Ксения Григорьевна Мяло

Россия и последние войны XX века (1989-2000).
К истории падения сверхдержавы.

Москва, "Вече", 2002 г.

Военный консультант генерал-майор запаса Л. И. Шершнёв, президент Фонда национальной и международной безопасности.


"Чему, чему свидетели мы были..."

А. С. Пушкин

* * *

Один из самых лживых мифов, оставленных в наследие стране официозной пропагандой последнего десятилетия XX века, - это миф о бескровном и мирном характере ликвидации СССР. Миф этот, удобный для некоторых политиков той эпохи, не выдерживает элементарной проверки фактами. Тем не менее, есть опасность его закрепления в общественном сознании как самоочевидной истины. А это значит, что поругана и забыта будет кровь сотен тысяч людей, своими страданиями оплативших распад Союза. Желание противостоять такому забвению и стало для автора, которому довелось побывать не в одной "горячей точке", едва ли не главным побудительным мотивом к написанию этой книги. Кроме того, автор стремился запечатлеть хронику событий, в совокупности слагавших процесс ухода из истории второй сверхдержавы мира.


 

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава I. На рубеже тысячелетий: контур сдвига

Отступление
Континент и Океан

Глава II. Схождение лавины

Смерч
Разлом
В краю соколиных гнёзд

Глава III. На западном рубеже

От проливов до пролива
Траянов вал
Говорит оружие
Перемирие или мир?

Глава IV. Под звёздами балканскими

Приговор
Путь к войне
Боснийский котел
Косово-99: НАТО на марше

Глава V. Чеченский узел

Предуготовление к войне
Предгрозье
Гроза
Украденная победа
Южная дуга: ход анаконды
Снова война
Годичное кольцо
Над Сухман-рекой

Эпилог. Вызовы нового века.

Приложение 1. Карты и схемы.

"План Антанты"
"План Розенберга" (план раздела Советского Союза, разработанный Альфредом Розенбергом)
СССР, фрагмент. Изменение баланса сил, или контуры расширения НАТО на постсоветском пространстве к исходу XX века.

Динамика формирования "горячих точек" на территории СССР (1988-1991 гг.)
1988 год
1989 год
1990 год
1991 год

Краткая хроника событий войны в Заливе
Предыстория
История
1990 год
1991 год

Хроника событий войны в Нагорном Карабахе (1991-1994)
1991 год
1992 год
1993 год
1994 год

Хроника развития военных действий на территории Грузинской ССР
Вооруженные действия в РЮО
Вооруженные действия на территории Абхазии

Краткая хроника развития Приднестровского конфликта

Хроника распада СФРЮ и событий балканских войн последнего десятилетия XX века

Движение к войне

1989 год
1990 год
1991 год

Война (Хорватия и Босния и Герцеговина)

1991 год
1992 год
1993 год
1994 год
1995 год

Война (Косово)

1996-1998 годы
1998 год
1999 год

Хроника 1-й чеченской войны (1994-1996 гг.)

1995 год
1996 год

Хроника боевых действий в Дагестане (август-сентябрь 1999 года)

Хроника 2-й чеченской войны (1999-? гг.)

1999 год
2000 год
2001 год

Эскалация напряженности по южной дуге нестабильности после событий 11 сентября 2001 года в США.



* * *

К написанию этой книги автора побудило острое ощущение того, что бурные события последнего десятилетия XX века, приведшие к крушению второй сверхдержавы и перекроившие политическую карту Сердцевинной Евразии в масштабах, сопоставимых с итогами двух мировых войн, все еще в нынешней России не осознаются таковыми. Да и сама их хронология, сам рисунок событий - несмотря на то, что развернулись они буквально на глазах у ныне живущих, - уже как-то стерлись, спутались; в год, когда исполняется десятилетие со дня гибели СССР, не будет преувеличением сказать, что в памяти у многих сохранились лишь смутные воспоминания о каких-то языковых спорах в бывших союзных республиках, о последовавших за ними погромах, драках на площадях, а затем - перестрелках и войнах, потоках беженцев и конце великой страны. И все это без внутренней связи между собой, равно как и без понимания - даже теперь! - связи малых войн на советском и постсоветском пространстве со своей жизнью, с войной в Чечне, с судьбой своих сыновей, тогда еще почти младенцев, а теперь едущих в Грозный и на Пяндж.

Случилось так, однако, что мне на протяжении тех, кажущихся теперь такими далекими, десяти лет довелось наблюдать изменившие карту исторической России события с близкого расстояния - в Прибалтике, Нагорном Карабахе, Ферганской долине, Приднестровье, Крыму, потом и в Чечне. И, подобно летописцу далеких времен, мне захотелось не дать этим горьким страницам выпасть из общей памяти.

Писать, когда история еще не остыла, когда она, как говорится, еще течет под пальцами, трудно. Но и откладывать нельзя - не то рискует порваться живая связь времен. К тому же мне хотелось ввести в оборот практически еще не освоенные историками материалы и документы - текущую, в том числе и региональную, печать, воспоминания живых участников событий, акты и постановления правительств непризнанных государств и т.д. Тщательно собранные и изданные, они пока, к сожалению, мало кого заинтересовали в России, хотя ее будущее в огромной мере станет определяться тем, что дальше случится на этих, уже забытых ею, землях недавней Империи.

Но главное - мне представлялось недопустимым позволить так просто кануть в Лету страданиям, слезам и крови людей, первыми и сполна заплатившими за то, что на языке политики было названо реструктуризацией Хартленда. Стремясь к объективности, я не принуждала себя к бесстрастности. Мое сочувствие - всем жертвам очередной кровавой мясорубки на евразийском пространстве; но моя любовь - тем, кто (подобно голландскому мальчику, закрывавшему пальцем дырку в плотине, чтобы море не затопило его родину) в трагическом одиночестве или ощущая за спиной измену, все-таки пытался преградить путь новому мировому порядку, все-таки верил в Россию.

Им я и посвящаю свою работу.


Глава I. На рубеже тысячелетий: контур сдвига

Отступление

Конец XX века и наступление нового тысячелетия отмечены не просто исчезновением с политической карты мира одной из двух сверхдержав, после Второй мировой войны определявших его облик и создававших саму ось, вокруг которой развивался мировой исторический процесс. Речь о большем: налицо одновременный уход России и просто как великой державы, без мощного влияния и участия которой на протяжении нескольких веков не могли свершаться сколько-нибудь значимые изменения на континенте Евразии. А особенно - на его европейской части, в ходе II тысячелетия, а тем более же в Новое время, бывшей эпицентром всемирной истории.

Основы этой роли были заложены для России Петром I, укреплены и утверждены Екатериной II; апогей же всеевропейского влияния был достигнут после победы над Наполеоном.

Следующий, еще более высокий взлет исторической России (тогда в форме СССР) как поистине мировой державы произошел в XX веке, после победы над Гитлером, и эта ее новая роль была зафиксирована Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями. Именно они легли в основание послевоенного мироустройства, и именно их преодоление стало главной целью "холодной войны", о чем ее стратеги и идеологи высказывались достаточно откровенно как еще в бытность СССР, так и, особенно, после его разрушения. Пальма первенства, вероятно, принадлежит З. Бжезинскому, посвятившему вопросу "преодоления Ялты и Потсдама" несколько своих работ; однако речь, разумеется, вовсе не о случае некой индивидуальной мании. В той мере, в какой "холодная война" была именно войной, то есть преследовала цели стратегического поражения противника и устроения уже без участия побежденной стороны (а точнее - именно на руинах ее исторического наследства) нового миропорядка, Бжезинский лишь с особой рьяностью и откровенностью выражал устремления Запада как целого. И когда сегодня сенатор Джон Уоррен, рассуждая об экспансии НАТО на Восток, говорит, что "железный занавес" следует сменить на "железное кольцо" вокруг шеи России ("Правда", 28 мая 1998 года), он лишь подтверждает, что главные цели "холодной войны" диктовались вовсе не идеологическим, а геополитическим соперничеством с Россией. И что, естественно, было бы странно ожидать, что теперь, когда главная цель достигнута, торжествующий победитель вдруг начнет устраивать с Россией "общий лад". Россия должна прекратить существование в качестве великой державы, а может быть, и вообще как державы - вот смысл "преодоления Ялты и Потсдама". Констатация этого становится на Западе, да и в мире общим местом - причем звучит она из уст как злорадствующих, так и сожалеющих, и образ Ялты становится ключевым для обозначения совершившихся в мире гигантских сдвигов.

Так, в 1997 году, после американо-российской встречи в верхах, на которой Россия уступила по вопросу о расширении НАТО, "Файнэшнл Таймс" писала о "Ялте наоборот". А премьер-министр Польши Ежи Бузек прокомментировал: "Решение Сената США означает окончательное преодоление Ялты единственной оставшейся сверхдержавой" ("Независимая газета", 6 мая 1998 года).

Корреспондент газеты "Гардиан" Дэвис Херст, напоминая о временах победы России над Наполеоном, отметил: впервые с Венского конгресса 1814 года карту Европы перекраивают без ее участия, перечеркивая решения Ялтинской конференции и лишая Россию статуса великой державы. "Такое положение создалось в результате геополитических уступок Западу, сделанных последним лидером Советского Союза, Горбачевым".

9 мая (!) 1997 года германская левая газета "Юнге Вельт" так обрисовала новое положение России, создавшееся вследствие сделанных ею беспрецедентных геополитических уступок: "В 52-ю годовщину победы над фашизмом Россия посредством бывших союзников по оружию и вновь поднявшейся Германии поставлена в положение, напоминающее первые годы молодой Советской республики... Россия, которая убрала антагонизм двух систем путем саморазрушения своего порядка, отпихивается на край политической географии (курсив мой - К.М.). Поскольку Россия разрушилась экономически, культурно и духовно, она перестала быть архитектором мировой политики и опустилась до роли глупого Вани для западных политических стратегов".

Характеристика кажется предельно жесткой, но вряд ли можно оспорить точность передачи ею положения дел. И, на мой взгляд, такая жесткость все же лучше и здоровее странного упорства, с которым иные отечественные политологи продолжают утверждать, будто "холодная война" закончилась неким общим сладостным примирением, а не крушением и ликвидацией СССР, то есть исторической России. Ликвидацией столь полной, какая, стоит заметить, происходит лишь в случае безоговорочной капитуляции, когда побежденная сторона полностью сдается на милость победителя. Такая ликвидация не была осуществлена даже в отношении Германии и Японии, хотя по юридическому смыслу формулы безоговорочной капитуляции победители - и главный из них, СССР, - имели на это право. С самим СССР история обошлась гораздо более жестоко.

И странно видеть, что Сергей Рогов, директор Института США и Канады, в том же 1997 году находил возможным писать: "Расширение НАТО ставит под сомнение представление о том, что "холодная война" завершилась без побежденных и победителей..." ("Независимая газета", 26 февраля 1997 года).

В подобных представлениях Рогов совсем не одинок. Так, Сергей Кортунов на страницах той же "Независимой газеты" и в том же 1997 году сетовал: "Ни договор "2+4", ни Парижская хартия, ни Договор ОБСЕ не были капитуляцией СССР или России, они были равноправными и равнообязательными соглашениями сторон о преодолении конфронтации...

Сейчас мы являемся свидетелями того, что вместо строительства Большой Европы со стороны Запада предпринимается попытка ревизии всего послевоенного мирового порядка, всей Ялтинской системы международных отношений".

Дорого же заплатила Россия за эти нелепые иллюзии "неконфронтационности", за веру в то, будто Запад и впрямь не имел иных целей в "холодной войне", кроме как организовать вместе с СССР-Россией мирный кондоминиум - если не всепланетный, то, по меньшей мере, всеевропейский. Нет, о таком кондоминиуме речь могла идти лишь на пике советской мощи, и в определенной мере его-то и устанавливали Ялтинские и Потсдамские соглашения. Но упадок этой мощи - вначале именно в сфере духовной, а не в военной, что нашло выражение в бессмысленной формуле "вхождения в мировое сообщество" (и это исходило из уст сверхдержавы!), - конечно же, выбил всякую почву из-под идеи кондоминиума. Зато с тем большей силой зазвучали на Западе речи о победе - о ней, а не о каком-то равноправном партнерстве (высмеянном Бжезинским в "Великой шахматной доске"), с иллюзиями которого все еще не в силах расстаться отечественные либералы-западники. Вехами же на пути к этой победе как раз и стали и объединение Германии на условиях Запада, и Парижская хартия 1990 года, которую Бжезинский называет именно актом капитуляции СССР в "холодной войне". А в 1992 году он уже назвал Россию "побежденной страной".

И Ельцин, заявивший на одной из встреч с американским президентом: "Мы вместе победили в "холодной войне"", был просто смешон, ибо в США никто и не думал скрывать ни того, о чьей победе идет речь, ни роли специфических организаций и приемов в достижении этой победы. Именно так - "Victory" - назвал свою книгу бывший сотрудник ЦРУ Питер Швейцер, сформулировав проблему с подкупающей откровенностью: "Изучать крах Советского Союза вне американской политики почти равносильно расследованию внезапной, неожиданной и загадочной смерти без учета возможности убийства (!) или, по крайней мере, изучения связанных с ним обстоятельств".

И он же цитирует шефа ЦРУ Джеймса Вулси, который заявил, вступая в должность: "Да, это мы прикончили Гигантского Дракона!" Тот же Вулси воздал должное и внутренней "пятой колонне", действовавшей в СССР: "Мы и наши союзники вместе с демократами России и других государств бывшего советского блока одержали победу в "холодной войне"" (Видимо, такое партнерство имела в виду один из лидеров отечественных западников В. Новодворская на страницах "iностранца", с нежностью высказавшись о "нашей нянюшке, ЦРУ").

И еще 8 января 1993 года Дж. Буш при посещении штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли особо подчеркнул заслуги данного ведомства в "преображении страны, из которой он только что вернулся", то есть России.

Разумеется, на фоне такой откровенности (а я привела лишь малую толику подобных высказываний) и при ретроспективном обзоре событий встает вопрос, где же был при этом вездесущий, как думали, КГБ; и хотя эта проблема еще ждет своего исследователя, ниже я затрону некоторые ее аспекты. А сейчас не могу не упомянуть, что, по словам В. Пруссакова, несколько лет назад в американских газетах появилась "любопытная информация относительно того, что пресловутая "перестройка" в течение длительного времени разрабатывалась на Лубянке и в конце концов была одобрена... в Лэнгли" ("Правда", 20 августа 1996 года).

Но если Буш благодарил Лэнгли в 1993 году, то один из шефов ЦРУ, Роберт Гейтс, прибыв в Москву в августе 1991 года, сразу же после поражения ГКЧП, прошелся по Красной площади с открытой бутылкой шампанского в руках, пояснив: "Я совершаю свой индивидуальный парад победы..." А по мнению Бжезинского, как я уже говорила выше, капитуляция СССР состоялась в 1990 году в Париже, и в 1994 году он довольно подробно развил эту свою мысль: "..."Холодная война" окончилась победой одной стороны и поражением другой. Как и при окончании других войн, имеет место ярко выраженный момент капитуляции. Этот момент настал в Париже 19 ноября 1990 года. На совещании, которое было отмечено внешними проявлениями дружбы, предназначенными для маскировки действительности (курсив мой - К.М.), Михаил Горбачев, который руководил Советским Союзом на финальных этапах "холодной войны", принял условия победителей, то есть Запада".

А затем говорится нечто принципиально важное для понимания всего последующего (за Парижем) хода событий и, особенно, природы локальных войн, развернувшихся по периметру бывшего СССР, то есть исторической России, а теперь уже перенесенных и на территорию нынешней Российской Федерации (Чечня и Дагестан). Итак: "Последствия "холодной войны" ставят перед Западом повестку дня, которая ошеломляет: Ее суть состоит в обеспечении того, чтобы распад Советского Союза стал и прочным концом Российской империи" (курсив мой - К.М. "Правда", 17 августа 1994 года).

Почти синхронно и в унисон, притом еще более резко, высказался Генри Киссинджер (которого некоторые наши отечественные политологи до сих пор, по непонятным причинам, считают более "мягко" настроенным по отношению к России, нежели Бжезинский. Эта "мягкость" может касаться лишь частностей, но не главного: полного согласия в вопросе о необходимости выведения России из числа "великих"): "Я предпочту в России хаос и гражданскую войну тенденции воссоединения ее народов в единое, крепкое, централизованное государство" ("Советская Россия", 15 сентября 1994 года).

Ссылка Бжезинского на Парижскую хартию особенно интересна в свете итогов Стамбульского саммита 1999 года, совпавшего с Парижским даже по датам. Стамбульский саммит ОБСЕ, в свой черед, знаменовал новый натиск Запада на Россию, теперь уже в урезанном ее виде, и новое отступление последней. Все попытки проправительственной российской прессы позолотить пилюлю и затушевать поражение казались несостоятельными в глазах мало-мальски внимательного наблюдателя.

Напомню: за "победу" российской дипломатии выдавалось то, что из 50 пунктов итоговой декларации лишь один был посвящен Чечне. Но не гораздо ли важнее то, что вопрос о Чечне вообще обсуждался в Стамбуле, причем в тоне недопустимо резком и вызывающем? Тем самым уже ставилось под сомнение, а точнее - отрицалось право России защищать свою территориальную целостность и противодействовать не просто терроризму, но прямой террористической интервенции большого числа наемников на ее суверенную территорию. К тому же оно ставилось под сомнение странами, только что совершившими жестокую агрессию против ничем не угрожавшей им Югославии.

Тем самым России грубо давалось понять, что ее место в мире коренным образом изменилось и что по отношению к ней действуют иные правила игры, нежели предназначенные для "великих", из разряда которых она сама вывела себя десятилетием "отступления до боя", если воспользоваться блестящей формулой адмирала Балтина ("Советская Россия", 31 октября 1995 года).

Что касается Чечни, то о победе России в Стамбуле можно было бы говорить лишь в случае ее полного неупоминания в заключительной декларации, что означало бы признание суверенитета России над данной территорией. Именно поэтому Запад не пошел на столь принципиальную уступку, зато Россия отступила на нескольких направлениях. Как писала 20 ноября 1995 года лондонская "Таймс", русские уступили в Стамбуле, разрешив делегации ОБСЕ посещать зону военных действий и быть посредником в "политическом решении" конфликта.

Газета писала: "Под нажимом западных стран... Россия отступила от бескомпромиссного языка Ельцина и пошла на подтверждение права ОБСЕ на вмешательство во внутренние дела своих членов, если они угрожают региональной стабильности".

И это, подчеркивает "Таймс", - не единственное унижение России в Стамбуле. Западная печать почти единодушно рассматривает как поражение России подписанное в Стамбуле руководителями Грузии, Азербайджана, Турции и Туркменистана соглашение о строительстве двух линий нефтепровода из Средней Азии в Турцию, что создает перспективу дальнейшего ослабления влияния России в этом регионе.

Наконец, - и этому я придаю особое значение - под нажимом Вашингтона Москва согласилась на ликвидацию двух из своих четырех баз в Грузии и досрочный вывод остатков своей армии из Приднестровья, не дожидаясь того, как Кишинев и Тирасполь урегулируют свои отношения. А это значит, что регулировать их будет кто-то другой и что Москва, позволив Западу без помех осуществлять свой стратегический план на Балканах, теперь, с уходом из Приднестровья, закрывает для себя перспективу возвращения своих позиций на балкано-дунайском направлении - позиций, завоеванных для нее еще Суворовым. Подробнее я рассматриваю этот комплекс вопросов в главе "На западном рубеже". Однако и на основании столь краткого обзора итогов Стамбульского саммита можно сделать вывод о том, что на нем продолжился процесс самоликвидации исторической России, начавшийся за 9 лет до того в Париже.

И потому теперь для России особую актуальность, характер предупреждения получают слова, сказанные главой ОБСЕ, министром иностранных дел Норвегии Кнутом Воллебэком в разгар натовской агрессии летом 1999 года против Югославии. Когда журналисты спросили его, не живут ли уже НАТО и сербы в двух разных мирах, улыбающийся высокомерный Воллебэк ответил: "Да, может быть, и так. Только сербы должны понять, что теперь командует наш мир" ("Независимая газета", 27 ноября 1999 года).

Понять это, видимо, предлагается не только сербам. И хотя всем ясно, что даже и нынешняя, предельно ослабленная Россия - это все же не Югославия и что ее вряд ли удастся атаковать со счетом "5000:0", как цинично писала одна из американских газет, подводя итоги косовской операции НАТО, тем не менее, перспектива "мира без России" (так озаглавлена статья сотрудника "Фонда Карнеги за международный мир" Томаса Грэхема, опубликованная в приложении "НГ-сценарии", № 11, 8 декабря 199 года) уже не выглядит фантастичной; а то, что она стала реальностью на рубеже тысячелетий, бросает на нее особо зловещие отсветы.

Быть может, этим и объясняется упорное нежелание большей части отечественных политологов так называемого патриотического направления серьезно проанализировать такую перспективу, и они гонят прочь саму мысль об исторической смерти России, как человек гонит мысль о смерти своих родителей, да и своей собственной смерти. Психологически это понятно, но в сложившейся ситуации выглядит непростительным слабодушием. Ведь гипотеза "мира без России" уже становится рабочей как на Западе, так и на Востоке; Грэхем, надо признать, был прав, когда напомнил, что страны и народы, увы, смертны, как и люди, перечислив - также увы! - слишком очевидные признаки нынешнего упадка России с бесстрастием диагноста: "Упадок России, свидетелями которого мы являемся, вполне может быть лишь временным, но быстрые перемены в современном мире, нынешние тенденции политического и военного развития в Европе и Азии, по меньшей мере, увеличивают вероятность того, что этот упадок окажется окончательным. И поэтому нам следует серьезно и систематически думать о возможности мира без России".

От подобного вызова нельзя уклониться - его можно лишь мужественно принять. А для этого следует, прежде всего, ответить на вопрос, чем был для России распад СССР - предпосылкой ее гибели или пресловутого "возрождения", за разговорами о котором общественное сознание так и не сумело осмыслить грандиозные перемены, совершившиеся на протяжении последнего десятилетия XX века, понять их причины и некоторые тайные пружины. Оно не то, что не ответило, но даже не поставило перед собой вопрос: является ли нынешняя Российская Федерация наследницей и преемницей исторической России, даже самого имени, которое ведь прилагалось к существенно иной территории - либо она, быть может, и бессознательно, помимо своей воли, но стала соучастницей ликвидации своей предшественницы, то есть исторической России, которая продолжала существовать в форме СССР. Тем самым открыв путь к глобальной реструктуризации, к переделу не только постсоветского, но и поствизантийского наследства, одной из главных держательниц которого и была Российская Империя, после революции 1917 года принявшая форму СССР. Вопрос этот не праздный, ответить на него - значит, по крайней мере, преодолеть опасное отождествление России как активного, действенного субъекта исторического процесса, известного миру на протяжении веков, с тем усеченным ее остатком, на получение которого противниками России затрачивались огромные усилия и средства - также на протяжении веков.

Когда подобная аберрация, закодированная в слове "возрождение", преодолевается, становится ясно, что "холодная война" была лишь одним из звеньев стратегии ликвидации многовекового геополитического соперника. В качестве такого звена она была сплетена в одну цепь и с агрессиями Гитлера и Наполеона, и с "условиями конвенции" Вудро Вильсона, и с тем массированным выступлением Европы против России, которым была Крымская война. Так, историк В.В. Виноградов пишет: "..."Великая идея" друзей Турции состояла в том, чтобы загнать русских в глубь лесов и степей. Здесь речь шла... о попрании национальных и международных интересов России и возвращении ее ко временам Алексея Михайловича".

А "план Антанты" (затем, в основном его контуре, хотя и сильно ужесточенный, он был повторен "планом Розенберга"), по сути, членил Россию по тем же самым линиям, по которым намечено было членить ее еще во времена Крымской войны: "Англия требовала отторжения от России Кавказа и других земель, а также запрещения России иметь флот не только на Черном, но и на Балтийском море. Австрия претендовала на Молдавию, Валахию и южную часть Бесарабии" (Всемирная история, т. VI, стр. 484-485).

