сравнивая множество показателей. Надо ли понимать И. Р. Шафаревича в том смысле, что он считает политику развития всей страны как целого неправильной? Тогда лучше бы сказать прямо. Прямо не говорят, потому что эта политика была очевидно разумной.

И. Р. Шафаревич представляет Сталина распылителем русских земель – раздавал, мол, направо и налево из-за своих коммунистических убеждений ("передал Порт-Артур Китаю и т. д."). До такой трактовки никто еще не доходил. При этом лихо связываются разные исторические эпохи: Казахской ССР в 1936 г. "передали многие коренные русские земли", и русских там теперь жестоко притесняют. Сталин виноват!

Русских сегодня жестоко притесняют и в Казахстане, и в РФ не потому, что в 1936 г. где-то не там провели линию, которая тогда ни на что не влияла. Русских притесняют потому, что Россию (СССР) победили в "холодной войне", расчленили страну и уничтожили советский строй. И сделал это наш враг при активном содействии И. Р. Шафаревича – что же скрывать. В. Максимов хоть с болью признал: "Целились в коммунизм, а попали в Россию". А И. Р. Шафаревич и сегодня целится и стреляет. Может, хватит?

Признавая, что образ Сталина обретает силу у части оппозиции, И. Р. Шафаревич дает этому странную трактовку: "Это... – ожидание вождя, который нас спасет от надвигающейся гибели. При этом наши собственные усилия становятся излишними, ненужными". Это, мол, то же самое, что и упование на западные инвестиции и МВФ.

Как это все надуманно! Сталин, как мы его помним, несовместим с образом вождя, при котором не нужны собственные усилия людей. Наоборот, по своему типу это именно мобилизующий вождь – командир, ведущий на прорыв. Он организует людей на сверхусилия, но при этом и сам работает так же, не щадя себя. Как можно сказать, что это – аналог кредитов МВФ?

Почему же И. Р. Шафаревич уделил столько места "разоблачению" Сталина? Потому что сегодня люди несут портреты Сталина именно как символ сплочения и силы народа, символ такой организации нашего жизнеустройства и наших действий, при котором русский народ выходил из самых тяжелых испытаний. При котором у нас все получалось, при котором мы побеждали. И это жизнеустройство – советский строй. Вот его-то и надо опорочить, принизив образ Сталина. Так же, как старались опорочить, например, Зою Космодемьянскую.

Так и написана остальная часть статьи. Слова, призывающие к заботе о русских, в ней прикрывают подтачивание и разрушение уже не советского строя, а его исторического образа. Дело это несправедливое и противное правде. Оно – во вред русским, каким бы патриотом ни был лично И. Р. Шафаревич.


ПЕРВЫЕ ШАГИ К ПОБЕДЕ

"Завтра", № 35 (300), 01-09-99

ВЕТЕРАНЫ-ПОБЕДИТЕЛИ в лице В.Варенникова призвали нас объединиться под знаменем Победы. Надо понимать, что НПСР заканчивает свое бытие – так же, как закончил свои дни Фронт национального спасения. Без подведения итогов и без выяснения причин несостоятельности. Политики лепят блоки, фронты и избирательные списки по неведомым нам признакам. Что ж, на то и политика. Мы так до сих пор и не знаем, почему вечный враг Ленина и большевиков Троцкий приехал летом 1917 года из Америки с целой бригадой резвых молодцов и вдруг занял второе место в партии, а его молодцы – важнейшие посты. Значит, иначе было никак нельзя, и пришлось их потом выковыривать с кровью.

Но победа – не политика. Это символ святой и почти для каждой семьи потаенный. За ним – наши мертвые, которые еще и в третьем поколении нас не оставили. Такие символы позволительно вытаскивать лишь в последнем бою, надев чистую рубаху. Понимают ли наши "члены президиумов", какое знамя выбрасывают, к чему оно их обязывает? Подумали ли они семь раз, прежде чем отрезать?

Нам-то внизу легче. Грань между жизнью и смертью почти стерлась. Все эти "согласия ветвей власти" и "круглые столы" Селезнева с Чубайсом для нас уже безразличны, да нам и не сообщают, о чем они там переговариваются. Так что нам терять нечего. Поддержим и этот последний призыв. А обманут – оставим правнукам записку с именами иуд и подохнем. Другие подрастут, умнее нас. Как-нибудь вытравят семена продажного номенклатурного сословия и наведут порядок. Может, русский корень опять пробьется.

Когда говорят слово "Победа", то сжигают корабли. Это – слово тотальной войны, когда нет надежд ни на мирный договор, ни на великодушие врага. Когда зовут на войну, не прельщают "одобрительными телефонными звонками и факсограммами, которые обрушились на "Советскую Россию". Лучше скажите: за что война, над кем победа, кто будет рядом с нами и сзади. Как идти на войну, если то Говорухин воткнет тебе нож в спину, то Шафаревич. Кто нас снова пошлет на Останкино: Руцкой?

Когда идешь в бой, тебя ведет образ Родины. Это так, но одной метафизикой, вероучением и прочими небесными материями не обойтись. Что бы ни говорили наши идеалисты, родина становится матерью, когда в ней справедливо жизнеустройство. Справедливо в главном, а не в мелочах, и к народу, а не лично к тебе (хотя есть мелочные люди, отщепенцы). Сила Красной Армии в гражданской войне была не только в идее, а и в том, что 9 миллионов семей красноармейцев получали от советской власти паек.

Так что первое, что вправе спросить человек, которого зовут на войну добровольцем: в чем ваша справедливость, кто даст кусок хлеба моей вдове и детям, какое жизнеустройство вы установите после Победы? Пока у нас были НПСР и "круглые столы", ясно на этот вопрос не отвечали, но теперь молчать нельзя. Язык войны должен быть простым и четким, так что пусть будущие командиры потрудятся ответить. Или, пока не поздно, уберут в чехол знамя Победы и сдадут его в Исторический музей.

Последнее, что удалось понять из документов НПСР, сводится к тому, что он за рыночную экономику и, придя к власти, не допустит уравниловки. Я спрашиваю: снимаются эти программные положения? Если они сохраняются, то о какой победе речь? Именно разрушение нашего нерыночного хозяйства и устранение уравниловки привело нас к поражению. С кем же ведется война?

Надо все-таки объяснить, в чем мы видим суть поражения? Для меня поражение в том, что старуха просит на хлеб в метро, а бывший ученый катит тележку в свой ларек. Это – результат рынка, который так нравится НПСР. И вовсе не "дикого рынка", который якобы испортил Чубайс, а сделал бы хорошим Маслюков. При рынке России наука будет не нужна. А без уравниловки русская старуха так и будет просить на хлеб. За что же я должен буду воевать? За то, чтобы "Уралмаш" и "Красное Сормово" у Кахи Бендукидзе отнял какой-нибудь Колупаев, а вместо Березовского в "ЛогоВАЗе" сел Разуваев? Зачем для этого война? Они и так скоро договорятся, на "круглых столах". В Мексике американцы владеют почти всей промышленностью, но ни одной англо-саксонской фамилии не мелькает.

Если надеваем тельняшки и называем пароль "Победа", мы обязаны содрать с себя паутину туманных идеологических понятий. Они были нужны, чтобы ходить на "круглые столы" в "приличное общество" – но, похоже, вошли в привычку. "Рыночная экономика" – из числа таких слов. Это ведь просто капитализм. Так и пусть его Чубайс строит, он это сделает лучше, чем коммунисты. А что значит "смешанная экономика"? И в Италии смешанная – у нас будет так же? Но в Италии государственное предприятие действует на рынке труда как капиталист, только прибыль идет в казну. А мы-то ждем другого! Мы ждем, что государственное предприятие у нас будет социалистическим, а частный предприниматель будет уважать трудовой коллектив как разновидность артели. А значит, в России никто не будет страдать от голода и холода – и социализму, и артели присуща уравниловка, право на жизнь для каждого, минимум благ каждому сыну Родины.

Я не потому требую ответа, что мне хотелось бы вернуться к тупости плановой системы. Да, она задушила много энергии и много инициативы. Автобус от станции ходит раз в два часа, а попробуй мужик подработать на своем "Москвиче" – за кустом его стережет инспектор ГАИ. Тупость. Но в тысячу раз хуже, если нас от тупости плана загонят в "рынок", в тупость наживы: теперь автобус вообще не ходит, а денег заплатить частнику почти ни у кого нет. И старики плетутся с рюкзаками.

Почти каждому сегодня ясно: ориентация на "рынок" с идеей "Победы" несовместима, и надо делать выбор. Хватит сидеть на двух стульях. Расшифруйте слово "Победа"! Это прежде всего восстановление минимума независимости. Этот минимум – кормить себя самим. Нельзя же проклинать "мировое зло" и выпрашивать у него кредиты на хлеб. Может ли Россия сегодня восстановить разгромленное сельское хозяйство на началах рыночной экономики? Нет, не может. Чтобы пополнить только тракторный парк до ничтожного уровня в 10 машин на 1000 га (при европейской норме 120 машин), надо сразу дать селу 1 млн. тракторов. Это – весь годовой госбюджет России. Но тракторы – лишь часть необходимой базы. Не меньше стоит удобрить одичавшую почву, восстановить парк грузовиков и комбайнов, пополнить вырезанное на 2/3 стадо. Денежные средства, потребные для этого при рыночных отношениях, находятся вне зоны мыслимой реальности. Нечего о них и говорить.

После войны за два года достигли довоенного уровня промышленного производства – при том, что была разрушена половина европейской части страны, основная промышленная зона. Как этого добились? Откуда взялись такие финансовые средства, без займов и плана Маршалла? Только с помощью хозяйства, основанного на нерыночных, безденежных принципах.

Второй признак победы – восстановление жизнеспособности и здоровья населения. Отчего умирают и болеют наши люди? От тяжелого удара бедности, от нехватки денег на молоко и на лекарства. Сегодня обеднение половины народа столь глубоко, что доведение потребления бедняков до минимального уровня потребует сразу около 140 млрд. руб. Ясно, что таких средств при рынке и без "уравниловки" эти люди не получат и демографическая катастрофа приостановлена не будет.

Кого мы обманываем, обещая продолжение курса рыночных реформ и в то же время поднимая знамя Победы? Давайте покончим с этой двусмысленностью. Зачем нам завлекать в наш стан тех, кто ненавидит тот строй, который только и совместим с победой и независимостью России? Чтобы они нам в критический момент выстрелили в спину?

Повторяю, что восстановление народного хозяйства вместо устроения рыночной экономики ничуть не означает ни полного огосударствления, ни тотального планирования. Очень большое поле может быть оставлено и народным предприятиям, и частной собственности, и предпринимательству. Важно, в какие рамки все это поставлено и что "выбрасывается" на рынок. Давайте по этим вопросам наведем ясность, и тогда будет видно, кто с нами вместе, кто союзник, кто обещает до Победы сохранять нейтралитет, а кто будет воевать против нас. Как можно раз в полгода называть возможным союзником Явлинского, когда по всем главным вопросам он к мадам Олбрайт ближе, чем Ельцин!

Говоря о союзниках, деятели НПСР обычно делают упор на "отечественных предпринимателях". Видимо, предполагается, что трудящиеся и так стройными рядами идут за оппозицией. Это ведь не так, особенно в отношении молодежи. Но раз уж речь о нашей новой буржуазии, поговорим о ней. Получить ясный ответ о том, что подразумевается под словом "отечественный", раньше не удавалось. Теперь уже отмалчиваться нельзя, раз это наши товарищи по окопу.

Так кто "отечественный" – тот, у кого предприятие находится в России или тот, кто сам живет в России? В США есть ясные приоритеты в поддержке, которую государство оказывает предпринимателям: первые – американские хозяева предприятий, находящихся в США, вторые – иностранные хозяева предприятий, находящихся в США; третьи – американские хозяева предприятий, находящихся за границей. А как у нас? Граждане Израиля братья Черные, владельцы Красноярского алюминиевого завода – отечественные или нет? Кому будет поддержка (за счет нас), кто наши союзники?

Второй вопрос еще более неприятен: когда, где и в каких выражениях представители "отечественных предпринимателей" заявляли о своем желании бороться "за нашу победу" со "всемирным злом"? Я говорю не об отдельных личностях, а о социальной группе. Как личности довольно многие крупные капиталисты помогали большевикам, но никому и в голову не приходило называть буржуазию союзником большевиков в революции. Решение отечественного предпринимателя открыто влиться в ряды борцов с МВФ и ТНК – или социальная аномалия (изменяет своему классу и своему бизнесу), или конъюнктурное желание нанести ущерб конкуренту чужими руками. На таких вещах нельзя строить доктрину народной войны.

Установка на союз с буржуазией тем более странна, что в первых же заявлениях о блоке "За Победу!" все политические объединения, которые представляют предпринимателей, названы в числе именно противников. Не нейтральных, не наших попутчиков, а прямых врагов или их союзников. Вот беседа В. Чикина с А. Прохановым "Религия Победы". Здесь читаем, что "Правое дело" исповедует ценности "вредоносной группы". Согласен. Далее "Наш дом – Россия" – это "люди, построившие свое благополучие на трагедии и уничтожении отечественной промышленности", у Черномырдина "безоговорочная предательская политика". Ясное дело, враги. А что такое "Вся Россия"? Сказано: "от шаймиевской политики попахивает сепаратизмом – слишком много узкого национального эгоизма". Союзником таких вряд ли назовешь. А каков "театральный лужковский патриотизм"? Похуже шаймиевского: "В недрах этого "Отечества", которое лепилось с участием ястржембских и кокошиных, явно проглядывает зловещий ельцинский лик". Таким образом, из отечественных предпринимателей в явном виде бороться за победу, похоже, согласен один Семаго. К чему же тогда вся эта доктрина фантастических союзников, которая сразу отталкивает человека, живущего своим трудом? Так до ночи 4 октября 1993 года людям все твердили, что какие-то несметные дивизии идут на помощь Верховному Совету. Вот-вот Бабурин их приведет, уже поехал за ними.

Теперь о врагах. Если уж война, а не рок-концерт, как у студентов Белграда с их глупой мишенью на груди, то надо говорить о врагах спокойно и точно. Мы же слышим странные и туманные речи: "Мы знаем этих врагов в лицо. И тех, что за океаном, в Международном валютном фонде, в Бильдербергском клубе, в штаб-квартире НАТО. И тех, что в России. Рано или поздно они заплатят и т. д.". Лица вообще-то роли не играют, это все личины. Нам бы их социальный портрет.

Итак, первый враг – МВФ. Он, говорят, рано или поздно нам заплатит. Да он нам уже семь лет платит и платит, хотя и кряхтит. Коммунист Маслюков у МВФ просит денег, весь улыбками истекает, а коммунист В.Чикин включает в число "всесильных заклятых врагов, которые олицетворяют мировое зло". А потом один разрабатывает, а другой утверждает бюджет, основанный на займах МВФ. Как это понять? Давайте все же объяснимся. То мэрию громить нас посылают, то МВФ.

Реальность такова, что правительство России с его "безоговорочной предательской политикой" приняло губительную для Россию программу МВФ, обязалось ее выполнять и под нее набрало огромную кучу долгов. Эту политику и эти долги год за годом утверждала Госдума, в том числе фракция КПРФ. Это – факт. Нельзя ущипнуть себя за руку, проснуться и с облегчением узнать, что все это был сон. Можно ставить вопрос о немедленном отказе от программы МВФ и о том, чтобы, выпрыгнув из собственной шкуры, немедленно же вернуть все долги. Но как можно при этом проклинать именно МВФ, а не самих себя? МВФ никогда не скрывал своего истинного лица, его программа изучена экономистами всего мира досконально, он от своих правил не отступил и никого не обманул. К чему эти проклятия? Ведь над ними можно только смеяться.

Все мы знаем, что и понятие войны, и понятие победы изменились. Уже "холодная" война была войной нового типа, в которой надо было двигать не полки и танки, а идеи и слова. И если сегодня мы назовем Камдессю заклятым врагом, то меня не пошлют подкарауливать его с кирпичом в руке. И все же – над кем Победа? Если над всем Западом с Шаймиевым в придачу, то это напоминает новый вариант мировой революции (на революцию в России лимит исчерпан, а на мировую, видно, нет). Даже Сталин на такое не шел, он то заключал пакт с Гитлером, то союз с Черчиллем. Уж не говоря о том, что к тому моменту у него в тылу было почти полное единство.

Я всей душой принимаю призыв Варенникова, но не могу согласиться с нашими штабными стратегами. Не так я вижу линию фронта и не так Победу.

Я, как и Варенников, считаю, что мы – у последнего рубежа. И отступать нам уже некуда, и время переговоров и политического соперничества кончилось. Созрела война, и чем дальше, тем тяжелее будет ее исход и социальные жертвы. Повторяю, социальные жертвы, потому что главная арена войны – общественные отношения, а не преследование отдельных личностей. И Чубайс, и Березовский – символы (хотя очень возможно, что в случае победы им придется объясняться с прокуратурой и как личностям).

За общественными отношениями стоят интересы. Те люди, которые выиграли от нынешнего строя, свои интересы понимают очень четко. Но защищать их они могут только деньгами и обманом. Когда нас пугают, будто стоит только их интересы затронуть, как сейчас же "начнется стрельба от Бреста до Тихого океана", то это блеф. Стрелять они сами не будут, их очень мало, и никто за них не будет – никто не рискует жизнью за чужие деньги и за чужие интересы. Краткая вспышка преступного террора может быть, да и то маловероятно. Социальную базу и силу "новым русским" могут создать только сами будущие победители – своими рассуждениями о "заклятых врагах".

Так что нас ждет война за изменение общественных отношений. Она никак не сводится к обличению людей – носителей или даже выразителей этих отношений. Такие обличения должны быть лишь редкой иллюстрацией. А пока что наши пушки стреляют по ложным целям. Когда же речь заходит о главных целях, то тут раскола как будто и нет – "и мы за рыночную экономику!".

Если же общественные отношения упоминаются в оппозиции, то почти исключительно в связи с распределением благ. Возьмем ту же беседу "Религия Победы". В чем выразится победа, в чем "ясная, краткая, как "Отче наш" программа"? Только ли в том, чтобы получить утраченные блага советского строя – низкие цены, бесплатный врач и учитель и т. д.? А как менять производственные отношения? И откуда же возьмутся все эти блага, если производство будет в частных руках, а доход от него также останется у хозяев? Это при условии, что производство вообще каким-то чудесным образом восстановится. Вот наш главный враг – мышление на уровне трехлетнего ребенка. В эту "ясную программу" вставлен лишь пункт "Установление контроля государства за развитием жизнеобеспечивающих производств и отраслей народного хозяйства". Никакого смысла в этом пункте нет – в любом самом рыночном государстве есть такой контроль, и очень жесткий, причем за всеми отраслями. Неужели инженер-экономист из Арзамаса, который написал это свое "желание" в газету, считает, что производство в тракторостроении России упало на 90% оттого, что было недостаточно "контроля государства"? Чубайс с Гайдаром недоглядели! Тракторостроение парализовано по причинам, вообще лежащим вне этой отрасли. Крестьяне не покупают тракторов, вот в чем дело. Ах, так? Усилить контроль государства за крестьянами! Что у нас с головой, товарищи?

Если говорить на языке войны, то сегодня наше положение таково, будто наши войска поражены каким-то нервно-паралитическим газом. Мы живы, бродим, даже постреливаем куда-то. А между нами суетятся немногочисленные и щуплые мародеры, на всякий случай взрывают наши пушки, отравляют колодцы и обшаривают карманы. Какие же должны быть наши срочные действия? Оказать себе и бойцам первую помощь и организовать охранение. Пока не восстановится сознание, ни в атаку идти, ни большое наступление начинать, ни даже беглую стрельбу открывать нельзя.