То, что сегодня план с лихвой перекрыт (например, Россией утрачены Крым и Приднестровье, на которые даже в бурные послереволюционные годы претендовали лишь самые крайние из украинских и румынских националистов), а главными субъектами его реализации являются вовсе не Англия, Франция и Австрия, а США, выступающие в роли лидера всего западного мира, ничего не меняет в существе дела. А существо это составляет многовековая - почти тысячелетняя - война Запада как интегрального целого, как ощущающей себя единой, несмотря на бесчисленные междоусобные войны, цивилизации (самым активным агентом этого целого порою могло выступать, как известно из истории, и Польско-Литовское княжество) против Руси-России, тоже понимаемой как интегральное целое. Но не как цивилизация, а именно как анти-цивилизация (или контрцивилизация) и даже как олицетворение некой черной "варварской" силы, грозящей уничтожением основ всякой цивилизации вообще ( И хотя тенденция эта прочна, устойчива, с завидной регулярностью заявляет о себе, Россия все еще не может усвоить ни истин, оставленных ей в наследство Пушкиным и Достоевским, ни прочитать как следует Н.Я. Данилевского, столь актуального в наши дни. В глазах Европы, пишет Данилевский, "Россия будто бы представляет собою нечто вроде политического Аримана". И далее: "Прочтите отзывы путешественников, пользующихся очень большой популярностью за границей, - вы увидите в них симпатию к самоедам, корякам, якутам, татарам, к кому угодно, только не к русскому народу... Вы увидите... один и тот же дух неприязни, принимающий, смотря по обстоятельствам, форму недоверчивости, злорадства, ненависти или презрения". - Н. Я. Данилевский. "Россия и Европа". - М.: "Книга", 1991, с. 24,53).

В этом отношении Россия в глазах Запада всегда стояла ниже мусульманского мира, что в значительной мере и объясняет нынешний, столь многих ставящий в тупик, союз Запада с радикальными исламистами в борьбе против Сербии и России, но об этом подробнее в главах "На западном рубеже" и "Чеченский узел".

Разумеется, история не движется строго по прямой, а потому бывали и отклонения от этой основной линии, случались временные военные союзы западных держав с Россией против угрожавшего самому Западу врага. Но едва исчезала такая опасность, как враждебность к России и настойчивое стремление сокрушить ее мощь (что невозможно без ее территориального расчленения) тут же возвращались вновь.

Так было после победы над Наполеоном, когда, еще в бытность последнего на о. Эльба, Меттерних вступил в переписку с Людовиком XVIII по поводу создания общеевропейского союза, направленного против слишком уж возвеличившейся России. Наполеон, с триумфом вошедший в Париж на свои последние сто дней, нашел эти бумаги на письменном столе бежавшего короля и переправил их Александру I. Когда русский император показал Меттерниху его собственное письмо, тот на мгновение лишился дара речи, но лишь получил великодушный ответ: "У нас с вами общий враг - Наполеон".

То же самое произошло и по окончании Второй мировой войны.

Когда начал формироваться набросок той коалиции, которая 24 марта 1999 года атаковала Югославию, и вообще НАТО конца II - начала III тысячелетия нашей эры, насущной задачей стало включение в нее Восточной Европы, в первую очередь. И как тут не вспомнить тезис Гитлера: "Польша является первостепенным фактором, защищающим Европу от России".

Впрочем, еще князь Сапега говорил, что поляки "должны стать форпостом Европы". А в прессе бытует рассказ о том, что зимой 1935 года Геринг во время совместной охоты с группой высокопоставленных польских военных в Беловежской Пуще (!) предложил им "антирусский союз и совместный поход на Москву". Почему бы и нет? Ведь германофил полковник Юзеф Бек, министр иностранных дел Польши в предвоенные годы, прямо говорил немецкому послу в Варшаве фон Мольтке, что это он нанес Восточному пакту (так именовалась советская инициатива, предполагавшая договор СССР, ряда стран Восточной Европы и Бельгии на случай агрессии со стороны Германии) "смертельный удар".

А в январе 1939 года, уже после Мюнхена, тот же Бек, будучи лично принят Гитлером и Риббентропом, "не скрывал, - как пишет Риббентроп, - что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю".

Когда видишь такое зловещее сходство даже в деталях, то нелепость отождествления реализации подобных планов с возрождением России предстает особенно кричащей. Не говоря уже о том, что просто детской наивностью, выражаясь деликатно, выглядят все еще имеющие хождения рассуждения о том, будто "холодная война" обязана своим зарождением исключительно чрезмерной "агрессивности" СССР (А известный политолог-публицист А. Кива возводит ее даже к экстравагантным заявлениям Хрущева, чего, надо сказать, не делает ни один сколько-нибудь уважающий себя западный историк: см. "Московская правда", 17 ноября 1999 года).

И если в 1945 году замысел так и остался нереализованным, то отнюдь не в силу доброй воли западных союзников, но лишь по причине исключительной тогдашней военной мощи СССР, а также - не в последнюю очередь - глубокой ненависти к немцам в военной форме, которой тогда еще пылала вся Европа.

План не реализовался, но замысел остался - как затаенная мечта, весьма показательное воплощение получившая в увенчанном семью "Оскарами" американском фильме "Паттон" (был показан российским TV летом 1995 года, как раз во время первых натовских бомбардировок Югославии!). Это своего рода страстное объяснение в ненависти к навязанному судьбой союзнику, то есть к русским. Какими дебильными монстрами являются в фильме наши солдаты, какими мерзкими жабами - советские девушки в гимнастерках! И при виде их из уст генерала (этого несколько фальсифицированного героя эпохи высадки союзников в Нормандии, ибо авторы фильма умолчали, конечно, что от полного разгрома в Арденнах англо-американцев спасло лишь экстренное, притом слезно выпрошенное у Сталина русское наступление на востоке) вырывается поистине вопль души: надо было "нам" соединиться с немцами и вышвырнуть эти "русские задницы" (в тексте именно так!) вон из Европы.

Разумеется, дело не ограничилось только фильмами. Сегодня ряд специалистов, и среди них - американский историк Артур Л. Смит, считает, что восстановление послевоенной Западной Германии, возможно, частично финансировалось за счет своевременно перекочевавших к нашим союзникам нацистских активов. Под благовидным прикрытием "плана Маршалла" они в начале 1950-х годов вернулись на родину и, как пишет Артур Смит, вновь замаячили на европейской сцене; немецкими миллионерами "во многих случаях были те же люди, что и прежде". Такое сотрудничество, далекое от каких-либо моральных озабоченностей, стало органической частью "холодной войны", а проработку ее стратегии и технологий США вели на протяжении всех послевоенных лет, о чем Буш заявил еще во время своего визита в Западную Германию в 1989 году, выступая в Майнце: "40 лет "холодной войны" были пробным камнем нашей решимости и силы наших общих ценностей. Теперь первая (!) задача НАТО практически выполнена. Но если мы хотим осуществить наши представления о Европе, вызов следующих 40 (!) лет потребует от нас не меньшего. Мы сообща последуем этому призыву. Мир ждал достаточно долго" (ТАСС. А.Д., 2 июня 1989 года). Эстафету сразу принял Г. Коль, тут же, в Майнце, заявивший: "НАТО - это нечто большее, чем военный союз, прежде всего, он является политическим союзом, верным принципам демократии, свободы личности и господства права..." (там же).

Как видим, уже за два года до распада СССР и еще до объединения Германии, до "бархатных" революций в Восточной Европе и до окончательной капитуляции Горбачева на Мальте обрисовался контур той новой концепции НАТО, которая была предъявлена миру 10 лет спустя, на юбилейной сессии Североатлантического Союза, совпавшей с агрессией блока на Балканах. Полная сдача позиций советской стороной была к тому времени достаточна очевидной, а потому уже и речи не было о пресловутой конвергенции, популярной несколько лет назад. О ней для Запада имело смысл говорить в годы силы СССР; с его отступлением началось жесткое утверждение безусловного превосходства ценностей и интересов только одной стороны и их неуклонное продвижение "на Восток". И потому инструментом достижения подлинных (а не мнимых вроде "крушения коммунизма") стратегических целей Запада непременно должно было стать масштабное (и резко одностороннее) изменение границ в послевоенной Европе.

* * *

Как правило, когда говорят о "холодной войне", чаще всего цитируют известное выступление Аллена Даллеса, в котором откровенно и тщательно описаны приемы усмирения "самого непокорного народа" в мире. Однако не столь часто вспоминают, что сам Даллес был учеником и ставленником одной из самых таинственных и влиятельных фигур в новейшей истории США (и не только США), полковника Эдварда Хауса. И такое "поставление" - факт исключительной важности, ибо сам Хаус был советником Вудро Вильсона, который доверительно писал ему в апреле 1917 года, вскоре после вступления Америки в европейскую войну: "Когда война окончится, мы сможем принудить их мыслить по-нашему, ибо к этому моменту они, не говоря уже обо всем прочем, будут в финансовом отношении у нас в руках" (цит. по: Генри Киссинджер, "Дипломатия", М., "Ладомир", 1997 г., с. 199). Перед нами - эскиз нового мирового порядка, и Киссинджер пишет, заканчивая свою книгу: "Конец "холодной войны" породил еще большее искушение переделать мир по своему образу и подобию. Вильсона ограничивал изоляционизм во внутренней политике, а Трумэн столкнулся со сталинским экспансионизмом. В мире по окончании "холодной войны" Соединенные Штаты остались единственной сверхдержавой, которая обладает возможностью вмешательства в любой части земного шара" (Соч. цит., стр.733).

Подобное обозначение генезиса концепции нового мирового порядка обязывает несколько иначе, чем принято сейчас, взглянуть на белое движение в России и его союз с Антантой. На этом стоит остановится подробнее, так как специфическая пропаганда последнего десятилетия по каналам отечественных СМИ сумела внушить массе людей, что всю ответственность за разрушение России в 1917 году несут большевики. И что их противники - не только монархисты, но и февралисты - выступали, мол, как твердые сторонники "единой и неделимой".

Однако нет ничего более далекого от истины, нежели такое упрощенное представление. Вот что писал, например, более чем недоступный подозрению в каком-либо сочувствии большевикам, но патриотичный свидетель событий великий князь Александр Михайлович Романов: "...Главы союзных государств повели политику, которая заставила русских солдат и офицеров испытать величайшее разочарование в наших бывших союзниках и даже признать, что Красная армия защищает целостность России от поползновений иностранцев. Положение вождей белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали своих босоногих добровольцев к священной войне против Советов, с другой - на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской Империи, апеллируя к трудящимся всего мира" ("Русский вестник", № 26,5 ноября 1996 года).

Правоту этих слов великого князя блестяще подтвердила зарубежная деятельность февралиста и либерала (но отнюдь не большевика) А. Ф. Керенского уже после Второй мировой войны, когда в 1951 году, в период резкого обострения отношений между США и СССР, он, выступая в ряде американских университетов, пророчил новую мировую войну, в которой Америка, как он надеялся, победит СССР. А затем, пророчествовал он, когда советская империя рухнет, русские демократические политики смогут на деле осуществить декларированное большевиками "самоопределение вплоть до отделения" национальных образований. Подобный прецедент позволяет в более широкой исторической перспективе взглянуть на процесс, получивший наименование перестройки: по сути, речь шла именно о реванше Февраля над Октябрем (С полной откровенностью, не прибегая к православно-монархической мимикрии, об этом заявил Б. Березовский. - "От революции к эволюции без потери страны (конспект)": "Независимая газета". Особая папка, 15 декабря 2000 года. Статья имеет характерный подзаголовок: "генетическая трансформация России: экономика, политика, менталитет"; и в ней пресловутый олигарх, в отличие от тех, кто делает вид, будто август 1991 года открыл нам путь к "России, которую мы потеряли", прямо говорит о генетическом родстве послеоктябрьской и дофевральской России. Эту "порочную" генетику и нужно изменить, по его мнению), парадоксальным образом сохранившим территориальную целостность исторической России. А скорость, с которой на первый план новыми либерал-демократами, наследниками Февраля, сразу же была выдвинута задача упразднения Империи, позволяет легко вычислить, какова оказалась бы участь России, победи февралисты еще в Гражданской войне. Отсрочка исполнения приговора почти на 70 лет ничего не изменила в его сути, и русский писатель-эмигрант Марк Алданов, проявив качества поистине политического ясновидца, так комментировал вышеприведенные откровения Керенского: "Если им (американским политикам - К.М.) люди взглядов Александра Федоровича заранее говорят, что мы согласны на расчленение России, то нет сомнения в том, что Россию, в случае победы над ней, под самым демократическим соусом расчленят так, что от нее останется одна пятая территории..." (Архив М. А. Алданова в США исследован российским литературоведом Андреем Чернышевым).

И хотя победа досталась США не в "горячей" войне, как думалось в 1950-е годы, а в "холодной", или "бархатной", как именует ее адмирал Балтин, справедливо считающий "холодную войну" третьей мировой, в главном все случилось именно так, как и предсказывал Алданов.

На сегодня РФ, конечно, еще не составляет одну пятую территории исторической России, но точность прогноза, откровенность линии наследования феврализму, торжество идеи нового мирового порядка и беспрецедентная скорость процесса заставляют с особым вниманием относиться ко всем признакам, свидетельствующим о том, что он еще не завершен.

И речь не только о "ястребиной" откровенности Бжезинского, в "Великой шахматной доске" назвавшего Евразию "призом для Америки", Россию - "черной дырой" ("Распад в конце 1991 года самого крупного по территории государства в мире способствовал образованию "черной дыры" в самом центре Евразии. Это было похоже на то, как если бы центральную и важную в геополитическом смысле часть суши стерли с карты земли" - З. Бжезинский, "Великая шахматная доска", М., "Международные отношения", 1999 г., с. 108) и предложившего, по сути, расчленение России под видом превращения ее в конфедерацию из трех слабо связанных между собой регионов. И это - отнюдь не только частная точка зрения, пусть и крупного политика.

Вот уже 40 лет существует и вполне реальный политический документ, географически конкретизирующий совместные программы февралистов и вильсонианцев. В 1959 году Конгрессом США (по инициативе Украинского американского конгресса) был принят Закон о порабощенных нациях под номером 86-90. Закон был принят под давлением СМО (СМО - Совет по Международным Отношениям - параполитическая организация, в 1921 году созданная по инициативе Э. Хауса. Ее считают мозговым центром по разработке стратегии НМП - Нового Мирового Порядка), что лишний раз подтверждает устойчивое преемство "борьбы с империей" по отношению к "идеям Вильсона и Хауса". Закон действует до сих пор; и когда в 1991 году один из конгрессменов предложил, ввиду распада СССР, отменить его, подобная инициатива не была поддержана. А ведь в нем как жертвы "империалистической политики коммунистической России" перечислялись народы не только Восточной Европы и союзных республик СССР (при этом Средняя Азия обозначалась как Туркестан), но и некие Казакия (Предкавказье) и Идель-Урал (республики Поволжья и Урала). Тогда казавшиеся экзотическими эти названия приобрели конкретность и актуальность в свете событий на Северном Кавказе и напрямую соотносятся с военными действиями в Чечне и Дагестане (глава "Чеченский узел").

И здесь заслуживает быть отмеченной почти поголовная солидарность лидеров первой волны русской эмиграции (которую, в отличие от третьей, принято было считать наиболее патриотичной) с этим планом расчленения России - во имя, как они писали, борьбы с коммунизмом. Что тому причиной - наивность или, что более правдоподобно, ослепление ненавистью к "Советам", - сегодня не столь уж важно. Важнее другое: то, что лидеры белой эмиграции не только не выступили против этого долгосрочного плана уничтожения России и обоснования возможной интервенции на ее территорию, но вполне поддержали его, посетовав лишь на то, что в перечень "порабощенных народов" не включены русские. И что, более того, именно они объявлялись виновниками порабощения остальных. Казалось бы, этого было довольно, чтобы внести в вопрос полную ясность. Но нет: уже в 1996 году председатель Конгресса русских американцев Петр Будзилович обратился (безуспешно, конечно) к президенту Клинтону с предложением использовать ежегодно проводимую "неделю порабощенных наций" для чествования русского народа за то, что "путем демократических выборов он отказался от коммунизма" ("Независимая газета", 24 июля 1996 года).

Инициатива весьма выразительная, ибо это снова возвращает нас к вопросу о связи перестроечного антисоветизма с состоявшимся расчленением исторической России. Если кто-то пытался оправдаться тем, что, мол, "метили в коммунизм, а попали в Россию", то это, увы, свидетельствует лишь о полном нежелании осваивать исторический опыт. И автор этих строк столь большое внимание уделяет этой связи в надежде внести свой вклад в то, чтобы, по крайней мере, опыт прожитого нами рокового десятилетия, когда сошлись концы и начала жестко прорабатывающейся на протяжении XX века стратегии, так и не остался неосмысленным.

В России ущербная психология этой части белой эмиграции оказалась воспроизведенной той частью патриотической оппозиции, которую, соответственно, тоже принято именовать белой, или монархической. Хотя и выступая под знаменем Великой России, она, ожесточенно сосредоточившись на сведении счетов с Октябрем 1917 года, тоже совсем забыла о Феврале того же года, тем самым сыграв роль "засадного полка" для нынешних февралистов и приблизив-таки осуществление мечты не только А.Ф. Керенского, но и других стратегов геополитического разгрома России, будь то лорд Пальмерстон, Альфред Розенберг или Аллен Даллес и Збигнев Бжезинский.

Разумеется, лидеры США, проигнорировавшие жалобный лепет "русских американцев" и так безжалостно растоптавшие чьи-то надежды на совместное строительство освобожденной от коммунизма "Великой России", в своей логике были совершенно правы. С началом перестройки в СССР сложилась такая ситуация, которая с головокружительной быстротой приблизила возможность осуществления того, что в 1945 году еще называлось "Немыслимое!"

Бывший посол США в СССР Томас Пикеринг в 1995 году высказался со всей определенностью: "Со строго геополитической точки зрения распад Советского Союза явился концом продолжавшегося триста лет стратегического территориального продвижения Санкт-Петербурга и Москвы. Современная Россия отодвинулась на север и восток и стала более отдаленной от Западной Европы и Ближнего Востока, чем это было в XVIII веке".

Констатация эта, масштабность которой очевидна с первого взгляда, предстанет еще более значительной, будучи соотнесена с той фундаментальной геополитической доктриной, которой США следовали на протяжении, по меньшей мере, столетия. Эта доктрина легла в основание самого замысла Pax Americana (то есть однополярного мира под эгидой США), и вне связи с ней ускользает глубинный смысл многочисленных локальных войн периода после Второй мировой войны. В том числе и последних войн XX столетия. Изъятые из этого макроформата, они предстают хаосом не связанных друг с другом мелких, хотя и трагических событий. А это, в свой черед, блокирует возможность выбора Россией целостной стратегии поведения и переводит ее в режим ситуативного реагирования - заранее обреченного на поражение.

Континент и Океан

"Главный геополитический приз для Америки - Евразия", - без всяких дипломатических тонкостей пишет З. Бжезинский в "Великой шахматной доске" и подробно обосновывает эту главную мысль своего сочинения. Европа, по его оценке, "служит трамплином для дальнейшего продвижения США в глубь Евразии. Расширение Европы на Восток может закрепить демократическую победу 90-х годов".

И снова - настойчиво: "Прежде всего, Европа является важнейшим геополитическим плацдармом Америки на евразийском континенте".

Плацдармом для чего? Бжезинский, давший своей книге подзаголовок "Господство Америки и его геостратегические императивы" и посвятивший ее своим студентам - "чтобы помочь им формировать очертания мира завтрашнего дня", - вовсе не скрывает, что речь идет об оттеснении России с того места, которое она занимала в Евразии и, соответственно, о весьма чувствительном урезании ее пространства. В этом американский натиск на Восток прямо наследует тому, который вела Европа на протяжении едва ли не целого тысячелетия. И об этом Бжезинский тоже пишет вполне откровенно: "На политическом и экономическом уровне расширение соответствует тем по своему существу цивилизаторским (!) целям Европы, именовавшейся Европой Петра (т. е. католической Европы), которые определялись древним и общем наследием, оставленным Европе западной (курсив мой - К.М.) ветвью христианства".

Хочется думать, что история гражданами России еще не забыта настолько, чтобы сразу же не припомнить, кто, от времен Карла Великого, вытеснившего славян с Лабы (Эльбы), и вплоть до Второй мировой войны был лидером и флагманом такого Drang nach Osten.

Да Бжезинский и сам называет имя, подчеркивая, что именно Германия является главным союзником США в созидании нового мирового порядка и их "субподрядчиком" в Европе. В награду ей обещается зона влияния, точно покрывающая ту, которая как раз и была предметом ее многовековых вожделений и "...может быть изображена в виде овала, на западе включающего в себя, конечно, Францию, а на востоке она охватывает освобожденные посткоммунистические государства Центральной и Восточной Европы - республики Балтии, Украину и Беларусь, а также частично Россию".

На приложенной карте это "частично" охватывает русскую территорию почти до Волги. И здесь стоит напомнить, что кайзер Вильгельм II еще 8 ноября 1912 года говорил о необходимости конечного решения вопроса между немцами и славянами. "А в 1915 году, - пишет Никола Живкович, комментируя книгу Гельмута Вольфганга Канна "Немцы и русские", - 325 немецких профессоров подписали петицию своему правительству, в которой потребовали от него выдвинуть ультиматум: чтобы граница между Германией и Россией проходила по Волге!"

Продолжение и последовало под Сталинградом: как показали недавно открытые для изучения немецкие архивные документы (анализ их дан Игорем Максимычевым в "Независимой газете" 3 марта 1998 года), еще при подготовке Первой мировой войны Германия в отношении России руководствовалась по существу такими же идеями и принципами, что и Третий рейх, который довел их до полного логического завершения. Так, главный тезис записки, озаглавленной "Новая земля на востоке", гласил: "Нынешняя война является решающей схваткой во имя становления культуры Европы". И далее еще интереснее и актуальнее: "Бездонная пропасть между азиатско-монгольской и европейской культурами разделяет германца и московита - здесь невозможно никакое взаимопонимание! Напротив, с нашими западными противниками налицо вероятность примирения в рамках единой культуры... Как только мы добьемся для себя свободы мореплавания, мы сможем упорядочить наши отношения с Англией; с Россией же примирения не будет никогда (курсив мой - К.М.). В этом вся разница".

Все предпосылки нового контура НАТО уже наличествуют здесь, включая даже и такой поразительный факт, что России уже тогда (!) клеился ярлык "коммунистической угрозы" - под каковой понималась преобладавшая в ту пору в стране общинная форма крестьянской собственности на землю (На эти же славянские корни коммунизма указывал, с ненавистью и отвращением, один из крупнейших идеологов социальной доктрины фашизма, итальянский аристократ Юлиус Эвола. Именно отсюда он усматривал главную угрозу Европе, со стороны жаждущего равенства плебса, обретшего свой государственный идеал в Советах, - "и Советы показывают нам пример осуществления этой идеологии, которая была разработана евреем-Марксом и которая в рационализированной форме оживила древний, варварский, славянский коллективизм (курсив мой - К.М.), став угрозой отравления для всех последних остатков традиционной Европы". - Юлиус Эвола. "Языческий империализм". М., 1992, с. 6.).

Так что даже и в своем яростном антикоммунизме "холодная война" соотносилась не только с СССР, но прежде всего с Россией как особой и абсолютно неприемлемой для Запада формой организации исторической жизни входящих в нее народов.

Пересмотр итогов Второй мировой войны, обрушение баланса сил, основы которого были заложены в Ялте и Потсдаме, вернули в свет рампы эти было отодвинутые в тень планы. А объединить усилия США и Германии в русле единого и главного стратегического замысла было тем легче, что на протяжении почти целого столетия в Штатах шла усиленная разработка построения глобальной американской империи именно в партнерстве с Германией.

Остановиться на истории доктрины такого партнерства тем более важно, что на протяжении последних семи лет в патриотической оппозиции, а затем и за ее пределами распространилась концепция будто бы извечного противостояния США и Германии, определяемых, соответственно, как Океан и Континент. (Насколько мне известно, совершенно ложная эта схема приобрела немало сторонников среди военных, в том числе и в Генштабе.). При этом автором ее называется немецкий геополитик Гаусгофер, одно время имевший заметное влияние на Гитлера.

А между тем авторство концепции глобального конфликта Океана и Континента принадлежит американскому адмиралу Мэхену. При этом, развивая ее, Мэхен подчеркивал, что оплотом континентальной мощи является Россия (разумеется, в ее историческом объеме), Германия же включалась им в Океан. В соответствии с этим и формулировалась долгосрочная стратегия и выстраивались схемы долгосрочных союзов. Притом союзов прежде всего военных, определяемых исключительно национальными интересами.

А национальный интерес Америки диктовал такую вот стратегию: "Морские державы (Япония - на Востоке, Англия и Германия - на Западе, США - и на Востоке, и на Западе) должны создавать противовес этой мощи (то есть континентальной мощи России - К.М.), располагая превосходящими силами флота и оказывая на Россию давление с флангов" (Mahan A. The Interest of America in See Power. Boston. 1887. P. 71).

Это был зародыш той идеи, которая легла в основу НАТО и всей системы блоков, создававшихся США после 1945 года.

Но в еще большей мере это можно сказать о Халфорде Маккиндере, англичанине, в 1940-х годах переселившемся в США, в векторе которых он и скорректировал свои идеи, первоначально разработанные им для Англии. Главное в его концепции, помимо понятия "Хартленд" (Срединная или Сердцевинная Евразия), - это идея создания благоприятного для США "баланса сил путем превращения морской мощи держав, окружающих социалистические страны Евразийского континента, в земноводную - с тем, чтобы контролировать главные морские коммуникации мира и в тоже время иметь твердую опору на континенте" ("Локальные войны. История и современность". - М., Воен. изд. МО, 1961, с. 30).

Иными словами, речь шла о создании, после Второй мировой войны, двух "поясов сдерживания", из которых первый - пояс "земноводных держав", то есть Германии, Франции, Англии и некоторых других стран, - охватывал бы Россию с Запада, а второй - США, Индия и Китай - позволял бы делать то же самое с Востока. Во второй пояс сдерживания Маккиндер включал малые страны Азии, Африки и Латинской Америки, зависимые от западных держав. И зная все это, можно иными глазами взглянуть на внешнюю политику СССР эпохи "холодной войны": при всех ее издержках, она строилась на правильном понимании диалектической связи отступления на дальних рубежах с отступлением на ближних.

В сугубо американоцентристском ключе примерно в то же самое время развил соответствующие идеи профессор Йельского университета США Н. Спикмен. Трансформировав маккиндеровскую карту мира, со срединным положением Евразии, в так называемую геоцентрическую, где в центр мира встали США, а все остальные страны и континенты являлись по отношению к ним "окраинными землями", он без всяких околичностей заявил: "Кто владеет зоной окраинных земель, господствует над Евразией: кто господствует над Евразией, тот управляет судьбами мира".

Примечательно, что эти мысли Спикмена были развиты еще в годы войны (книги "Американская стратегия в мировой политике" и "География мира" вышли соответственно в 1942 и 1944 годы). Иными словами, еще тогда, когда немцы стояли на Волге и СССР кровью добывал победу, плоды которой теперь утрачены Российской Федерацией, еще тогда союзники, тянувшие с открытием второго фронта, были заняты тщательной разработкой планов послевоенного утверждения Америки в качестве всемирной империи, подобной империи Римской.

В 1944 году увидела свет книга Н. Макнейла "Американский мир", где это уподобление провозглашалось открыто: "Как Соединенные Штаты, так и весь мир нуждается в мире, основанном на американских принципах - Pax Americana (курсив мой - К.М.)... Мы должны настаивать на американском мире. Мы должны принять только его и ничего больше". Россия же должна добровольно принять "руководство Запада", нравится ей это или нет.

И наконец, Р. Страусс-Хьюппе заявил: "В интересах США достичь такого мирового порядка, который располагал бы одним единственным центром силы, откуда бы распространялся балансирующий и стабилизирующий контроль и чтобы этот контроль находился в руках США". Характерно и само название книги Страусса-Хьюппе: "Геополитика. Борьба за пространство и власть".

Даже этого краткого обзора предыстории вопроса, думается, довольно, чтобы понять: истоки "холодной войны" вовсе не в пресловутом "экспансионизме" СССР - хотя, разумеется, СССР в послевоенный период вовсе не был, да и не должен был быть, ягненком, - но в его (СССР) нежелании подчиниться заранее предначертанным планам Pax Americana.

Да и сам Бжезинский вовсе не считал нужным скрывать истину, когда писал в предисловии к "Плану игры": "В основу книги положен главный тезис: американо-советское состязание не какое-то временное отклонение, а исторически сложившееся и в будущем длительное противоборство. Это состязание носит глобальный характер". И далее: "Исходным пунктом в книге "План игры" является геополитическая борьба за господство в Евразии". И наконец, - самое главное, пожалуй, по Бжезинскому: американо-советское соперничество - "борьба не только двух стран. Это борьба двух империи" (курсив мой - К.М.).

Надеюсь, еще не забылось - или, по крайней мере, не всеми забылось, - что целенаправленное разрушение СССР в годы перестройки идеологически подкреплялось тезисом о необходимости "конца последней империи". Именно его развивал Сахаров в своем выступлении на знаменитом первом съезде Верховного Совета СССР в 1989 году. И, в свете всего изложенного выше, приходится предположить с его стороны либо полное незнание вопроса, либо сознательную ложь, сколь бы резкой ни показалась кому-то эта оценка.

Инструментом реализации идеи Pax Americana изначально был призван служить блок НАТО, который современные отечественные либералы-западники еще несколько лет назад почтительно именовали "феноменом культуры". А вот газета "Уолл-стрит джорнэл" еще 4 апреля 1949 года, на следующий день после подписания Североатлантического договора, оценила его как "триумф закона джунглей над международным сотрудничеством в мировом масштабе", который "сводит к нулю" принципы ООН.

"Сторонники Североатлантического договора, - писала газета, - будут возражать против сведения его к закону джунглей. Однако глубокий анализ показывает, что покров цивилизации, которым он окутан, тонок. Договор делает военную мощь решающим фактором в международных отношениях". Но - и это главное - "мы не сожалеем по поводу этих событий. Мы считаем, что закон джунглей, лежащий в основе Атлантического пакта, лучше отвечает действительности, чем идеально гуманный принцип ООН" (курсив мой - К.М.).

Отсюда логично следует, что крах СССР как полюса сдерживания подобных амбиций и ликвидация, 1 июля 1991 года, Организации Варшавского договора (ОВД) отнюдь не приблизили и не могли приблизить торжество "вечного мира", но лишь позволили "оппоненту" действовать, уже неприкрыто руководствуясь лишь "законом джунглей". И либо граничащей с психопатологией неадекватностью ряда российских политиков и политологов, либо глубоким непрофессионализмом, либо уж действительно прямым предательством можно объяснить длящиеся до сих пор их попытки протащить идею вступления России в НАТО. Между тем известно, что когда год спустя после смерти Сталина Москва обратилась с подобной просьбой, то получила отказ. А ровно через год в Альянс была принята Западная Германия - факт более чем красноречивый. В мае 1990 года к теме вновь вернулись - на сей раз по инициативе М. Горбачева, во время его встречи с Дж. Бейкером в Москве. "Бейкер заверял меня, - поведал Горбачев, - что политика его администрации не направлена на то, чтобы оторвать Восточную Европу от Советского союза. Прежде, признал он, у нас была такая линия. Но сегодня мы заинтересованы в том, чтобы построить стабильную Европу и сделать это вместе в вами... Возражая Бейкеру, я уже всерьез, а не в виде намеков, как прежде, поставил вопрос о вхождении Советского союза в НАТО. Тогда бы эта организация сразу бы потеряла и по существу, и по форме свое прежнее предназначение орудия "холодной войны", и можно было бы сообща строить общеевропейскую безопасность в контексте ОБСЕ.

Бейкер всячески уходил от этого прямо поставленного вопроса..." ("Независимая газета", 07 сентября 1999 года).

Казалось бы, все было ясно, однако такая ясность ничуть не изменила общую линию поведения Горбачева; а регулярное выволакивание на свет политиками самого разного калибра темы вступления России в НАТО, несмотря на неоднократный решительный отказ, ставит ее в унизительное положение зависимой просительницы и позволяет не церемониться в выражениях. Так, в начале 1997 года "Вашингтон пост" поместила статью Генри Киссинджера, в которой тот открыто издевался над "идейками ни рыбкиных, ни мяскиных" о вступлении России в НАТО. Ибо, откровенно писал он, не видать России членства в НАТО как своих ушей: не для этого блок создавался.

Сегодня как раз и реализуется то, для чего он создавался: сколько возможно большее продвижение на восток и "обволакивание" былого мощного противника с флангов, благоприятные условия для чего были созданы не только распадом СССР, но и серией локальных войн, развернувшихся на постсоветском пространстве. Ясно также, что оттеснение ООН на второстепенную роль Североатлантическим альянсом, ставшее реальностью во время косовской агрессии НАТО, было изначально включено в замысел блока.

* * *

Распад СССР и ликвидация ОВД впервые в истории сделали реальной для США, Запада перспективу овладения вожделенным Хартлендом, и, мне думается, наивно было бы полагать, что сейчас стратеги Pax Americana почему-либо отступятся от цели, на достижение которой потратили столько времени, средств ("триллионы долларов", по словам Д. Бейкера) и усилий, к которой шли жестко и планомерно. Однако в общественном мнении России - и, как я уже говорила, даже в среде профессиональных политологов - все еще живучи аберрации и иллюзии, связанные с переоценкой фактора объективности распада СССР. А между тем сейчас уже более чем достаточно материалов, позволяющих с основанием говорить о сценарности, прямой рукотворности тех главных событий последнего этапа "холодной войны", которые стали роковыми для исторической России. Бжезинский, как мы видели, датирует победоносное для Запада завершение "холодной войны" 1990 годом. Однако, на мой взгляд, ближе к истине Дж. Буш, зафиксировавший его годом раньше. Да и сам Бжезинский десять лет спустя почтил именно 1989 год статьей, озаглавленной так: "Соединенные Штаты превыше всего". Подзаголовок тоже не оставляет места для недомолвок: "Международные последствия 1989 года". Именно 1989 год, констатирует Бжезинский, сделал необратимым распад Советского Союза, который "возвестил о начале эры американской гегемонии" ("Независимая газета", 24 ноября 1999 года).

1989 год стал поистине рубежом; до него в мире еще существовала переживающая серьезный, но отнюдь не смертельный внутренний кризис сверхдержава, способная обеспечить неприкосновенность итогов Второй мировой войны и предотвратить наступление эпохи нового передела мира; после него на планете без малого два года агонизировал, как всем было ясно, смертельно больной гигант, которым уже можно было пренебрегать, что и показала война в Заливе 1991 года.

А потому, раньше, чем перейти к ней, открывающей эпоху после "холодной войны", - постсоветскую эпоху - следует панорамно (и в контексте последующего десятилетия) взглянуть на узловые события рубежного 1989, вместившего в себя вывод советских войск из Афганистана, "бархатные" революции в Восточной Европе, встречу Буша и Горбачева на Мальте и агрессию США в Панаме.

Все они увязаны между собой в системную целостность и, знаменуя разгромное отступление России и на Океане, и на Континенте, закладывали основы нового баланса сил на планете. Как писала в марте 1999 года газета "U.S. News and World report", подводя неутешительный для России итог десятилетия: "Почти мгновенно бывшая гордая сверхдержава потеряла имя, флаг, объединяющую идеологию и половину территории".

И, разумеется, сразу же стало ясно, что клич "Vae Victis!" ("Горе побежденным!") для Pax Americana так же актуален, как и для Pax Romana. Никто и не собирался скрывать этого, а если СССР, а затем РФ так и не смогли освободиться из плена последней утопии, полагая, будто другая сторона вкладывает в слово "победа" сугубо олимпийский, спортивный смысл, то подобная неадекватность реакции противника лишь усиливала волю Pax Romana к господству - причем с применением всех средств.

Пацифистские иллюзии отечественных западников в отношении США столь безосновательны, что объяснить их можно лишь либо сознательной коллаборацией, либо полным невежеством, незнанием хрестоматийных известных заявлений и позиций, которых никто и не думал скрывать.

Напротив, откровенность, с какой в США не раз заявлялось о готовности использовать военную силу - и вовсе не во имя неких абстрактных "прав человека", а для реализации целей господства, - пожалуй, аналогии имеет только в милитаристской традиции Германии.

Так, Мэхен писал: "Военная сила - один из преобладающих политических элементов для оправдания политики... Конфликты на международной арене закаливают нации и способствуют их возмужанию" (Mahan A. The Interest of America in See Power Boston, 1887, p. 174). И дистрофические "права человека" здесь решительно ни при чем: по мнению Мэхена, кроме национально-эгоистического интереса нет ничего, что двигало бы развитием отношений между странами, и незачем маскировать это.

Мне возразят: это конец XIX - начало XX века, когда ницшеански окрашенный милитаризм входил в моду. Но вот что писал Киссинджер уже после Второй мировой войны, тогда, когда исчезновение СССР до конца столетия, хотя и желанное, трудно было вообразить: "Война должна быть используемым инструментом политики... Неспособность использовать силу может увековечить международные споры" ("Nuclear Weapons and Foreign Policy", N.Y., 1957, p. 4).

Уже в 1950-х годах, как об этом стало известно лишь в 1990-е, ЦРУ создало в нейтральной (!) Австрии более 80 секретных складов с вооружением, боеприпасами, взрывчатыми и химическими веществами. Некоторые из них не обнаружены до сих пор ("Правда", 11 октября 1996 года).

Однако с самого начала "холодной войны" в понятие такой силы включалось и ядерное оружие, вопрос о применении которого США и их союзники неоднократно переносили в сугубо практическую плоскость. Использование атомных бомб планировалось американцами еще во время войны в Корее. Кроме того, как стало известно из рассекреченных документов Пентагона, о чем первым сообщил американский научный журнал "Буллетин оф атомик сайентистс", с 1961 по 1963 годы американцы хранили на территории Кубы атомные бомбы. Ядерные удары был готов нанести Израиль в 1973 году. В 1982 году в англо-аргентинском конфликте из-за Фолклендских (Мальвинских) островов корабли британских ВМС имели на борту готовое к применению ядерное оружие. А в 1994 году из публикации Джеймса Гэлбрейта (сына знаменитого экономиста) стало известно содержание "Записи заседания Национального совета безопасности 20 июля 1961 года" с грифом "Совершенно секретно, только для ваших глаз". Ее сделал полковник Говард Бэррис, военный помощник тогдашнего вице-президента Линдона Джонсона, для своего шефа. Речь на заседании шла о возможности нанесения упреждающего ядерного удара по СССР, а председательствовал на нём полгода назад вступивший в должность президент Джон Кеннеди. Последний не только не попытался противостоять этим планам военных, но, судя по записи, инициативу встретил благосклонно и даже готов был поторопить военных. Последние, несмотря на явное тогдашнее преимущество США над СССР в ядерных вооружениях (185 американских МБР на боевом дежурстве против 4 советских, по оценкам Пентагона), предлагали годичную или двухгодичную "оттяжку", с целью еще большего наращивания отрыва (см. публикацию С. Меньшикова, "Правда", 12 марта 1998 года).

Вот что предшествовало "бессмысленной", согласно перестроечной идеологии, советской гонке за ядерным паритетом - достигнутым ценой немалых жертв и усилий всей страны и, начиная с Горбачева, пущенным под откос.

Немаловажен и факт председательствования Кеннеди, тогда буквально обожаемого советским общественным мнением. Между тем, любой американский президент остается связанным преемственностью крупных стратегических целей, в разряд которых никогда не входило долгосрочное дружественное партнерство с Россией. К сожалению, иллюзии такого партнерства до сих пор не изжиты у нас в стране и в известной мере возродились в эпоху Клинтона, который, однако, как сообщила газета "Вашингтон пост" в декабре 1997 года, в ноябре того же года подписал секретную директиву, в которой говорил о возможности нанесения ядерного удара по российским военным и гражданским объектам.

Дать объяснение такого решения Клинтон не счел необходимым. В том же 1997 году в документах по "стратегии национальной безопасности", подписанных Клинтоном, было заявлено, что США будут применять силу решительно и односторонне. В таком контексте высказанная несколько лет назад Мадлен Олбрайт надежда, что России "надоест тема НАТО" и что она "перестанет воспринимать мир в тонах "холодной войны"", несомненно, отзывается черным юмором, а "ястребиная" позиция Мадлен Олбрайт (во время войны в Боснии с раздражением спросившей Колина Пауэлла: "Зачем нужна великолепная военная структура, если вы говорите, что ею нельзя воспользоваться?"), которую некоторые (например, А. Янов) стремятся представить неким исключением, как видим, напротив лишь является последовательным развитием магистральной линии. И делать это тем легче, что необходимость маскировки исчезла вместе с могущественным соперником.

Летом 1996 года журнал "Foreign affairs" порекомендовал ежегодно тратить на вооружения 60-80 млрд. долларов, чтобы "сохранить роль Америки как глобального гегемона". Тогда же один из ведущих экспертов вашингтонского Центра стратегических и международных исследований заявил, что за годы "холодной войны" вооруженные силы США слишком уж размагнитились, обленились, так как не могли идти на широкое применение оружия. Теперь же, по его мнению, США "следует нацелиться" на боевое использование силы. Трудно более ярко обрисовать сдерживавшую роль СССР, которую миру, возможно, еще лишь предстоит оценить в полной мере!

Не менее откровенно высказалась годом ранее и Рэнд Корпорейшн при разработке вариантов стратегии США: если раньше США приходилось исходить из того, что "военная мощь является мечом, который нужно держать в ножнах", то ныне подход надо менять. США более не могут позволять себе "роскошь" неприменения силы ("Правда", 24 октября 1996 года).

Наконец, свой голос присоединила и Франция. Влиятельная "Le Monde diplomatique" тогда же, в 1996 году, внесла окончательную ясность: путем продвижения НАТО на Восток "западные страны берутся защищать, при необходимости всеми военными средствами, нынешнее фактическое территориальное положение, являющееся результатом расчленения бывшего Советского Союза" (курсив мой - К.М.).

Я привела лишь часть подобных заявлений; но и их довольно, чтобы понять: никто на Западе, а особенно в США, и не думает считать окончание "холодной войны" прелюдией к осуществлению мечты философов о "вечном мире". И тем более удивительной предстает позиция М. С. Горбачева, в последней его книге "Как это было" считающего возможным писать, вспоминая о своих уступках при объединении Германии: "Надо было выбирать - идти на открытый конфликт с ними и, по сути, со всей Европой, жертвуя всем тем, что было завоевано ради мира на Земле (курсив мой - К.М.) в ходе ликвидации холодной войны, или примириться с участием Германии в НАТО, что, откровенно говоря, имело больше психологическое значение (вернее, даже идеологическое значение), нежели военно-политическое. Реальной угрозы от включения всей Германии в НАТО в условиях необратимости холодной войны я не видел, да ее и не было уже на деле".

Грамматика сыграла здесь злую шутку с бывшим генсеком: ясно, что он имел в виду необратимость окончания "холодной войны". Но получилось то, что принято именовать симптоматической оговоркой, и она выдала то, что Горбачев пытался скрыть. А именно - необратимость поражения СССР в "холодной войне", что стало следствием выбранного генсеком-президентом способа закончить ее. Способа, преднамеренно-разрушительный характер которого предстает вполне очевидным при ретроспективном обзоре событий 1989 года.

* * *

Когда 15 февраля генерал Громов картинно прошел по мосту в Термезе, а следом за ним в стройном порядке, с развернутыми знаменами двинулись последние части ОКСВ, выводимые из Афганистана, многим, тогда еще согражданам еще единой великой страны, казалось, что открывается новая, более счастливая эпоха: настроения "последней утопии", утопии вечного мира, были в самом разгаре, а полагать главным - да что там, единственным! - источником военной угрозы в мире (в данном случае уместнее было бы написать - в мipe) собственную страну СССР считалось хорошим тоном.

За спиной оставался фантастический мир, так поэтично описанный шотландцем Дж. Н. Дугласом в книге "За высокими Гималаями", с его окрашенными в волшебные цвета горами.

Оставались товарищи - павшие и пленные; оставались союзники, не одного из которых ожидала лютая участь.

Оставалась, наконец, неразгаданная тайна этой десятилетней войны, так и не названной войной. Любая попытка разобраться в ней, не объявляя все подряд бессмыслицей и преступлением, пресекалась на корню - и не цензурой, нет, хуже: общественным мнением, возбужденной пацифизированной толпой, которая, под вопли СМИ о "цинковых мальчиках", уже уверовала, что надежнейший путь к миру лежит через полное собственное разоружение - физическое, а еще более того духовное.

Кто помнит сегодня кадры телехроники о приезде тогда одного из лидеров моджахедов, а позже потерявшего контроль над Афганистаном Бурхануддина Раббани в Москву, где женщины передают ему на руки детишек? Мне тогда эти сцены крепко врезались в память, пародийно напомнив сцены братания с немцами на русско-германском фронте в 1917 году. Все знают, сколько крови пролилось потом. И вот сегодня, вспоминая ту хронику, я думаю: а не сложил ли свою голову в бою с моджахедами кто-нибудь из тех ребятишек, которых наивные матери так легкомысленно демонстрировали как "знамя мира" - только сложил уже не в Афганистане, а в Чечне?

То, что мы ушли из Афганистана, вовсе не значило, что Афганистан ушел от нас - не так просто и легко устанавливается баланс сил в стратегически важных регионах. Когда началась вторая чеченская кампания, генерал Дустум, один из лидеров моджахедов эпохи советского военного присутствия, прямо заявил, что Россия не покончит с терроризмом в Чечне, пока не будет подавлен очаг в Афганистане. Но в Афганистане ли главный очаг? Точнее - насколько автономным является сам моджахедизм, это новое специфическое явление конца XX века, очевидно переходящее в век XXI, с которым именно России, еще в форме СССР, довелось встретиться первой?

Сегодня надо быть слишком уж закоренелым догматиком-правозащитником сахаровского толка, дабы продолжать веровать в подобную автономность. Литература изобилует, многие тайны ЦРУ рассекречены, в том числе известно, что как раз в Лэнгли, в штаб-квартире разведуправления США именно 15 февраля 1989 года был устроен настоящий праздник; и здесь никто, разумеется, не считал, что с выводом советских войск заканчивается война. Ведь двумя днями раньше США, по-своему истолковав подписанные 14 апреля 1988 года женевские соглашения как "создание условий к выводу ОКСВ, а не как формулу урегулирования афганского конфликта", и взяв на вооружение концепцию "положительной симметрии", обосновали свое право продолжать оказание военной помощи афганской оппозиции при расширении вмешательства со стороны Пакистана. Что и было зафиксировано в специальной директиве по национальной безопасности от 13 февраля 1989 года ("Война в Афганистане", М., Воениздат, 1991 г.).

Таков был один из первых внешнеполитических шагов правительства Буша, и вряд ли он мог остаться неизвестным советскому руководству. Тем более, что еще в 1988 году МИД Афганистана издал "Белую книгу", где были изложены многочисленные факты нарушений женевских соглашений со стороны Пакистана и США. Так, в течение только первого месяца после их подписания афганской оппозиции было поставлено беспрецедентно большое количество вооружений. А 15 мая 1988 года, в день вступления в силу женевских договоренностей, была проведена своего рода демонстрация: в одну только приграничную деревню Тери-Мангал, расположенную в 137 км от Пешавара, прибыло около 100 грузовиков с оружием. Как и прежде, на территории Пакистана функционировали тренировочные центры для обучения боевиков афганской оппозиции, и все это вполне соответствовало той линии поведения, которую Р. Рейган выбрал еще в апреле 1985 года.

В ответ на первые миротворческие инициативы Горбачева в афганском вопросе он подписал директиву по национальной безопасности № 166, где при реализации целей США предлагалось на афганском направлении действовать "любыми доступными средствами". Об этих средствах достаточно откровенно пишет Питер Швейцер в своей "Победе", анализируя основные блоки увенчавшейся успехом стратегии подрыва СССР. В их ряду он особо выделяет "значительную военную помощь движению сопротивления в Афганистане, а также поставки для моджахедов, дающие им возможность распространения воины на территорию Советского Союза" (П. Швейцер, соч. цит., с. 18; курсив мой - К.М.).

Еще в годы президентства Картера и при активном участии Бжезинского на границах советских республик Средней Азии и внутри них создавалась разветвленная исламско-националистическая сеть. Одновременно в США, Пакистане, Саудовской Аравии была издана серия книг, воспевавших подвиги мусульман в войнах против России, а 15 января 1981 года шеф ЦРУ С. Тернер, встретившись с Рейганом, Бушем и Кейси, информировал их о тщательно засекреченной программе создания, при поддержке Пакистана, разветвленной сети исламского сопротивления в Афганистане.

Именно в период президентства Дж. Картера была, в главных своих чертах, сформулирована концепция использования "исламского фактора" в борьбе против СССР (теперь - против России), в основу которой легли идеи З. Бжезинского.

Уже 19 января 1980 года дамасская газета "Тишрин" опубликовала большую статью своего военного комментатора полковника Аль-Хейсама Али-Аюби, озаглавленную весьма выразительно "Возвращение в регион под знаменем ислама". В ней говорилось, что администрация Картера намерена прикрыть трещины, возникшие в поясе окружения СССР с юга. А поскольку на юге с ним граничат мусульманские страны, то, следовательно, США должны "противопоставить ислам Москве" и развернуть активность на этом направлении.