Давайте на первый случай определим хотя бы, какой рубеж мы будем отстаивать, если добьемся на выборах частичной победы. Если оппозиция не получит 2/3 мест в Госдуме, но хотя бы обеспечит возможность блокировать разрушительные действия мародеров. Причем действия только в рамках закона, ибо незаконных действий парламентским путем пресечь оппозиция не может, не надо и людей обнадеживать. Пока что как раз "ясной и краткой программы" мы не знаем. Если судить по "Экономической платформе НПСР", опубликованной в "Советской России", то как раз те рубежи, на защиту которых надеется простой человек, оппозиция готова сдать. Речь идет о купле-продаже земли и о жилищно-коммунальной реформе. Очень туманно об этом сказано в "платформе". А Маслюков в бытность вице-премьером даже заявил в Норильске, что социальную сферу надо, конечно, с плеч комбината снять и передать местным властям. Как так? Ведь это значит заморозить дома, как это и произошло во Владивостоке. Не могут местные власти оплачивать жилой фонд, и сами жители не могут. Так что сохранение этого осколка советского строя оппозиция должна отстаивать до тех пор, пока не поправятся дела. Но признаков улучшения пока нет. Пусть сохранение уравнительной оплаты жилья и тепла – маленький рубеж в нашей войне. Но ведь это рубеж! За ним – наше беззащитное мирное население. Будет или не будет его отстаивать оппозиция в своем движении к победе? Нельзя молчать, когда задают такие вопросы.

Думаю, множество соотечественников поддержат движение "За Победу!" Но в нем все мы должны думать и о стратегии, и о тактике, и о нашем оружии. А командиры должны быть откровенны с рядовыми. Без взаимного доверия ничего у нас не выйдет, промотаем мы и это знамя.


СТАБИЛЬНОСТЬ НЕУСТОЙЧИВОСТИ

"Завтра", № 38 (303), 21-09-99

С ДАВНИХ ПОР, с трактатов Макиавелли, известно, что государство держится на силе и согласии ("макиавеллиевский кентавр"). В нашем веке идею Макиавелли развил теоретик права М. Вебер в концепции легитимности. Только при уважении своей верховной власти достаточным большинством граждан она становится легитимной. Это – нечто гораздо более важное, чем "законность".

Легитимность – это уверенность подданных в том, что установленный в государстве порядок непреложен как выражение высших ценностей, что он обеспечивает благо и спасение страны и людей. При наличии этой уверенности власть одновременно является авторитетом и государство прочно стоит на силе и согласии. Утрата любой из этих опор – начало краха государства. Исходя из этого, А. Грамши в 30-е годы построил новую теорию о государстве и революции – в учении о "гегемонии", то есть состоянии, при котором достигнут достаточный уровень согласия ("государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения").

Грамши дает такое определение: "Государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых". То есть гегемония предполагает не просто согласие, но благожелательное (активное) согласие, при котором граждане желают того, что требуется господствующему классу. И обретение легитимности (гегемонии), и ее утрата происходят в общественном сознании. Для признания государства праведным или несправедливым не так важен абсолютный уровень эксплуатации или потребления, привилегий или репрессий, как его восприятие в общественном сознании.

До сих пор теория легитимности отвечала нашему опыту: долгий подрыв гегемонии самодержавия в 1917 г. привел к краху государство Российской империи, оно рухнуло как карточный домик (не стало согласия – и иссякла сила). Еще поразительнее был крах СССР: большинство граждан даже не стало антисоветским, просто их согласие на продолжение советского строя перестало быть активным. Люди пассивно наблюдали, как ничтожное меньшинство (около 1% населения Москвы) уничтожало государство. Гегемония советской власти подрывалась с 60-х годов сверху (из элиты и даже самой номенклатуры) и извне ("голосами").

Таким образом, вывод еще недавно казался верным: режим, который не обеспечил себе легитимность и не завоевал авторитета и уважения большинства граждан, неустойчив и быстро утрачивает власть (как это произошло, например, с Временным правительством в октябре 1917 г.), или изменяется через цепь реформ.

Однако мы уже восемь лет наблюдаем странное, противоречащее теории явление: в России возник режим, который не обладает авторитетом ни в какой социальной группе, но он устойчив. Ельцинизм – политический режим, совершенно не обладающий легитимностью, он разлагает все вокруг, сеет порок и гибель, явно ведет общество и страну к катастрофе, но не обнаруживает никаких признаков собственной гибели. Как раковая опухоль, пожирающая организм. Режим не падает – что бы там ни говорили вожди оппозиции, исходя из теории и здравого смысла.

То, что режим Ельцина не обладает благодатью и не заслужил ничьего уважения,– факт очевидный. Достаточно послушать прорежимное телевидение и почитать прессу – все сферы жизни общества на грани гибели именно в результате действий режима. Пресса Запада, которая из циничных соображений поддерживает режим Ельцина, исполнена к этому режиму такого омерзения, какого наши души и выработать не могут.

Положение настолько необычно и безумно, что никого не поразил небывалый в истории государства и права факт: президент обвинен в геноциде собственного народа. Это чудовищное обвинение обсуждается в парламенте, за него голосует боль– шинство, в него, если говорить начистоту, верят практически все граждане. То, что для отрешения от власти не хватило сколько-то депутатских голосов, есть чисто формальный вопрос. О реальной легитимности такого режима не может идти и речи – его презирают и ненавидят даже те немногие, кто шкурно с ним связаны и будут защищать его до последнего.

Что же происходит? Видимо, мы входим в новый период истории. Возникают режимы власти, которые держатся на каких-то, еще не вполне изученных подпорках. Они отвергают обычные, вековые нормы права и приличия и демонстративно отказываются от уважения граждан. Их силу поэтому нельзя подорвать путем разоблачения грехов и преступлений режима – он их и не скрывает. Он сплачивает своих сторонников не идеалами и высокими ценностями, а круговой порукой безобразий и пороков. Есть много признаков того, что это – процесс мировой. Дело Клинтона-Левински, ничтожество Соланы или Кофи Аннана задают стандарты той культурной среды, в которой большинство телезрителей мира без особых эмоций принимают бомбардировки Сербии. Исчезает важное в прошлом явление – общественное мнение. Более того, по сути, исчезает само общество, поскольку моральные и логические нормы разных людей становятся настолько несовместимыми, что утрачивается возможность диалога. Все чаще от самых разных людей приходится слышать вымученный и странный вывод: в мире сегодня идет война добра со злом. Иных, более четких и строгих, категорий для определения происходящего люди найти не могут. Значит, сдвиги действительно глубокие.

НО ВЕРНЕМСЯ К НАШИМ ДЕЛАМ. На каких же струнах играет режим Ельцина, какие новые технологии применяет? По оценкам экспертов Всемирного экономического форума в Давосе, Россия сегодня – самая нестабильная страна. Почему же эта аномально высокая нестабильность не превращается в действия тех, кто отвергает этот режим? Почему практически всеобщее его осуждение не становится политической волей?

Конечно, это во многом вызвано типом общества и народа, особенности которых команда Ельцина знает досконально. Советские люди, восстановив себя как народ, а не гражданское атомизированное общество, не имели (и до сих пор не имеют) классового сознания и не могут сплотиться для борьбы под классовыми лозунгами. Не могут они выделить из себя и классовой партии для борьбы. Все их организации первым делом заявляют, что они – государственники. У них и в мыслях нет бороться с государством, хотя бы и Ельцина. Как только лучшие кадры оппозиции "идут во власть", они начинают помогать режиму "обустраивать Россию". Не свергать режим, а именно помогать ему, создавая порочный круг и укрепляя режим. Терпение и солидарность народов России, усиленные бедствием, помогают людям создать невидимые системы выживания. Режим их не трогает и, выходит, с ним можно сосуществовать, так что и в вину ему привычное состояние бедствия уже не ставится.

Эти качества советского общества всегда были известны, однако советский режим их не мог (или не хотел) использовать, чтобы продолжить свое существование и после утраты его культурной гегемонии в начале 90-х годов. Значит, режим Ельцина – явление принципиально новое, "политический постмодерн". Нам надо понять его образ действий, иначе он, как раковая опухоль, действительно всех нас уморит.

Прежде всего, нам надо бы отказаться от простых и привычных, но заведомо ошибочных понятий, которыми мы определяем этот режим (часто с подсказки идеологов самого режима). Ведь дав ему неверное имя, мы выбираем для себя и неверную линию поведения. Во-первых, этот режим не имеет ничего общего с либерализмом – ни в каком смысле. Об этом уже говорилось, никакой дискуссии или возражений не последовало, но в оппозиции Чубайса и Кириенко упорно называют "либералами". Да читают ли вожди оппозиции свои газеты?

Во-вторых, нет у этого режима и главных признаков капитализма. Об этом тоже много писалось и говорилось. Какие это капиталисты, если они обкрадывают свои собственные фабрики и наворованное вывозят за рубеж?! Нет у них ни цикла воспроизводства, ни купли рабочей силы. Возникновение капитализма неминуемо должно было бы вызвать бурный рост производства и превращение денег в капитал. У нас же происходит прямо противоположное: капитал обращается в деньги, и те исчезают. Не могу понять, какой смысл присваивать этому режиму высокое звание капитализма – сложной высокоразвитой формации. Никак он на это звание не тянет.

В социально-экономическом плане режим Ельцина пока что представляет собой необычный, в политэкономии не описанный полупреступный уклад. В привычные нам формации он не вписывается, это – особое явление российской цивилизации. Он, как мы видим, не может преобразоваться в производительный капитализм западного типа, но сопротивляется восстановлению производительного хозяйства и советского типа, он паразитирует на хаосе – в этом наша национальная трагедия.

Складываться этот уклад стал в начале века, приобрел интернациональный характер и большую силу. С ним ничего не могло поделать ни царское, ни Временное правительство. Он был задавлен сталинизмом и особенно войной, но уже с 60-х годов начал оживать, а потом и поднимать голову. От советского строя он получил новую кадровую базу с высоким уровнем образования и новые мощные организационные формы (хотя бы инфраструктуру ВЛКСМ). К концу 80-х годов он изнутри сожрал советский строй и утвердил свой политический режим. Думаю, те носители этого уклада, которые раньше других обрели социальное самосознание, много сделали, чтобы взять под контроль обществоведение, которое и прикрыло дымовой завесой ложных понятий то, что происходило в стране. И сейчас прикрывает.

СЕГОДНЯ, НЕСМОТРЯ на всю боль и угрозу гибели, Россия переживает краткий благоприятный момент, который должен решить ее судьбу очень надолго. Именно когда нарыв вскрылся, и антиобщественный, несовместимый с жизнью уклад захватил власть и встал во весь рост, мы можем вогнать ему в грудь осиновый кол. "Там, где зреет смертельная опасность, появляется росток надежды". Когда этот уклад был переплетен с системами советского строя, бороться с ним было невозможно, и даже различить трудно. Горбачев в сознании людей был растерт только после того, как перестал быть советским руководителем.

Как же нам не упустить этот момент? Одно из условий – опознать противника. Как он, поставив страну на грань катастрофы, ухитряется удерживать нестабильное равновесие? Большой риск и искусство, но, похоже, только в состоянии нестабильности он и может существовать. Переход в любой устойчивый порядок, выход страны из транса для него – гибель. В чем же искусство? Затрону здесь только три самых грубых "технологии", о более тонких надо говорить отдельно.

Пожалуй, самым действенным средством парализации возмущенного населения стало быстрое и резкое обеднение подавляющего большинства – с таким же резким и необоснованным обогащением меньшинства. В результате это меньшинство оказалось повязано неправедностью своего богатства (или даже достатка), а большинство просто не имеет ни душевных, ни физических сил, чтобы заниматься чем-либо, кроме жизнеобеспечения своих семей. Говоря языком самих "реформаторов", средний класс – как раз политически активный класс и база демократии, а она для режима Ельцина – смерть.

В отличие от крестьян, городской человек лишен автономного жизнеобеспечения, и бедность (особенно угроза голода) – мощное средство контроля за его поведением. Эту идею развил уже Мальтус на заре капитализма, и обеднение рабочих вошло в политический арсенал. Но мальтузианский Запад одновременно создавал свою массовую опору – благополучное гражданское общество, сплоченное страхом перед голодными. У нас, напротив, как раз аналог гражданского общества (благополучное советское большинство) ликвидировано, масса граждан просто парализована тяготами жизни. Т. Заславская признает "снижение социальных запросов населения вследствие постепенного свыкания с бедностью и утраты надежды на восстановление прежнего уровня жизни".

Конечно, это положение нестабильно. Режим уже не пытался получить одобрение народа, он озабочен лишь тем, чтобы у людей не высвободились силы и энергия, чтобы реализовать свое возмущение. Режим не может допустить улучшения социально-экономического положения. Режим не может допустить улучшения социально-экономического положения. Примаков, который успокоил людей, самыми простыми и разумными мерами снизил напряженность, именно потому был для режима Ельцина неприемлем (хотя на время он был "полезен", чтобы бедственность не перешла критическую черту).

Если так, то надо отбросить всякие надежды на то, что при нынешнем укладе может быть преодолен кризис. Режим Ельцина не может позволить России встать на ноги. Так, бывало, в детстве вдруг удается повалить сильного мальчишку. Он в ярости – встанет и тебя измолотит. Но у тебя хватает сил не дать ему встать, и возникает глупейшее, безвыходное положение: ты все более подлыми толчками не даешь ему встать, а он все более озлобляется.

В нашем положении критика режима за то, что он якобы неумело восстанавливает хозяйство, шумные кампании по улучшению смехотворно малых бюджетов, дебаты по мелочам налоговой системы,– все это прикрытие главного смысла политики режима. Это – создание ложного представления о характере смертельного столкновения в России. С розовыми иллюзиями так и уйдем в небытие.

Вторая большая технология – утомление трудящихся. Оно не сводится к утомлению нуждой. К нужде добавляется опустошенность, вызванная невыносимой пошлостью, которая нагнетается через слово, жесты, образы и действия. Человека утомляет принижение его устремлений, осмеяние идеалов, отвлечение его к низменному. Это сравнительно новый прием власти – власти безрелигиозной и безыдейной. На это обратил внимание Ленин летом 1917 г. Он предупредил, что Временное правительство взяло курс на утомление трудящихся, и в этом – большая опасность. Успешное утомление ведет к тупости, утрате воли.

Масоны Керенского были знатоками человеческих душ. После студенческой революции 1968 г. по тому же пути пошли масоны Запада. Перед ними, грубо говоря, было два пути: или пойти навстречу возросшим запросам, сделать общество более открытым и справедливым – или снизить, "придушить" запросы, создав социальные трудности. Было решено "принизить" молодежь социально-инженерным способом – через массовую безработицу молодежи после школы и университета. Один из студенческих лидеров США сказал в 1977 г.: "В 60-е годы было просто быть идеалистичным и выступать за социальные перемены и все такое. Я думаю, что сегодняшние студенты до смерти напуганы своим будущим".

НАКОНЕЦ, РЕЖИМ широко и постоянно использует шантаж населения с периодической демонстрацией реальной возможности исполнить угрозу. Эта возможность была создана путем быстрого разрушения (до нужного предела) главных систем жизнеобеспечения страны. Подрыв сельского хозяйства со снижением производства ниже безопасного уровня позволяет шантаж голодом. Красноречива настойчивость, с которой пресса внедряет людям мысль, что крупные города 70% продовольствия получают по импорту "с колес", так что даже складов нет.

Разрушение энергетики, так что даже при спаде производства вдвое не обеспечиваются потребности населения целых областей, сделало для режима легко доступным шантаж холодом. Для чего устроена вся эта свистопляска с замораживанием Талнаха и четверти Владивостока, отключением от энергоснабжения Камчатки? Главный смысл – вбить всем в голову, что энергия полностью в руках режима. В любой момент режим может ответить на неповиновение населения лишением его энергии. Видели, как выглядит замороженный город? Видели, каково готовить пищу на кострах? Выключатель – у Чубайса, кран газопровода – у Черномырдина. Шантаж – акт не мира, а войны, уже не вполне "холодной". Это надо помнить, когда вспыхивает очередная кампания по поиску гражданского согласия.

Все, что приходится видеть и слышать за последние годы, убеждает меня в том, что те три способа контролировать положение, которые я назвал, используются режимом систематически, именно как технологии (даже если они ни в каких тайных протоколах не описаны). Но если так, то вся доктрина оппозиции, которая обвиняет режим в "некомпетентности", глубоко ошибочна. И пора, наконец, определить наше понимание того, что происходит в России.


ТЕЗИСЫ О ТЕРРОРИЗМЕ

"Завтра", № 40 (305), 5-10-99

ТО, О ЧЕМ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ СПЕЦИАЛИСТЫ в 1990-1991 гг., пришло с очевидностью: средний человек лицом к лицу столкнулся с терроризмом. Раньше, когда терроризм был направлен на отдельные небольшие группы (турок-месхетинцев, русских в Чечне, защитников Дома Советов), это обывателя не трогало. Теперь оказалось, что жертвой могут стать "просто люди", а он – один из них.

После взрывов пресса и политики всех цветов наговорили столько слов, противоречащих всем знаниям о терроризме и здравому смыслу, что начинаешь думать о всеобщем сговоре или о полной утрате связи с реальностью. Напуганный человек к этому жадно прислушивается – и совсем теряет голову и даже убеждения.

Выскажу вещи хорошо известные, изложенные в доступной литературе и отвечающие здравому смыслу. Выскажу коротко именно потому, что это вещи элементарные, их совестно доказывать.

Терроризм (от слова "террор", что значит "ужас") – средство психологического воздействия. Его главный объект – не те, кто стал жертвой, а те, кто остался жив. Его цель – не убийство, а устрашение и деморализация живых. Жертвы – инструмент, убийство – метод. Этим терроризм отличается от диверсионных действий, цель которых – разрушить объект (мост, электростанцию) или ликвидировать противника. Иногда цели совпадают (например, в покушениях на политических деятелей), но мы будем говорить лишь о терроризме, направленном против населения.

Есть страх разумный, когда человек верно определяет источник и величину опасности и принимает меры, которые ее снижают. Есть страх неадекватный (невротический), когда человек или впадает в апатию, или совершает действия, вредные или даже губительные для него самого. Цель террористов – создание именно невротического страха (который, кстати, часто подавляет или вытесняет разумный, полезный страх). Деморализованные и запуганные люди делают сами, требуют от властей или хотя бы одобряют действия, которые этим людям вовсе не выгодны. Иногда это действия, которые выгодны террористам, или чаще – заказчикам, нанимателям террористов. Иногда самый большой выигрыш получают политики, которые бесплатно пользуются "чужим" терактом.

Отсюда общий вывод: не поддаваться иррациональному страху и внимательно смотреть, кто и как использует теракт в своей политике. Поведение политиков в такой момент очень много говорит об их скрытых целях. Например, для режима Ельцина нынешняя дестабилизация с помощью взрывов исключительно выгодна. На волне психоза или можно укрепить самого Ельцина ("коней на переправе не меняют"), или загодя без шума убрать его, призвав общество сплотиться вокруг "нового правительства". Да и не до скандала сегодня с фирмой "Мабетекс" – даже неприлично вспоминать. О сербах вообще забыли, будто их и не было.