В начале 1979 года помощник президента Картера по национальной безопасности Бжезинский поручил разведслужбам подготовить соответствующее исследование. Опорной страной для США при реализации "исламского проекта" стал Пакистан, однако к нему, так или иначе, присоединились Китай, Саудовская Аравия, Египет, Иран и даже Израиль. И уже в 1980 году издающийся в Вашингтоне журнал "Нью рипаблик" опубликовал статью "Оружие для Афганистана", где говорилось: "Центральное разведывательное управление занято координированием смежной, обширной программы (в которой участвует пять стран и стоимость которой оценивается более чем в 100 млн долларов) обеспечения афганского движения сопротивления оружием для ведения современной партизанской войны" ("Война в Афганистане", цит., с. 160). И далее: "Распоряжение о разработке операции было отдано лично президентом Картером, ее планирование осуществлялось под непосредственным наблюдением помощника президента США по национальной безопасности З. Бжезинского и директора ЦРУ С. Тернера". При этом с союзниками США по НАТО вообще не консультировались, контакты же с мусульманскими странами решено было проводить посредством ЦРУ через разведслужбы этих стран, а не по обычным дипломатическим каналам.

Летом и осенью 1985 года в Конгрессе США состоялись слушания под названием "Исламский фундаментализм и исламский радикализм", на которых была разработана стратегия использования фундаменталистских группировок для подрыва позиций СССР. Иными словами, были заложены основы моджахедизма. Теория начала быстро применяться на практике. По некоторым данным, если в начале 1980-х годов в Афганистане сражалось около 3500 арабов, то в середине 1980-х их было уже около 18 000 у одного только Хекматиара. При этом США закрывали глаза на торговлю героином, уже тогда превращавшуюся в экономическую основу моджахедизма. Но, конечно, главным источником финансовых поступлений для лидеров афганской оппозиции оставались США, Пакистан и Саудовская Аравия - о чем, как пишет в своей книге "Спрятанная война" Артем Боровик, знал едва ли не каждый духанщик в Кабуле ("У Ахмад-Шаха много доллара из Пакистана, от Америка..."). Знал описанный Боровиком духанщик и другое: "что русские солдаты уходят на север, к себе домой. А потом они уйдут еще дальше на север. оставив свои мусульманские республики".

К сожалению, Боровик написал об этом только 10 лет спустя, в год же вывода 40-й армии из Афганистана из уст его звучали общеперестроечные штампы. А ведь уже в 1985 году Кейси посоветовал моджахедам начать попытки перенесения военных действий на территорию СССР, о чем тоже, конечно, должны были знать - и знали - не только афганские духанщики, но и советские спецслужбы, а стало быть, и советское руководство. Генерал Н. Овезов, заместитель председателя КГБ Туркмении, еще в 1982 году утверждал, что "саудовцы пользуются исламом как тлеющими углями мусульманского бунта против СССР" ("Советский Туркменистан", 10 декабря 1982 года). И потому никакого "алиби" у Горбачева нет: он прекрасно знал, что оставляет за спиной выводимой 40-й армии и осуществлению чьих планов он открывает путь.

План действий тогдашний руководитель ЦРУ Уильям Кейси обсуждал с саудовским принцем Фахдом, "мусульманином и другом Запада", но характеристике П. Швейцера. И когда он сказал Фахду, что необходимо перенести войну на территорию СССР, тот с энтузиазмом ответил: "Святой джихад - это не знающая границ революция. Так же, как и коммунизм".

Афганцы, сообщает Швейцер, при поддержке созданных ими агентурных групп уже проводили широкомасштабные операции по минированию, но Кейси хотелось большего - хорошо спланированной подрывной кампании в Средней Азии. И как раз в регионе оказалось испробованным то самое оружие межэтнических конфликтов, которое затем с таким успехом было использовано для разрушения СССР, а ныне задействовано уже и на территории РФ. Не случайно в тот же вечер, когда Кейси беседовал с Фахдом о джихаде, состоялась встреча директора ЦРУ с Мусой Туркестани - историком, родившимся в Средней Азии, но жившим в Саудовской Аравии. Туркестани сообщил Кейси о волнениях в Алма-Ате в марте 1980 года (где было немало лозунгов протеста против войны в Афганистане) и о том, что там есть подполье, профинансированное саудовцами.

Естественно, снова возникает вопрос, почему эта информация, которая не могла не быть известна руководству СССР и органам Госбезопасности, не была доведена до общественного мнения, а в особенности - почему сами события, первое дуновение грядущих бурь, были спущены на тормозах и так и не получили должного освещения. Разумеется, нельзя забывать о том, что в эту эпоху любая попытка властей заговорить о подрывных действиях ЦРУ встречалась в штыки либеральной диссиденствующей интеллигенцией, однако не вся интеллигенция была такова и уж, конечно, не все население огромной страны. Ясно также, что замалчивание этой стороны вопроса было еще опаснее: оно лишь открывало дорогу версии "спонтанных народных движений", что впоследствии говорилось и о Восточной Европе, и о "народных фронтах" в союзных республиках, хотя теперь-то достаточно хорошо известно, что за кулисами их действовали одновременно и западные спецслужбы, и советский КГБ, о целях которого можно лишь догадываться. Во всяком случае, сегодня можно с уверенностью говорить, что пласт антигосударственно настроенных людей здесь был достаточно плотен, как был он плотен и в высшем партийном руководстве, что и показал приход к власти горбачевской когорты.

Генерал Денисов, занимавшийся в Главпуре вопросами спецпропаганды, в одном из интервью заявил: "Наши службы располагали сведениями, что Гарвардский университет, Иллинойский и другие исследовательские центры США ведут активную разработку проблемы информационных войн. Докладывали об этом в ЦК КПСС, но реакция этого "мозгового центра", была, мягко говоря, иронической. Абсолютно не воспринимали информационную угрозу и аналитические службы разведки ("Правда", 21 декабря 1996 года).

Видимо, и не только информационную: П. Швейцер цитирует заявление одного из достаточно высоких чинов КГБ о том, что "у нас (!) никто не верил, будто "Солидарность" финансируется американцами", - заявление совершенно анекдотичное на фоне ставших теперь общеизвестными фактов и собственных заявлений Бжезинского об успешной реализации его доктрины одновременной поддержки "Солидарности" и афганских моджахедов. В очень откровенном интервью "Независимой газете" (02 сентября 1993 года) он, сообщив, что "сосуществования" никогда и не было, рассказал далее: в 1960-е годы "я сформулировал идею мирного сотрудничества с коммунистическими странами и стратегию подрыва их изнутри", А в 1970-1980-е годы была отработана тактика глобального противостояния Запада и Востока по теме прав человека с целью "заставить коммунизм перейти к обороне при одновременной поддержке любых движений сопротивления коммунизму, например "Солидарности" в Польше или моджахедов в Афганистане. И вновь мне удалось воплотить это в жизнь, работая непосредственно в правительстве и в Белом доме".

Что до Горбачева, то уже в 1988 году, то есть до вывода ОКСВ из Афганистана, он перешагнул черту, отделяющую реформирование от разрушения государства - и, по-видимому, вполне сознательного. Как пишет в своих весьма откровенных воспоминаниях его многолетний помощник А. С. Черняев, после выступления Генсека в ООН в конце 1988 года, где "он как бы получил "диплом" от международного сообщества государств и народов... начался повальный, я бы сказал, разгром всей нашей 70-летней советской истории, пересмотр всего и вся... И сама Октябрьская революция превращалась постепенно в историческую ошибку... уже появился термин "тоталитаризм" при оценке советской истории..."

И далее - самое важное, быть может, в контексте ретроспективного рассмотрения событий рубежного 1989 года: "Кстати, перед Новым Годом по ТВ выступил Гавриил Попов. Сказал он примерно следующее: в 1989 году возникшие уже тенденции будут набирать силу. Объективная логика, а может быть, и замысел Горбачева, предположил он, состоит в том, чтобы дать 70-летнему режиму распасться и только тогда общество "из чувства самосохранения" начнет создаваться заново...

Что это было: "объективная ли логика" или "замысел"? И то, и другое. Помните? "Пойду далеко!" - говорил мне раз Горбачев. Но идти надо было значительно быстрее. После Нью-Йорка, когда была обеспечена "внешняя среда" - Hiс Rhodus, hiс salta, как говорили древние и как повторял за ними Маркс" (А. С. Черняев, "Шесть лет с Горбачевым". М., 1993, с. 256-266. - Курсив мой. - КМ).

Одним из этапов такого ускорения (одно из клише горбачевской эпохи, как и слово перестройка, заключавшее в себе тайный разрушительный смысл) и стал вывод советских войск из Афганистана в той форме, в какой он состоялся. Разумеется, Горбачеву было известно о продолжении американских военных поставок моджахедам (этот вопрос, как пишет Черняев, специально обсуждался на одном из заседаний Политбюро), но позиция его оставалась непреклонной: "Любые наши действия должны быть подчинены поставленной цели - уходим, и афганцы пусть сами решают свои дела..." (там же, с. 192-193). В ситуации нарастающего потока вооружении в Афганистан слова о самостоятельном решении афганцами своих дел звучали, по меньшей мере, цинично. Но Горбачев, видимо, уже связал себя обязательствами, к "гуманитарным озабоченностям" не имеющим никакого отношения. Более того, как рассказывает генерал Шершнев, самые жестокие советские бомбардировки пришлись именно на это время и именно по кишлакам, прилегавшим к путям отхода 40-й армии. Кто-то в Москве очень боялся, что действия моджахедов осложнят вывод, не позволят уложиться в согласованные сроки и открыть США совершенно новые возможности для разыгрывания "исламской карты". Справедливость требует признать, однако, что в ответ на откровенную подрывную деятельность, направляемую из Афганистана на территорию СССР, адекватного ответа не было еще и в догорбачевский период, и это, разумеется, не осталось незамеченным заинтересованной стороной.

По словам Мохаммада Юсефа, начальника афганского отдела пакистанских спецслужб (Inter-Services Intelligence, ISI), с 1983 по 1987 год советское руководство в целом вело ту же "оборонительную политику", которая была характерной и для поведения ОКСВ в Афганистане.

И как ОКСВ становился все более уязвимым для энергичных наступательных действий моджахедов и стоящих за их спинами иностранных спецслужб, так и - приходится сделать горький вывод - СССР в целом не решался энергично ответить на действия американской стороны, для которой именно 1980-е годы стали годами открытого наступления на СССР - о чем свидетельствует и целый ряд принятых в это время специальных директив (спецдирективы - особая форма, в которой президент США определяет цели и регулирует проведение стратегически важных спецоперации. Доводятся до сведения очень узкого круга лиц). Важнейшими из них были NSDD-32 и NSDD-55, разработанные еще при Рейгане. Первая прямо объявляла о цели пересмотра итогов Второй мировой войны. "В результате мы сочли Ялтинскую конференцию недействительной", - вспоминает Эдвин Мид, бывший член Совета Национальной безопасности США.

Увы, со стороны СССР не последовало никакой реакции - как, впрочем, не последовало ее и на другую директиву NSDD-55, суть которой известный советолог Ричард Пайпс определяет следующим образом: "Директива четко формулировала, что нашей целью является уже не сосуществование с СССР, а изменение советской системы с помощью внешнего нажима".

Упорное продолжение советского курса на сосуществование в этих условиях начинало все больше походить на коллаборацию, в каковую он и превратился открыто с приходом к власти М. С. Горбачева.

С Горбачевым открывается финальный этап "холодной войны" ("горячей" пробой сил внутри которой можно считать десятилетие пребывания советских войск в Афганистане): вялая оборона сменяется открытым отступлением, которое, в свой черед, превращается в паническое бегство. И, разумеется, рассматриваемый в этом контексте вывод ОКСВ из Афганистана - к тому же и без создания надежного политического тыла в оставляемой стране - был шагом вовсе не к миру, а к перенесению "Афганистана", то есть разогревания военно-политической нестабильности на южной дуге, на территорию СССР, а затем России.

Падение дружественного режима Наджибуллы в 1992 году - падение, почти полностью спровоцированное предательским поведением руководства РФ, отказавшим правительству Наджиба в поставках авиационного керосина и дизельного топлива - окончательно открыло путь к превращению территории Афганистана в зону контролируемой нестабильности и центр моджахедизма как специфического симбиоза направляемой в русло экстремизма восходящей исламской пассионарности и глобальных интересов международной олигархии. Последняя, таким образом, получает мощный - и, надо прямо сказать, не совсем безопасный для самих западных стран (однако, овчинка, стало быть, стоит выделки) - инструмент для управления процессами, разворачивающимися в Хартленде, раз уж последний выпадает из ослабевших рук его трехсотлетней держательницы России.

Вот почему так понимаемый "Афганистан" вовсе и не думал расставаться с нами. Напротив, чем дальше, тем активнее он станет искать встреч с нами на нашей собственной земле. И, как видим, распад СССР, изменивший само понятие этой земли, вовсе не гарантировал население нынешней, урезанной России от подобных встреч.

А то давление, которое Запад сегодня оказывает на Россию по вопросу о Чечне, лишь воспроизводит в огрубленной, применительно к нынешней слабости России, форме его былое давление на СССР по вопросу об Афганистане. Такую аналогию нарочито педалируют и сами западные "протестанты" - например, парижские "новые философы", прямо проводящие параллель между Чечней и Афганистаном; и, разумеется, не только они. Выкрик лондонской "Гардиан" при начале второй чеченской кампании: "Господин Путин, отзовите своих собак!", - исчерпывающе красноречив.

* * *

Разумеется, аналогия не ограничивается только этим. Она глубже и существеннее и повторяет формат натиска 1980-х годов на СССР в главном: в применении приема клещей - одновременного сдавливания с запада и с юга. Так называемые революции 1989 года в Восточной Европе были столь же мало спонтанными, как и явление моджахедизма - хотя, как и последний, они, разумеется, имели свои серьезные причины в реальной ситуации. Однако как формы их, так и цели, а также разнообразное - от финансового (в случае моджахедов - и военного) до информационного - обеспечение были плодом хорошо продуманной и организованной деятельности все того же закулисного режиссера.

Еще директива NSDD-32 рекомендовала "нейтрализацию" советского влияния в Восточной Европе и "применение тайных мер и прочих методов поддержки антисоветских организаций в данном регионе". Вот почему в программах ЦРУ равное место с поддержкой моджахедизма обрела поддержка польской "Солидарности" - "тайная финансовая, разведывательная и политическая". Теперь это ни для кого не является тайной, и сравнительно недавно в США вышла книга "Его святейшество Иоанн-Павел II", в которой подробно рассказывается, как щедро тратили США деньги на столь романтизированную советской интеллигенцией "Солидарность".

Только в 1981-1982 годы ей, по каналам ЦРУ, было передано 50 млн долларов. Была создана сеть поставок полиграфического оборудования и радиоаппаратуры для организации подпольных типографии и радиостанций. Позже поляки передали это наследство дудаевцам, в расположившийся в Кракове чеченский информационный центр ("Правда", 16 октября 1996 года). И ведь не кто иной, как Лех Валенса, выступил с крайне резким заявлением на "круглом столе" по Чечне, созванном в августе 1996 года в Кракове по инициативе "Движения за восстановление Польши". Естественным продолжением этой генеральной линии предстает, конечно, и совещание чеченских ваххабитов с афганскими талибами, почти двадцать лет спустя проведенное накануне вторжения боевиков в Дагестан на территории Польши - заметим, теперь еще и члена НАТО. Разумеется, накал русофобии в Польше всегда был таков, что она неоднократно проявляла почти самоубийственную готовность быть закоперщицей в любых способных повредить России акциях. Но, разумеется, не до такой же степени, чтобы ослушаться своего нового и на сей раз обожаемого "старшего брата" - США.

И вот, однако же, иные сотрудники советских спецслужб считали возможным заявлять такое: "Мы, службы безопасности, на самом деле никогда не верили пропаганде, что Америка помогает "Солидарности"..." (П. Швейцер, соч. цит. с. 165). Если это так, то налицо либо повальная профнепригодность, либо... Видимо, правы как генерал Денисов, так и китайский исследователь советской литературы Чжан Цзе, который сделал весьма обоснованный вывод: верхушка КПСС "защитным импульсам отнюдь не симпатизировала, усматривая в них, видимо, рецидивы сталинизма. Она, в лучшем случае, держалась нейтралитета, если же вмешивалась, то была по обеим сторонам" ("Правда", 11 февраля 1997 года).

Что же до упомянутого "круглого стола" в Кракове (приуроченного к трагическим дням предательской сдачи российской армии в Чечне), то связь "восстановления Польши" с Кавказом (как и даты открытия, приуроченного к годовщине Варшавского восстания, жертвы которого поляки ожесточенно приписывают не немцам, а СССР) трудно усмотреть без учета как всей описанной выше истории отношения ЦРУ и "Солидарности", так и - особенно - места, всегда отводившегося Польше всеми антироссийскими коалициями. Об этой ее роли помнил Пушкин, оставивший нам в наследие "Бородинскую годовщину". Об этом Сталин напомнил Черчиллю в Ялте; и, разумеется, это имел в виду и Валенса, на "круглом столе" выступивший с призывом к своим коллегам - лауреатам Нобелевской премии "остановить преступный геноцид", с пафосом добавив: "России нет места в семье цивилизованных народов" ("Известия", 3 августа 1996 года).

Однако, сколь бы ни была велика роль Польши в разрушении "Ялты и Потсдама", центральное место принадлежало, разумеется, Германии. Все понимали, что оттого, когда и, главное, как произойдет ее объединение, решающим образом зависит коренной перелом в соотношении сил между Западом и Востоком такими, как понимались эти термины в эпоху близившейся к завершению, победоносному для Запада и разгромному для Востока, "холодной войны".

* * *

9 ноября 1999 года, принимая из рук канцлера ФРГ главную немецкую награду, Большой Крест, Горбачев вел себя так, словно бы "на дворе" все еще стоял год 1989 и делал хорошую мину при плохой игре, продолжая настаивать на том, что не совершил никаких роковых и позорных уступок. Тон же позиции он придерживается и в своей книге "Как это было", однако выглядит она крайне неубедительной, чтобы не сказать - откровенно лживой.

Потому что не один ведь Горбачев был участником событий, и не он один делится воспоминаниями о них, и в этих, других, воспоминаниях король предстает голым...

Еще два года назад бывший посол США в Москве Джон Мэтлок признал, что Запад во время объединения Германии просто-напросто обманул Россию (тогда СССР). Однако в нашем обществе, в том числе и среди политологов, при том самых разных направлений, до сих пор живуча версия, согласно которой США вовсе не стремились к объединению Германии и приняли его лишь как спонтанный результат неких самостоятельно развернувшихся событий.

Так, Анатолий Солуцкий сообщает, что он еще в клубе В. Семаго, действовавшем под эгидой бывшего советского премьера Николая Рыжкова, предупреждал Джеймса Бейкера о германской угрозе для США ("Правда", 22 февраля 1997 года).

Вл. Кара-Мурза в программе еще старого НТВ "После полуночи" даже счел возможным "поправить" президента Клинтона, сказавшего во время своего пребывания в Берлине, что весть о воссоединении Германии вызвала радость в Вашингтоне - мол, известно, какую тревогу возбудило это объединение в США, сулившее им "появление сильного геополитического противника". Откуда почерпнуты такие сведения, остается загадкой. Ведь еще в ноябре 1989 года канцлер Коль с похвалой отозвался о позиции посла США в Бонне, Вернона А. Уолтера, "большого друга немцев", по оценке канцлера (оценивая важность этого заявления, следует учитывать, что в США традиционно очень тщательно относятся к подбору послов, направляемых в страны, где ожидаются важные, с точки зрения интересов США. события. И, разумеется, если бы администрация Буша была против объединения Германии, послом в тогдашней ФРГ вряд ли бы стал "большой друг немцев"). Сам же Уолтер так прокомментировал события: "Семья снова собралась в одном доме. Поэтому я верю в объединение. Кто выступает против, тот будет сметен с политической сцены".

Это и еще многое другое можно узнать из вышедшей в начале 90-х годов книги Хорста Теплица "329 дней. Как ошкуривали грушу". Загадочный подзаголовок представляет собою парафраз слов Коля, произнесенных им 11 ноября 1989 года, после известия о согласии Горбачева на проведение "реформ" в ГДР: "Грушу ошкурили!"

"В этот момент, - пишет Теплиц, - мы знали, что Горбачев не будет вмешиваться и в ход событий внутри ГДР".

А вот запись от 22 ноября 1989 года, которую, ввиду ее важности, стоит воспроизвести целиком: "Из Вашингтона поступила информация о вчерашних переговорах Геншера с Бушем и Бейкером. США поддерживают стремление немцев к самоопределению и единству. По их мнению, однако, этот процесс может ускориться. Буш намерен выудить у Горбачева в ходе предстоящих переговоров у берегов Мальты границы и возможности его действий и определить, насколько тот может и хочет продвигаться в германском вопросе. Горбачев якобы очень встревожен возможным объединением Германии. Бейкер подтвердил: объединение есть и остается приоритетным в американской политике (курсив мой - К.М.). Таким образом, США первыми и однозначно (курсив мой - К.М.), и без оговорок высказались за объединение Германии".

Именно с этих позиций и строго следуя доктрине Мэхена о фундаментальном единстве интересов США и Германии в их глобальном противостоянии России, решали американцы важнейший вопрос о членстве объединенной Германии в НАТО. 31 мая 1990 года Буш во время официального визита Горбачева в Вашингтон заявил, касаясь этой проблемы: "У нас с вами тут фундаментальное расхождение". Его, однако, на диво быстро удалось преодолеть, о чем свидетельствует приводимая самим Горбачевым стенограмма исторических переговоров:

"Горбачев: Значит, так и сформулируем: Соединенные Штаты и Советский Союз за то, чтобы объединенная Германия, по достижении окончательного урегулирования, учитывающего итоги Второй мировой войны (курсив мой - К.М.), сама решила, членом какого союза ей состоять.

Буш. Я бы предложил несколько иную редакцию: США однозначно выступают за членство объединенной Германии в НАТО, однако, если она сделает другой выбор, мы не будем его оспаривать, станем его уважать.

Горбачев. Согласен. Беру вашу формулировку".

Итак, важнейшая формулировка, которая все же увязывала новое устройство Европы с итогами Второй мировой войны и в значительной мере блокировала путь к объявлению СССР (а с его исчезновением - России) "побежденной страной", была сдана без боя. Последствия оказались трагическими; что означало включение Германии в НАТО, прекрасно понимали на Западе, как понимали и то, что для советского упорства в этом вопросе, буде СССР пожелал бы упорствовать, были неотразимые основания. Так, бывший премьер-министр Великобритании Джеймс Каллаген 7 января 1990 года писал в "Times": "На Потсдамской конференции Советский Союз стремился добиться того, что бы создать как можно более обширное пространство между собой и любыми силами вторжения на Западе. Воссоединенная Германия, которая выбрала бы членство в НАТО, нарушила бы существующее в настоящее время равновесие, поскольку потенциально передовая линия НАТО приблизилась бы непосредственно к польской границе".

Сегодня эта линия приблизилась уже к Белоруссии, однако и сегодня Горбачев комментирует вышеприведенный фрагмент с олимпийским спокойствием: "С этого момента можно считать, что германский вопрос, оставленный нам результатами Второй мировой войны, перестал существовать как проблема истории".

В действительности же никакой вопрос - в особенности такой, как имеющий тысячелетнюю историю Drang nach Osten, - не может исчезнуть, он может лишь приобрести новое звучание. Уступки Горбачева освободили Германию от того чувства вины, которое, как думалось, было накоплено послевоенным временем, а формировалось у иных еще раньше, как о том свидетельствует запись в дневнике одного из немецких офицеров от 4 августа 1943 года: "Во всяком случае, 22 июня 1941 года сделало Германию на десятилетия, если не на столетия, неоплатным должником России".

Теперь "ветер перемен" ("The Wind of Changes" - песня группы "Scorpions", ставшая на Западе своего рода гимном перестройки. Она была исполнена и на 10-летнем юбилее падения Берлинской стены - на руинах не только ее, но и СССР) уносил клочья этого так и не состоявшегося покаяния прочь, и в дверь стучались настроения иные. Гельмут Коль вспоминает, рассказывая о своей встрече с Горбачевым на Северном Кавказе в июле 1990 года, когда был окончательно решен вопрос о вступлении Германии в НАТО и выводе советских войск: "В тот момент я думал о том, что первые солдаты Красной армии перешли границы Германской империи в ноябре 1944 года. А в конце 1994 года, ровно через полвека, последние советские солдаты покинут Германию" ("Московские новости", № 47, 24 ноября - 1 декабря 1996 года).