Чтобы разумный страх не перерос в неадекватный, надо просто вспомнить то, чему нас учили в средней школе, не смотреть телевизор (чтобы эмоции, вызванные страшным зрелищем, не застлали разум) и немного задуматься. Это непросто, потому что поджигательские действия телевидения сегодня перешли все границы. В Совете Федерации показали снятую бандитами видеоленту о том, как они пытают заложников и отрубают им головы. После этого один из ведущих (кажется, Доренко), заявил: "После этого можно было ожидать, что Совет Федерации одобрит ядерный удар по Чечне". Сам этот комментарий преступен, но важнее признание: идеологи знают силу воздействия телевизионной стряпни и даже пытаются с ее помощью разжигать эмоции членов Совета Федерации. Ведь о преступлениях бандитов им и так хорошо известно, но после показа ленты они, как предполагалось, могли бы принять какое-то фатальное решение не на основе зрелого рассуждения, а под влиянием нахлынувших чувств. Вот как действуют провокаторы. Но члены Совета Федерации все же люди тертые, а нам надо идти в рассуждениях малыми шагами. Как же блокировать иррациональный страх? Судите сами.

Атаки террористов могут быть направлены на узкую группу, к которой ты принадлежишь (такой группой были, например, жители дома в Буйнакске). Тогда опасность велика – идет прицельный огонь, стреляют именно в тебя. Но если бьют по очень широкой группе (например, по группе "жители России" или даже "москвичи"), то бояться за себя лично нет никакого смысла – вероятность стать жертвой очень мала, можешь попасть лишь под редкую шальную пулю. Во всяком случае, эта опасность на три порядка (в тысячу раз) меньше, чем вероятность стать жертвой катастрофы за рулем автомобиля. Из 15 миллионов водителей в России ежегодно гибнет порядка 1 на тысячу. От терактов в этом году погибнет порядка 1 на миллион. Но мы ведь не боимся ездить на машине.

Почему же мы не боимся ездить на машине, но боимся террористов? Прежде всего потому, что сильные мира сего не заинтересованы в том, чтобы мы боялись автомобиля. Поэтому их телевидение не показывает нам с утра до ночи изуродованные трупы жертв автокатастроф. Если бы показывало с той же интенсивностью, как и дело рук террористов, – то мы боялись бы автомобиля панически. Важен, конечно, и эффект привыкания – к гибели на дорогах привыкли. Так люди за тысячи лет привыкли жить у вулканов и боятся их меньше, чем атомных станций, хотя жить около АЭС в сто раз безопаснее. Однако действие телевидения – самое важное.

Отсюда понятен вывод, давно сделанный учеными: терроризм возник вместе со СМИ и связан с ними неразрывно. Современный терроризм – родной брат телевидения. Бомбардировки Ирака, расстрел Дома Советов или взрыв в Печатниках не имели бы смысла, если бы телевидение не донесло их в каждый дом.

Уже газеты в прошлом веке были абсолютно необходимы для терроризма, но крови приходилось лить много – газеты не передают вида крови. По данным историков, до 1917 г. террористы в России убили около 17 тыс. человек. Эффект был, но намного меньше, чем сегодня от сотен жертв. Читать и слышать – это не то, что видеть.

Мы не можем жить без газет и телевидения, но эти средства могут быть пособниками террористов в создании неадекватного страха, а могут быть "антитеррористами". Сегодня телевидение России – соучастник террористов, оно вдумчиво и творчески делает именно то, что требуется террористам. В 1996 г. ТВ поэтизировало Басаева, непрерывно показывало его мужественную бороду, пускало лживую слезу ("ах, у него при бомбежке погибла вся семья") и умилялось ("ах, он подарил русским детям-сиротам в Грозном телевизор"). Но главное, ему предоставлялся эфир – что абсолютно неприемлемо, если с терроризмом хотят бороться, а не помогать ему. Кстати, эфир предоставляется и сегодня, хотя и менее нагло ("Басаев в Грозном заявил, что...").

В СССР терроризма не было во многом потому, что цели его были недостижимы. Советские СМИ не брали интервью у убийц и не транслировали ужас.

Терроризм имеет в качестве культурного основания нигилизм – отказ от общей этики. Он – продукт Запада, который декларировал как норму жизни "войну всех против всех". Впервые во время Французской революции террор стал официально утвержденным и морально оправданным методом господства и породил своего близнеца – терроризм как метод борьбы против власти. Затем, как ответ на терроризм оппозиции, возник государственный терроризм. В дальнейшем они слились. США в своих школах и академиях готовят кадры "эскадронов смерти" – незаконных террористических организаций для Латинской Америки. А они подчиняются инструкторам из США. В маленькой Гватемале (3 млн. жителей) только за 80-е годы они убили 100 тыс. человек. Дж. Буш кое-кому вынес "порицание" (убили слишком видных интеллектуалов).

Сегодня можно утверждать, что никакая серьезная террористическая организация не существует вне тесной связи с государством. Эти связи становятся международными. В 1995 г. западные газеты опубликовали историю целой сети негласных убийц "Гладиатор". Она была создана в 1951 г. НАТО с целью развязать террор в случае прихода к власти коммунистов в Западной Европе. Эта международная сеть подчинялась высшему командованию НАТО, что признал экс-генеральный секретарь НАТО Манфред Вернер. В эту организацию вербовались неофашисты из Черного Интернационала. Таким образом, террористы, бывшие боевиками национальных правых организаций, в то же время входили в структуру НАТО. На счету "гладиаторов" большое количество убийств и взрывов, особенно в Италии и Испании. Ликвидирована (как говорят) сеть "Гладиатор" после уничтожения СССР.

Практически все страны Запада культивируют у себя терроризм в контролируемых масштабах. Это – важное средство сплочения обывателей вокруг власти ("ей приходится многое прощать, ибо без нее нас всех убили бы террористы"). Это – одно из самых сильных средств манипуляции сознанием и отвлечения внимания общества от махинаций верхушки. Это – эффективное средство собирать радикальную молодежь из отверженных слоев общества и направлять ее энергию на ложные цели.

Вместе с капитализмом терроризм приходил с Запада в иные страны, где под воздействием капитализма разрушалось сословное общество и его этика. В царской России терроризм оппозиции и государства были неразрывно связаны. Руководителем боевой организации партии эсеров в 1903 г. стал Евно Азеф, который с 1893 по 1908 гг. был платным агентом полиции. Ему в 1904 г. разрешили убить министра В. К. Плеве, но приказали в 1906 г. предотвратить убийство министра Дурново.

Вообще, зная, кого убивают террористы, можно понять, с кем они согласовывают свои акты.

Принципиально новую сложную систему терроризма создал Израиль. Эта система состоит из государственного терроризма, манипулируемого "исламского" терроризма и антитеррористических спецслужб.

Уже при создании государства Израиль был сделан принципиальный и открытый выбор – терроризм стал важным политическим средством. Командир той группы, что убила посланника ООН Бернадотта, недавний премьер-министр Израиля Ицхак Шамир, заявил в 1943 г.: "Ни еврейская мораль, ни еврейская традиция не исключают терроризма как средства борьбы". Терроризм отказался осудить и первый президент Израиля Хаим Вейцман, и первый премьер-министр Бен-Гурион. Об этом редкостном в мировой культуре признании терроризма как морально приемлемого средства борьбы политическим движением, которое находится у власти, писал в 1981 г. видный духовный лидер еврейства Исайя Берлин.

С помощью массового терроризма сионисты изгнали арабов из Палестины. Только за три месяца, с декабря 1947 г. по февраль 1948 г., они организовали более двух тысяч вооруженных нападений на арабские деревни. Более 70 процентов целого народа бросили свои дома и бежали. Террористы из отряда "Иргун" вырезали всех до одного жителей деревни Деир Яссин, включая грудных детей. Совсем недавно командир того отряда "Иргун" М. Бегин был премьер-министром Израиля.

Сионисты первыми превратили государственный терроризм в массовую технологию. Многие арабские деятели, даже лояльные к Израилю, были убиты "письмом-бомбой". В 1983 г. Яков Элиав, командир спецгруппы "Лехи" ("Суровая бригада"), входящей в соединение террористов под командой Ицхака Шамира, издал книгу мемуаров, в которой говорит, что "письмо-бомбу" изобрел он. 70 таких бомб было изготовлено в конвертах правительственной почты Великобритании для отправки всем членам ее совета министров, лидерам оппозиции и ряду военачальников. На конвертах был штамп "Лично. Секретно" – чтобы письмо распечатал сам адресат. В июне 1947 г. Элиав был арестован бельгийской полицией, а письма-бомбы перехвачены. Их производство было налажено потом, в 50-е годы, уже в Израиле.

Израиль последовательно уничтожал и ослаблял умеренную часть палестинского движения сопротивления, взращивал и провоцировал палестинский терроризм. Это – общий вывод еврейских и американских ученых, изучавших цели израильской интервенции в Ливан в 1982 г. (она стоила арабам 20 тысяч жизней). На это были направлены и внешне абсурдные бомбардировки лагерей палестинских беженцев, и убийства арабских деятелей. Манипулируя "исламским" терроризмом, правящие слои Израиля манипулируют общественным мнением и внутри страны, и во всем мире. Преследования террористов с помощью терроризма же, а также демонстративно антиправовых мер (публичные взрывы домов лиц, заподозренных в причастности к терроризму) – средство не искоренения терроризма, а взаимодействия с ним.

Вслед за Израилем к поддержке "исламских" террористов перешли США – это оказалось слегка болезненным, но эффективным средством стравить мусульман друг с другом, оттолкнуть от борьбы их здравомыслящую массу. Виднейший арабский историк и философ Самир Амин в книге "Евроцентризм: критика идеологии" пишет о тайном альянсе Запада с исламскими фундаменталистами: "Как можно объяснить поддержку (лицемерно отрицаемую), которую Запад оказывает враждебному ему движению, кроме как тем колоссальным ослаблением арабского мира, к которому оно ведет разжиганием внутренних конфликтов (особенно конфессиональных конфликтов между сектами и между организациями)".

Трагическим следствием взрывов жилых домов и созданного телевидением психоза я считаю тот факт, что и массовое сознание, и чуть ли не все политики соблазнились идеей "учиться у Запада и Израиля", а то и "сотрудничать" с ними в борьбе с терроризмом в России.

Только на первый взгляд кажется, что речь идет о том, чтобы всего лишь "перенять технологию". За этой технологией стоит неотделимое от нее представление о Добре и Зле. Перенять его у Запада и Израиля в их умении создать, а потом "приручить" терроризм – это значит отказаться быть русскими. Демократы предлагают это в полном соответствии со своими стратегическими планами. А почему молчат или даже робко соглашаются политики-патриоты? Не понимают, о чем речь? Боятся прослыть недостаточно заботливыми?

Встать в вопросах войны, особенно войны с национальным и религиозным оттенком, в один ряд с Западом и Израилем – это конец России как культуры и как многонациональной страны. Тот факт, что это говорится всерьез и не вызывает никакой реакции у русских писателей, у военных, у Православной церкви, говорит о тяжелейшем духовном кризисе. Мы действительно падаем в пропасть.

Если отвлечься от проблемы Добра и зла и цинично принять, что цель оправдывает средства, то мы должны спросить себя: какова цель правительства, предлагающего перенять "средства Запада"? Если задуматься, то даже у самого простодушного человека должно возникнуть сомнение. Разве у Запада цель – искоренить терроризм? И разве он добился этого теми средствами, которые у него хочет перенять российское правительство? Не добился. Повсюду на Западе взрывы, а Израиль живет, как в осажденной крепости. Мы же еще недавно в России, их средств не применяя, о терроризме только понаслышке знали. Где же логика у наших политиков? Логики нет, есть обман или глупость.

Средства Запада не ставят целью искоренить терроризм, поскольку терроризм Западу необходим. Цель – поддерживать терроризм в заданных пределах (с помощью Азефов). "Эксперты" на телевидении восхищались: Израиль так много платит провокаторам в среде террористов, что всегда может пресечь слишком опасные акции. Какому-то террористу даже голову мобильным телефоном оторвало. Но если Израиль платит, да еще много, значит, он сам создает терроризм. Рынок есть рынок: есть спрос, есть и предложение. Чтобы получать деньги от "Моссада", надо совершать теракты. Несчастных юношей-самоубийц везде хватает.

Но это – особый "образ жизни", который в России не пройдет, как не прошел и с Азефом. У нас терроризм выйдет из берегов, да и денег столько, сколько платит Израиль, у нас не будет. Значит, террористы просто будут искать, кто заплатит больше.

Тяжелой идейной ошибкой оппозиции я считаю тот необъяснимый факт, что она не заявила во всеуслышание: теперь-то вы видите, сограждане, что отказ от советского строя был исторической ошибкой? Ведь это был строй, при котором мы не знали терроризма, для него не было никакой почвы – ни социальной, ни культурной, ни организационной. Разве эта ценность не перевешивает все иллюзорные прелести рынка (даже если бы они были)?

Если мы хотим жить без терроризма, мы должны наплевать на песенки явлинских и восстанавливать жизнеустройство по типу советского. Не такое же, как было, а именно по типу советского, старые дефекты возрождать необязательно.

От оппозиции можно было ожидать и такого обращения: почему изживать терроризм мы должны учиться у Запада, где он процветает, а не у Советского Союза, где его и в помине не было? Давайте хотя бы ясно определим, почему в СССР не было терроризма. Какие условия автоматически гасили само желание кинуться в этот омут? Ведь на страшный КГБ это не спишешь, хотя и грозящий палец КГБ был необходим. Тогда политики не болтали перед телекамерами и не оправдывались перед лобковыми, а действовали.

Почему те же чеченцы, перешедшие на сторону Гитлера и имевшие в тылу Красной Армии мощные формирования с артиллерией, прекратили сопротивление и без боя погрузились в теплушки и уехали в Казахстан? Почему они не начали террористическую войну – ни в конце 40-х, ни в 50-е, ни в 60-е годы? Они боялись КГБ? Нет, они и во время войны ничего не боялись, начать восстание в тылу Красной Армии означало сжечь мосты и идти на большой риск. Мятежные чеченцы подчинились потому, что наказание было суровым, неотвратимым и бережным по отношению к народу. Тогда не стали расстреливать мужчин, подрезать корень народа, а выселили всех по ту сторону Каспия. И даже не расформировали партийные и комсомольские организации, не прекратили прием в партию. Одним этим показали: народ не будет придушен. И боевой мальчик Дудаев будет принят в лучшую военную академию и станет большим генералом. А умненький мальчик Хасбулатов будет профессором.

Жестокий советский строй не толкнул чеченцев на террористическую войну. Но эта война неотвратимо пришла к нам при режиме Ельцина. Должны же мы понять, в чем тут дело. Ведь это – наглядный, пробравший всех до костей урок, который нельзя было замалчивать. Что же молчит наш блок "За Победу!"? Что он предлагает? Внимательнее осматривать чердаки и подвалы?

Сегодня почти все уже поняли, что ни о какой процветающей рыночной экономике в России нет и речи. Год за годом положение хуже, и перспектив нет никаких. Почти все поняли, но еще молчат – тягостно признать. Но большая кровь в Москве сломала препоны, и в такой момент можно сказать прямо: благополучной рыночной экономики в России не может теперь быть уже и потому, что создан и воспроизводится неподконтрольный терроризм.

Это значит, что создан заколдованный круг. С одной стороны, резко усилилась тенденция к укреплению полицейского государства, которое вынуждено накладывать все новые и новые ограничения на все свободы, включая свободу предпринимательства. Какой там рынок, если за каждым мешком сахара бежит ОМОН с собакой! Если о каждом остановившемся грузовике пенсионеры звонят прямо министру Рушайло. С другой стороны, резко возрастают производственные издержки предприятий, так что они становятся неконкурентоспособными на рынке.

Даже небольшой терроризм обходится немыслимо дорого для хозяйства. Появление в Перу радикального движения "Сендеро Люминосо" ("Светлая тропа"), которое насчитывало всего 2 тысячи членов, привело к увеличению производственных издержек вдвое – во столько обходилась защита и охрана промышленной инфраструктуры.

Что же говорить о России! Вся наша огромная инфраструктура – трубопроводы, линии электропередач, связи и т. д. – строилась в СССР в расчете на стабильное общество. Она в принципе не может быть защищена от терроризма. Если мы желаем продолжать рыночную экономику при наличии терроризма, то нам придется построить всю страну заново – уже как крепость, внутри которой мириады маленьких крепостей. Денег на это ни у кого никогда не будет, и такая экономика недееспособна.

У нас одна возможность – искоренить терроризм в принципе. Но этого нельзя достичь "средствами Запада" – ковровым бомбометанием, пуском крылатых ракет "по базам", наймом провокаторов. Искоренить терроризм в России можно только одним способом – восстановив то жизнеустройство, которое лишает терроризм социальной и культурной базы. Жизнеустройство, основанное на солидарности, а не на конкуренции. Чтобы мать не посылала сына к Басаеву, а сказала: "Не смей!".

Утверждают, хотя и без четкого обоснования, что взрывы в Москве и Волгодонске устроили террористы из Чечни. Вероятно, это так, хотя в любой акции такого рода важны не столько конкретные исполнители, сколько "заказчики" – те, кто обсуждал и планировал акции где-нибудь в Ницце или Малаховке. Если есть деньги, нанять можно хоть чеченцев, хоть литовцев, хоть самого Евно Фишелевича Азефа.

Чеченцев дешевле, потому что именно Чечню превратили в главную базу терроризма. Почему же? Давайте отбросим расистские сказки "генетической" предрасположенности горцев к разбою. Не будем потакать своим темным предрассудкам. Еще 15 лет назад никому бы и в голову такое не пришло. Тогда генетически те же самые чеченские юноши под руководством секретаря райкома ВЛКСМ Басаева готовили Праздник урожая, Яндарбиев кропал свои стишки, а смышленый Березовский корпел над расчетами АСУ. Ради какого-то терроризма или ваххабизма никто не только под арест не желал попасть, но и получить выговор с занесением в личное дело. Та жизнь устраивала людей.

Для терроризма такого масштаба, какой нам предстал сегодня, необходимы предпосылки. Чтобы добывать, хранить, развозить и взрывать тонны взрывчатки за две тысячи километров от дома, нужно много надежных и умелых людей. Тысячи должны созреть для этого – и из них отбирают сотню. Такие предпосылки возникают, когда происходит массовое и несправедливое обеднение ранее благополучных и достаточно образованных людей. Когда для большого числа молодых людей рушится привычный мир и они оказываются вытесненными из жизни "этим обществом".

Это и произошло в Чечне. Массовая преступность и насилие в Чечне – прежде всего следствие тяжелейшего обеднения, вызванного реформой Горбачева-Ельцина, а не Хаттабом. В 1980 г. доходы жителя Чечни в среднем были в 2,6 раза меньше, чем у москвича, а в 1992 г. стали в 9,1 раза меньше. Это уже был опасный разрыв, он перешел красную черту. Средний москвич купил в 1992 г. товаров и продуктов на 52,3 тыс. руб., а житель Чечни – на 3,3 тыс. В 17 раз меньше! Опустись жизненный уровень москвичей до уровня Чечни, взрыв преступности в нашей цивилизованной столице затмил бы все, что мы видели. В результате войны Чечня обеднела еще сильнее (данные не публикуются). Этот фактор – не причина терроризма, а лишь благоприятная среда для него. Как голова – не причина появления вшей, но если голову не мыть, то заползшая вошь размножается.

Второе условие – сдвиг в культуре. Терроризм обязательно требует оправдания, легитимации в достаточно большой части народа. Иначе ни за какие деньги молодежь не пойдет в ряды боевиков. Наемные убийцы – совсем другой тип. Рядовые террористы убивают и умирают за идеал, и чтобы его создать, надо сначала исковеркать их систему ценностей. Их надо убедить, что в отношении их группы (социальной, религиозной, этнической и т. д.) совершена нестерпимая несправедливость, которая может быть смыта только кровью. Тогда человеком движет чувство мести, которая как бы уничтожает несправедливость и восстанавливает равновесие в мире.