Как видим, канцлер - на лирическом, так сказать, уровне - вовсе не стеснялся возводить преемственность вновь объединяющейся Германии к гитлеровскому рейху. А такие вещи, разумеется, никогда не остаются в области чисто лирической. Уже тогда стало ясно, что Россия утрачивает плоды самой великой Победы в своей истории, и объединение Германии - такое, каким оно произошло, сопровождаемое позорным, ускоренным выводом советских войск, - именно так и воспринималось повсюду в мире. Уже в августе 1994 года Россия не была приглашена на празднование 50-летия высадки союзников в Нормандии (куда была, однако, приглашена Германия). Россия тогда так и "проглотила" оскорбление, сделав вид, будто ничего не произошло. Даже "Правда" (8 июня 1994 года) лепетала, мол, "будем выше обид" - словно бы речь шла о детской ссоре, а не с перекодировании всех смыслов минувшей войны, что являлось важнейшей частью психологической войны против России и необходимым условием ее разгрома. Что и удалось вполне. Как, увы, справедливо пишет бывший министр обороны Нидерландов Фриц Балкенстайн: "Россия сейчас выглядит так, как если бы она проиграла Вторую мировую войну: приниженная, разобщенная, бедная и запуганная... Сферы ее влияния в Европе изменились, увы, не в ее пользу" ("Труд", 20 февраля 1997 г.).

В декабре 1992 года Россия, в угаре иллюзий партнерства, по сути, предала интересы граждан СССР - жертв нацизма, согласившись принять от Германии в качестве компенсации 1 млрд марок, которые были поделены между РФ и Украиной (по 400 млн) и Белоруссией, которой, непонятно почему, было выделено всего 200 млн.

А в конце 1994 года, как то и мечталось канцлеру Колю, русские войска оставили Берлин в одиночестве, за неделю до почетных проводов войск западных союзников СССР по антигитлеровской коалиции.

Предложение России о совместных проводах было отвергнуто, дабы подчеркнуто отделить "западных освободителей" от "советских оккупантов". Газета "Дейли телеграф" назвала российский парад в Берлине (дополнительно опозоренный еще дирижированием пьяного президента Ельцина) "второсортным прощанием с третьесортной армией". Победа 1945 года была поругана.

"Зеленый свет" такому развитию событий был окончательно зажжен во время встречи Буша и Горбачева у берегов Мальты - встречи, которую теперь, вслед за Алексеем Громыко, принято именовать "Мальтийским Мюнхеном".

Она состоялась в первых числах декабря 1989 года и сопровождалась буйством стихий: волна была так высока, что долго не позволяла сблизиться кораблям. Мне случилось тогда быть на Капри, и я прекрасно помню, что иные итальянцы усматривали в этом некое зловещее предзнаменование. Многое еще остается здесь тайной, однако и того, что известно теперь, достаточно, чтобы подтвердить правоту слов бывшего замминистра иностранных дел СССР А. Бессмертных: "Если бы не Мальта, то Советский Союз никогда не сдал бы так гладко свой контроль над Восточной Европой и Прибалтикой. По свидетельству С. Тэлботта, Буш "давил" на Горбачева по трем направлениям, настаивая:

1) чтобы Горбачев реформировал свое общество;

2) чтобы "дал сателлитам идти своим путем";

3) чтобы "вывел советские войска отовсюду".

Горбачев же был готов идти навстречу, неоднократно заявляя в своем кругу: "Да, далеко пойду..." ("Правда", 30 января 1996 года).

В том, куда именно пойдет Горбачев, у американской стороны не было ни малейших сомнений: ведь еще в 1988 году помощник президента Буша по национальной безопасности, Скоукрофт, заявил, выступая на пресс-конференции: "Запад победил в "холодной войне"..."

На Мальте же от Горбачева было получено обещание не применять силу также и для защиты территориальной целостности Союза. Что касается Прибалтики (а именно она в первую очередь имелась в виду), то Буш просто аннулировал "Хельсинки", заявив: США никогда не признавали ее присоединения к Советскому Союзу, и если Москва применит силу, то она рискует изоляцией. При этом Горбачев даже не нашел нужным напомнить ни о статусе Прибалтики до 1917 года, ни об истории возникновения этих государств, обязанных своими появлениями на свет исключительно Брестскому миру, ни о профашистских режимах кануна Второй мировой войны. Тем самым Бушу легко удалось, уже в плане конкретной политики, увязать цели одновременной ликвидации Советов и Российской империи, да к тому же получить согласие Горбачева на дальнейшее пребывание американских войск в Европе - при уже решенном вопросе о выводе советских войск отсюда. "Горби" заявил буквально следующее: "...Для будущего Европы важно, чтобы вы были здесь. Поэтому не думайте, что мы хотим вашего ухода". Бейкер счел это заявление Горбачева самым важным из сделанных на Мальте. И, действительно, так оно и было: СССР, в лице своего руководителя, сам отрекался от статуса сверхдержавы. Здесь же состоялась важная лексическая замена понятия "западные ценности" понятием "демократические ценности", что придало первым значение универсальных. Позже, когда камуфляж станет уже ненужным, это позволит Мадлен Олбрайт летом 1999 года говорить о "защите западных ценностей" как об одной из главных задач НАТО, а лидерам ведущих стран блока просто-напросто отождествлять некие абстрактные "требования мирового сообщества" с интересами собственного доминирования.

И хотя знаменательные слова: "Глобализация - это Америка" Клинтон произнесет позже, в 1996 году, на встрече стран "семерки" в Денвере, путь к такому отождествлению был открыт на Мальте.

Но, разумеется, триумф США не был бы полным, если бы не была выдернута давно терзавшая их заноза советского присутствия в Латинской Америке - в западном полушарии, которое США издавна привыкли считать безраздельно своей сферой влияния. Помимо того, что советское влияние здесь придавало СССР необходимое для сверхдержавы "океаническое" измерение, вопрос о Кубе был тем более болезнен для США, что именно поглощение Штатами Кубы, Филиппин и большей части Карибских островов вследствие испано-американской войны принято считать началом формирования Pax Americana (Президент Теодор Рузвельт заявил тогда с трибуны панамериканской конференции: "У меня вызывает такое отвращение эта адская кубинская республика, что хотелось бы стереть ее народ (!) с лица Земли... У нас нет иного выхода, кроме вмешательства. Это убедит подозрительных идиотов в Южной Америке в том, что при желании мы можем вмешаться и что мы жаждем новых земель..." (курсив мой - К.М.).

Давление на Горбачева по вопросу о Кубе и Никарагуа резко усилилось еще до встречи на Мальте. Как теперь стало известно со слов бывшего начальника штаба службы правительственной охраны во времена Горбачева генерал-майора запаса Валерия Величко, 27 марта 1989 года, накануне состоявшегося в апреле визита советского руководителя на Кубу, последний получил секретное письмо от президента Буша, в котором прямо и недвусмысленно было заявлено: "Инициатива Советского Союза и Кубы по прекращению помощи... окупится серьезными дивидендами доброй воли Соединенных Штатов" ("Труд", 24 июня 1999 г.). Горбачев принял это как руководство к действию и, по воспоминаниям Величко, несмотря на пышную встречу, "был на редкость невесел и молчалив. Периодически он пытался затеять разговор о нецелесообразности поддержки кубинцами сандинистов и сальвадорских повстанцев".

Куба, однако, давлению не поддалась, и прощание Кастро с Горбачевым было очень сухим: если при встрече они обнялись, то, прощаясь, лишь холодно пожали друг другу руки. Провожали на улицах Гаваны Горбачева не полмиллиона, как это было при встрече, а всего 150 тысяч. Каждой из сторон предстояло получить свои "дивиденды" от занятой позиции, и здесь история тоже не поленилась создать эффектную мизансцену, совместив во времени саммит ОБСЕ в Стамбуле (17-18 ноября 1999 года), на котором РФ пошла на новые уступки, и IX встречу лидеров ибероамериканских государств в Гаване (15-16 ноября 1999 года).

В Гаване такая встреча прошла впервые, что само по себе достаточно красноречиво. А присутствие на ней короля и главы правительства Испании, премьер-министра Португалии подчеркивает, насколько удалось Кубе укрепить свои международные позиции за истекшие 10 лет и как недальновидны были те, кто прогнозировал быстрое ее крушение, как только СССР, обзаведшийся "новыми друзьями", откажет в своей поддержке Фиделю Кастро.

Принятая на встрече "Гаванская декларация" содержит призыв к Вашингтону отказаться от блокадного закона Хелмса-Бертона.

Но еще более показательно, что в ходе состоявшейся незадолго до того Генеральной Ассамблеи ОАГ (Организации американских государств) "была отвергнута инициатива США о создании "группы друзей", которые могли бы приходить на помощь различным странам в случае возникновения в них угроз демократии" - вариант косовского сценария для Западного полушария. И параллель, которую проводит российский латиноамериканист Карэн Хачатуров, выглядит впечатляющей: "...В то время как Вашингтон объявляет зоной своих жизненных интересов бассейн Каспия, латиноамериканцы отказываются жить по нормам Pax Americana..." ("Независимая газета", 18 ноября 1999 года). Так что можно понять Фиделя Кастро, заявившего на пресс-конференции, организованной после завершения 8-й Ибероамериканской встречи в верхах 1998 года: нужно помочь России, ведь она дошла до такого положения, когда она "только посылает людей в космос", но не имеет денег на их возвращение оттуда.

Но путь к Каспию был открыт для Вашингтона у берегов Мальты, где Буш вновь вернулся к вопросу о Гаване и Манагуа, связав отмену советской поддержки им с отменой дискриминационной для СССР поправки Джексона-Вэника. Принятая еще в 70-е годы, она увязывала предоставление Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствования со свободой выезда евреев из СССР. Разумеется, несмотря на исчезновение СССР и полную, "без берегов", свободу эмиграции из РФ, поправка продолжает действовать до сих пор.

Горбачев и в этом вопросе уступил давлению - к тому же, по своему обыкновению, пойдя даже дальше, нежели ожидали от него. Именно здесь генсек заявил: "Доктрина Брежнева мертва", - заявил в дни, когда США со своих баз вмешивались в дела Филиппин и готовились к вторжению в Панаму.

О событиях в Панаме конца декабря 1989 года не часто вспоминают в контексте краха СССР, считая их не увязанными с общими процессами гибели второй сверхдержавы. Однако это далеко не так, и те события, к тому же синхронно совпавшие с последней - и на сей раз алой от крови - волной "бархатных революций", с переворотом в Румынии, имели стратегическое значение в этом процессе, знаменуя уход исторической России из своего апогея, точки своего наивысшего, поистине планетарного влияния на события в мире.

Начало же истории можно отнести к 1980 году, когда в авиакатастрофе - как предполагают, совсем не случайной - погиб тогдашний президент Панамы, генерал Омар Торрихос, сумевший добиться от президента Картера решения о передаче всего канала в управление местных властей.

Чуть менее десяти лет спустя Вашингтон сверг путем вооруженной агрессии преемника Торрихоса генерала Норьегу, обвиненного в причастности к наркобизнесу. Вопиюще противоправная акция, проведенная без какой-либо санкции СБ или ООН, при которой погибли и гражданские лица, не только осталась безнаказанной, но и не вызвала сколько-нибудь внятной реакции со стороны СССР. А сравнительно недавно появилась сенсационная, на мой взгляд, хотя и мало кем замеченная информация, согласно которой накануне агрессии США Норьега искал поддержки в Москве.

Направленному в СССР эмиссару панамского президента Нильсу Кастро было поручено предложить СССР обосноваться на берегах канала, что в былое время являлось, разумеется, мечтой советского руководства - как то и подобает сверхдержаве: ибо "положение обязывает". Разумеется, речь не шла непременно о военном присутствии, о формах можно было договариваться. Но договариваться никто не собирался - при Горбачеве СССР уже переставал быть не только сверхдержавой, но и просто великой державой. Переводчик Нильса Кастро Александр Кузьмищев вспоминает: "Мне довелось... стать свидетелем, как его "отфутболивали" и в ЦК, и в МИД, и... везде" ("Правда", 31 января 1989 года).

Акция США против Панамы прошла беспрепятственно, придясь как раз на дни западного Рождества, и журнал "Time" писал тогда: не являемся ли мы свидетелями того, что в США "обретает очертания новая внешняя политика, политика после холодной войны (курсив мой - К.М.), когда Вашингтон берет на себя качественно иную роль мирового жандарма, который действует скорее во имя спасения демократии, чем в целях сдерживания советского экспансионизма?"

А "Вашингтон пост" цитирует генерала Колина Пауэлла, председателя Комитета начальников штабов и будущую звезду войны в Заливе, в частной беседе сказавшего, что на "дверях" США следует повесить табличку: "Здесь живет сверхдержава".

Путь к окончательному оформлению новой схемы "Центр силы (США) - НАТО - ООН..." (Э. Балтин) был расчищен, оставалось произвести небольшие доработки, и они как раз в то же самое время завершались в Румынии.

Здесь подрывной организованный характер "бархатных" революций обозначился вполне откровенно и очень кроваво, а окончательное пришествие демократии в Восточную Европу было ознаменовано апофеозом произвола: бессудной, "по законам революционного времени", казнью четы Чаушеску. Уже 24 декабря Мэтлок зондирует в Москве возможность советского вмешательства в Румынии на стороне "антикоммунистических сил"; имеет хождение версия, согласно которой чета Чаушеску просила воздушного коридора и убежища в Москве, но ей было отказано.

И десять лет спустя румынская пресса, осмысляя события, уже нередко описывает их как следствие прямого сговора между СССР и США. "Очевидно, что Москва осуществила заблаговременно спланированную акцию, чтобы разблокировать ситуацию в Румынии, - считает публицист Эмиль Хурезяну. - Такие планы существовали в Москве для всего коммунистического блока и для каждой страны-участницы..."

Это вполне согласуется с тем, что поведал еще в начале 1991 года Ян Рума, тогда заместитель министра внутренних дел Чехословакии, а ранее член диссидентского движения "Хартия-77", поддерживаемого Соросом, как о том поведал и сам миллиардер. "Москва, - по словам Румы, - еще в 1988 году наметила проект замены коммунистами-реформаторами тогдашних руководящих групп в Чехословакии, Болгарии и Румынии. У нас эта смена должна была быть спровоцирована грубым обращением полиции с участниками демонстрации по случаю какой-либо годовщины. Первоначально эта операция планировалась (!) на 21 августа 1989 года (в день советского вторжения в 1968 году), но тогда оказалось не слишком много демонстрантов. Ну, а 17 ноября ожидалось много молодежи". Правда, события перехлестнули замысел и смели самих режиссеров (аналогично тому, что произошло в ГДР с Кренцем и Шаински, по указке Москвы "свалившими" Хонеккера), однако нет никаких оснований утверждать, что и это не входило в замысел горбачевского руководства. Развитие событий в Румынии - лишнее тому подтверждение.

"События в Румынии были следствием переговоров Горбачева с Рейганом в Рейкьявике и с Бушем в 1989 году на Мальте, - полагает Дору Брая. - Стороны договорились, чтобы холодная война завершилась в пользу США, и решили разойтись мирно. Ну, а кровопролитный характер событий в Румынии объясняется цинизмом сотрудников Секуритате, которые воспользовались разрядкой, чтобы рассчитаться по старым векселям и закрепиться в новой системе".

Существуют и другие версии - например, главный военный прокурор Румынии генерал Дан Войня, изучивший сотни дел, недавно вынес свой приговор: никаких "террористов" не было, а была диверсия, организованная теми, кто пришел к власти, и, в частности, армейским командованием.

Следует напомнить также, что именно в Румынии в эти декабрьские дни был впервые разыгран отвратительный спектакль, сходный с тем, что позже Запад цинично разыграет в Косово, безбожно преувеличивая число жертв "этнических чисток", с целью обосновать военное вмешательство НАТО. А во время фарсового "суда" над Чаушеску он был объявлен виновным в смерти 60 000 человек в Тимишоаре, городе на западе Румынии. Смешанное румынско-венгерское население позволило спровоцировать здесь жестокие этнические столкновения, однако ни о каких "десятках тысяч" не было и речи. Те 100 тел, которые были предъявлены прессе и общественности, были взяты в анатомическом театре медицинского института. Иону Илиеску и Петре Роману требовались сильные аргументы, чтобы заставить общество принять казнь Чаушеску, а выполнение мрачного замысла взяла на себя Секуритате, успевшая "сменить ориентацию". И хотя две недели спустя истина стала известной западным медиа, это не мешает им, как и российским, по сей день муссировать миф о стихийной демократической революции.

Очевидно, с течением времени многое еще будет проясняться в этой мрачной и запутанной истории; но в том, что касалось СССР, то есть исторической России, очень быстро наступила полная и окончательная ясность. 7 февраля 1990 года в Москву прилетает госсекретарь США Бейкер и проводит с Шеварднадзе беседы, которые, по свидетельству американцев, имели "из ряда вон выходящий характер". А именно: госсекретарь США и министр иностранных дел СССР, как едко пишет А. Громыко, координируют свои усилия в деле освобождения Восточной Европы от советского контроля. Бейкер от имени Буша выдвигает предложение, чтобы Западная группа советских войск в Германии была урезана до 195 тысяч человек. А 9 февраля госсекретарь при встрече с Горбачевым сразу же заявил, что США выступают за объединенную Германию как члена НАТО, но отнюдь не нейтральную. Правда, при этом Бейкер обещал, что НАТО не продвинется на Восток "ни на дюйм от своих настоящих позиций", и был готов обсуждать вопрос о международно-правовых гарантиях от такого продвижения. Готовность Горбачева даже не требовать подобных гарантий стала сюрпризом и для Бейкера, который 10 февраля через западногерманского посла письменно информировал об этом прибывшего в Москву канцлера Коля - к вящей радости последнего.

11 февраля Шеварднадзе прилетает в Оттаву на совещание ОБСЕ и тут же, на встрече с Бейкером, сообщает что, от имени Горбачева, готов согласиться с отказом от требования о симметричном уровне войск НАТО и СССР в Европе.

Бейкер, о "просвещении" которого так трогательно заботились члены клуба Семаго, был поражен легкостью капитуляции; разумеется, США не замедлили развить успех. 27 февраля Буш позвонил Горбачеву и поставил его в известность, что на совместной встрече он и Коль приняли решение о полноправном членстве Германии в НАТО.

Это было уже настоящее унижение, на которое Горбачев не только не сумел ответить должным образом, но, кажется, даже и не понял, что означал переход к такому "уведомительному" порядку отношений. Как не понял и того, сколько издевки было в пышных торжествах, устроенных по случаю его последнего официального визита в США, в узких кругах названного "Рождеством в июне". Позиции были сданы бесповоротно, и с президентом СССР можно было уже не считаться. Год спустя, в июле 1991 года, во время визита Горбачева в Лондон "семерка" отказала ему в предоставлении финансовой помощи. Позже стал известен циничный комментарий Буша к этой развязке: "Парень, похоже, разбит в пух и прах, не так ли? Чудно. Он всегда был неплохим "продавцом", но не на этот раз. Думается мне. не потерял ли он чувство реальности" ("Правда", 15 июня 1996 года).

Советская мощь была окончательно обездвижена в августе 1991 года. Осенью влиятельный американский журнал "Форин аффейрс", который, по мнению многих, в значительной мере выражает точку зрения Госдепартамента, опубликовал статью Бжезинского, где победа над СССР в "холодной войне" описывалась в выражениях - и образах - предельно конкретных и узнаваемых: "Это было функциональным эквивалентом капитуляции в железнодорожном вагоне в Компьене в 1918 году или на американском линкоре "Миссури" в сентябре 1945 года". Следующий этап был обозначен не менее конкретно: "Единство собственно России может скоро тоже оказаться под вопросом".

Одновременно бывший представитель США в ООН Дэвид Эбшайр, бывший посол США в ФРГ Роберт Бэрт и директор ЦРУ Джеймс Вулси представили доктрину "преображенного Атлантического Союза", сопроводив ее более чем недвусмысленным комментарием: "Сторожевой пес нужен, и НАТО является логическим кандидатом на эту роль". Сторожить "псу" отныне предстояло, однако, не только историческое западное пространство. Генсек НАТО Манфред Вернер, "отец" программы "Партнерство во имя мира", расширил задачи: "Ключевым моментом трансформации НАТО является распространение его влияния на страны Центральной и Восточной Европы и новые независимые республики Советского Союза".

А французский политолог Пьер Беар в работе "Геополитика для Европы" дал обобщающий прогноз: "Отныне разрушение постсоветского пространства пойдет "концентрическими кругами".

Наступала эпоха передела советского наследства, и локальные войны, очаги которых к тому времени уже загорались на территории бывшего СССР, обретали свой истинный смысл и значение как инструменты реструктуризации Хартленда. все больше увязываясь в единое системное целое с событиями на Ближнем Востоке, с Югославии и Афганистане.


Глава II. Схождение лавины

Смерч

Общеизвестные истины не становятся менее верными от повторения. Но, к сожалению, нередко сама частота повторения, вызывая эффект привыкания, затрудняет понимание их истинности. И тогда требуется определенное психологическое усилие для того, чтобы вновь осознать важность некоторых вещей. Именно так и обстоит дело сегодня в России с проблемой энергоресурсов в новом веке и тысячелетии и напрямую сопряженной с ней концепцией "золотого миллиарда".

Кажется, она не сходит со с границ печати, подробно исследована и описана в том числе и российскими учеными (см., в частности, Сергей Кара-Мурза, "Концепция "золотого миллиарда" и новый мировой порядок"): само понятие "золотой миллиард" стало штампом. И тем не менее, почти полностью отсутствует (причем, именно у нас в стране) понимание системных связей "золотого миллиарда" с серией войн последнего десятилетия XX века и теми тектоническими сдвигами, которым открыло путь крушение СССР. Наше общество все еще - в немалой своей части и вопреки горькому опыту истекшего десятилетия - готово видеть в этом крушении торжество демократии, наивно веруя, что и Запад, добиваясь победы в "холодной войне", руководствовался именно и прежде всего целями глобального утверждения этой самой демократии. А между тем, еще в 1990 году, когда Союз доживал последние месяцы, в США вышла очередная книга знаменитого футуролога А. Тоффлера "Сдвиг власти", в которой он писал: "Подобно сдвигу тектонических плит перед землетрясением, надвигается одно из уникальных событий в мировой истории - революция самой сущности власти" (A. Toffler. A power shift. New York, 1990, р. 4).

Суть этого сдвига - в отказе Запада от самой идеи равенства, которая лежит в основании принципов представительной демократии. Страны "золотого миллиарда", теснимые океаном требующего своей доли. но оставшегося за пределами благосостояния человечества, неизбежно, для защиты своего уровня жизни, будут искать методы управления иного рода. Локальные (впрочем, с учетом растущей роли международных организаций в их юридическом прикрытии и обеспечении, локальность эта становится весьма условной) войны конца XX века по многим параметрам могут считаться полигоном отработки и испытания таких методов.

Профессор одною из институтов Принстонского университета Питер Кэнен прогнозирует: будущий мир "может быть разделен на богатые, стабильные государства и море государств-неудачников. Возможна даже холодная война". Другие более откровенны. Так, американские военные высокого ранга писали еще в 1970-е годы: "Мы стоим перед мрачной перспективой мира, в котором слишком много людей и слишком мало ресурсов (курсив мой - К.М.). Обостряется противоречие между стремлением высокоразвитых стран поддерживать свой высокий уровень жизни и стремлением других стран просто выжить. Это будет мир, где силой и только силой (курсив мой - К.М.) можно будет обеспечить неравное распределение ресурсов, которых не хватает" (Strand Strategy for the 1980-s. Washington, 1979, pp. 61-62).

"Только силой!" Яснее не скажешь; курс же на одностороннее разоружение, а затем и самоликвидацию СССР, составивший, за вычетом уже безнадежно устаревшей и потому смешной квазидемократической риторики, самую суть, сухой остаток процесса, названного перестройкой и в этой своей части описанного в первой главе, резко увеличил возможности подобного силового обеспечения неравенства и соответствующего перераспределения энергоресурсов как его необходимейшей основы.

Генерал Пьер-Мари Галуа, автор книг "Солнце Аллаха ослепляет Запад", "Кровь: Запад, Ирак", "Кровь нефти. Босния", одним из первых зафиксировал переход от теории к практике и, резко осудив войну в Заливе, обозначил связь новой реальности с поражением России в "холодной войне". В дни, когда Россия, поддавшись либерально-капиталистическому соблазну, семимильными шагами уходила со сцены всемирной истории не только как сверхдержава, но и просто как великая держава, Галуа, ярый русофил, вынужден был констатировать печальную очевидность: "В наши дни либерализм, капитализм не приобрели необходимой мудрости и не стали человечными, гуманными, на что всегда на словах претендовали. Капитализм при своей изощренности, закамуфлированности стал еще более агрессивным, алчным. Усилился авторитаризм, жестокий, без сердца. Большая часть населения осталась за чертой бедности. Либеральные амбиции, экономические и политические, вылились в войны". А ведь этого не случилось бы, добавлял Галуа, если бы Россия не потерпела крах.