Первую работу, чтобы направить мысли и чувства чеченцев к мести, произвели демократы из Москвы – старовойтовы и бурбулисы, нуйкины и приставкины. Вместо "народа, отбывшего наказание", чеченцы вдруг были превращены в "репрессированный народ". Кто же их "репрессировал"? Россия!

И накатившее резкое обеднение было воспринято как несправедливость – уж оно-то прямо было вызвано действиями Москвы. Этого мало – Москва посадила к чеченцам Дудаева, а потом его же стала "свергать" разрушительной войной, которую не доводили до конца. Война, к тому же, велась с грубейшими нарушениями и закона, и морали. Это и танковый рейд наемников без воинской формы и знаков различия, это и отказ от введения чрезвычайного положения. Обычно мы равнодушны к праву, но когда льется кровь, неправовые действия вызывают огромный эффект. Вина на политиках, но с помощью пропаганды ее нетрудно переложить на Россию в целом, на русских. Этим активно занимался С. Ковалев.

Речь не идет о том, чтобы оправдать тех, кто пошел в боевики и террористы, – их ответ преступный и неадекватный, и активных террористов приходится уничтожать. Но если не понять их мотивы и видеть только патологическую кровожадность или корысть, то нет никаких шансов на то, чтобы лишить терроризм легитимности в среде чеченского народа. А без этого, только силовыми средствами, искоренить терроризм невозможно. Дальнобойной артиллерией и авиацией уничтожаются открытые боевики, а терроризм создается и укрепляется. Тут уж приходится выбирать меньшее зло. А "герой Афганской войны" Громов предлагает даже применить против террористов стратегическую авиацию.

Сегодня телевидение (особенно НТВ) активно и целенаправленно стравливает русских и чеченцев, стремится сделать разрыв необратимым. Как видят на экране чеченцев русские и 90% чеченцев, не желающих ни войны, ни терроризма? Видят только три образа, но по нескольку раз в день, так что только эти образы и впечатываются в подсознание: впавшие в средневековье пляшущие с палками старики в папахах; бандиты, отрубающие головы пленникам; подозреваемые в преступлениях чеченцы в Москве, которых обыскивает ОМОН. К кому же в Чечне может обратиться русский человек как к возможному союзнику против терроризма? Не к кому. Телевидение, играющее на самых темных инстинктах людей, с утра до вечера дает понять, что "человек кавказской национальности" – явный или скрытый враг. Фарисейские оговорки ничего не меняют, не надо притворяться дурачками.

После взрывов в Москве и Волгодонске политики и телевидение, принадлежащие "олигархам", поторопились заявить, что "террористическая война" объявлена всем нам, всей России. Мол, нация должна объединиться. Этой войне настойчиво пытаются придать национальный и религиозный характер. Это – дешевая демагогия. За "чеченским" следом тянется след гражданской, социальной войны. Взорвать богатый дом в центре Москвы не труднее, чем на рабочей окраине – офисов и магазинов там даже побольше. И шуму было бы до неба. Но, видно, нельзя – там "свои" для Хаттаба и его покровителей-миллиардеров, да и не напугается население.

Говорили, что Боровой перезванивался с Дудаевым, а Березовский перезванивается с Удуговым. Может, так, может, не так. Главное, что сама эта возможность никому не кажется странной. У этих людей – не как личностей, а как социальной группы – есть общие интересы. Но вызвало бы всеобщее удивление сообщение, будто Удугов тайком перезванивается с В. А. Купцовым или голодающими учителями. Ибо Купцов и учителя не занимаются продажей нефти и не имеют банки, через которые можно пропускать сомнительные деньги.

Так что "мы, россияне", уже разделились на два мира, и между ними уже идет "молекулярная" гражданская война. И не должно нас удивлять, что мешки с сахаром-гексогеном таскают на потных спинах малограмотные чеченцы из низшей касты. И в коннице Шкуро в Воронеже отличились ингуши, и на сандинистов ЦРУ сумело натравить индейцев-мискито (которым сандинисты вернули их земли, захваченные "Юнайтед фрут").

Настойчиво и неустанно твердит Миткова, что против России воюют "исламисты", "религиозные экстремисты" – что речь идет о войне религиозной. Неважно, что протест заявили мусульманские духовные лица. Неважно, что арабские ученые не раз объясняли, что "исламизм" – политическая маска, недавно и наспех состряпанная. Ничего этого нам НТВ не сообщает. Оно – солдат в диверсионной акции, с помощью которой России наносится смертельный удар – стравить русских с мусульманским миром.

Каков же ответ чуть ли не всего фронта политиков, очарованных жестким Путиным? Они восхищены идеей создать вокруг Чечни "санитарный кордон" и применить к "гостям" столицы "особый порядок". Нетрудно понять, что по самим террористам эти меры удара не наносят, они направлены на "чеченцев вообще", как наказание народа за преступление его части. Одним этим (даже самим словом "санитарный") снимаются культурные запреты на терроризм у новых отрядов молодежи. А ведь надо бы сообразить, что культурные запреты пока что – единственный тормоз для настоящего терроризма, лишь кончик которого нам показали.

Для человека, который погибает от рук террориста, выпадает судьба по принципу "все – или ничего", жизнь или смерть. Иное дело для общества – ему небезразлично, какой силы удар нанесет по нему терроризм, какова будет вероятность погибнуть для каждого живого человека. Так вот, пока что нигде в мире терроризм ни разу не объявлял тотальной войны обществу, не переходил к массовому мщению, не отрезал путей к соглашению. В частности, и потому, что война против терроризма имеет свои законы и свою этику. Грубо говоря, террорист признает право убить его, но, возможно, он не признает права совершить массовые репрессии против его близких (рода, племени, народа).

Что такое тротил и гексоген по сравнению с современным нервно-паралитическим газом! Для чего и для кого были проведены эксперименты в метро Нью-Йорка и Токио (последний – натурный, с учебным газом зарин)? Диапазон возможностей терроризма велик, и лучше вести с ним войну основательно, по ее законам – безжалостно уничтожать самих террористов, но не переходить некоторые грани.

Когда слушаешь политиков, нельзя понять – циники ли они, сознательно дурящие людей, или сами не соображают. Скорее, циники. Ведь разгуливает на свободе Грачев, передавший оружие террористам (а может, и взрывчатку?). Вещает гордый собой Черномырдин, спасший террористов Басаева. Все разом аплодируют Степашину, который специально съездил в укрепрайон боевиков Хаттаба, все осмотрел и потом доложил, что там все в порядке, живут хорошие люди, ничего не замышляют против конституционного строя. Разве это – не должностное преступление? Как минимум! И разве не те же люди составляют сегодня политическую верхушку?

Все эти люди разваливали Россию и сознательно вели к отделению Чечни – зачем-то им было необходимо иметь внутри России криминальный анклав. В руках этих людей, пока они у власти, в инструмент разрушения России превращается любое действие – даже война за сохранение России. В этом трагедия наша, надо о ней и говорить. В этих людях и установленном ими порядке – корень терроризма. Это они запалили фитиль. Устранит их Россия, восстановит справедливый строй – и исчезнет терроризм, как исчезло басмачество в Средней Азии. Хотя войны с терроризмом прекращать нельзя, как не прекращали войны против басмачей. Но в этой войне победы нет, есть только сдерживание. Победа – в политике, в Москве.

Поражает, как легко и даже с радостью принимают многие русские самую дешевую демагогию. Что значит "особый порядок"? Просто беззаконие. Как можно этому радоваться! Воображения не хватает, чтобы представить себе Россию березовских и япончиков без всяких остатков закона? Все силы милиции брошены на выявление тех "лиц кавказской национальности", у которых документы не в полном порядке. И москвичи рады, они думают, что именно у террористов и не хватило денег на хорошие документы. Печально видеть эту искусственно наведенную массовую тупость.

А что значит "санитарный кордон"? Вокруг чего? Половина активных чеченцев сегодня рассыпана по городам России. Здесь, прямо со складов, получают они и взрывчатку, и оружие. Их офисы и штабы в Москве, в Мюнхене, в Аммане. Те, кто сидят в этих офисах, ходят хорошо выбритые и в галстуках, их не хватает ОМОН в метро. Как можно мыслить в понятиях середины прошлого века! Нет, скорее всего, нас просто дурят. Англия – на острове, за тридевять земель от своих бывших "членов содружества", но не в состоянии создать никакого санитарного кордона.

Россия изначально, с Киевской Руси, вбирала в себя народы. Никакого "кордона" против своих внутренних болезней она создать не может. Болезни надо лечить, отсечь больные внутренние органы невозможно.

Сегодня Россия опять поставлена в точку нестабильного равновесия. Ее легко толкнуть под уклон по такому пути, на котором она рассыплется или сожрет себя изнутри. Это можно сделать одним пальцем – если нет хотя бы пассивного сопротивления русских. И пойдут насмарку многовековые усилия народа, царей, воинов. Рассыплется Россия – растает и русский народ. А всего-то и требуется сегодня – задуматься и усомниться.

Одна надежда, что и военные, и чиновники, и масса простых людей поддакивают и козыряют политикам, а сами без шума делают свое дело с умом и сердцем. И этим ограничивают терроризм.


"Завтра", № 42, 1999 г.

НУЖЕН СМЫСЛ

Конец века для человечества – как день рождения для человека. Даже самый грубый человек в этот день задумается и взгрустнет о тех ошибках, что он совершил за год, о своих грехах и злых делах. Оглянется назад, подведет что-то вроде итога.

Что же говорить о конце тысячелетия! Это как большой юбилей, когда невольно приходит мысль: а доживу ли до следующего? Тут уж думаешь о детях и внуках – что им оставляю, на какой путь их наставил? Сегодня эти раздумья тяжелы у человечества в целом, а у нас, русских, вдвойне. Мы любили назвать себя "Святая Русь" и дать урок человечеству. И вот, оказались банкротами. По большому счету, а не в частностях. Есть слабое утешение в том, что мы – совестливая точка человечества, и поэтому раньше других это банкротство ощущаем, не хорохоримся. Но это – тоже частность.

Что же с нами произошло за этот век? Дважды оказалось, что тот стержень, на котором мы строили нашу совесть, нас не держит. Неважно, в стержне ли этом изъян или в нас самих. Выбаливает его наш организм, да еще с гноем. И обратно его уже не вобьешь. Прилепить можно, а держать не будет – деревянная лошадка, не она тебя везет, а ты сам ее толкаешь.

Можно понять, как страдали в начале века наши духовные пастыри при виде того, как русский народ-богоносец изживает из себя религию. Не помогли и поиски православных философов-полуеретиков или полных еретиков вроде Льва Толстого. Думаю, это было бы легче перенести, если бы просто русские стали как европейцы – просвещенно-безрелигиозными. Можно было бы списать на прогресс, образование и т. п. Так нет, потребность в совести оказалась даже страстной – до самоистязания. Построили себе русские новый религиозный стержень – коммунизм. С ним совершили революцию, провели индустриализацию, разгромили фашизм. Продержал он нас почти век. А дальше – снова такой же кризис.

И так же, как В.В. Розанов в начале века, сегодня страдает А. А. Зиновьев: русские оказались не на высоте великой миссии коммунистов, "не по Сеньке шапка". Видимо, так, но наивно винить Сеньку. Шапку надо подбирать по голове. Да и потом, наш Сенька с честью носил эту боевую шапку почти столетие. В чем-то, значит, изменилась погода, если он шапку эту сбросил.

Но все это не оправдание. Надо честно подводить итоги и следить за собой. Кризис кризисом, но и в маразм впадать нельзя. Тому, кто заливает горе вином при голодных детях, ни при каком "стержне" или даже без оного нет прощения. Тут уж не совесть, а инстинкт должен говорить.

Каковы же итоги? Прежде всего, произошло именно то, что без злорадства, а с горечью предсказывали философы-эмигранты: как только мы стали жить сытно и благополучно, коммунизм наш отболел от сердца, ссохся в официальную оболочку, а потом и осыпался. Смешно винить в этом Горбачева и Яковлева: мол, пожил бы Брежнев еще лет двадцать – глядишь, все обошлось бы. Дело как раз в том, что русский народ стал "выделять" из себя не Ленина и Сталина, а Горбачева и Ельцина. И таких же "коммунистов" помельче, вплоть до секретарей первичных организаций. Это факт, и ни на какие происки масонов списать его невозможно.

Другой факт в том, что выход из новой катастрофы, в которую мы втягиваемся, полурассыпанный народ не ищет в коммунизме. То, что он "выделил" из себя в виде КПРФ, ничего от классического, марксистского коммунизма в себе не несет. Имя себе оставили в память о славном прошлом, не позволяют рушить Мавзолей из религиозного чувства, как храм – а в остальном вся доктрина КПРФ сводится к обыденному и во многом противоречивому чувству справедливости в сфере распределения. Эта доктрина без натуги могла бы сочетаться с самыми разными идеологиями. Скажите "православие, самодержавие, народность" – годится! Так что напрасно серчали на Степашина за то, что он в США заявил, будто "коммунисты к власти в России не придут". Он простодушно отразил реальность и вовсе не имел в виду КПРФ. Она, может быть, и придет к власти в нашей лишенной государственности стране, но что в ней есть от коммунизма и марксизма?

Я пишу это вовсе не как упрек Зюганову или идеологу КПРФ Ю. Белову. Они отражают состояние ума и чувства партии, это бесспорно. И не только партии. Если бы в народе были другие, марксистские "коммунистические дрожжи", то возникла бы иная партия, фракция, хотя бы кружки. Ничего этого нет. Ибо нет конфликта труда и капитала. За долгие годы сытой, что ни говори, жизни мы утратили не только навыки, но и память об этом конфликте. У нас остался обманщик Мавроди и обманутый Леня Голубков. По сути они мало чем отличаются – Леня Голубков партнер Мавроди, он хотел через него получить нетрудовой доход. К кому же в народе могут обратиться настоящие коммунисты? Как говорится, нет на них спроса.

Все это не имеет прямого отношения к политике. Как ни называй, вокруг Зюганова собралась партия с определенной платформой. Она не просто лучше других: справедливый и честный политик, конечно, лучше хищного вора. Но это разница количественная – ибо все политики не абсолютно честны и не абсолютно воры. Разница в векторе, в направлении. Главное в том, что справедливость и честность Явлинского несет в себе пресечение пути России. Его утопия "цивилизованного" капитализма, замаскированная интеллектуальными словечками, не даст нам вылезти из ямы. Да и утопия номенклатурного социал-демократического порядка, которую выражает Е. М. Примаков, не даст выхода. Уж слишком дружен уважаемый академик и разведчик с мадам Олбрайт. И если бы дело было только в дипломатичности.

КПРФ лучше именно тем, что она этим утопиям органически чужда, хотя бы и пыталась рядиться под социал-демократию. Ее преимущество в том, что она в это промежуточное, постылое время никуда не поведет. Она, сохраняя тепло жизни, будет топтаться на месте, пока мы не почувствуем, куда надо идти. Это – партия организации жизни в условиях неопределенности. С ней можно продержаться в окружении, без связи и боеприпасов. На прорыв, похоже, поведут другие, но им надо еще вырасти. Так что отступление это я сделал только для того, чтобы не смешивать главный вопрос с политикой. Голосовать надо за КПРФ, но дело не в этом.

* * *

Дело в том, что нам надо продержаться "в окружении", не имея хорошо выраженного стержня. Надо, конечно, насколько возможно, оберегать остатки старых устоев – и православия, и коммунизма, у кого что осталось. Но в целом "выехать" на них, видимо, не удастся.

Человек Запада оказался устойчивее. Там за последние два века главной формой общественного сознания стала теория. В нее не обязательно верить – из нее надо исходить, пока она "работает", а потом ее сменит другая теория. Средний европеец и не знает, что мыслит на языке внедренной в его голову теории (не все же мы знаем, что говорим прозой). Иногда разговариваешь с таким европейцем и поражаешься, какую чепуху он мелет. Как ты можешь верить в эти нелепые утверждения? А он ответит примерно так: "Я и не верю, это же теория. Пока нет другой, я должен следовать этой – лучше плохая теория, чем никакой, это мы начиная с теории флогистона знаем".

У русских иначе. Мы верим в идею – а потому уж благосклонно принимаем связанную с ней теорию. Усомнились в идее – сразу теряем веру в нее, без сомнений и обсуждений. А о теории при этом и не вспоминаем, так ее забываем, что будто и "не учили". Это поразительным образом произошло с марксизмом. О его теоретической части будто и не слыхали, и разговор о ней интереса не вызывает. Остались немногочисленные хранители святынь, которые лают на всякого, кто к ним приближается.

То же самое произошло, как это ни прискорбно, и с Православием. Сейчас объявилось много верующих – это на время как партбилет. Научились креститься, и при виде церкви у них искренняя слеза на глаза навертывается. В том-то и дело, что искренняя. И при этом – дремучее невежество в "теории", в богословии. Доходит до того, что всерьез объявляется, будто социализм – это и есть Православие, только другими словами выраженное. В советское время религия была в большей безопасности, чем сегодня. При отделении от государства и идеологии церковь еще могла уцелеть даже при атеистическом правительстве. Настоящие испытания – нынешний взрыв религиозности.

Наше состояние "без стержня", возможно, в перспективе спасительнее, чем прагматичное следование плохой теории, пока нет другой. Но спасительнее именно в перспективе – если уцелеем. Так болезнь вылечивается лучше при высокой температуре, если только больной не умирает. Бытие "без стержня" – многообразное явление, это какой-то аномальный многомерный порядок, который выглядит хаосом. Если бы был просто кризис в виде хаоса, в нем бы возникли сгустки творчества и появилась воля к созданию нового порядка, на целый исторический период. Возник бы "проект" – план жизнеустройства, устремленный в будущее. Из многих главных признаков нашего состояния я скажу о двух, которые остро проявились сегодня, когда произошел скачкообразный переход к "жизни с терроризмом". Это – как эксперимент ("допрос Природы под пыткой"), когда благопристойные и молчаливые общественные типы вскрикивают от удара.

Первое наше довольно общее свойство в жизни без стержня – утрата способности выстраивать устойчивую логику умозаключений. Нет системы принципов (догм, теорий, норм) – и мы не можем в уме овладеть ходом событий. Мы идем от ситуации к ситуации, которые создаются не нами, и мыслим так, как предусмотрено манипулятором. Мы – марионетки, хотя бы и были несгибаемыми противниками манипулятора.

Возьмем нашу самую интеллектуальную и раскованную газету – "Завтра". За весьма короткое время она выбросила ряд лозунгов, между которыми – пропасть, несовместимость. Переход от одного к другому должен был бы, казалось, означать философское крушение, сожжение идолов. Ничего подобного – плавный переход, никаких душевных потрясений.

Вот, читаем: "Русский, учи албанский!". Это – об албанцах, которые при странных обстоятельствах и с неясными целями захватили склады с оружием. Вскоре оказалось, что эти албанцы стреляют в наших братьев-сербов, и призыв учить албанский язык негласно сняли. Прилетели самолеты НАТО бомбить сербов, и мы читаем новый призыв: "Сербы, разбомбите Берлин!". В статьях пояснение: не можете разбомбить с воздуха, так хотя бы взорвите парочку-другую жилых домов. Но дома были взорваны не в Берлине, а в Москве. И тогда – новый призыв: "Путин, разбомби Чечню!".

Путин, конечно, поступает именно так, как ему рекомендует "Газета Государства Российского", и блок "За Победу", как сказано в заявлении, "гордится отважными авиаторами". В тот же день, как я купил газету, авиаторы разбомбили в Чечне три моста и телецентр (может быть, телевидение врет, но в данном случае оно врет "по шерсти"). С каким сарказмом наше демократическое телевидение подчеркнуло, что пока что российская авиация не нанесла в Чечне таких же разрушений, как авиация НАТО в Югославии. Горючего, мол, у России маловато, а по сути подход один и тот же – утритесь, патриоты и коммунисты, гордые отважными авиаторами.

Те, кто авиаторами гордится, чуть ли не вчера пытались отрешить от власти Ельцина, в частности, за то, что послал авиацию бомбить Чечню. О каком проекте, который сплотил бы русских людей, можно мечтать, если каждое слово разрушает все предыдущие! Когда боевое заявление "Патриотического информбюро" завершается фразой из "Репортажа с петлей на шее". Люди, будьте бдительны! Как в Рязани?

Да и предыдущая фраза сводит с ума: "В России идет война". Вчера говорилось, что идет Третья Отечественная война, и всемирное зло – МВФ. Это еще куда ни шло, понять можно. Теперь же оказывается, что война идет не с Россией, а "в России". Какая война? Кто враг? Он – везде? Путин, разбомби Россию?

* * *

Только при массовой бессвязности мышления могли взрывы жилых домов принести такой драгоценный подарок режиму Ельцина (режим этот, кстати, давно уже тяготится самим Ельциным и прекрасно без него обошелся бы). Организованная оппозиция по сути исчезла – ее инакомыслие подавлено желанием "объединиться перед лицом врага". По странице рассыпаны призывы: "Мочить беспощадно... Всегда и во всем стоять за своих...". Всегда и во всем! Как будто нет в России раскола по важнейшим вопросам бытия. Как будто десяток наемных бандитов (еще неизвестно кем нанятых и снаряженных) сняли все противоречия России. Замечательно само единение в языке: бандиты, премьер-министр Путин и газета оппозиции выражаются теперь одним словом: "Мочить!".

И это можно было бы принять за какую-то линию – есть же в обществе ниши для тоталитарно мыслящих людей. Газета могла бы передвинуться в такую нишу – и дело с концом. Не первая и не последняя. Но ведь и такой линии нет! В этом же номере на первой странице рисунок: "Кремлевский спрут, тебе капут!". Значит, в Кремле – не свои? Тогда как понять такую мысль: "Мы начали уничтожать врагов Родины... У нас есть еще бомбардировщики, вакуумные бомбы, химическое и бактериологическое оружие, напалм – посмотрим, как горят ваххабитские гнезда. А то и вплоть до тактического ядерного оружия...". У кого это "у нас" есть все эти штуки? Разве это выдается со склада без подписи "спрута"?

Рядом с рисунком призыв: "Памяти жертв 93-го... Вечная память и слава героям! Не забудем и не простим убийцу!". А как же "всегда и во всем стоять за своих"? Ведь и Коржаков, и жертвы – свои, чеченцем там был только Хасбулатов. И почему "не простим убийцу", а не "убийц"? Ведь Ельцин убийца метафорический, а были и исполнители. Почему за взрывы надо "мочить беспощадно" несчастных исполнителей "с их тетками-бабками", а за жертвы 93-го – не "мочить", а всего лишь символически "не простить"?

Подчеркну, что я не обсуждаю здесь ту или иную установку, это уже бесполезно – я лишь указываю на факт расщепления сознания. Это плохой признак.

Нынешняя неспособность выстроить связный проект делает русских, ставших действительно объектом большой информационно-психологической войны, в этой войне беззащитными. Им не на что опереться, чтобы устоять. Потому они и голосуют за Ельцина и Лебедя. Без оберегаемого оппозицией хотя бы минимального ядра принципов мышление людей теряет связность.

Тип мышления создает общий фон, на котором разыгрывается наша драма. Второе, о чем я скажу, более конкретно. Соединяясь с Путиным в доктрине "мочить", оппозиция наконец-то встает под знамена Бжезинского. Чтобы уничтожить Россию как цивилизацию и как страну, было необходимо и достаточно заставить ее принять ту "технологию крови", на которой стоит Запад. Ибо именно с этой технологией сильнее всего связаны самые главные понятия о добре и зле – то, что и определяет тип цивилизации.

Думаю, ни Бжезинский, ни Олбрайт не ожидали, что глашатаи патриотов-антизападников в России так легко и даже с каким-то облегчением сдадут свои позиции и кинутся в ученики к НАТО и Моссаду. Правда, самые патриотические патриоты не хотят быть учениками – они круче НАТО. Вот их стратегия, изложенная в газете "Завтра": "И – круглосуточные ковровые бомбежки, чтобы на их фоне Косово показалось райским местом... Их там – горстка. Каждый день бомбежек – по тысяче трупов. За год – триста тысяч. Посмотрим, сколько эти "свободолюбивые" выдержат".

Киселев, Лобков и вся их рать счастливы: российские генералы показывают журналистам видеозаписи бомбардировок заводов и телецентра в Грозном – точь-в-точь, как генералы НАТО. Но вдвойне они счастливы оттого, что этому аплодируют их бывшие оппоненты-патриоты.

И это, конечно, могло бы быть связной линией поведения, какую имеют те же киселевы и лобковы. Но у лобковых есть стержень, а у патриотов нет – и опять происходит расщепление сознания. Даже если отвлечься от проблемы добра и зла, можно увидеть, почему для России применение "технологии крови" Запада означает ликвидацию ее как страны и государства. Современный Запад за первые два века своего становления практически изжил этническое многообразие и создал государства-нации. Иногда, как в США, для этого даже применялся крупномасштабный геноцид. Поэтому когда Запад "мочит" вьетнамцев, арабов или сербов, он убивает "чужих" и не подрывает основы своего государства-нации.

* * *

Россия изначально не складывалась и не сложилась как государство-нация. Она была и до сих пор есть, вопреки усилиям Ельцины и его лобковых, государство – семья народов. Здесь дать в газете на развороте подборку "Русский, время мстить!" – значит взорвать принцип самой государственности России.

При такой подборке было бы логичным хотя бы с этого номера снять слова "Газета Государства Российского". Сама идея "мстить!" – антигосударственная. Государство не мстит, а карает и предотвращает зло. Идея "русский мстит" – антироссийская. Она отрицает изначальный смысл собирания земель в Россию как семью народов. Почему же "русский мстит", а "чуваш не мстит"? Он уже не согражданин русскому? А если взорвут дом в Чувашии, то русский мстить тоже не будет?

Было совершенно ясно, почему С. Ковалев из бункера Дудаева настойчиво кричал на весь мир: "Русские танки давят чеченских женщин! Русские самолеты бомбят чеченские дома!", – а ТВ это активно транслировало. Большой проект Запада состоит в том, чтобы стравить русских с мусульманами, и для этого было много сделано. Но не хватало силы – пассивно сопротивлялись и русские, и мусульмане. Теперь к созданию образа этнической войны подключились и патриоты: "русские войска, русские солдаты". Что они делают? Автоматной очередью "превращают в фарш чеченские внутренности".

Здесь уже мышление снижено с уровня государства даже не до уровня народа, а до уровня племени – причем племени дохристианского. Это – разрушение образа русского народа, который складывался как суперэтнос и очень рано перерос племенное мышление. Несовместимо с типом российского государства, русской культуры и русского народа предлагать как метод борьбы "охоту за старейшинами, террористами и членами их семей как за дикими зверями".

Есть ли возможность создать на время жизни "без стержня" какие-то временные шунтирующие идейные конструкции, которые укрепили бы мышление? На мой взгляд, есть. И они не только играют сплачивающую роль как замены идеологии, но и становятся эффективным политическим проектом среднесрочного уровня. Пример – сознательная разработка и осуществление интифады, мирной революции палестинцев. Она позволила блокировать и государственный терроризм Израиля, и манипулируемый Моссадом терроризм "исламских фундаменталистов".

Однако для того, чтобы вести конструктивный разговор, требуется хотя бы признание его необходимости со стороны организованной оппозиции. Для этого надо чуть-чуть успокоиться и задуматься. Но это, похоже, слишком трудно.


ПОСТУЛАТЫ ОППОЗИЦИИ

"Завтра", № 44(309), 2-11-99

ПРИЗРАК КОММУНИЗМА сегодня не бродит по Европе. Он – на распутье после тяжелых потрясений, он изранен еврокоммунистами и горбачевыми.

Мы будем лечить раны коммунизма, но не можем уповать на него и ждать, пока он воспрянет. Мы обязаны спасти от окончательного разрушения наш дом, разобрать обломки и возродить его к жизни. Поэтому на обозримом участке пути мы по-братски разойдемся с европейским Призраком коммунизма. Мы – не пролетарии, у нас есть Отечество, нам есть что терять, кроме своих цепей.

Человечество выживет на Земле, лишь придя к солидарности, а не через угнетение и грабеж. Но путь к этому лежит через противление злу. Наивно отрицать классовые интересы, групповой и личный эгоизм. Не будем убаюкивать себя сказкой о согласии эксплуататора и работника. Но человечество выросло, и история может обойтись без повивальной бабки – насилия. Трудящиеся России еще обладают таким уровнем культуры, что могут вести свою борьбу без разрушений. Для нашей революции, если до нее дойдет дело, не понадобится насилия – отщепенцы будут составлять ничтожную часть народа.

Времени нам отпущено немного. Противник не жалеет средств для того, чтобы растлить и утомить трудящихся, втянуть в преступность молодежь, сбить людей с толку политическими спектаклями. Но люди трезвеют, преодолевают хаос в умах. Мы можем превратить кризис разрушения в кризис развития.

Кризис в России. Минуло десять лет реформы. Достаточно, чтобы проверить на деле любую программу. В тридцатые годы за десять лет Россия провела индустриализацию. С сорок пятого за десять лет СССР встал из руин, восстановил довоенный уровень населения. Стал ядерной и космической державой – и в то же время стал больше всех в мире строить жилья. Мы наращивали достаток – скромный, но надежный.

Сейчас, без войны, из благополучного состояния за десять лет страну привели на грань катастрофы и гражданской войны. Это – не результат ошибок, а суть реформы. Положение тяжелее, чем нам кажется, даже при нашей скудной жизни. Мы проедаем последнее из того, что накопили наши отцы, осталось немного.

Из всего, что сказала о мире и человеке наука ХХ века, из опыта разрухи на нашей земле видно: попытка втиснуть Россию в систему больной западной цивилизации – утопия, которая уже привела к огромным страданиям большинство народа. Мы призываем тех, кто поверил в эту утопию: положите на чаши весов все обещанные вам блага – и горе миллионов ваших отцов и братьев. Не обольщайтесь: те страдания, которые уже выпали на их долю, это лишь ничтожная часть того, что ударит по вашим детям.

Отношение к советскому прошлому. Советский период – явление такого исторического масштаба, что всесторонне оценить его еще трудно. Советский проект, начатый на пепелище России, вызвал подъем народных сил, ума и духа. Он показал: совместная жизнь множества народов без угнетения и непримиримой вражды, без классового антагонизма, без того, чтобы топтать ближнего, – возможна. И для этого нет необходимости грабить третьи страны и за их счет подкармливать свой пролетариат. Советский проект был разрушен в результате войны, пусть "холодной". Поэтому исхода соревнования мы не знаем – эксперимент остался незавершенным.

Хладнокровный анализ реальных условий России и всех вариантов ее будущего показывает: уцелеть как страна она сможет лишь в том случае, если пойдет по пути восстановления жизнеустройства советского типа – в главном, а не в деталях. При всех иных вариантах неизбежны нарастание социальных и национальных конфликтов и такое ослабление России перед внешними конкурентами, что страна будет разорвана и сожрана по частям.

Восстанавливая желаемый тип жизни вновь на пепелище, мы обязаны учесть уроки прошлого и понять, почему, обеспечив доступ всех к основным социальным благам и высокую социальную надежность, советский тип жизни оставлял неудовлетворенными все большую часть граждан. Возникшие в СССР единообразие и непритязательность жизни были порождением условий, в которых рождался советский проект. Сегодня мы свободны от этих ограничений. Поэтому мы не зовем вспять – никто никогда не выходил из кризиса, пятясь назад. Сыновья, которые замыкаются в слове и деле отцов, невольно предают их. Мы обязаны идти вперед.

БУДУЩЕЕ И ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА. Кризис и нормальное развитие – разные типы жизни. Действия ради выхода из кризиса и идеал будущей жизни – связанные, но разные вещи. То, что неприемлемо или нежелательно в нормальное время, может быть меньшим злом в момент катастрофы. Мы отвергаем принцип "чем хуже – тем лучше". Наши противники выбрали самый безопасный для себя вариант – организовать "контролируемое гниение" страны. Угасают наше хозяйство, наука, падает квалификация работников. Подрастает неграмотное поколение. Коридор для спасения становится все более узким, хотя это еще и не тупик.

Мы считаем, что выбор желаемого жизнеустройства народом России еще не сделан. Не следует этот выбор форсировать, надо вести диалог и поддерживать все уклады, помогающие преодолеть кризис и восстановить жизнеобеспечение. Надо отойти от пропасти, а потом на спокойную голову решать, какой строй мы хотим. Но пора признать горькую истину: никогда, ни при каком режиме в России не будет создано общество с уровнем потребления нынешнего Запада. Никогда Россию не допустят к эксплуатации ресурсов "третьего мира", которые наполовину обеспечивают потребление Запада. Реальный выбор для нас таков: или стать частью "третьего мира" с обогащением узкого слоя и обнищанием большинства – или восстановить солидарное общество со скромным достатком каждого и разумным превышением доходов более энергичных и работящих. Мы за второй выбор – по совести. Но мы за него и по расчету, ибо первый выбор есть гражданская война и гибель России.

В рамках солидарного, но оздоровленного общества есть возможность обеспечить всем не только жизнь по совести и без страха, но и достаток существенно больший, чем в советское время. Но это – после выхода из кризиса к стабильному развитию. Сегодня, когда половина народа еле сводит концы с концами, ломать последние опоры социальной устойчивости – это сталкивать общество к катастрофе. Страна имеет достаточно средств, голод и холод сегодня – дело рук человеческих, плод политики. Вплоть до смены политического режима задача-минимум – затормозить разрушение остатков советских структур жизни. Первым делом – не допустить распродажи земли и жилищно-коммунальной реформы, которая сделает для большинства недоступными нормальное жилье, отопление, электричество. Только отстояв эти рубежи, можно пройти через фазу катастрофы с наименьшими потерями.

Вот принципы желаемой социальной политики.

Каждый гражданин России имеет право на некоторый минимум жизненных благ, которые даются на уравнительной основе. Принцип "каждому – по труду" действует лишь за пределами этого минимума. Сколько распределять по труду, а сколько по едокам, – надо устанавливать через социальный диалог, а не диктатом политического режима.

Мы за общество, в котором принцип "От каждого – по способностям, каждому – по труду" действует в обеих своих частях, каждая из которых без другой теряет смысл. Этот принцип является справедливым и не ведет к подавлению инициативы. Но чем беднее общество, тем относительно большая часть общего труда расходуется на уравнительное распределение благ.

Да, солидарность ограничивает индивидуальную свободу. Но коллективы могут и будут развиваться в сторону расширения и обогащения свободы личности, давая ей такие возможности, которых никогда не предоставит индивидуализм.

Уравнительное распределение должно касаться лишь минимума благ. Будет существовать рынок товаров и услуг (в том числе образования и медицины) для тех, кто хотел бы получить специальные блага, согласно своим личным предпочтениям. Единообразие губительно и несправедливо.

Источником средств для уравнительного распределения минимума благ являются доходы от той части национального богатства России, которая остается в общенародной собственности (земля, ее недра, часть промышленности, транспорта и энергетики), а также налоги. Попытка формировать бюджет государства в России исключительно через налоги – утопия. К тому же налоговая система – важная часть культуры. Запад создал систему, которая стала средством создания всеобщего комплекса вины как инструмента власти. Нам противна эта система – налоги у нас должны быть простыми и вычитаться автоматически.

В будущем мы должны вернуться к советскому типу пенсий как важной связи поколений – пенсиям не через накопительные фонды, а из госбюджета. Обеспечение старости – обязанность всего народа (его государства), а не когорты нынешних налогоплательщиков и не каждого гражданина лично.

В целом мы отвергаем путь, ведущий к установлению в России классового антагонистического общества, состоящего из собственников капитала и наемных работников. Поспешное утверждение некоторых идеологов оппозиции, будто такое общество в России уже возникло, – тяжелая ошибка и по сути, и политически.

ОСНОВНЫМ ИСТОЧНИКОМ ДОХОДА в России должен быть труд, а не капитал. Однако мы отрицаем и попытки возврата к унитарной социальной системе советского периода. Она ведет к застою, сковывает инициативу и потенциал развития. Много наших людей (хотя и меньшинство) тяготилось укладом больших коллективов, они бы хотели честно и творчески работать на свой страх и риск как единоличники или семейные предприятия – не в конфликте с колхозом и заводом, а во взаимопомощи. Такие условия и надо будет создать в будущем – страна и государство от этого только выиграют.

Важная часть жизни народа – частная торговля, лицом к лицу, на базаре и в лавках. Здесь общаются и духовно поддерживают друг друга массы людей, преодолевается отчужденность городской жизни. Слишком сильное огосударствление торговли при советском строе придушило эту важную струю народной жизни. В будущем она должна быть раскрепощена.

Советское единообразие было порождено трудным прошлым, и никакой необходимости возрождать его нет. Экономика должна быть смешанной, допускать разнообразие и состязательность разных форм хозяйства. Баланс между ними должен устанавливать не политический режим, исходя из его идеологии, а сама жизнь – эффективность работы и предпочтения людей.

Мы считаем, что эксплуатация человека человеком – зло. Но в реальной жизни это может быть меньшим злом, чем запрет на эксплуатацию политическими средствами. Эксплуатация должна не запрещаться, а преодолеваться путем создания таких условий, при которых она невыгодна ни обществу, ни личности. Нужен не запрет частной собственности, а недопущение ее диктата.

Предпринимательство с получением дохода – один из нужных механизмов хозяйства и способ самовыражения множества людей. Оно вовсе не обязательно ведет к возникновению классовых антагонизмов – это зависит от общего жизнеустройства. Предпринимательство должно поддерживаться и защищаться государством.

Здоровье и стабильность общества, его развитие возможны лишь при таком уровне расхождения между предпринимательскими и трудовыми доходами, который не вступает в резкое противоречие с представлениями о социальной справедливости. Получение безумных легких денег в России должно быть прекращено.

Нет возможности продолжить финансирование города за счет деревни – село истощено до предела. Необходимо срочное выравнивание социальных условий города и села хотя бы в минимальных жизненных благах. Нельзя также продолжать финансирование повышенных доходов столичных жителей за счет всей России. Острова искусственного благосостояния разрушают народ.

"Мобилизационной" программе новой индустриализации России должен предшествовать этап "нового НЭПа" – народ должен передохнуть, подкормиться и собраться с силами. На этом этапе полуразрушенное государство не может и не должно брать на себя организацию производства большей части продуктов. Лучше и дешевле это сделает сеть народных, кооперативных и частных малых и средних предприятий. К огромному сожалению, сути малого предприятия как особого, постиндустриального уклада, не поняли ни наши либералы, ни наши марксисты. Без создания с помощью государства большой системы малых предприятий преодолеть кризис в России невозможно. "Новый НЭП" должен быть не отступлением и не временной мерой, малые предприятия – жизненно важная часть современного хозяйства, придающая ему динамичность и новаторский дух.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО. Советский тип государства – самодержавный, он основан не на равновесии "ветвей власти" в их противостоянии (сдержки и противовесы), а на их согласии под надзором безусловного авторитета (идеологии). Советы, в отличие от парламента, ищут единогласия, а не выясняют силу конкурентов через голосование. В такой сложной по составу стране, как Россия, только сильное самодержавние или сильная советская власть рождали механизм автоматического гашения конфликтов. Переход к устройству западного типа привел к автоматическому разгоранию конфликтов, и это неустранимо.