В условиях такого краха для США, на долю которых приходится 5% населения Земли и 40% производимой в мире энергии и которые давно сформулировали доктрину своего глобального господства (Pax Americana), открылись новые головокружительные возможности - не только стратегически выгодной для них реструктуризации пространства. но также и овладения контролем над источниками энергоресурсов и путями их транспортировки.

Разумеется, проблема не нова; как центральная для Запада она обозначилась еще в начале XX века, и это президенту Франции Жоржу Клемансо, знаменитому "Тигру", принадлежат слова: "Наступает время, когда капля нефти значит для государства и народа столько же, сколько капля крови" (по странному совпадению, в дни воины в Заливе Франция направила сюда авианосец "Клемансо" с полком боевых вертолетов на борту). Но в конце столетия актуальность этих слов возросла многократно, особенно если учесть, что в III тысячелетие человечество, несмотря на все разговоры об альтернативных источниках энергии, вступает с преобладанием традиционных углеводородных энергоносителей: нефти, газа, угля. И кровь последних войн XX столетия - от Ирака до Чечни - оказалась густо перемешена с нефтью.

Первой войной нового типа, войной XXI века стала война в Заливе, и эту констатацию можно считать уже общим местом. Однако до сих нор под этой новизной подразумеваются, в основном, технологические особенности войны; между тем с точки зрения некоторых экспертов как раз такая "новизна" далеко не столь бесспорна, как представлялась в дни войны в Заливе и сразу же после нее, когда общественное сознание было подавлено телевизионными образами будто бы точечных ударов. Реальность же, скрытая за фасадом блестяще сконструированного пропагандистского мифа, оказалась несколько иной, на чем я подробнее остановлюсь ниже.

Но до сих пор за рамками внимания большинства пишущих о войне в Заливе (по крайней мере, в России) остается другой ее аспект, с которым и соотносится, на мой взгляд, ее подлинная новизна. А именно: то, что она стала первой в XX веке войной, развязанной сверхдержавой при отсутствии сколько-нибудь соизмеримого геополитического соперника. СССР, хотя формально и продолжал еще существовать, не только не использовал своих возможностей для того, чтобы осадить США, но и реально способствовал расширению сферы влияния своего бывшего противника и обретению войной совершенно нового качества: войны коалиции стран Запада (при вспомогательной роли некоторых арабских государств и стран Восточной Европы), осуществляемой как карательная операция против энергоресурсной страны Третьего мира. А формальная опора на ООН и СБ показала, что, с концом "Ялты и Потсдама", началась неизбежная эволюция этих международных организаций, отражавших структуру и баланс сил, сложившихся после Второй мировой войны и с изменением этого баланса неотвратимо меняющих свои функции.

Прежде всего по этим своим характеристикам, а не только по числу вовлеченных в конфликт стран, произведенным разрушениям и числу жертв война эта и заслуживает данного ей определения субмировой. Ведь после 29 ноября 1947 года, то есть после принятия резолюции ООН о разделе Палестины, в этом регионе уже состоялось несколько арабо-израильских войн, а также ливанский кризис и иракско-иранская война, именуемая иногда первой войной в Заливе; по числу жертв и длительности последняя превзошла каждую из арабо-израильских войн. И в иных условиях, то есть при сохранении СССР как сверхдержавы, вторая война в Заливе, несомненно, осталась бы просто иракско-кувейтской, то есть локальной войной, и не приобрела бы черты войны миров, которые столь впечатляющим образом зафиксировал в своем дневнике, найденном в окопе на окраине Кувейт-сити, безвестный иракский солдат. "На второй день наземной войны бои и налеты тяжелых бомбардировщиков интенсивно продолжались в небывалых масштабах. Они применили все виды техники: самолеты, танки, артиллерию, бронемашины, ракеты дальнего действия (long range missiles) и все разновидности наступательных и оборонительных вооружений, которые ранее были разработаны в Европе и повсюду в мире для использования их армиями коалиции в Третьей мировой войне с Восточным блоком (курсив мой - К.М.)... Да погибнет Запад! Да погибнут и трусы, которые объединились с ним" ("A Diary of an Iraqui Soldier". Center for Research and Studies on Kuwait, 1994, p. 20).

Парадоксальным образом эту интуитивную догадку сброшенного в бездну отчаяния рядового разгромленной армии подтверждает холодный анализ одного из американских генштабистов: "Мы всего лишь применили военную доктрину, разработанную для войны с советскими вооруженными силами. На протяжении всей своей карьеры я готовился к этой войне, и разница заключалась лишь в том, что изменилась территория. Мы готовились сражаться в Европе" (Eric Laurent, "Guerre du Golfe. Les secrets de la Maison Blanche", t. II, Olivier Orban, 1991, p. 338).

* * *

Активизация соперничества великих держав в зоне Персидского залива, именуемого "великим водным путем древности", относится к началу XX века. До этого здесь безраздельно господствовала Англия, и русский консул в Багдаде А.Ф. Круглов писал в апреле 1900 года: "Порты Персидского залива не видят почти никаких военных судов, кроме английских, претендующих на какое-то особое право наблюдать за водами, которые они, досконально изучив, стали считать как бы своими" (цит. по: И.П. Сенченко, "Персидский залив: взгляд сквозь столетия". М., 1991, с. 12-13). И он же, чуть позже: "Все изменилось до неузнаваемости; точно электрический ток прошел по всей Европе, направлявшей свои взоры на этот теплый залив, роль которого в общегосударственной мировой политике получила уже другое значение, другой смысл... И нам, русским, придется, вероятно, выступать со всею своею энергиею, чтобы быть в состоянии отстоять право на преимущественное участие в делах южноперсидской окраины".

Одна за другой державы, претендующие быть великими, стремились показать здесь свой флаг. Показала его и Россия - и как! В декабре 1901 года в Залив вошел легендарный "Варяг", произведший настоящий фурор, - не только широтой и приветливостью команды, так резко контрастировавших с английским типом поведения, но и сиянием электрических огней, каких еще не было у британских военных судов. Этому образу блистательного (даже и в буквальном смысле слова) могущества, сияющего величия России суждено было продержаться целое столетие, чтобы рухнуть в конце его и явить позорное зрелище американского десанта, высаживающегося на палубу российского танкера, обвиняемого в незаконной, в обход международных санкций, транспортировке иракской нефти.

То, что подобные санкции и подобный контроль США стали возможны, и есть главный итог войны в Заливе, для получения которого Россия, еще в форме СССР, приложила недюжинные усилия. Противоборство начала века сменилось добровольной капитуляцией и сдачей даже региональной роли, что было зафиксировано как на Западе, так и в странах Персидского залива - как, впрочем, и повсюду в мире, за исключением России, переживавшей эйфорию утопического партнерства с Западом.

Между тем для Запада и, в первую очередь, для США речь шла вовсе не о партнерстве, а о доминировании в регионе, к своему извечному значению "великого водного пути" добавившем значение наибольших в мире разведанных запасов нефти. Уже в 1989 году США закупили здесь более 44% потребляемой ими нефти. А между тем захват Ираком Кувейта означал бы переход под его контроль примерно 1/4 мировых запасов нефти, а при захвате части территории Саудовской Аравии - половины (Хасан Ахмед Али Ахмед, "Кризис в Персидском заливе: причины, ход и следствия". Автореферат. М., 1995 г.).

И о том, что США давно и тщательно готовились к защите именно своих нефтяных интересов, а не абстрактных демократических ценностей в этом регионе, свидетельствует, в частности, тот факт, что Норман Шварцкопф и Колин Пауэлл в основу плана действий сил Коалиции (план "Буря в пустыне") положили секретный план 90-1002, разработанный еще администрацией Картера на случай военного вмешательства в Заливе для массированной защиты Саудовской Аравии. Как заявил Колин Пауэлл на докладе Дж. Бушу в Кемп-Дэвиде: "Хусейн должен знать, что нападение на Саудовскую Аравию равнялось бы нападению на американцев" (Pierre Salinger, Eric Laurent. "Guerre du Golfe. Le dossier secret". Oliver Orban, 1991, t.I, p. 165).

Однако план 90-1002 был разработан еще задолго до появления Саддама Хусейна в той роли мирового злодея, которую он получил им в 1990 году и которую затем разделил с Милошевичем.

О том, что страны Европы вовсе не считали Хусейна "демоном", говорит, например, и то, что в различных оборонных проектах Ирака до войны в Заливе принимали участие 208 иностранных фирм (Хасан Ахмед., соч. цит.). А в ходе самой войны удары по Израилю и Саудовской Аравии были произведены вовсе не ракетами "Скад" (Р-300), хотя СССР и поставлял их Ираку, а произведенными с помощью западноевропейских фирм в Ираке ракетами "Аль-Хусейн" и "Аль-Аббас". Дальность их полета превышала дальность полета Р-300.

Особенно тесным было сотрудничество Ирака с Францией, которая с 1974 года и вплоть до войны в Заливе, то есть на протяжении 16 лет, была главным поставщиком оружия для него и союзником. Французами же была разработана и современная сложная система управления и связи иракских ПВО (известная под названием "Кари"), полностью выведенная из строя после первых ударов по Багдаду.

Тогда роль "демона" безраздельно принадлежала СССР как "империи зла", две сверхдержавы активно соперничали и на Ближнем Востоке, а потому есть все основания заключить, что план 90-1002, как и гипотетическое нападение на Саудовскую Аравию, предполагал несколько иной сценарий событий и несколько иных действующих лиц. Очевидный после Мальты отказ СССР от роли сверхдержавы (на связь окончания "холодной войны" с открывающейся для США возможностью действовать свободно в начале войны в Заливе указал сам Буш) и от своей устойчивой линии поведения в различных регионах мира, в том числе и на Ближнем Востоке, позволил адаптировать старый план не только в военном, но я в политико-идеологическом смысле, для чего региональному внутриарабскому конфликту, далеко не столь разрушительному, как предшествовавшая ему ирано-иракская война, было придано совершенно новое измерение.

Основные черты иракско-кувейтской коллизии уже достаточно подробно описаны, и здесь стоит лишь напомнить их вкратце. Вторжение иракских войск в Кувейт 2 августа 1990 года и последовавшая за этим аннексия Кувейта вовсе не столь однозначно трактовались в мире, как это подавала пропаганда Коалиции и следовавшая в ее русле советская либеральная печать. Позиции разделились, и хотя сам акт нападения в целом осуждался, Кувейт в объективных исследованиях вовсе не выглядел хрестоматийно наивной овечкой, на которую ни с того ни с сего набросился свирепый волк Саддам.

Уже 9 августа 1988 года, то есть на следующий же день после прекращения огня на фронтах ирано-иракской войны, Кувейт принял решение (вопреки соглашению, подписанному с ОПЕК) увеличить добычу нефти и, что особенно важно, сделать это на скважинах Северной Румейлы, расположенных в пограничной с Ираком зоне, где существовали территориальные споры, восходящие еще к эпохе пребывания всей этой территории в составе Османской (Оттоманской) империи.

Разумеется, свою роль играла и давняя незаживающая рана Ирака: узость полосы выхода к Персидскому заливу (с единственным портом Умм-Каср), доставшейся ему при реорганизации западными державами пост-Османского пространства. Было естественно ожидать, что после ирано-иракской войны, обладая, по общему мнению, сильнейшей армией в регионе, Ирак будет как-то пытаться использовать ее для исправления того, что считал "исторической несправедливостью". Ничего необычного для турбулентного Ближнего Востока в этом не было, ничто, стало быть, не позволяло и предполагать масштабов последовавших событий. Разумеется, из этого же исходил и Саддам Хусейн, которого нет смысла ни идеализировать, ни демонизировать. Однако как опытный политик он все же решил прозондировать возможную реакцию США. Такой зондаж и состоялся 25 июля 1990 года во время встречи посла США Глэспи с Саддамом Хусейном, в ходе которой, когда речь зашла о концентрации иракских войск на границе с Кувейтом, был получен ответ Глэспи: "Нам особенно нечего сказать по поводу арабо-арабских разногласий, таких, как ваши разногласия с Кувейтом по вопросу границ" (Е.М. Примаков. "Война, которой могло не быть". М., 1991 г., с. 135). Когда же в США поднялась критика в адрес Глэспи, конгрессмен Ли Гамильтон заявил: "Она является послом, который действует на основе полученных инструкций".

Именно как должностному лицу Госдепартамент запретил Глэспи какие-либо публичные выступления на тему ее последнего разговора с Хусейном. Но ведь она была не единственной, кто подавал успокоительные сигналы Саддаму. Так, 31 июля, то есть за два дня до нападения Ирака на Кувейт, помощник госсекретаря США по делам Ближнего Востока и Юго-Западной Азии Дж. Келли заявил: "Мы не имеем отношений, основывающихся на договорах по обороне ни с одним из государств Залива. (В частности, поэтому план 90-1002 и был секретным. - К.М.). Исторически мы воздерживались занимать позицию по пограничным спорам или разногласиям внутри ОПЕК. Но мы самым определенным образом, как делали все другие администрации, призывали к мирному урегулированию споров и разногласий в регионе".

Все это очень напоминает предысторию корейской войны, точнее, закулисную ее сторону, еще в 1952 году описанную американским журналистом Ирвином Стоуном. Как доказывает Стоун, опираясь на документы, США фактически подталкивали оба корейских государства к вооруженному конфликту. А в тот момент, когда уже было ясно, в каком направлении развиваются события на полуострове, они заявили об исключении Южной Кореи из числа стран, которые США намеревались защищать в Азии. О том, что это было сознательной уловкой, позже откровенно говорил тогдашний госсекретарь США Дин Ачесон. "Впоследствии, - отмечает российский историк Федор Лидовец, - достоянием гласности стал еще один странный факт: проект резолюции ООН, осуждающий агрессию со стороны Северной Кореи, был подготовлен чиновниками госдепа еще за несколько дней до начала боевых действий". Теперь нечто подобное происходило в Персидском заливе.

Буквально за несколько дней до вторжения иракской армии в Кувейт представитель госадминистрации США Маргарет Тэтуайлер и уже упомянутый Дж. Келли вновь подчеркнули, что у США нет каких-либо соглашений или особых обязательств по обороне Кувейта. А ведь говорилось все это после того, как Саддам уже потребовал в феврале 1990 года вывода американских ВМС из Залива, а в апреле того же года пообещал "сжечь пол-Израиля" в случае его нападения на Ирак или иную арабскую страну (заявление это было, правда, дезавуировано самим Саддамом Хусейном). Так почему бы иракский лидер отнесся с недоверием к подобным заявлениям американских должностных лиц? Ведь и сами отношения Ирака и США - о чем у нас совершенно забыли - складывались весьма благоприятно, приближаясь в эпоху ирано-иракской воины к партнерству. Тогда Саддам получал от США оружие, ценные разведданные о перемещении иранских войск, а также вооруженную поддержку в противостоянии иранским ВМС.

"Иракско-американские отношения были столь близкими, - пишет саудовский генерал, принц Халед, - что, когда 17 мая 1987 года иракская управляемая ракета "Экзосет" по ошибке поразила американский военный корабль "Старк", убив 37 американских моряков, инцидент быстро замяли, а Ирак уплатил США 27 миллионов долларов компенсации".

Можно думать также, что Ирак исходил из того, что стратегический характер присутствия американских ВМС в Заливе целиком определяется соперничеством двух сверхдержав, тем более что так ставился вопрос и высокими должностными лицами США. Еще в 1980 году бывший командующий СЕНТКОМ Дж. Крист заявил: "США находятся в Заливе с 1949 года, и пока здесь присутствуют русские, мы вряд ли закроем свои цейхгаузы".

А в феврале 1990 года, во время своих визитов в страны Персидского залива Дж. Келли специально прозондировал отношение прибрежных аравийских государств Залива к длительному нахождению здесь американских ВМС - значит, дело было не в "агрессоре Саддаме". Речь шла о подлинной армаде; уже к 17 января 1991 года американская группировка в зоне Залива насчитывала 441 тысячу человек, более 2930 танков, около 1950 орудий и реактивных систем залпового огня, более 1700 современных боевых самолетов и 94 боевых корабля, включая 6 многоцелевых авианосцев.

Российское присутствие в этом регионе и ранее не было соразмерно американскому, но это ничего не меняло в общем контексте эпохи соперничества двух сверхдержав. В контексте же ее окончания версию о сознательной провокации со стороны США можно считать более чем обоснованной. А то, что в ряду американских мотивов безраздельно господствовали "нефтяные", всерьез отрицалось разве что "демократически" взбудораженным советским общественным мнением. По крайней мере, в самих США в начале кризиса согласно опросу, проведенному газетой "Вашингтон пост" и телекомпанией Эй-Би-Си, 63% респондентов считали, что отправка американских войск в Персидский залив вызвана стремлением Дж. Буша установить контроль над крупнейшими нефтяными регионами, чтобы не допустить резкого подъема цен в условиях уже начавшегося спада в американской экономике.

Решающую роль нефтяные соображения (а отнюдь не только стремление избежать массовых потерь со стороны Коалиции) сыграли и в выборе тактики мощных, непрекращающихся и деморализующих противника воздушных налетов. США вовсе не были уверены в легкой, а главное, скорой победе на суше. Ведь уже после того, как Ирак был разрушен беспрецедентной войной с воздуха и речь шла о переходе к завершающей сухопутной операции, Нормана Шварцкопфа, по его собственному признанию, мучил по ночам кошмар "массовых потерь". А на театре военных действий Коалицией уже было подготовлено 18 тысяч госпитальных коек. Но главное - 15 января 1991 года, при обсуждении вопроса в узком кругу, когда Буш изрек: "Наше превосходство в воздухе станет решающим элементом", словам этим предшествовали сложные финансово-экономические выкладки, неопровержимо доказавшие, что затяжная война неизбежно приведет к повышению цен на нефть.

Один из британских министров заявил тогда же: "Мы добиваемся гарантий того, чтобы цены на нефть были низкими на протяжении 10 лет".

Словом, бессмертная операция "Лиса на рассвете", регулирующая цены на бананы. (Я даже спрашиваю себя, не с намеком ли на О'Генри вторая воздушная война против Ирака в 1998 году получила загадочное название "Лиса пустыни".)

* * *

То, что целью США было вовсе не урегулирование конфликта, уже в начале 1991 года было совершенно очевидно. Об этом говорили как практическое их неучастие во всех попытках найти мирное решение, так и, в особенности, армада, направленная в зону Залива - самая крупная со времен войны во Вьетнаме. А это могло означать одно: что грядущую операцию США и их союзники изначально моделировали как призванную решать глобальные проблемы, как это было и во Вьетнаме. С той лишь разницей, что если тогда речь шла о противостояний "мировому коммунизму" и СССР как его персонификации, то теперь, ввиду явного ухода СССР (и России) с арены мировой истории как соперничающего центра силы, на передний план выдвигалась иная задача: овладения высвобождающимися сферами влияния (а там и - поэтапно - частями самого советского наследства. Позже, в дни Косовского кризиса, это отчетливо сформулирует госсекретарь США Мадлен Олбрайт, открыто заявив, что США "хотели бы управлять последствиями распада советской империи"). А также - придания новых функций международным организациям, прежде всего ООН и СБ, с целью превращения их во вспомогательные инструменты регулирования, в желаемом направлении, энергоресурсных потоков и обслуживания глобальных проектов США, возникающих в новых условиях.

Кстати, о том, что целью войны был вовсе не разгром "чудовища" Саддама Хусейна, достаточно откровенно пишет и представитель династии Саудидов, принц Халед ибн Султан ибн Абд Аль-Азиз, в 1990-1991 годы занимавший пост командующего Объединенными вооруженными силами и театром военных действий (разделяя эти функции с Норманом Шварцкопфом) и считающийся одним из архитекторов победы сил Коалиции: "Откровенно говоря, победа над Саддамом не была главной задачей, поставленной перед нами кризисом. Учитывая огромную мощь Коалиции, это было легко сделать. Эта война явилась одной из немногих в истории, когда мы были абсолютно уверены в исходе еще до ее начала. (Мне любопытно было узнать, что книга, посвященная войне в Заливе, написанная группой американских офицеров и изданная канцелярией начальника штаба армии США, называлась "Верная победа").

На мой взгляд, главное, что требовалось доказать, - ведь на наш провал именно в этом и рассчитывал Саддам, - это возможность обеспечения слаженной работы всех членов Коалиции без трений и раздоров..." (Генерал Халед ибн Султан. Воин пустыни. М., 1996, с. 254. - Курсив мой - К.М.). Иными словами, главным фактом и следует считать, впервые со времен окончания Второй мировой войны, возвращение на авансцену самого феномена Коалиции, причем на сей раз не имеющей хоть приблизительно равного соперника и, через ООН и СБ, получившей некие псевдосакральные полномочия на вершение "правосудия" и осуществление селекции в масштабах планеты. Со времен Древнего Рима и классической Pax Romana человечество еще не сталкивалось ни с чем подобным, а прецеденты Наполеона и Гитлера предстают на этом фоне лишь весьма приблизительными набросками.

Эту специфику войны в Заливе, которая в нашей историографии до сих пор остается как-то в тени, генерал Халед настойчиво подчеркивает и в эпилоге своей книги: "...Война в Заливе, - пишет он, - представляла собой явление уникальное. Она совсем не походила на конфликты, сотрясавшие наш регион и прилегающие районы за последние десятилетия... Кризис в Заливе не был похож ни на классические, ведущиеся в традиционной форме, войны между государствами, ни на национально-освободительные войны, ни на борьбу на этнической или религиозной почве, ни на конфликты малой интенсивности, опустошившие многие части "третьего мира".

Война в Заливе представляла собой нечто совсем иное. На стороне Коалиции главным действующим лицом была сверхдержава (курсив мой - К.М.) и были задействованы новейшие технические средства (спутники, самолеты "Стелс", крылатые ракеты, запускаемые с подводных лодок, - то есть системы, оперировать которыми могла лишь сверхдержава). На другой стороне находился абсолютный диктатор, правитель относительно небольшой страны "третьего мира", обладавший благодаря предшествующей войне с Ираном неоправданно большой - хотя и не слишком современной - военной машиной, которую он использовал для совершения опрометчивого акта агрессии..." (Там же, с. 439).

Эту, вторую часть пассажа можно оставить без комментариев, ввиду ее очевидной банальности и стереотипности портрета Хусейна. А вот указание на сверхдержаву как главное действующее лицо всей коллизии исключительно важно. Да, именно война в Заливе - в той форме, которую она приняла и которая стала возможна только вследствие капитуляции СССР, - позволила США сделать первый и важнейший шаг к разворачиванию проекта пирамидальной глобализации, с единственной сверхдержавой на вершине этой пирамиды как генератором и координатором всего процесса.

Одновременно не прошла проверки практикой только что провозглашенная теория Хантинггона, согласно которой грядущие войны должны были пройти по линиям цивилизационных разломов, более или менее совпадающих с линиями конфессиональных размежеваний. Между тем Коалиция объединила как христианские (западные), так и мусульманские страны (ось Египет - Саудовская Аравия - Сирия).

И в каких бы парадоксальных формах ни "отмывался" идеологически факт союза с христианами против мусульман в той же Саудовской Аравии (Во время войны один американский дипломат задал некоему авторитетному религиозному деятелю Саудовской Аравии вопрос: что он думает о присутствии христианских войск, пришедших сюда защищать его страну. И получил выразительный ответ: "Коран учит нас, что человеку, умирающему от голода, разрешается поесть свинины" (Eric Laurent, соч. цит., т. II, с. 347).), сам по себе он прекрасно иллюстрировал вторичность конфессиональных различий по отношению к более важным, стратегическим и экономическим, задачам.

Война в Заливе, ставшая первой войной арабов против арабов, показала, что в мире возникает новая доминанта, по отношению к которой и определяются все остальные субдоминанты - или, если угодно, одна определяющая ось, по отношению к которой и будут выстраиваться все остальные силовые линии. И это - превращение США в единственную сверхдержаву.

Генерал Халед может сколько угодно золотить пилюлю, всячески подчеркивая в эпилоге, что США вовсе не собираются играть роль "международного полицейского"; все прекрасно понимали, о чем идет речь. И в самих США вопрос ставился гораздо откровеннее. Так, журнал "Тайм" в номере за 11 марта 1991 года, отметив решающую роль той поддержки, которую СССР "оказал антисаддамовской коалиции", писал далее: "Нужно срочно расшифровать идеи Джорджа Буша в отношении нового мирового порядка. До какой степени Америка готова принять на себя роль мирового полицейского? Более точно, при каких обстоятельствах США и некоторые их союзники могут опять предпринять действия, сравнимые с теми, что были осуществлены в Заливе? Конечно, это не может быть сделано в ответ на любое проявление агрессии где бы то ни было. Но как Вашингтон будет определять и выбирать?"