Пока что мышление большинства тяготеет к государству советского типа (отсюда абсурдные, с точки зрения парламентаризма, обвинения Госдумы в "политизированности"). Однако быстрое восстановление такого государства невозможно, его придется строить постепенно. Причина в том, что утрачен авторитетный арбитр, легитимирующий большие политические решения (как в начале века был утрачен авторитет Православия, без которого исчезла сила царя). Народ расколот, хотя расколотые части желают единогласия (склонны к тоталитаризму). В этих условиях на переходный период наименьшим злом является парламентская республика с постоянным общественным диалогом. Президентская республика всегда скатывается к попытке подавить оппозицию, но расстановка сил в России такова, что это невозможно, и государство парализовано. Сдвиг к парламентской республике сразу запустит процесс восстановления советских структур "снизу" – по тем вопросам, в которых уже есть минимум согласия. Этому надо способствовать, не форсируя созревание единодушия.

Через парламентскую республику мы должны прийти к государству советского типа, но с сильно ослабленной "сословностью". Это трудно, ибо общество с солидарностью общинного типа и общей этикой укрепляет сословные традиции ("порождает дворянство"). Но история России показала, что все виды дворянства со временем вырождались и тяготели к национальной измене. Последним таким "дворянством" была партийная номенклатура. Сильным противоядием против сословности является индивидуализм гражданского общества. Мы должны разрешить противоречие: освоить важные механизмы гражданского общества, не допустив атомизации и рассыпания народа на конкурирующих индивидов. Это трудно, но возможно.

Идеология. Главная трудность восстановления государственности через переходный этап парламентаризма кроется в "державном" сознании большинства граждан. Такое сознание укрепляет государство, когда есть общий для всех идейный стрежень, идеологическое ядро (в царской России религия, в советской – коммунизм). Но это же сознание входит в конфликт со структурами либерального государства. Сегодня перед интеллигенцией стоит необычная задача – выработать "временную" идеологию национального спасения.

Эта задача сложна из-за общего мирового кризиса идеологий (кризиса самого типа идеологизированного мышления). Причина этого глубока – смена научной картины мира, лежащей в основе идеологий, и общий кризис индустриальной цивилизации, осознанная всем человечеством невозможность универсального приложения ее главных принципов ко всем жителям Земли. Таким образом, нельзя ожидать в ближайшем будущем появления сильной идеологии, способной сплотить общество, задав ему ясные ориентиры на целый исторический период, – такой идеологии, какой был марксизм в течение целого столетия. Сегодня мы можем лишь найти общее "ядро" множества идеологических и культурных течений и договориться о союзе или сотрудничестве в рамках этого "ядра".

И эта задача трудна из-за отсутствия в России политических партий, способных вести диалог. Партий не возникло в силу того же "державного" сознания, не приемлющего разделение народа. Кроме того, нынешний политический режим применяет самые грязные технологии манипуляции общественным сознанием, так что диалог затруднен из-за искусственно созданного хаоса в мышлении.

Однако задача выявления общего идеологического "ядра" выполнима, хотя работа идет медленно. Если интеллигенция России эту задачу не выполнит, нас ждет гражданская война с попыткой одной части расколотого народа подавить другую, а в наихудшем варианте – хотя бы отомстить.

ПАРТИЙНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО. Поскольку нас ждет переходный этап парламентаризма и квазигражданского общества, необходимыми выразителями идеалов и интересов конфликтующих социальных сил должны стать партии (или хотя бы "квазипартии" – движения). Наиболее тяжелый провал в политической системе – отсутствие здоровой социал-демократии. К ней тяготеет интеллигенция и вообще значительная часть городского населения. Именно социал-демократия могла бы быть организатором общественного диалога и интеллектуальной лабораторией для выработки согласия. Все попытки создать в России социал-демократию (от Г. Попова до Ю. Лужкова) провалились или потому, что были явным политическим мошенничеством, или потому, что шли вразрез с мышлением людей.

Социал-демократия в России может быть создана только со стороны коммунистов и в союзе с ними. Можно примерно очертить круг установок, которых не приемлют люди, тяготеющие к социал-демократии: они не разделяют ностальгии по советскому прошлому, но отвергают антисоветизм; они не западники, но не приемлют вульгарной антизападной патетики; они отдают себе отчет в сложности того положения, в какое попала Россия, и скептически относятся к политикам, которые "знают простой рецепт спасения".

Если бы левые силы потрудились над созданием социал-демократии, то впоследствии молодежь ее радикального крыла вернулась бы в лоно коммунизма в виде динамичной компартии с современным мышлением, не несущей груза наследия КПСС. Это имело бы решающее значение для возрождения обновленного советского проекта в новых условиях.

Национальный вопрос. Важные точки напряженности в многонациональной природе России – по ним и били, когда ломали СССР. Вплоть до Ельцина Россия никогда не сбрасывала кризисы в "слабые" регионы и не создавала зоны внутреннего "третьего мира". Поэтому она имела крепкий национальный тыл. Жить в едином сильном государстве, ограничивающем хищность местных князьков, – в интересах простых людей всех народов. Советский народ как наднациональная солидарная общность реально существует, и связывающие его идеалы и интересы сильнее противоречий.

Апатично приняв развал СССР, наши народы совершили историческую ошибку. Трагические последствия развала СССР со временем будут не смягчаться, а усугубляться. Развал еще не привел к слому многих сторон совместной жизни, но этот процесс идет с ускорением. Он в принципе не может быть блокирован развитием рынка. Как страна СССР еще не разрушен, и многие связи можно сохранить и реформировать, что потребует несравненно меньше усилий, чем завершение их слома и последующее создание заново. Та тяга к воссозданию единой страны, которая порождается жизненными интересами десятков миллионов семей, постепенно обретет новую идеологическую оболочку и станет политической силой. Этому надо помогать.

Если мы пройдем по острию ножа, освободим Россию от угнетения и обеспечим ее целостность и независимый рост, мы заслужим благодарность потомков. Если приведем наше дело к краху – будем прокляты.


Слышу трели соловья

(Журнал "Русский дом", 1999)

Опять подходят выборы в Госдуму – время покатилось стремительно, как перед смертью. Надежд сегодня меньше, угрозы тяжелее. Народ устал.

Утомить народ – древняя хитрость подлых правителей. Сегодня она отработана, как научная технология. Ленин летом 1917 г. высказал важную мысль: нельзя откладывать революцию, потому что Керенский со своей масонской командой взяли курс на то, чтобы утомить трудящихся. Утомить нуждой, словоблудием, пошлостью и ничтожеством фигляров-политиков. Измученный всем этим человек уже ни от чего не приходит в ярость, его охватывает тупая тоска – лечь и помереть. Или напиться, что почти одно и то же.

И появился в нашей тоске соблазн – вообще не ходить на выборы. Уйти из этого "мира политики", не сотрудничать с ним, не иметь ничего общего. Так гордо, с презрением, умирали в США индейцы, согнанные с земли.

Думаю, этот соблазн надо преодолеть. Те упыри, что присосались сегодня к России, только и мечтают о том, чтобы мы "померли для политики" – ведь никакие другие формы борьбы у нас еще не созрели. Идея "не ходить на выборы" была бы уместна в СССР, но строй-то изменился. В СССР у нас был так называемый "плебисцитарный" тип выборов: пришел к урне – значит, сказал "да". Одобрил власть – в целом, в главном. Не пришел – сказал "нет". В советское время поднималась суматоха, даже если на участке отказывался голосовать хоть один человек. Сразу бежали выяснять: почему, в чем дело, какие проблемы.

Западный тип выборов ("конкурентный") совсем иной. Ни одобрения, ни любви власть от народа не ищет. Тут рынок. Вот вам продавцы-политики со своим товаром, выбирайте. Не пришел на рынок – твое дело. Тайком власть все делает для того, чтобы основная часть народа на выборы не ходила. В Европе отсекают примерно половину избирателей. У нас – три четверти. Социальная база режима – процентов 10-12, все они на выборы бегом бегут, о шкуре своей заботятся. Если всего придет к урнам 25 процентов избирателей, то они свою безопасность гарантируют, для серьезных дел в Госдуме надо иметь 2/3 голосов.

В США в некоторых штатах дошли до того, что никакого нижнего предела явки избирателей нет. Если, например, выдвинут всего один кандидат, то он проходит автоматически, без выборов – один-то голос он наверняка получил бы. То-то для наших демократом США – свет в окошке.

Раз уж мы приняли "конкурентный" тип выборов, бойкот потерял смысл, он на руку режиму. Другое дело – бойкот в момент подъема стачечной борьбы, но этого пока ждать не приходится. Утомили нас, да и некому вести. Так что надо идти на выборы.

За кого же голосовать? Или хотя бы вопрос попроще: за кого не голосовать? Я по натуре не агитатор, у меня язык не поворачивается сказать человеку: "Голосуй за Сидорова!". Я бы сказал: "Голосуй за того, кто будет вести дело так, как того требует твой разум и твоя совесть". Но вопрос-то в том, как это предвидеть. По каким признакам? Ведь перед выборами все разливаются соловьем.

Я думаю, есть такие признаки, и за последние десять лет они выявились вполне надежно. Надо только напрячь память и привлечь здравый смысл. Потому-то все это время власть с помощью телевидения старается разрушить нашу память и отключить здравый смысл. Ну уж тут кто кого. Что толку обращаться к разуму зомби – он опять проголосует за Борового. Ведь не мог же Боровой пройти в депутаты только голосами своих сознательных сторонников: он публично приветствует бомбардировки Сербии, а 95% избирателей эти бомбардировки проклинают. Значит, та старушка, которая голосовала за Борового, чем-то была очарована, плохо соображала, что делает.

Какой же главный признак, главная мерка? Тут – гвоздь вопроса. Удивительно, но пока что нас соблазняют ничтожными, третьестепенными достоинствами. Вот, Березовский хвастает: если выберусь в Думу, буду требовать снять с депутатов неприкосновенность. Мол, никакого я суда не боюсь, никакой легавый не подкопается. Да чего же ему бояться, когда любого генерального прокурора, что на него замахнется, вышибут моментально, в 2 часа ночи в Кремль вызовут надежных людей.

Или вот, многие наши умные и честные интеллигенты восхищены Явлинским: компетентный! Допустим, хотя по мне, так никаких признаков компетентности Явлинский никогда не проявил; о его главном достижении, программе "500 дней" он и сам старается не вспоминать (попробуйте-ка прочесть ее сегодня, когда прошел рыночный угар, ведь это просто бред). Но если демократы называют Явлинского образованным, профессионалом и т. д., а мой интеллигент демократам обещал верить до гроба, то примем – компетентный. Но ведь из этого никак не следует, что надо его выбирать депутатом, позволить писать для нас законы. Компетентность это способность хорошо делать порученное дело, а уж какое это дело, в чьих оно интересах – совсем другой вопрос.

Больше скажу: если дело нам во вред, то желательно, чтобы исполнитель его был некомпетентный, неумеха. Если, например, меня преследует убийца, я бы предпочел, чтобы это был косорукий балбес, а не профессионал. Так что признак компетентности надо брать со знаком "плюс" только после того, как мы убедились, что кандидат будет действовать на пользу именно нам, а не тем, кто потрошит наши карманы и высасывает кровь. Какое дело делает и будет делать Явлинский – прекрасно видно из той же сказки "500 дней". Ведь он критикует Ельцина и Черномырдина не за то, что они ломают все жизнеустройство России, а за то, что они это делают слишком медленно. Мол, этим они лишь продлевают наши страдания.

Что лучше, – сразу умереть или помучиться, – дело вкуса. Я лично согласен с Суховым: "желательно было бы помучиться". Все-таки остается какой-то шанс вывернуться из-под мучителя и даже повязать его.

Вообще, на вопрос о том, кому можно вверять власть, я не встречал лучшего ответа, чем дал Сталин: "Тому, кто очень сильно любит свой народ". Все остальное – вторично, менее важно, будет дополнено помощниками.

Конечно, Сталину было сказать это легче, чем нам. Тогда было жестокое время, и был наш, советский народ, который сильно сплотился. Те, в ком подозревали отщепенца, становились "врагами народа", их изгоняли из жизни, резали по здоровому месту. Повторять это мы не желаем, и это не нужно и невозможно. Резать теперь хотят как раз отщепенцы.

Но все же мысль Сталина верна и сегодня. Просто народ разделился, отщепенцы образовали какие-то маленькие народцы (например, "новые русские"). И задача каждого из нас на выборах – понять, к какому народу ты принадлежишь сам и любит ли кандидат именно этот "твой" народ. Вот тут и требуется и память, и здравый смысл.

Трудность в том, что в моменты таких разломов жизни, как сегодня, "свои" и "чужие" разделяются не всегда по границам национальностей и социальных групп. Да, мне близок любой труженик – и русский, и татарин, и чеченец. Но если чеченский колхозник или студент надышался националистического дурману, вообразил себя "серым волком" и поехал с Басаевым расстреливать заложников, то он для меня – враг. Пока не одумается, а там посмотрим. А директор завода, которому при дележе нашей собственности навязали пакет акций, и он вдруг стал "капиталистом" – для меня не враг. Если он умело, а часто и тайком, почти подпольно, делает все, чтобы сохранить производство и кадры, обеспечить теплом рабочие кварталы и детский сад. Я ему прощу и дачу, и "мерседес".

Так что понять, кто любит "наш" народ, а кто его не любит, можно только взвесив слова и дела, шуточки и ухмылки, объятия и проклятия. Тут надо прислушаться к своему разуму и чувству. Слава богу, кадров у наших ненавистников мало, все они "засвечены", заменить большую их часть на свежих они не могут.

Если мы почувствуем, что Боровой со своей подружкой Новодворской "нашего" народа не любят, то пусть за них голосует "их" народ. Тут и спорить не о чем. Может быть даже, они докажут как дважды два, что нас любить не за что – мы холопы, люмпены, пьяницы и т. д. Что ж, насильно мил не будешь, да и плевать мы хотели, честно говоря, на вашу любовь. Мы только голосовать за вас не будем и своим близким не посоветуем.

Думаю, должны мы во время выборов отложить в сторону нашу наивную жалость. Думать надо только о судьбе наших детей и внуков, а наше поколение как-нибудь дотянет, проедая последние остатки советских запасов. Выбирать надо только тех, кто, судя по их делам и словам, готовы тянуть лямку ради восстановления России. А недавно мы многих выбирали по принципу: "Ах он, бедненький, пострадал от советской власти". Да, Глеб Якунин сидел в тюрьме, но зачем же его за это выбирать в парламент? Если невинно сидел – извиниться и дать пенсию побольше, но не надо к власти. Конечно, многие невинно пострадавшие были выше обид, честно служили Родине. Сотни тысяч в 1941 г. прямо из ГУЛАГа пошли на фронт. Но ведь были и такие, кто озлобился, и таких к власти никак нельзя подпускать.

Еще более странно было видеть, как начали целыми косяками избирать тех, кто при советском строе как сыр в масле катался – а тут вдруг оказался самым ярым антисоветчиком. Я не хочу сказать, что все эти буничи и гайдары – перевертыши и предатели. Возможно, они в советское время ради карьеры наступали на горло собственной песне, а сейчас говорят искренне. Возможно, им вообще безразлично, какому богу молиться и каким господам служить. Все это неважно. Главное, им не место в парламенте, не могут они быть нашими представителями. Они – двурушники, люди морально исковерканные. Ничего хорошего нам от них ждать не приходится, они сейчас не нам будут служить.

Удивлюсь, если молодежь, "то поколенье, что выбрало пепси", опять проголосует за людей типа Немцова и Кириенко. Мало того, что они блестяще срезали кошельки даже у благополучной части наших сограждан (и при этом люди из их компании так нагрели руки, что пришлось разгромить прокуратуру, иначе никак нельзя было замазать уголовные дела). Ведь это они продавливали людоедскую "жилищно-коммунальную реформу". Может быть, для наших молодых челноков и бизнесменов это уже мелочь – заплатить за квартиру полную цену. Но подумали бы о большинстве своего народа. Ведь за редким исключением в городах России средняя зарплата сегодня меньше реальной себестоимости жилищно-коммунальных услуг. Кем надо быть, чтобы взяться выполнить это требование МВФ – содрать с людей полную квартплату! Ничего себе "правое дело".

Но все это, на мой взгляд, случаи довольно простые. Трудно решить, когда сильный и энергичный человек, прирожденный лидер, который очень много сделал для укрепления режима Ельцина, вдруг идет на выборы под патриотическим знаменем, с лозунгами критики этого режима. Кто он? Талантливый демагог, провокатор "второго эшелона" – или человек, который выстрадал свой разрыв с кликой чубайсов и березовских?

Решить непросто. Ведь мало таких открытых людей, как Сергей Глазьев – был министром у Ельцина, увидел его "рать" и ее замыслы изнутри и порвал с ними решительно и бесповоротно. Это – редкое свойство, такой поступок – проверка надежная. Другие служат подолгу, про себя проклиная режим разрушителей. Бросить в них камень – рука не поднимается. Ведь страна должна жить, и эти люди делают важное дело (хотя и себя не забывают). Но как к ним отнестись, когда они хотят из хозяйственников и управленцев превратиться в политиков – организуют партии и движения, выдвигают программы?

Я думаю, начать доверять таким людям можно только после того, как они искренне, не приукрашивая себя, объяснятся с народом. Не доверять, а только начать доверять. Особенно если на совести этих людей черные дела. Ведь это не мальчики, это тертые номенклатурные волки. Одно дело – мятущийся казак Григорий Мелехов, который рубил красных, каялся и шел в Красную армию. Другое дело – доктор наук, много лет тершийся в коридорах власти. Если он посылает 1 Мая ОМОН измочалить дубинками демонстрацию ветеранов, а потом по телевизору показывает куски арматуры, которые ветераны якобы несли за пазухой, то это – хладнокровная акция. Если он приказывает диспетчерам отключить свет, воду и телефоны в здании Дома Советов, полном людей, то это не приступ ярости, как у Ивана Грозного, убившего сына. Это – постыдное решение высшего чиновника.

Теперь Ю. М. Лужков – патриот, ругает Кучму и Чубайса. По мне, так это недорого стоит. И Доренко ругал Чубайса, раз Березовский велел. Милые бранятся – только тешатся. Я не слышу искренних и понятных слов. Да, приватизация по Чубайсу – грабительская. Ограбили народ, но есть обиженные и среди волков, кому-то не досталось, они тоже ненавидят Чубайса и могут даже искать сочувствия у народа. Так что проклятия в адрес Чубайса мало о чем говорят. А во всем остальном – туман. Никакого объяснения по поводу старых дел – ни словом, ни делом, ни жестом – не было.

Выдвинул Ю. М. Лужков лозунг: "Работать по-капиталистически, а распределять по-социалистически". Этим он себя уронил в моих глазах, ведь примитивная демагогия, неуважение к публике. С какой стати капиталист позволит "распределять по-социалистически"? Ведь он тогда сразу перестанет быть капиталистом (а значит, не сможет никого заставить "работать по-капиталистически"). А то, что москвичи едят сытнее всех прочих жителей России, так в этом никакого лужковского социализма нет. Давайте, дорогие москвичи, не будем лукавить, Москва сегодня, как огромный клещ, сосет всю Россию. При той финансовой системе, что создал режим Чубайса-Березовского, все скудные деньги страны вынуждены стекаться в Москву, что-то из этого перепадает и москвичам. Приятно, конечно, попользоваться, но и совесть забывать не надо. Хотя бы в день выборов.


Русский дом, № 8, 1999 г.

ЧЁРНЫЙ МИФ

Мифы, если их умело и настойчиво внедряют в сознание, становятся частью массовой культуры и играют важную роль в укреплении общественного строя и государства – или их подрыве. Они превращаются даже в особую форму общественного сознания. В массовой культуре такие "изготовленные в лаборатории" мифы могут занимать большое место и быть инструментом больших программ манипуляции сознанием.

Главную роль играют черные мифы. Они поддерживаются (часто в международном масштабе) для того, чтобы в нужный момент оживить их и провести кампанию манипуляции. Миф потому и живуч, что опирается на взаимодействие сознания и подсознания, на сочетание обрывков достоверной или правдоподобной информации с иррациональной верой в Зло, подкрепленной сильными художественными средствами. В результате партия (движение, народ, страна или даже просто идея), которая решила принять на себя груз черного мифа, оказывается окруженной зоной отчуждения. Чтобы преодолеть этот барьер, требуется общее крупное потрясение, ставящее под сомнение всю систему мифов и верований. Особое место сегодня занимает миф о черносотенцах.

Миф этот создан усилиями всего "цивилизованного мира", в том числе кое-кем из авторитетных западных коммунистов (например, американским публицистом Майком Дэвидоу) и некоторыми деятелями новых компартий России (например, А. Фроловым из КПРФ и Б. Хоревым из РКРП).

Этот миф скрупулезно, опираясь на надежные источники, разбирает В. В. Кожинов в двух книгах: "Загадочные страницы истории ХХ века: "черносотенцы" и революция" (М., 1995) и "Черносотенцы" и Революция" (М., 1998).

Черносотенцы – бранная кличка, введенная их противниками сразу после организации в ноябре 1905 г. "Союза русского народа", хотя с чисто исторической точки зрения в ней ничего бранного нет. Спасать Москву от нашествия поляков и самозванцев шли вместе с Мининым и Пожарским именно черные сотни – объединения русских мастеровых людей. Поэтому кличка "черносотенцы" не вызвала особого раздражения у самих членов "Союза".

На деле речь идет о консервативном движении, которое противопоставило себя всем революционным течениям – как буржуазно-либеральным (кадеты), так и социалистическим. Черносотенство было политическим течением традиционалистов, которые выступали против революции, угрожающей именно российской цивилизации. Крупной силой черносотенство не стало, спасти монархию и империю было уже невозможно, но в своих прогнозах лидеры черносотенства были поразительно прозорливы. В. В. Кожинов выдвигает необычную и проницательную мысль: черносотенство оказалось таким прозорливым в своих предвидениях потому, что уже к 1910 году его лидеры осознали невозможность остановить революцию в России. Поняв и пережив неизбежность поражения их консервативного проекта, они оказались не связанными никакими политическими интересами и приобрели свободу мысли.

Рассмотрим миф о черносотенцах по частям.

1. Черносотенцы – объединение представителей маргинальных, темных и безкультурных слоев, почти городского дна ("подонки", или еще говорят "охотнорядцы", т. е. лавочники).

Умберто Эко в "Маятнике Фуко" пишет так о "Союзе русского народа": "В "Союз" вербовали уголовных преступников, а занимались они погромами и правотеррористскими покушениями". А Фролов трактует черносотенство как продукт "наиболее отсталых слоев крестьянства" – ядовитый цветок, выросший "на почве реального народного протеста против нечеловеческих условий своего существования". Б. С. Хорев назвал "Союз русского народа" группой, "сплетенной из богатеев и деклассированных громил".

Весь этот тезис ложен. В черносотенстве, в том числе в его высшем руководстве, приняли участие виднейшие деятели культуры России: филологи академики К. Я. Грот и А. И. Соболевский, историк академик Н. П. Лихачев, виднейший византист академик Н. П. Кондаков, ботаник академик В. Л. Комаров (позднее президент Академии наук), врач профессор С. С. Боткин, актриса М. Г. Савина, создатель оркестра народных инструментов В. В. Андреев, живописцы К. Маковский и Н. Рерих, книгоиздатель И. Д. Сытин. К черносотенцам были близки художники В. М. Васнецов и М. В. Нестеров. Как считал Лев Шестов, к черносотенству примкнул бы, будь он жив, Ф. М. Достоевский.

В черносотенстве принимали участие виднейшие представители аристократии, а также иерархи Церкви, в том числе причисленный к лику святых будущий патриарх Тихон и митрополит Антоний (прототип Алеши Карамазова). Наконец, членами "Союза русского народа" были 1500 рабочих Путиловского завода. Кто здесь "богатеи и громилы"? А. Фролов не раз поминает Ленина. Если уж на него ссылаться, то следует вспомнить и замечание Ленина о "мужицком демократизме черносотенства, самом грубом, но и самом глубоком".

2. Второй тезис мифа: черносотенцы устраивают еврейские погромы.

Снова вспомним слова С. Хорева: "Русский народ со стыдом и ужасом вспоминает разгул этой банды подонков-антисемитов. За 6 и 7 апреля 1903 г. в Кишиневе во время еврейских погромов убито до 500 человек". Спрашивается, таким образом "Союз русского народа", созданный в ноябре 1905 г. и до 1906 г. проводивший только закрытые собрания, не участвуя даже в устной агитации, может быть причастен к погрому в Кишиневе в апреле 1903 г.? Почему кишиневский погром должен вспоминать "со стыдом и ужасом" именно русский народ, если в погроме участвовали исключительно молдаване, а предводителем был представитель знатного молдавского рода Паволаки Крушеван?

Откуда следует, что во время погрома 1903 г. "убито до 500 человек"? Согласно официальному отчету прокурора А. И. Поллана (который, кстати, сочувствовал евреям), всего было убито 43 человека, из них 39 евреев. Ожесточенное побоище началось после того, как евреи применили огнестрельное оружие и убили троих погромщиков, в том числе одного ребенка. У погромщиков огнестрельного оружия не было.

Б. С. Хорев причисляет к еврейским погромам и побоища 18-29 октября 1905 г., хотя, как сам пишет, "толпы пьяных дебоширов, ведомых "черной сотней", громили евреев, русских, армян, азербайджанцев, рабочих и т. д. Только в ста городах убито четыре тысячи человек". Возникает вопрос: откуда следует, что пьяных дебоширов вела "черная сотня"? Согласно кадету В. П. Обнинскому, автору большого труда о тех событиях, в октябре 1905 г. "не существовало партий правее конституционно-демократической, и будущие кадры так называемых "монархических" организаций находились еще в распыленном состоянии". Как уже говорилось, "Союз русского народа" возник в ноябре, и после его образования в России было всего 3 погрома (в 1906 г.) – два в польских городах и один в латышском, где черносотенцы не имели никакого влияния.

Неверно, что во время октябрьских погромов 1905 г. убито 4 тысячи человек, как неверно и то, что это были еврейские погромы. Наиболее точные данные собрал историк черносотенства С. А. Степанов. Из них следует, что погибло 1622 человека, из них евреев 711 (43 процента); ранено 3544 человека, из них евреев 1207 (34 процента). В Киеве во время погрома убито 47 человек, из них евреев 12 (25 процентов). С. А. Степанов делает вывод: "Погромы не были направлены против представителей какой-нибудь конкретной нации".

3. Стало чуть ли не общепризаннным, что черносотенство – движение "антисемитов".

Тезис сложен, если учесть, что в числе организаторов и активных деятелей "Союза русского народа" были виднейшие представители еврейства. Известно, что основоположником черносотенства и редактором главной его газеты "Московские ведомости" был еврей В. А. Грингмут. Важную роль в руководстве играли и другие евреи, в частности близкий соратник П. А. Столыпина И. Я. Гурлянд. Они не были ни агентами, ни провокаторами. Это были виднейшие деятели еврейства, не порывавшие с ним связей, будучи при этом патриотами России.

В своем обличении "черносотенной, фашистской и тому подобной идеологической заразы" и в подтверждение антисемитизма консервативных движений в России А. Фролов приводит цитату Энгельса: "Если он (антисемитизм) оказывается возможным в какой-нибудь стране, то это лишь доказывает, что капитал там еще недостаточно развит". Имел ли место антисемитизм в Германии в начале 30-х годов? Да, имел. Можно ли сказать, что капитализм в Германии был неразвит? Нет, нельзя. Энгельс был не прав. Как же тогда понимать А. Фролова?

Ложен и его тезис о том, что черносотенству близко ("точный аналог") движение Баркашова. Тезис настолько очевидно ложный, что даже говорить о нем не следует. Вот если бы Керенский догадался создать свое маленькое "черносотенство", тогда у Баркашова был бы аналог.

4. От самых разных идеологов – от Умберто Эко и М. Девидоу до Б. С. Хорева и А. Фролова – мы слышим, что черносотенцы были террористами ("занимались они погромами и правотеррористскими покушениями").

Вот историк С. А. Степанов пишет в академическом журнале (в 1993 г.): "Что касается методов, которые применяли к своим противникам черносотенцы, то они являлись зеркальным отражением "революционного" терроризма крайне левых. С той, однако, разницей, что "союзники" опирались на поддержку всей военно-полицейской машины империи". В составленном Главным советом "Союза" списке политических деятелей, подлежащих физическому устранению, фигурировали в основном кадеты. Черносотенные дружинники убили двух видных членов этой партии – М. Я. Герценштейна и Г. Б. Иоллоса".

Итак, "зеркальное отражение". Конечно, черносотенцы, в том числе евреи, выступали против революционеров, в том числе против евреев. Но посмотрите, насколько искажено наше историческое сознание. На деле революционные организации, самой активной из которых была терорристическая группа эсеров под руководством еврея Азефа, убили до 1917 г., по подсчетам американского историка А. Гейфман, 17 тысяч человек (возможно, это преувеличение, но это – данные явных ненавистников черносотенства). Черносотенцам же вменены в вину три убийства: кадета М. Я. Герценштейна в 1906 г. (авторство убийства точно не установлено), кадета Г. Б. Иоллоса (в 1907 г.) и трудовика А.Л. Караваева (в 1908 г.). Это – зеркальное отражение революционного террора? Бесполезно нам идти дальше по теме манипуляции сознанием, пока мы не покопаемся в себе и не поймем, как же мы в это могли верить.

Как С. А. Степанов, научный работник, может утверждать, что черносотенцы были такими же террористами, как революционеры, да к тому же вели террор при поддержке всей военно-полицейской машины империи (видимо, включая армию и военно-морской флот!). И где тот страшный "список политических деятелей, подлежащих "физическому устранению"? Да еще составленный Главным советом "Союза русского народа". Тут надо создавать комиссию под руководством А. Н. Яковлева – искать этот список, как "золото КПСС". Но не историку же такие вещи писать!

5. Общий тезис, в котором сходятся и ельцинисты, и некоторые идеологи оппозиции, гласит, что черносотенство – движение расистское, которое стало предшественником фашизма.

Читаем в книге "Русская идея и евреи" (М., Наука, 1994): "Ненависть к евреям, нарастающая в предреволюционной России, подожгла Германию, а затем и Россию. Мир – единое целое. Россия заплатила за жажду расправы над евреями ГУЛАГом".

Нас убеждают, что между черносотенством и фашизмом есть генетическая связь. Это явный подлог. Расизм возник еще в ходе Реформации, с разделением рода человеческого на расу избранных и расу отверженных (поэтому колонизаторы Америки из гражданского общества были расистами, а колонизаторы из традиционного общества Испании – нет). Национализм же возникает лишь с превращением народа в политическую нацию, а до такого превращения России начала века было далеко. Черносотенство исходило из понятия народ. Близости черносотенства к фашизму нет и быть не может, поскольку эти явления лежат на разных цивилизованных траекториях. Фашизм есть порождение Запада и только Запада, черносотенство – охранительный консерватизм, типичный продукт культуры России начала века.

Мифы, которые внедряют в сознание недобросовестные идеологи, нам очень затрудняют выход из нынешней смуты. Мы живем со спокойной совестью именно потому, что правда – за нас. А мы должны быть – за правду.


Русский дом, № 12, 1999 г.

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ЛЮБВИ ИЛИ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ СТРАХА?

Первым приступом массового страха на Западе было ожидание антихриста и Страшного суда на исходе первого тысячелетия. Впечатляет рассказ летописи о том, как папа Сильвестр и император Оттон III встретили новый 1000-й год в соборе Рима в ожидании конца света. В полночь конец света не наступил и ужас сменился ликованием. Но волна страха вновь захлестнула Европу – все решили, что кара Господня состоится в 1033 г., через тысячу лет после распятия Христа.

Религиозный ужас был настолько сильным и разрушительным, что богословы западной Церкви после долгих дискуссий выработали ослабляющее страх представление о "третьем загробном мире" – чистилище. Его существование было официально утверждено в 1254 г. Православной церкви не было необходимости принимать это нововведение – у русских такого страха не было.

Другим средством ослабить страх было введение количественной меры греха и искупления как баланса между проступками и числом оплаченных месс и величиной пожертвований монастырям (уже затем был создан прейскурант индульгенций). На этом пути, однако, католическая церковь заронила семя рационализма и реформации. Передышка была недолгой, и в XIV веке Европу охватила новая волна страха из-за эпидемии чумы, от которой полностью вымирали целые провинции. В связи с чумой выявилась особенность коллективного страха: со временем он не забывался, а чудовищно преображался. В XV веке "западный страх" достигает своего апогея. В искусстве центральное место занимают смерть и дьявол. Их образы становятся особым продуктом ума и чувства, продуктом культуры. В язык входит связанные со смертью слова, для которых даже нет аналогов в русском языке.

Таково, например, появившееся в 1376 г. слово "macabre". Оно вошло во все европейские языки и в словарях переводится на русский язык как погребальный, мрачный, жуткий и т. п. Но смысл этого слова гораздо значительнее. В искусстве Запада создано бесчисленное множество картин и гравюр под названием "La danse macabre". У нас это переведено как "Пляска смерти", но "пляшет" не Смерть и не мертвец, а "мертвое Я" – неразрывно связанный с живым человеком его мертвый двойник. Пляска смерти стала разыгрываться актерами. В историю вошло описание представления Пляски смерти в 1449 г. во дворце герцога Бургундского.

Печатный станок сделал гравюру доступной буквально всем жителям Европы, и изображение Пляски смерти пришло практически в каждый дом. Гравюры же делали и копии картин знаменитых художников. Более всего копий делалось с картин И. Босха. Они – гениальное выражение страха перед смертью и адскими муками.

Недавно и мы испытали массовое чувство страха, столкнувшись с терроризмом. Страх – одно из главных средств манипуляции сознанием. Есть даже такая формула: "Общество, подверженное влиянию неадекватного страха, утрачивает общий разум". Поскольку страх во многом определяет поведение человека, он – инструмент управления. Потрясенный страхом человек легко поддается внушению и подчиняется власти.

Терроризм – продукт Запада, который ввел как норму жизни "войну всех против всех". Впервые во время Французской революции террор (что значит "ужас") стал официально утвержденным методом господства и породил своего близнеца – терроризм. В дальнейшем государственный и революционный терроризм слились.

Терроризм – средство психологического воздействия. Его главный объект – не те, кто стал жертвой, а те, кто остался жив. Его цель – не убийство, а устрашение живых. Жертвы – инструмент, убийство – метод. Этим терроризм отличается от диверсий, цель которых – разрушить объект (мост, электростанцию) или ликвидировать противника.

Есть страх истинный, отвечающий на реальную опасность. Он сигнализирует о ней и позволяет выбрать ответ (бегство, защита, нападение и т. д.). Но есть страх иллюзорный, неадекватный, при нем человек или впадет в апатию, или совершает действия, вредные и даже губительные для него самого. Цель террористов – создание именно такого страха. Это маниакальный страх, когда величина опасности, могущество "врага" многократно преувеличивается. За рулем на дорогах России ежегодно гибнет порядка одного человека на тысячу. От терактов в прошлом году погибло порядка один на миллион. Но мы ведь не боимся ездить на машине. Отсюда общий вывод: не поддаваться иррациональному страху и внимательно смотреть, кто и как использует теракт в своей политике. Поведение политиков в такой момент очень много говорит об их скрытых целях.

Для манипуляции интерес представляет именно иллюзорный страх и способы его создания. Все доктрины манипуляции сознанием разрабатывались в западной культуре. Сейчас они прилагаются к России, и нам надо помнить, что современный Запад возник, идя от волны к волне массового страха, который охватывал одновременно миллионы людей. Подобные явления не отмечены в культуре Православия (например, в русских летописях), несмотря на войны и бедствия.

Смерть и спасение души занимали большое место в мыслях православного человека, но философия смерти была окрашена любовью к земле, оставляемым близким и к тем, кто ушел раньше. У нас нет ни одной пословицы, отражающей страх "западного" типа. Само событие встречи со Смертью представлено пословицами как дело продуманное и не внушающее ужаса. В смерти человек не только не одинок, но особенно чувствует поддержку братства: "Люди мрут, нам дорогу трут. Передний заднему – мост на погост". Даже в прощанье видна теплота: "Помрешь, так прощай белый свет – и наша деревня!". В европейском восприятии смерти в позднее Средневековье совершенно отсутствуют лирические и теплые нотки – лишь чистый ужас.

На этом фоне и произошла Реформация. Лютер сделал страх "индивидуальным": через отход от идеи религиозного братства и коллективного спасения души. Отныне каждый должен был сам, индивидуально, иметь дело с Богом, причем не столько со Спасителем, сколько с грозным Богом-отцом. Отказ от коллективного спасения увеличил страх и массовое озлобление, которое надолго погрузило Запад в хаос. Человек, душу которого не терзает страх, – добыча дьявола. "Страх Лютера" породил такую охоту на ведьм, с которой ни в какое сравнение не идут преследования инквизиции. Потом "западный" страх менялся, но также шел волнами: страх перед кредитором, своим темным подсознанием, русскими большевиками, экологической катастрофой, ядерной угрозой, террористами и т. д.

Сегодня мы обязаны изучать такие вещи, как это ни трудно нам, вскормленным светлым Православием, Пушкиным и русскими сказками. Ведь открыто объявлена сверхзадача "перестройки" и "реформ" – сделать нас хотя бы второсортными протестантами, "вернуться в Запад". Надо же нам знать, какими нас хотели бы видеть новые вожди!

Когда мы окидываем мысленным взглядом нашу историю, сравнивая с историей становления человека Запада, сразу бросается в глаза эта разница: никогда русскому человеку не вводился в сознание вирус мистического страха. Этого не делало Православие, этого не делали народные сказки про Бабу Ягу. Наши грехи поддавались искуплению через покаяние, и даже разбойник Кудеяр мог надеяться на спасение души, Страхов не нагнетало ни царское, ни советское правительство.

Можно принять как общий вывод: в России не играл существенной роли страх как важная сторона самой жизни. Православие и выросшая на его почве культура делали акцент на любви. И это уже само по себе не оставляло места для страха перед бытием: "В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви" (Первое послание Иоанна, 4, 18). От нас всех зависит, заразимся ли мы этим вирусом и перейдем к жизни в страхе – или не дадим иллюзорному страху овладеть нашим сердцем и умом и станем бороться за достойную жизнь с ясным умом в XXI веке.


Русский дом, № 1, 2000 г.