А 9 апреля, выступая в Вашингтоне с речью о своем видении роли Соединенных Штатов на международной арене в условиях, складывающихся после войны в Заливе, министр обороны США Р. Чейни прямо сказал: "На мой взгляд, совершенно очевидно, что США утверждаются как единственная реальная сверхдержава в мире". Все аналогии из эпохи присутствия в мире двух сверхдержав мгновенно перестали работать, и есть основания думать, что одним из первых это понял сам Хусейн. Первоначально он, как о том свидетельствуют его беседы с Ясиром Арафатом и президентом Йемена, был склонен осмыслять ситуацию в "формате Вьетнама", уповая на хорошо известную слабость американцев в сухопутных сражениях, при непосредственном боевом контакте с противником. Однако, помимо громадной разницы в ландшафтах двух стран (джунгли - во Вьетнаме, пустыня - в Ираке), в отказе Саддама от "Вьетнама", видимо, сыграло свою роль понимание принципиально нового качества воины и новых международных условий.

В этих новых условиях сверхдержава получала карт-бланш на свои действия, но, главное, - перестало существовать общественное мнение, столь мощное во время войны во Вьетнаме. Крах СССР означал и распад всей сложившейся идеологии антиимпериалистического сопротивления, направленного против Запада, утрату опор и ориентиров для сил, все еще желающих протестовать. Их было немало, но, перечитывая прессу и различные протестные заявления того времени, нельзя отделаться от впечатления хаоса, вызванного стремительной утратой смыслового центра. Хаоса и бессилия. Возникающий из "холодной войны" монополярный мир предлагал свои правила игры; и по этим, новым, правилам становилось возможно, используя разом военную мощь Запада и механизмы международных санкций, погружать выбранную жертву в недоразвитие, не только уничтожая ее экономический потенциал, но и блокируя пути к его восстановлению, что естественным образом происходило в истории после самых разрушительных войн.

Ни помощи, ни поддержки, ни сочувствия, ни - тем более! - возможности выстроить контркоалицию уже не было. И, думается, осознание этой новой реальности, с которой первым столкнулся Ирак, многое объясняет - например, тот до сих пор загадочный факт, что Хусейн не атаковал муляжную, совершенно фиктивную дивизию Коалиции на саудовской границе. Пластмассовые танки и артиллерия были установлены здесь вокруг казарм, где суетились четыреста солдат, изображая видимость присутствия 16 тысяч морских пехотинцев. То и дело на площадку садилось несколько одних и тех же вертолетов, чтобы добавить правдоподобия. По словам бригадного генерала Тома Дранда, командовавшего операцией, в случае нападения у них не было ни малейшего шанса, - "у нас не было даже ни одной противотанковой ракеты". Однако что бы это изменило в целом?

Возможности были несопоставимы, а соотношение сил описано уже так подробно, что нет необходимости останавливаться на этом лишний раз. Вот только одна характерная деталь: после первой ночи бомбардировок один из журналистов на пресс-конференции офицеров Коалиции в Саудовской Аравии спросил офицера, ведущего брифинг: "Участвовали ли Б-52 в бомбардировках? - Офицер ответил утвердительно, вызвав ужас у журналиста: - Но не думаете ли вы, что это несоразмерно? Это как если бы хотели убить комара с помощью молотка. - На что офицер ответил, широко улыбаясь: - Но ведь это исключительно приятно - убить комара" (Eric Laurent, соч. цит., с. 209-210).

Разумеется, этот хорошо информированный офицер сам не верил в мощно нагнетаемый всеми СМИ Коалиции миф о чудовище, у которого уже "на низком старте" стоит химическое и бактериологическое оружие. Никто из лазутчиков Коалиции, засланных накануне решающего дня в расположение иракских войск, не смог подтвердить наличие такового, и ее командование было совершенно уверено в том, что подобная опасность войскам не угрожает. И тем не менее, ужасающий удар был нанесен: 150 ракет "Томагавк" были выпущены в первую же ночь с линкора "Висконсин" и других американских судов, вошедших в Залив, а затем последовали страшные налеты бомбардировщиков Б52 (англ. - В52), имевших самую мрачную и дурную славу со времен войны во Вьетнаме. Во Вьетнаме же была опробована тактика "Arclight" ("Электросварка"), по которой действовали Б52 и здесь, в Ираке. Суть ее состояла в том, что, летя на высоте 35 тысяч футов, экипажи их абсолютно синхронно выпускали бомбы (30 тонн на каждом борту), что вызывало на земле эффект всеуничтожающего огня и создавало полную иллюзию ядерного взрыва - за вычетом радиации.

Генерал Халед приводит такие данные: за первый час войны произошло 200 налетов, за первый день - 900, за первую неделю - 4000. Налеты продолжались с той же интенсивностью, несмотря на то, что в первые же часы была разрушена система ПВО, считавшаяся самой мощной на Ближнем Востоке (16 тысяч ракет класса "земля-воздух", 10 тысяч зенитных орудий, 700 самолетов). Разумеется, генерал Халед прав, когда пишет, что Саддам готовился к длительной сухопутной войне, а не к "самой ужасной воздушной кампании, которую мир когда-либо видел". Но кто вообще мог быть готов к ней - за исключением второй сверхдержавы, которая теперь уходила в небытие? И здесь был жестокий урок на будущее для многих.

"Если уж приходится воевать, то в союзники бери сверхдержаву", - так осмыслил опыт войны в Заливе принц Халед со стороны Саудовской Аравии, которая сделала правильный выбор. Тем же, чей выбор в предшествующую эпоху был иным, теперь надлежало делать выводы. И потеря Россией своих традиционных союзников повсюду в мире, в том числе и на Ближнем Востоке, - разве не следствие этих выводов, сделанных в те дни, когда, по словам безвестного автора "Дневника иракского солдата", реальность для жителей Ирака стала похожа на устрашающий галлюцинаторный бред?

Однако иракские системы поражения на малых высотах, неуязвимые для средств радиоэлектронной борьбы, примененных Коалицией, даже в этих условиях, по оценке противника, добились немалых успехов, сбив, в частности, шесть британских "Торнадо". Правда, как система иракские ПВО перестали существовать, а вместе с ней война окончательно утратила то, что единственно отличает ее от бойни, - характер поединка более или менее равных, по степени риска для жизни, противников.

Была ли у Саддама Хусейна возможность адекватного ответа, то есть перехода тоже к бойне? Если верить пропаганде - да, ведь вопрос о химическом оружии муссировался постоянно. Однако и при обстреле Саудовской Аравии, и при обстреле Израиля ракетами "Скад" (хотя, как уже говорилось, точнее называть их "Аль Хусейн" и "Аль Аббас"), оно так и не было применено, и вряд ли только по той причине, что - и это не могло не быть известно всем участникам войны - на применение Ираком химического оружия Израиль готовился ответить применением тактического ядерного оружия.

Но возникает естественный вопрос: если лидеры Коалиции верили в подобную возможность, зачем же они избыточными бомбардировками подводили страну к такому порогу отчаяния? Ответ напрашивается сам собой: разумеется, не верили.

И хотя американским и британским военнослужащим Коалиции делались даже специальные инъекции на случай химической войны, а также выдавались специальные таблетки, генерал Халед, по должности не самый неосведомленный человек в ней, признает: "Насколько я знаю, химическое оружие ни в каких количествах не поступило в иракские войска в районе боевых действий".

Миф же предназначался исключительно для внешнего употребления - как инструмент, призванный этизировать и легализовать новый способ действий единственной отныне сверхдержавы в принципиально новых международных условиях.

Разумеется, риск для Запада был - но риск не применения Ираком оружия всеобщего уничтожения, а риск распада Коалиции, выхода из нее арабских стран в случае вступления в войну Израиля. Этого как огня боялся Запад, и США потратили немало сил и времени на "воспитательную" работу с Израилем еще до начала "Бури в пустыне". 16 января 1991 года Бейкер провел специальную встречу с послом Израиля в США Залманом Шовалом и, сообщив ему о неотвратимости войны, обозначил американские цели. Прежде всего - в первые же часы бомбардировок разрушить весь военный потенциал Ирака, угрожающий еврейскому государству. И действительно, волны бомбардировок обрушились именно на западную часть Ирака, наиболее опасную для Израиля. Тем самым решалась важнейшая для Израиля задача - ликвидация Ирака как региональной державы, бескомпромиссно настроенной на скорейшее разрешение арабо-израильского конфликта. И, думается, сама жестокая мощь ударов, наносимых Коалицией по Ираку, должна была, помимо всего прочего, продемонстрировать Израилю эффективность, с которой защищаются его интересы, и тем самым обеспечить достижение второй цели американцев, обозначенной Бейкером в его беседе с Шовалом: во что бы то ни стало удержать израильтян от втягивания в конфликт.

Соответственно, политически демонстративный характер носили и обстрелы Ираком израильской территории, преследовавшие обратную цель: втянуть Израиль в конфликт и, как следствие, добиться выхода арабских государств из Коалиции, что придало бы войне в Заливе совершенно иной - на сей раз действительно "хантингтоновский" характер. Обратной, то есть ничтожной, была и сила иракских ударов по Израилю. Какое уж там химическое оружие: на фоне того, что происходило в это время в терзаемом непрекращающимися налетами Ираке, - так, легкое касание. И шумиха, поднятая западной и советской прессой именно вокруг обстрелов Израиля, выглядела едва ли не безнравственно, к тому же очевидно преследуя цели этизации усиления террористического давления на Ирак. Она занимала свое место в целостной системе информационного обеспечения войны, которое, с точки зрения поставленных задач, может считаться блестящим. В сущности, таких задач было две: предельная демонизация Саддама Хусейна, преувеличение его военной мощи (миф о четвертой по мощи армии в мире) и, одновременно, тиражирование по каналам СМИ образа сверхэффективной, но "гуманной" мощи Запада, удары которой, в силу технологических достижений, наносятся по точно обозначенным целям и. поражая объекты, не трогают субъектов, то есть людей.

"Война третьего типа", "война кнопок", "война космической эры" и прочее в том же роде - все эти определения появились именно после войны в Заливе и применительно к ней. Но каково было соотношение реальности и пропагандистских клише?

Один из ведущих военных экспертов США скажет позже: "Совершенно необходимо было сделать так, чтобы этот конфликт стал первым, в котором каждый день считали бы не трупы, как это было во Вьетнаме, но лишь самолеты, танки, артиллерийские установки". Разумеется, речь шла прежде всего о том, что американцы должны были видеть не трупы американских солдат, но лишь победоносно наступающую технику - что, в общем, было не так трудно сделать при подавляющем превосходстве в бесконтактных вооружениях и при полностью разрушенных ПВО противника.

Однако не были забыты и те, кого могли заботить также и трупы со стороны этого самого противника, в особенности жертвы среди гражданского населения страны, не совершившей никакого акта агрессии против какой-либо из западных стран Коалиции, хотя именно эти страны обрушивали на нее всю технологическую мощь, монополистами которой являлись. И в дни, когда Россия, ведущая войну с международными террористами, подвергается жестокому остракизму со стороны Запада, а "дело журналиста Бабицкого" становится символом и чуть ли не олицетворением ее извечной тоталитарной сущности, тем более уместно напомнить, как работала пропагандистская машина Коалиции во время войны в Заливе.

Правила поведения для прессы были разработаны лично министром обороны США Ричардом Чейни и начальником Комитета Объединенных штабов Колином Пауэллом, и их без преувеличения можно назвать драконовскими. Каждый текст и каждая отснятая пленка подлежали строжайшей цензуре, а право на информационное освещение операции давалось лишь узкому кругу тщательно отобранных журналистов. Но и они лишь очень редко получали возможность на краткое посещение военных баз и позиции, причем всегда в строжайшем сопровождении. Разумеется, журналисты бурно протестовали против подобных ограничений "гласности", но их протесты оставляли совершенно равнодушными официальных лиц, озабоченных, как позже скажет один из военных, исключительно "сохранением тотального и постоянного контроля над ходом войны".

Именно военные, а не журналисты создавали тот образ "войны будущего века", который журналисты лишь тиражировали по всемирным СМИ. Для создания такой fiction, в духе "Звездных войн", большая часть американских бомбардировщиков была оснащена кинокамерами, и в ходе ежедневных пресс-конференций журналистам непрерывно демонстрировали якобы точнейшие попадания в цель, что должно было укреплять в обществе иллюзию технологического совершенства, несовместимого с массовой гибелью людей, особенно среди гражданского населения.

Зловещим исключением были Б-52: кассеты с них вообще не демонстрировались, ибо, как сказал в доверительной беседе с одним из экспертов некий представитель объединенного командования, "эти бомбардировщики метят в людей, а не в сооружения".

По оценке Пентагона, более 100 тысяч иракских солдат было убито и ранено именно вследствие налетов Б-52. Эти данные - 100 тысяч погибших - привел и Норман Шварцкопф на одной из пресс-конференций по окончании войны в Заливе, однако многие эксперты считают, что погибших со стороны Ирака было гораздо больше, притом большие жертвы были среди гражданского населения. Генерал Галуа говорит даже о полумиллионе человек, и цифры того же порядка называла французская организация "SOS-расизм" еще до формального окончания войны.

Во всяком случае, количество бомб, сброшенных на Ирак, поражает воображение: ведь по данным, которые привел уже в январе 2000 года в иракском еженедельнике "Аз-Завра" руководитель гражданской стороны Ирака генерал Касем аш-Шамри, количество неразорвавшихся бомб и иных взрывных устройств, сброшенных на Багдад и другие города страны, превышает 372 тысячи. Однако же и те, что разорвались, то есть подавляющая часть, метались далеко не с такой компьютерной точностью, как это подавалось на пресс-конференциях в ходе войны. Сегодня картина предстает иной.

На протяжении 43 дней Ирак подвергался бомбардировкам, не имеющим прецедента в истории, но в ходе этих бомбардировок бомбы с лазерным наведением и другие высокотехнологичные средства составили всего лишь 7% от общего числа бомб, сброшенных на иракские цели, - то есть 6520 тонн из общего количества 88500 тонн. Эти данные Эрик Лоран приводит в своей книге "Секреты Белого дома", ссылаясь на конфиденциальные источники в Пентагоне. Согласно тем же источникам, 81980 тонн "классических", то есть неуправляемых бомб, имели точность попадания примерно в 25%.

Другие цифры еще более ошеломительны. Тогда как высокоточное оружие поразило цели в 90% случаев, 70% обычных бомб, сброшенных на Ирак и Кувейт американскими самолетами, в цель не попали.

Стоит ли удивляться после этого, что специальная комиссия ООН, оценивая состояние Ирака после войны, пришла к выводу: в результате бомбардировок, обстрелов, наземных сражений Ирак находится в состоянии, близком к "апокалипсическому" и отброшен в "доиндустриальную эпоху".

Не следует думать, однако, что такое разрушение потенциала развития страны, ставшей первой - но отнюдь не последней - жертвой карательных акций безнаказанно действующей сверхдержавы, явилось следствием лишь случайных попаданий. Случайно не могли быть разрушены не только все мосты, автомобильные и железнодорожные трассы, но и все электростанции, вследствие чего перестали работать системы водоснабжения и канализации, а страна оказалась под угрозой парализации всей жизнедеятельности.

Здесь скорее можно говорить о новом типе военного воздействия, а именно: об обеспеченной как техническим превосходством, так и полной правовой и нравственной бесконтрольностью возможности манипулировать историческим временем, искусственно моделируя те цивилизационные разрывы, которые существовали между белыми и "туземцами" в эпоху первого колониального раздела мира. Выражение "вбомбить в каменный век" как раз и родилось после войны в Заливе, и это вовсе не метафора.

К 28 февраля, когда в обращении к нации Буш объявил о прекращении войны, стало совершенно ясно, что Коалиция может действительно выполнить подобную угрозу, поставив страну и ее армию в положение едва ли не более беспомощное, нежели туземцы эпохи колониальных завоеваний: те, по крайней мере, оставались в привычной для себя среде обитания. Генерал Халед зафиксировал это, даже будучи союзником сверхдержавы, - так что же говорить о ее жертве? Саудовский принц пишет: "Для военных, вроде меня, этот кризис имел еще один аспект - открыл глаза на произошедшие революционные изменения в области методов ведения современной войны, ярко высветил расширяющуюся пропасть, отделяющую наши возможности от возможностей развитых стран (курсив мой - К.М.), несмотря на большие усилия с нашей стороны дотянуться до их уровня".

И далее: "С сугубо военной точки зрения самая большая ошибка Саддама состояла в том, что он не учел огромный разрыв между возможностями его армии и изощренными, новейшими видами вооружений, имеющихся в руках сверхдержавы".

Думается, все было сложнее. Разумеется, Саддам понимал эту разницу, но не предполагал, что сверхдержава (возможно, не предполагал также, что она останется одна и что исчезнет возможность лавирования между великими, отличавшая весь послевоенный период) не только безнаказанно, но даже при поддержке и одобрении как ООН, так и другой, теперь уже бывшей, сверхдержавы применит свою многократно превосходящую мощь против одной из стран "третьего мира". В этом-то, а отнюдь не в "дурном" поведении Саддама Хусейна и заключалась абсолютная новизна ситуации. США жаждали продемонстрировать миру как набранную в 1980-е годы военную мощь (это констатирует и сам Халед), так и волю к господству. А потому, не будь Саддама, нашелся бы какой-нибудь другой повод как для подобной демонстрации, так и, в особенности, для перехода к утверждению того нового мирового порядка, о котором - как о главной цели США - Дж. Буш объявил именно после войны в Заливе.

Национальным суверенитетам, как и самой идее сообщества равнодостойных наций, положенной в основание ООН, всей системе международных норм, выработанных за десятилетия тяжких совместных трудов, приходил конец, и это стало особенно очевидно именно по окончании войны - а скорее, уже в процессе ее окончания, так не похожем на общепринятые процедуры окончания войн. Теперь, при панорамном обзоре всех событий, ясно, что классической процедуры окончания войны (Не было даже акта формальной капитуляции, что поставило в тупик даже и арабских союзников США. Генерал Халед и четыре года спустя признается, что здесь для него есть некая загадка, и пишет: "Как-то удивительно аморфно и неопределенно закончили мы эту войну") не последовало не только потому, что Буш поддался соблазну формулы "сточасовой войны", по аналогии с "шестидневной войной", - хотя версия эта имеет широкое хождение. Главное, на мой взгляд, заключается в другом: именно сама "аморфность и неопределенность" финала становилась мощным инструментом дальнейшего разрыхления всей системы сложившихся международных норм и сколь угодно длительного, никак не оформленного юридически вмешательства в дела региона, не говоря уже о давлении на побежденную сторону. Этим целям предназначено было служить также сохранение Саддама как предельно демонизированной фигуры, само присутствие которой позволяет произвольно отменять действующее право в отношении граждан целой страны. Позже по этой же болванке будут отливаться образы Радована Караджича, Ратко Младича, не говоря о Слободане Милошевиче.

И вот к этому, похоже, действительно никто не был готов, включая самого Саддама Хусейна. Во всяком случае, об этом свидетельствуют события 15 февраля 1991 года, когда Совет революционного командования в Багдаде сообщил, что Ирак готов выполнить резолюцию Совета Безопасности № 660 и вывести свои войска из Кувейта без всяких предварительных условий. Ирак, однако, попытался увязать свой уход с аналогичным уходом Израиля с оккупированных территорий и потребовал также, чтобы, в случае отказа, на Израиль были наложены такие же санкции, что и на Ирак. И в самом Ираке, где люди высыпали на улицы, да и повсюду в мире это заявление вызвало радость и было воспринято как достаточное основание для прекращения огня.

В самой же увязке не было ничего экстраординарного - во всяком случае, для довоенного периода. Так Саддам пытался ставить вопрос еще осенью 1990 года (увязывая вывод своих войск из Кувейта со всем комплексом проблем Ближнего Востока - помимо палестинской, с сирийской оккупацией Ливана и израильским проникновением в Южный Ливан), и тогда такой подход нашел сочувственный отклик не только у министра иностранных дел Великобритании и президента Франции, но даже, в известной мере, и у самого Буша. Несомненно, важнейшую роль должна была сыграть позиция СССР, и останься линия его поведения прежней, события в Заливе могли бы развиваться иначе. Основания же для жесткой увязки дополнительно дал сам Израиль, когда 8 октября 1990 года израильская полиция в Иерусалиме расстреляла 21 палестинца. В ответ на принятую ООН резолюцию и ее намерение прислать экспертную комиссию для расследования инцидента Ицхак Шамир заявил, что члены комиссии могут посетить Израиль исключительно как туристы. Это переполнило даже чашу терпения Джеймса Бейкера, который сравнил такую реакцию на резолюцию ООН с позицией самого Саддама Хусейна.

Но эмоции одно, а прочные союзнические отношения - другое. Разумеется, с головы Израиля не упал ни один волос, и, более того, для защиты от пресловутых "Скадов" американцы поставили в Израиль перехватные установки "Пэтриот", избежав таким образом главной опасности: втягивания Израиля в войну и, как следствие, выхода арабских государств из Коалиции.

Что до предложения Саддама, то оно было с порога отвергнуто: не помогли и запоздалые, притом весьма робкие попытки СССР поддержать подобную постановку вопроса. Американцы даже не сделали перерыва в бомбардировках, а переходя к наземной операции, вообще не контактировали с ООН, по поводу чего немало сокрушался тогдашний ее генсек Перес де Куэльяр.

К этому времени, по оценке одного из представителей командования Коалиции, "все, что можно было разрушить, было разрушено". А согласно конфиденциальному заявлению одного из сотрудников Роберта Чейни, союзная авиация получила приказ бомбить любого, кто будет передвигаться на танке, БМП или на грузовике. "Единственное спасение для иракских солдат - это все оставить и уходить пешком хоть на север, хоть на юг".

Еще раньше бомбовые удары разрушили до основания иракскую систему СЗ - руководства, управления и связи. Иракские войска оказались изолированы друг от друга даже на поле боя, а с разрушением мостов, автомобильных и железных дорог "практически прервалась связь Багдада с фронтом, в результате чего поток поставок снизился до размеров скромного ручейка".

К тому же нависала еще одна угроза: еще в ходе встречи Джеймса Бейкера с Тариком Азизом в Женеве 9 января госсекретарь США дал понять, что, в случае применения Ираком химического оружия, США "пойдут на все". Что могло означать это "все" после уже учиненного разгрома, оставалось только догадываться. А поскольку было ясно, что хотя и сами США прекрасно понимают мифический характер химической угрозы, им не составит труда объявить о ее реализации Ираком, были все основания предполагать, каким может оказаться ответ Коалиции на упорство иракских войск в наземной, то есть грозящей ей наибольшими человеческими потерями, операции. Думается, именно это, именно понимание безнадежности сопротивления объясняет легкость, с какой были разбиты две лучшие дивизии Республиканской гвардии Ирака - "Медина" и "Хамураппи". 26 февраля радио Багдада передало войскам приказ командования вернуться на позиции, которые они занимали до 1 августа 1990 года, то есть до вторжения в Кувейт, детонировавшего всю цепь событий. Формально война был закончена.

* * *

Теперь предстояло разворачиваться ее последствиям, иные из которых спустя годы затронут стратегические интересы России куда серьезнее, нежели это представлялось в угаре иллюзий перестроенных лет. Разумеется, широкое общественное мнение быстрее и легче всего схватывает проблемы ущерба, нанесенного экономическим интересам России, и он, в результате введения санкций против Ирака, оказался весьма чувствительным. Долг Ирака бывшему СССР, вследствие санкций оказавшийся замороженным, превышает 6 млрд долларов; кроме того, как сообщил председатель правления ОАО "Центральная топливная компания" Юрий Шафраник, около 10 млрд долларов составлял ежегодный двусторонний товарооборот, до 70% нефтегазового оборудования, которое использовалось в Ираке, было советского производства ("Сегодня", 6 декабря 2000 года).