РУССКАЯ ИДЕЯ: РУБЕЖИ ОБОРОНЫ

В новое тысячелетие наш народ вошел в состоянии смуты. Длится она уже целый век. Лишь на короткое время, в следствие прямой угрозы с Запада, а потом большой войны в середине века народ соединился в одну семью. Но для этого пришлось каленым железом выжечь инакомыслие – инстинкт заставил на это пойти. Нам льстят, когда называют то время "казарменным социализмом". Это был "социализм окопный"! Но когда в тебя стреляют из всех калибров, окоп – самое лучшее место. Вокруг чего же мы тогда соединились в нашей земной жизни? В том, вокруг чего объединились, видимо, и была главная идея народа – она и есть русская идея.

Почему же только перед лицом угрозы уничтожения появилась в нас острая потребность соединения? Такая острая, что приняли и жертву коллективизации, и перегрузки невиданной индустриализации, и даже кровь ГУЛАГа. Думаю, здесь – одно из наших важных свойств, часть нашей идеи. Это – потребность мыслить, быть духовным странником и землепроходцем. Мы постоянно отрицаем свое состояние, принимаем, хотя бы в мыслях, состояние "другого". Для такого перемещения мы всегда имели пространство. "Россия – избяной обоз". Крестьяне убегали от власти в казаки, а казаки становились государственниками и шли осваивать Сибирь и Америку. И никто не становился "человеком массы".

Мы отказываемся от этого лишь в самый крайний момент и лишь на краткий исторический миг. Даже когда пришлось русским собраться в тоталитарное общество, это был тоталитаризм военного отряда, а не лагерного барака. Прошла смертельная опасность – и мы снова странники. Понятно, как дорого обходится всем нам эта роскошь – ничто так не губит наше благополучие, как всеобщее инакомыслие, эта наша свобода. Посмотришь, как удобно живет средний европеец и как он по-куриному мыслит, – и порой возникает соблазн: поменять, что ли, радость и мучение непрерывной мысли и сомнений на сытый комфорт.

Сохраним ли мы эту главную русскую волю? Гарантии нет. Уж очень большие силы нас подтачивают и соблазняют – и нужда, и телевидение, и учебники Сороса. Гарантии нет, но надежда есть. Пока что человек держится – Пушкин помогает и нужда ведь не только отупляет, но и просвещает. Да и Церковь православная подставила плечо. Но такова уж она – вырастила на нашей земле культуру, которая сделала русского человека соборной личностью, а не индивидом, не механическим атомом человечества. Самой Церкви, видно, трудно приходится с таким человеком, но – спасибо ей – не снижает духовного требования, не укорачивает человека.

Вот для меня первая ипостась русской идеи: человек – личность. Поднявшись до соборности, осознав ответственность, ограничив свободу любовью, он создает народ. А значит, он не станет человеческой пылью и в то же время не слепится в фашистскую массу индивидов, одетых в одинаковые рубашки ("одна рубашка – одно тело").

Мы не замечаем даже самые великие ценности, когда они привычно нас окружают. Не замечаем же мы, какое это счастье – дышать воздухом. Так же жили мы среди наших людей и не замечали этого их чудесного свойства – каждый из них был личность. Он все время о чем-то думал и что-то переживал. Посмотрите на лица людей в метро. Не боясь окружающих, люди доверчиво уходят в себя, и на лице их отражаются внутренние переживания. Один горестно нахмурился, другой чему-то улыбнулся. В метро Нью-Йорка все лица похожи на полицейских – все одинаковы, все вежливы и все настороже. Они как будто охраняют хозяина.

Во время перестройки многим из нас, особенно из молодежи, устроили поездки на Запад. Организовали умело. Социологи знают, что при выезде за границу возникает эффект "медового месяца" – все кажется прекрасным, глаз не замечает ничего дурного. Длится это недолго, пелена спадает, и за изобилием сосисок, витрин и автомобилей начинаешь видеть реальную жизнь, и тебя охватывает неведомая в России тоска. Ощущение изнурительной суеты, которая бессмысленна и в то же время необходима. Это – конкуренция, "война всех против всех".

Я в 1989-1990 гг. был в Испании, работал в университете. Тогда тема России была в моде, и у меня как-то взяли большое интервью для журнала. Под конец спросили, не хотел бы я остаться жить в Испании. Я люблю Испанию, но признался: нет, не хотел бы. Как так, почему же? Я подумал и ответил попроще, чтобы было понятно: "Качество жизни здесь низкое". Еще больше удивились и даже заинтересовались. Как объяснить, не обижая хозяев? Говорю: "Я привык, чтобы ребенок на улице называл меня дядя, а не господин". Не поверили: какая, мол, разница?! Пришлось сказать вещь более наглядную: "Выхожу из дома, а в закутке около подъезда на улице старик ночует, зимой. И качество моей жизни от этого низкое". Мне говорят: "Ладно, оставим это. Мы не сможем это объяснить читателю".

Сейчас я и сам вижу, что ничего им не объяснил – ведь и у моего дома теперь стоит нищий старик. Тогда я такого не предполагал. Сейчас видно, что нас затягивают в ту же яму, но не затянули еще. Я чувствую, что при виде нищего старика в московском метро у людей сжимается сердце. Одни подадут ему милостыню, другие отведут глаза, третьи придумают какое-то злое оправдание – но все войдут с этим стариком в душевный контакт, все чувствуют, что качество их жизни низкое. Стариков, ночующих на улице Рима или Чикаго, просто никто не замечает, как привычную часть пейзажа. Участь отверженных, если они не бунтуют, никак не касается жизни благополучных. Поэтому такое возмущение вызвали в Париже подростки, которые облили спящего нищего бензином и подожгли – они заставили общество вслух сказать вещи, которых никто не должен замечать.

"Архитекторы перестройки", создавая "миф Запада", окунали наших людей в иностранную жизнь лишь на время медового месяца, на одну-две недели. И многие в этот миф поверили – вспомните, какую чушь писали в те годы о России почти все газеты и журналы. Сейчас многие хлебнули Запада уже по-настоящему и начинают трезветь. Как в начале века. И начинают понимать то, что скрывали и скрывают от нас перестройщики и реформаторы: главный смысл их дела – чтобы перестала наша земля и наша культура с детства растить человека как личность. И тогда устранена будет из человечества русская идея, к которой так тянутся люди, пока их не оболванят.

Угрозы для этой идеи, повторяю, сегодня очень велики. Провалилась перестройка – попытка средствами "культуры" разделить нас, отказаться от идеи братства, превратить народ в "гражданское общество". Горбачев и Яковлев – это не Лютер и Кальвин, их убогая и пошлая реформация провалилась. За дело взялись громилы – сломать наш стержень голодом, потрясениями, привычным видом страданий и крови. Одновременно подтачивают и те неброские вещи, которые хранят и передают детям смыслы нашей сущности – школу, литературу, песни. Сохранить все это, когда разрушители овладели силой государства, очень непросто. В такие моменты высвечивается вторая ипостась русской идеи, охранительная для первой, главной.

Д. И. Менделеев так сказал об этой служебной, но вечной задаче России: "Уцелеть и продолжить свой независимый рост". Он сказал это как раз в тот момент, когда в Россию вторгался иностранный капитал, который овладел банками и переваривал промышленность. Что же значит "уцелеть"? Думаю, это значит сохранить тот минимум земли и ту минимальную степень закрытости нашей культуры, чтобы на этом "острове" воспроизводилась именно Россия. Земля и культура у нас тесно связаны, мы созданы нашим пространством. В отрыве от земли русские долго свой тип не сохраняют, это показали все волны эмиграции. Растворяет нас именно открытость, всечеловечность – не станем мы ни евреями, ни цыганами, ни англичанами. У всех у них непроницаемая защитная скорлупа. Сегодня нам важно понять, где тот рубеж, за который отступать нельзя, за которым начнется быстрое изменение типа нашей культуры.

Менделеев переводил высокую цель на язык обычных земных дел, говорил о промышленности и торговле. Он понимал, что в ХХ веке время сжалось, и опасность "не уцелеть" может возникнуть очень быстро. Монгольское иго можно было терпеть три века, понемногу накапливая силы, а сегодня стоит утратить контроль над своей промышленностью на пару поколений – и мы на крючке, с которого не сорвешься. Конечно, многие это понимают – пассивное сопротивление растаскиванию России нарастает.

Вопрос сегодня в том, когда "пересекутся" противодействующие процессы. Успеют ли русские люди в своем осмыслении жизни обрести политическую волю до того, как продажные временщики доведут разрушение нашего народного хозяйства до критической точки. Ведь мы до сих пор не знали цепей экономического рабства. Бывало, мы жили впроголодь, но на своей земле – а это совсем другое дело. Пока у России остался костяк народного хозяйства – земля и недра, дороги и энергетика – все поправимо, если люди соберутся с мыслями и начнут говорить друг с другом на простом и понятном языке. Сейчас нам голову забили всякой чушью, за которой не видна суть. Демократия! Рынок! Конкурентоспособность! Глобализация! Как только люди сдерут с глаз всю эту липкую паутину, они сразу поймут, почему в нашей холодной стране нельзя приватизировать землю и Газпром, почему нельзя отрывать городские теплосети от заводской котельной. А если все поймут, то любыми способами не допустят – никакие боровые и немцовы в парламенты не попадут. Но если опоздаем...

С культурой дело сложнее – утрату хозяйства почти каждый ощущает на своей шкуре и очень быстро. Но мы можем просмотреть другую опасность – тайное искоренение русской школы. Она нас держала как народ, не давала разделяться на индивидов и на классы. Ведь городская жизнь изолирует человека, лишает его общинного духа деревенской жизни и труда. Как же мы до сих пор, и в облике промышленного городского общества, оставались русским народом? Многое значил, конечно, тип трудовых коллективов наших фабрик и заводов – "община в промышленности". Но сам он задавался культурой, а она вкладывалась в умы и души семьей и школой.

Сегодня с одинаковым усердием разрушают условия сохранения и развития русской идеи – хозяйство как материальную базу для жизни народа и школу как постоянно действующую матрицу, на которой народ воспроизводится в каждом новом поколении.

От чуткости, ума и воли "тех, кто любит Россию", зависит, удержим ли мы оба эти фронта, пока вновь соберется с мыслями и силами народ. Должны удержать, даже если какие-то отдельные стороны русской идеи мы понимаем по-разному. Возможно, мы вообще ее в словах никогда и не выразим. Одно ясно: эта идея жива, пока жив ее носитель – русский народ.


 

Русский дом, № 2. 2000 г.

СОЛИДАРНОЕ ОБЩЕСТВО ИЛИ СОСЛОВНОСТЬ?

После президентских выборов на Украине и парламентских у нас мы должны сделать тяжелое признание: возвращаться в советское общество значительная часть (а то и большинство) народа не хочет – даже из нынешней страшной действительности. Лет пять назад еще можно было утешать себя тем, что нас предали, обманули, соблазнили. Но когда второй раз выбирают Ельцина, а потом еще и Кучму – ничтожного человека, который не вызывает на Украине ничьих симпатий, – уж нельзя лукавить с самим собой. Какой там обман! Кто на Украине не знает результатов правления Кучмы? За него голосовали лишь потому, что он – препятствие к восстановлению советского строя. Никакой другой пользы от него нет.

Но ведь на Украине 88 процентов населения высоко оценивают советский строй. Как же так? Как можно высоко оценивать и не желать в него вернуться? Если вдуматься, противоречия здесь нет. Вот обычная история: разлюбил человек жену, развелся. Он высоко ее ценит, перечисляет достоинства, но вернуться не желает. Раньше любил, а сейчас не может. Что-то в нем изменилось, по-другому стал смотреть на вещи. И ведь мы понимаем этого человека, хотя он порой и не смог бы объяснить, что ему разонравилось. Общество легче поддается изучению, чем душа отдельного человека, давайте думать. Дело очень облегчается тем, что у нас есть две сходных драмы, так что их сравнение – почти исторический эксперимент. Давайте с этой стороны посмотрим на обе наши катастрофы – в 1917 и в 1991 г. Они – урок на будущее и помогают понять нынешний момент.

Сравнивая ход событий, я лично прихожу к выводу, что в обоих случаях главным был отказ от сословного устройства общества. Перерастал его наш народ. Причина отказа крылась в росте самосознания трудовых сословий и одновременном упадке, духовной деградации правящего сословия. Когда это противоречие достигало критического уровня, происходил моментальный слом, которого никто не предвидел в такой резкой форме. Дело в том, что на последнем этапе оба процесса усиливали друг друга, так что вырождающаяся элита все больше досаждала народу. Возникало то, что в химии называют автокатализ – продукты реакции ускоряли саму реакцию, и процесс шел вразнос.

Россия в начале века отвергла капитализм, несущий разделение народа на враждебные классы. Но и сословное деление общества, при котором права и обязанности передаются по наследству, и трудно человеку изменить свое положение, давно претило русским. Потому такую большую роль в нашей жизни играли "внесословные" типы людей – те, кто ушел в поры общества, вырвался из своей клеточки. Сначала казаки и странники, потом разночинная интеллигенция, студенты и революционеры.

Наследуемый характер привилегий развращает высшие сословия. Войны и потрясения замедляют этот процесс, а благополучное время ускоряет. Выродившееся "дворянство" вызывает у народа уже не просто вражду, а омерзение. В ответ оно платит народу ненавистью и склоняется к национальной измене. В начале века дворянство, составлявшее 1 процент населения, владело половиной пахотной земли, отнимало за аренду у крестьян половину урожая и прожирало эти деньги в Париже. Кончилось тем, что аристократы-масоны по уговору с Западом свергли царя, а офицеры-дворяне кинулись служить Западу в "белой армии" (полезно перечитать "Белую гвардию" М. Булгакова и вдуматься, кому служили нежнейшие Турбины).

Расцвет русского народа – именно те короткие сорок лет советского строя, когда были сломаны и даже забыты сословные перегородки, и мы стали народом-семьей. Сын сельского священника Василевский становился маршалом, Королев после рабфака – академиком, главным конструктором, Гагарин после ремесленного училища – первым космонавтом. Новое "дворянство" (номенклатура) честно служило и воевало. Но наступили благополучные 60-е годы, и третье поколение номенклатуры уже сильно отличалось от первых. Оно в массе своей пришло не из рабфаков и глухих деревень, это были дети начальства. Они обрели сословное сознание и научились отделять свои сословные интересы от интересов общества и государства.

Возникает и конфликт правящего сословия с официальной идеологией государства. Она всегда накладывает ограничения на аппетиты элиты, напоминает о ее обязанностях. Так было и в начале века, но религия была терпима к барству, и открытого конфликта дворянства с церковью не возникло. Иное дело – коммунистическая идеология, она была несовместима с сословными интересами верхушки советского общества. Здесь возникла именно ненависть. Уже в 60-е годы у простого человека, случайно попавшего в компанию бюрократов и партработников, крайнее изумление вызывало то удовольствие, с которым они смаковали антисоветские анекдоты. Осознав свою ненависть, они начали упорную работу по разрушению коммунистической идеологии. Все, что ей вредило, находило поддержку. Все, что ее укрепляло (в том числе разумная критика), душилось. Объяснима и ненависть к Сталину. Он, создатель номенклатурной системы, в то же время применял жестокие методы контроля над нею – и сам ее ненавидел ("каста проклятая"). После 1953 г. люди сталинского типа не имели уже никакого шанса подняться к руководству.

Заметим, что сначала меньшевики, потом Троцкий и наши вульгарные марксисты выводили свои антисоветские концепции из того, что якобы номенклатура превратилась в класс, владеющий собственностью и потому враждебный трудящимся. Это неправда. Классы довольно открыты, статус в них не наследуется (балбес может жить на деньги папы-буржуя, но стать умелым предпринимателем по блату не сможет). Поэтому вырождения классовой элиты не происходит. Еще важнее для нас тот факт, что элита правящего класса является одновременно творцом идеологии и государства. В отличие от сословия, она в принципе не заинтересована в подрыве своей идеологии и государства. В отличие от сословия, буржуазия не тяготеет к национальной измене. Советская номенклатура не была классом, она была именно сословием, которое под конец тяготилось своим государством.

Разумеется, и в дворянстве, и в советской номенклатуре были честные люди, которые любили свою Родину. Но в период упадка уже не они решали дело. Национальная измена номенклатуры была потрясающе единодушной. Было бы интересно опубликовать список всех сотрудников аппарата ЦК КПСС последних лет СССР с указанием их нынешней должности и доходов (а также рода занятий их близких родственников).

Омерзение, которое вызывает правящее сословие периода упадка, неразумно. "Волга" секретаря райкома вызывала злобу, а "мерседес" сопляка-ворюги воспринимается равнодушно, а то и с симпатией. Это неразумно, потому что тот секретарь райкома с прагматической точки зрения был все равно лучше ворюги. Но люди не следуют прагматическим расчетам, от секретаря райкома уже пахло изменой, а от шпаны на иномарках – только перегаром.

Конечно, если бы не холодная война, то советский строй пережил бы болезнь, и мы нашли бы близкий нам тип демократии. Уцелеть при номенклатуре 80-х годов, заключившей союз с Западом, СССР уже не мог. Недовольство трудящихся было глухим, но устойчивым – на нем можно было паразитировать антисоветским идеологам. Убийственным был бунт интеллигенции – "бессмысленный и беспощадный". Историческая вина ее в том, что она не сделала усилий, чтобы понять, против чего же она бунтует. Она легко приняла фальшивые лозунги, подсунутые ей идеологами самой же номенклатуры. Так интеллигенция начала "целиться в коммунизм, а стрелять в Россию". И до сих пор продолжает стрелять.

Мы не знаем, как выйти из заколдованного круга. Да, реформа провалилась, и наше общество не раскололось на классы. Слава Богу, нас не загнали в этот тупик. Но если нам удастся вернуться на путь построения солидарного общества типа советского, то через какое-то время в нем начнет восстанавливаться сословность. Конечно, после окончательного краха реформ страна окажется в таком же положении, как после гражданской войны в 1921 г. Значит, одно-два поколения нового "дворянства" вынуждены будут работать честно и довольствоваться малым. Но мы должны думать о проекте в целом, нельзя закладывать в него старые нарывы.

Политики оппозиции уходят от этого вопроса с помощью простой уловки: "Мы – партия Жукова и Гагарина". Допустим, так (хотя и это следовало бы еще доказать). Но ведь вопрос-то люди задают другой: "Почему партия Жукова и Гагарина превратилась в партию Горбачева и Гайдара?". Ведь это произошло на наших глазах, люди этого не забыли. Раз вожди об этом молчат, возникает разумное опасение. Может, при каждом честном борце из верхушки КПРФ уже подрастает маленький племянник Шойгу? А Сталина-то нет и на одно поколение. И тут еще союзники-патриоты прямо выдвигают лозунг открытого возрождения сословий! Никаких шансов получить массовую поддержку такой проект не имеет – воры у власти менее опасны для отвергшего сословный строй народа. Менее опасны, потому что никакого проекта у них нет – награбят и исчезнут.

Перед нами стоит проблема, которой пока что нет ни в каком другом обществе: народ, который не рассыпался на индивидов и не принял классового деления, перерос в сословный тип общества. В какое же государственное устройство можно "упаковать" такой народ? В 1917 г. наш народ сам задал тип власти – Советы, взявшие за образец прямую демократию сельского схода. Но поднять промышленную страну с таким типом власти было невозможно, нужны были "быстродействующие" централизованные механизмы (партия и номенклатура), а с ними возникли и привилегированные сословия. Какой же тип государства у нас возможен и желателен?

Пока что, мне кажется, простого решения этой проблемы нет, есть только наметки. Их надо обсуждать в спокойном и рассудительном разговоре. Чем раньше мы его начнем, тем лучше. Но первым делом надо договориться о срочных шагах на ближайшие годы – на годы катастрофического выхода из нынешней реформы. Нельзя допустить, чтобы оппозиция пугалом сословности отгоняла людей от спасительного коридора.

© 2000, S. G. Kara-Murza