По данным ЦТК, с которыми согласен и МИД, прямые убытки России за период 1990-2000 годов составили около 30 млрд долларов, причем это только без учета потерянных рабочих мест и смежных производств. Кроме того, Россия потеряла возможность контролировать добычу около 20 млн тонн нефти (так специалисты оценивают возможный потенциал Ирака), от цен на которую так зависит ее экономика. В настоящее же время нарастает тенденция вообще к выдавливанию российских компаний из Ирака, чему последний, по ряду признаков, не склонен противодействовать, убедившись, что ориентация на нынешнюю Россию, с ее собственной зависимостью от Запада, не поможет ему избавиться от бремени санкций. И здесь перед нами дальнейшее развитие того, быть может, главного последствия войны в Заливе, которое обозначилось сразу же и выпукло: стало ясно, что СССР (и, уж тем более, его урезанная преемница РФ) утратил значение равновеликого США полюса силы, лишился своего авторитета в арабском мире - как и в "третьем мире" вообще. А это, в контексте быстро развивающегося процесса глобализации, подъема мусульманской пассионарности и нарастания взрывных противоречий между Севером и Югом, ставит Россию перед перспективой утраты своих способов влияния на весь этот комплекс проблем XXI века.

Последствия ощутятся в Чечне, как в Чечне же скажется и другое, на чем особенно настаивают некоторые арабские политологи. Скажется активизация экстремистских фундаменталистских течений в арабском мире и усиление их роли в политической жизни региона.

Наконец, война в Заливе сформировала на Ближнем Востоке политический смерч, который стремительно начал затягивать в себя, придавая им новый вид и новую конфигурацию, не только традиционные для этого региона конфликты, но и процессы, развивающиеся на близлежащих территориях слабеющего и рассыпающегося СССР. Как справедливо отметил профессор Л. Медведко, само "арабо-израильское направление стало лишь одним из компонентов узлового ближневосточного конфликта, затягивающего в свою зону и курдскую, и кавказские (курсив мой - К.М.) проблемы" ("Правда", 11-18 декабря 1997 года).

О таком затягивании говорит, кстати, и само уже входящее в оборот понятие Большой Средний Восток. Оно по-своему столь же выразительно, как и превращение бывшей Восточной Европы в Центральную (а Восточной, соответственно, теперь являются бывшие западные республики СССР), и говорит о масштабах начавшихся с исчезновением СССР геополитических сдвигов. Большой Средний Восток включает в себя Закавказье, Каспийский регион и западную часть Центральной (бывшей Средней) Азии, что возвращает ситуацию к началу XX века, когда прорабатывались проекты железнодорожной связи Европы с Багдадом и ослабления позиции России в Закавказье, в частности в Армении.

Заново задача была сформулирована Строубом Тэлботтом, который, выступая в бостонском совете мировых проблем, заявил о намерении США дотянуть НАТО до "шелкового пути". Если эту экспансию осуществить грамотно, подчеркнул он, то это "позволит проложить дорогу через всю Европу вплоть до Армении и Азербайджана на Кавказе, до Казахстана и Киргизии в Средней Азии, то есть до границ Китая. Услышав об этих дальних экзотических странах на том конце "шелкового пути", меня могут спросить, где же географические пределы расширения НАТО? На это я отвечаю: давайте не спешить с обозначением пределов, давайте держать открытыми двери НАТО".

В контексте Большого Среднего Востока подобная связка вовсе не принадлежит к миру фантастики, а хронологически первые тектонические толчки на Кавказе (и это даже буквально, если вспомнить землетрясение декабря 1988 года в Армении) восходят к той же эпохе, что и война в Заливе, даже чуть-чуть опережая ее. Турбулентность по всей южно-европейской дуге страны, которая пока еще называется СССР, стремительно возрастала.

Разлом

В марте 1989 года, когда я ехала из Шуши в Лачин, один из моих военных спутников невесело пошутил: "Знаете, как ребята уже называют эти места? Наш Нагорный Афганистан!"

Шуша и Степанакерт к этому времени уже "разменялись" беженцами, то есть произошел сгон, соответственно, армян из Шуши и азербайджанцев из Степанакерта. Рейсовые автобусы больше не ходили, да и такси отказывались ехать: машины с "вражескими" номерами забрасывали камнями.

Разделяющие два города десять с небольшим (а по прямой еще меньше) километров - в мирной жизни ничто - на глазах обретали характер архаического дальнего пути, исполненного опасностей и угроз. Санаторий в Шуше обезлюдел, пустынно было у целебного источника: на теле Союза возникали очаги гангрены, которая через два с половиной года убьет его. Она не щадила и семейные очаги. Не забыть мне молодую женщину-армянку в общежитии для беженцев, которая, мерно ударяя себя по голове, повторяла: "Как я могла выйти за этого человека?" К ней жались двое сыновей, дети азербайджанца. Семья рухнула, но как заменить в жилах детей вражескую кровь? Веяло от этой сцены какой-то древней жутью, словно из времен Медеи. Как и от пожилого почтальона, который сказал мне, что почти ослеп после сгона - нет, его не били, просто "сердце зашлось".

Как происходят подобные сгоны, я уже знала: видела это осенью 1988 года в Баку, когда сюда хлынула масса беженцев-азербайджанцев, согнанных армянами из нескольких районов республики.

Такие же душераздирающие сцены: молодая азербайджанка с крошечной девочкой на руках, мальчик цепляется за подол. Шли трое суток через заснеженный перевал. Старый учитель, у которого, кроме общего для всех ошеломления случившимся, еще какое-то особое выражение горечи на лице - ведь он-то говорил детям о неких основах жизни, которые в мгновение ока рухнули у них на глазах. Крестьяне-азербайджанцы из сел Лермонтово и Фиолетово, где их соседями были русские молокане, от которых они переняли и староверские окладистые бороды, и даже склад речи. Лица, лица - людей, неведомо за что и кем гонимых на заклание. Начиналось великое жертвоприношение на погребальный костер Союза.

А на бакинском вокзале в это время на скамьях и на полу теснились армяне, жаждущие покинуть азербайджанскую столицу, где уже дохнул ветер предпогромья - предвестник кровавых событий января 1990 года. И уже был Сумгаит.

28 февраля 1988 года погромная толпа, имея на руках заранее составленные списки с адресами армян, учинила в этом городе неслыханное за все советское время зверство. Жертвами, причем погибшими в страшных мучениях, стали по меньшей мере 53 человека. А когда новый погромный шквал, в декабре 1988 года лишь краем задев Баку, обрушился на Кировобад и другие населенные пункты, стало ясно, что Сумгаит был не единичным инцидентом, пусть страшным и кровавым, но звеном в целой цепи сходных событий, кардинально меняющих все условия жизни сотен тысяч людей и отменяющих самые элементарные гарантии их безопасности - и что центральная власть не может (или не хочет) оборвать эту цепь насилия.

Почему? Сегодня, в общем, не составляет большого труда ответить на этот вопрос: повсюду в СССР к власти шла капитализирующаяся номенклатура в союзе с криминально-теневым подпольем. В национальных республиках ее становление неизбежно обретало форму этнократии, и кровь первых жертв погромов была частью той цены, которую страна начинала платить за столь желанный ей капиталистический поворот. "Мафия - это вооруженная буржуазия", - услышала я от одной политэмигрантки-колумбийки во время своего пребывания на Кубе; и теперь сходный сценарий начинал разворачиваться на Кавказе. С той только разницей, что советская специфика неизбежно предполагала особо высокую роль участия спецслужб в этом процессе.

Тогда-то, в Баку и Сумгаите, я впервые и достаточно близко - как говорится, в "полевых условиях" - познакомилась и с технологией сгонов (позже именно так будут сгонять русских из Чечни, при полном молчании "мирового сообщества"), и с организацией погромов, которые потом, летом 1989 года, увидела в Ферганской долине. И уже тогда, на основании этого страшного опыта, опираясь на почасовую хронику событий и свидетельства многочисленных жертв и очевидцев, я сделала до сих пор остающийся для меня никем не опровергнутым вывод: массовый погром, с большой кровью и леденящими душу сценами насилия (то есть именно то, что и можно называть погромом, а не драка нескольких человек), всегда не спонтанен, а организован. За ним всегда кроются достаточно мощные политические силы, использующие его как эффективный способ приведения в действие оружия особого рода - оружия межэтнических конфликтов. В таких масштабах и на таком обширном пространстве, как в распадающемся (или, точнее, целенаправленно разрушаемом) Советском Союзе оно, похоже, не задействовалось еще нигде - кроме, примерно в то же время, в Югославии.

Известной аналогией могут быть разве что события 1947 года в Индии, однако различия и социально-политического, и культурного контекста делают ее весьма приблизительной. Особенно несопоставимы начальные стадии: ведь так называемые "межнациональные конфликты" в СССР развернулись в достаточно стабильном, упорядоченном обществе и в условиях вполне приличного достатка, а также - - что немаловажно - достаточно высокого уровня образованности подавляющей части населения. Чтобы из той тяжеловесной статики, которая отличала эпоху пресловутого "застоя", мгновенно перейти к острой динамике, следовало применить весьма сильнодействующие средства, и они были найдены.

Это, в первую очередь, широкое и сознательное привлечение к проведению погромных акций уголовников - причем из разряда тех, кого именуют "отморозками"; в их задачи входит пустить первую кровь, причем способами, которые должны заставить массы людей оцепенеть от ужаса. Так было в Сумгаите, Фергане, Оше, а позже, во время грузино-абхазской войны, Шеварднадзе, по сути, узаконит использование уголовников в качестве ударной силы государства.

Широко применяются наркотики - для формирования возбужденных погромных толп и для привлечения в них молодежи, почти подростков (что, кстати сказать, в советское время надежно защищало погромщиков от применения милицией огнестрельного оружия).

Повсеместно эти толпы вооружались загодя изготовленными орудиями насилия (арматурой, колющими и режущими инструментами и т.д.), и эти массовые заказы кем-то же оплачивались! В немалой мере финансирование погромов происходило из теневых источников, и эти же теневые структуры присваивали немалые ресурсы вследствие операций сгона, при которых изгоняемым (но это лишь на первых порах) предлагали оформлять фальшивые документы о продаже ими имущества; позже это имущество просто экспроприировали. По советским масштабам то были весьма немалые деньги (изымались крепкие каменные, нередко двух- и трехэтажные дома, скот, фруктовые сады, не говоря уж о личном имуществе); из этого-то грязного и кровавого источника финансировались не только погромы, но и, есть основания полагать, оплачивались труды идеологов и тех, кто давал информационное прикрытие, поднимая крик о каждой жертве милиции (хотя их можно было перечесть по пальцам) среди погромщиков. И в то время как последние делали свою работу, националистическая интеллигенция не менее усердно трудилась на своем поприще, выковывая новые исторические мифы о чьих-то первородных правах и вырабатывая лозунги, которыми можно было бы привлечь широкие слои населения, совершенно непричастные к погромам, но, напротив, движимые самыми благородными чувствами: патриотизмом, оскорбленностью за извращение национальной истории и негодованием по поводу насилий, учиненных над соплеменниками.

Между тем страдания беженцев и жертв погромов, и без того тяжкие, а зачастую ужасные, становятся предметом специфической пропагандистской разработки: фабрикуются соответствующие видеокассеты, распускаются, нередко специально сочиненные, жуткие слухи - например, о ведрах с отрезанными детскими ушками или отрубленными ручками, которые я сама слышала и в Ферганской долине, и на Кавказе (все они удивительно похожи друг на друга: по такому же стандарту работала и пропагандистская машина Запада в Косове, а еще раньше - в Боснии. И мне, не понаслышке знакомой с подобными технологиями, было дико видеть, как миллионы людей, почтительно именуемых "цивилизованными", не поморщившись, глотают подобное пойло - не имея к тому же оправдания в виде состояния аффекта, в котором, увы, часто пребывают народы, непосредственно вовлеченные в конфликт). И вот на этом этапе уже можно говорить о разогреве ситуации до стадии межэтнического конфликта, с реальной перспективой перерастания его в вооруженный, то есть в войну.

Дальнейшее его протекание, затихнет ли он или все-таки разовьется в войну, зависит от множества условий, из которых главное - это общая геополитическая ситуация конфликтного региона и, особенно, сила государства, наличие у него воли погасить конфликт в самом зародыше. Разумеется, в обезволенном, распадающемся государстве конфликт неизбежно разрастается даже без внешнего подталкивания; в случае же наличия такового - а именно так обстояло дело в гибнущем Союзе - его амплитуда увеличивается еще больше, а сам он становится дополнительным фактором дестабилизации ситуации во всей стране в целом. На определенном этапе в него, в той или иной форме, уже открыто втягиваются внешние силы, происходит его интернационализация, и он, в конечном счете, как один из элементов входит в общий процесс реструктуризации огромного пространства - в нашем случае Срединной Евразии.

Именно такова динамика армяно-азербайджанского конфликта, в котором ярко и масштабно обозначились все описанные стадии и который стал первым в цепи аналогичных, переходящих в войны конфликтов на территории СССР, создал прецедент, а в немалой мере послужил и детонатором общего взрыва. При этом, если пальма первенства в использовании акций уголовного террора для решения этнотерриториальных проблем принадлежит Азербайджану (Сумгаит говорит сам за себя), то Армения зато была застрельщицей процесса превращения остро развивающегося конфликта в инструмент прямой атаки на Союз как таковой и его демонтажа.

Этот тезис, несомненно, требует комментария, ибо за 12 миновавших с тех пор лет подросло поколение тогдашних детей; а для этого поколения и Сумгаит, и все последовавшее за ним - "преданья старины глубокой", к тому же преданья о событиях, случившихся в совсем другой, не их стране. Уловить связь между теми, совсем недавними и такими далекими событиями и "железным кольцом вокруг шеи России" для этого поколения мудрено; и уж тем более невозможно представить, какой острой травмой для общественного, еще инерционно державного сознания стал тот факт, что первый толчок к разрушению державы пришел из Армении. Ведь ее привыкли считать традиционно русо центричной, и это, в целом, соответствовало основной исторической тенденции, однако не отражало всей сложности вопроса.

Но именно другую его сторону проницательно исследовал молодой русский философ (и славянофил немецкого происхождения) Владимир Эрн. Именно он, почти одно временно с Сергеем Сазоновым, министром иностранных дел Российской Империи, в 1916 году представившим Совету министров Докладную записку по армянскому вопросу, которая исходила из концепции ничем не омраченного русско-армянского союза, отобразил иной аспект проблемы в своем - к сожалению, забытом и с должным вниманием не прочитанном - очерке "Автономная Армения" (1915 год).

Рассматривая вынашивавшийся частью армянской интеллигенции проект не включения турецкой Армении в состав Российской Империи (в случае победы последней в войне), а предоставления ей особого автономного статуса, Эрн пришел к выводу, что этот довольно коварный замысел выражал затаенное желание части армянской интеллигенции увеличить свою независимость от России, не теряя, однако, возможности в случае необходимости защититься ее силой. При этом весьма мало задумывались о том, сколь разрушительными для самой русской спасительной силы могут оказаться подобные игры, и руководствовались отнюдь не интересами жертв жестокого геноцида.

"Конечно, не этим несчастным нужна "автономия", - писал Эрн. - Если их перестанут грабить, насиловать, жечь и уничтожать в самом буквальном, физическом смысле слова, - то это предел их желания. "Автономия" нужна для тех, кто не довольствуется сравнительно очень широкими правами, которыми пользуются русские армяне. Армяне имеют в России: безусловную свободу вероисповедания, совершенную церковную автономию, преподавание в школах на своем родном языке и полное политическое равенство с коренным русским населением. Приверженцы "автономии" не довольствуются и этим. В таком случае они хотят больше прав, чем те, коими пользуется в русском государстве само русское население".

Именно такая тенденция заявила о себе в карабахском движении, когда реальная, но частная проблема в ряду многих, с которыми сталкивалось огромное многонациональное государство, стала поводом и предлогом для раскачивания антиимперских и антирусских настроении. Именно карабахское движение дало толчок формированию национальных Народных фронтов, для которых - в период, когда они еще рассматривали вариант сохранения, в той или иной форме, Союза, - стало характерным требование больших прав для титульной нации, нежели те, которыми пользовались все остальные, и прежде всего русские, сразу ставшие олицетворением "имперского зла". Ничто не могло быть более разрушительным для целого. Как писал Эрн, "стремление к такому плюсу, которым не обладает все население Империи, является по замыслу своему антигосударственным и сепаратистским... Рост и развитие новых государственных форм должны быть делом всероссийским и общероссийским, проходить через коренное население России к окраинам, а не наоборот".

К сожалению, тогдашнее руководство СССР не только ничего не делало, чтобы воспрепятствовать деятельности грубо этнократичных и, стало быть, по определению антидемократичных Народных фронтов, но, напротив, поощряло ее - причем не только на авансцене, но и за кулисами. Сегодня материалы, свидетельствующие о связях "героев" борьбы за национальную независимость (Прунскене, Ландсбергиса, Чепайтиса в Литве, Друка в Молдове, Леннарта Мери - позже президента Эстонии) с госбезопасностью, пестовавшей их в своих многозначных целях, появились в открытой печати; они никем не опровергнуты, но в обществе вызвали отклик небольшой - процесс уже состоялся, и сегодня мы имеет дело с его результатами. И на пути к этим результатам огромное место принадлежало Законам о языках, триумфально принятым в 1989 году практически во всех союзных республиках и утверждавшим исключительные права языков "титульных наций". Так закладывались мины будущих конфликтов.

В Армении же чистота эксперимента усугублялась тем, что в этой, самой мононациональной из всех республик бывшего СССР, не было, соответственно, и почвы для реальных противоречий между русскоязычными и, если можно так выразиться, "титульноязычными" (которые имели место в Прибалтике, Молдавии, Средней Азии, на Украине), и гонения на русский язык осуществлялись, так сказать, из принципа. Газета "Голос Армении", характеризуя ситуацию, писала 29 марта 1991 года: "..."Гоненье на язык", - так, перефразируя слова Грибоедова, можно, очевидно, определить отношение к русскому языку, сложившееся в последнее время в нашей республике... Все чаще раздаются возмущенные голоса иных депутатов: зачем у нас столько памятников русским писателям?"

И в другом месте: "...Мерилом патриотических чувств становится степень неприятия всего русского: то есть чем больше я ненавижу русский язык, русские книги, русские передачи, русские газеты и т.д., тем больший я патриот" ("Республика Армения", 1991, № 32).

Была ликвидирована русская редакция в ведущем государственном издательстве республики, да и первый политически окрашенный акт вандализма в отношении памятника Пушкину был совершен в Армении; почти одновременно был снесен памятник Чехову.

А по обретении независимости нигде, даже в Прибалтике, русские школы не закрывались столь массово и безусловно, как в Армении (аналогию являет разве что Западная Украина).

В эту общую тенденцию оказался вписан и Карабахский конфликт; а беженцы, счет которым уже шел на сотни тысяч, жертвы погромов, которых были уже сотни, позволяли относить их также (а порою даже и преимущественно) на счет "империи", Москвы, России, обманувшей армян, бросившей их на растерзание "туркам" и т.д. и т.п.

Между тем реальному турецкому фактору еще только предстояло вступить в игру, однако позже и притом в форме далеко не столь примитивной, как это живописали идеологи карабахского движения, бередившие больную память о геноциде 1915 года и одновременно усиленно разрыхлявшие СССР (именно в эту разрыхленную зону и начнет, позже, входить Турция). И как бы ни показался неприятен такой вывод иным из моих армянских друзей, исследовательская объективность заставляет констатировать: в тот период Армения и НКАО, оседлав перестроечную риторику, сознательно выбрали вектор разрушения своих связей с Союзом, видя себя в будущем фаворитами Запада.

Ни Армения, ни НКАО не участвовали в референдуме 17 марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза. Впрочем, уже 20 сентября 1990 года Левон Тер-Петросян (тогда - председатель ВС Армении) обратился к Ельцину с требованием о выводе союзных войск из НКАО, мотивируя это тем, что Советская армия используется здесь Союзным центром и Азербайджаном в качестве репрессивного органа. Само это пренебрежение Союзом, выразившееся в выборе адресата (ведь СССР еще существовал, Ельцин же был главой РСФСР), говорило о многом. А словечко "оккупанты", обращенное к советским солдатам и офицерам, я сама слышала из уст карабахских детей. Разумеется, оно было вложено взрослыми, и эти взрослые в вопросе требований о выводе союзных войск опережали даже Прибалтику. Этого, кстати, и не скрывают тогдашние лидеры армянского общественного мнения. Так, поэтесса Сильва Капутикян уже в 1995 году напомнила - без сожалений и даже, похоже, с гордостью, - что в Армении лидеры "призывали к выходу из Союза чуть ли не первыми из всех других республик" ("Литературная газета", 22.II.1995).

И, надо заметить, в общей враждебности к СССР и Советской армии лидеры АОДа (Армянского Общенационального Движения) и азербайджанского Народного фронта сходились настолько, что армянская печать соглашалась даже микшировать факты, касающиеся погромов армянских сел, таким образом, чтобы единственным виновником их представал "общий враг", то есть Союз.

Так, 8 мая 1991 года "Республика Армения" опубликовала интервью с лидером азербайджанского движения "Мусават" Ниязи Ибрагимовым, весьма выразительно подтверждающее это сходство позиций. Ибрагимов, в целом, согласился с данной Левоном Тер-Петросяном квалификацией событии в селах Геташен и Мартунашен (о них чуть позже) как "государственного терроризма"- не более, не менее. Что же до прямых насилий именно азербайджанцев над армянами, то их с общего согласия тоже отнесли на счет "империи", - в лице азербайджанского президента Аяза Муталибова, свержения которого добивался Народный фронт.

Свой голос подал и "третий участник" - московский КРИК (Комитет российской интеллигенции в поддержку Карабаха), тогда же выступивший с заявлением, в котором говорилось, в частности: "Ответственность за новое чудовищное преступление против армянского народа несет государственное руководство СССР", будто бы предпринявшее эти действия с целью насильственного удержания Армении в составе СССР. (Позже то же самое азербайджанский Народный фронт, находя полную поддержку среди московских демократов и частичную даже среди армянских, станет говорить о январских событиях 1990 года в Баку. И даже 10 лет спустя после бакинских событий такая точка зрения вновь получила выражение под пером Вардана Ованесяна ("Независимая газета", 12 февраля 2000 года). Перед нами, вопреки всему тайному, ставшему явным, все та же хрестоматийная, лобовая схема начала перестройки: благородный демокрагический бунт народов и удушающий их Центр).

"Хор" был услышан, и войска выведены, что стало прологом уже к настоящей войне в Нагорном Карабахе. Но прежде, нежели перейти к ней самой, следует хотя бы вкратце напомнить предысторию вопроса, суть рокового "спора о Карабахе".

* * *

Разумеется, нет смысла уходить в дебри казуистики и тонуть в океане аргументов, посредством которых каждая из сторон стремилась доказать свое "исконное" право на него. Однако, в общем, можно считать доказанным древнеармянское принадлежание Карабаха (Арцаха) еще, по крайней мере, с V века н.э.; об этом пишут не только армянские историки, но и С.М. Соловьев в "Истории России с древнейших времен". Вместе с тем исторически достоверно и то, что активное заселение территории тюрками также шло уже, по крайней мере, с XII века. Но для понимания существа вопроса в интересующем нас контексте последних войн XX века как инструментов самого масштабного за последние 300 лет реструктурирования Хартленда гораздо важнее другое. А именно: то, что еще в 387 году Великая Армения, утратив самостоятельность, частично была поделена на сферы влияния между Византией и Сасанидской Персией, причем Арцах оказался в сфере Персии, а затем, с IX века, перешел под арабское владычество.

Иными словами, здесь на протяжении почти целого тысячелетия проходил стыковочный шов крупных империй (впоследствии - Российской и Османской/Оттоманской), что программировало его общую нестабильность и статусную неопределенность. Равно как и неустойчивость ориентации, естественную при такой зависимости от мощных протагонистов истории. Эта специфика задала, если можно так выразиться, алгоритм всех последующих событий.

Период довольно высокой, более чем вековойстабильности наступил здесь после 1813 года, когда близ села Полистан (ныне - Шаумянский район НКР) был подписан Гюлистанский мирный договор между Россией и Персией, по которому Арцах (Нагорный Карабах), равно как и ряд других территорий Закавказья, "на веки вечные" перешел от Персии к России. Стоит напомнить, однако, что внутреннее противоречие не ушло, но лишь "притонуло" на время: ведь и в состав Российской Империи арцахские княжества, управляемые армянскими меликами, вошли, будучи объединенными в Карабахское ханство, да и само имя, под которым Россия приняла и знала эту территорию, было тюркским.

После распада Российской Империи и возникновения, в 1918 году, никогда ранее не существовавшего государства Азербайджан споры возобновились с новой силой. Тогда же Армения согласилась признать спорный статус Нагорного Карабаха и передать территориальный спор на решение международного сообщества - с учетом, однако, права народа Нагорного Карабаха на самоопределение. Каковое и было признано Азербайджаном в 1920 году; но уже 5 июля 1921 года решением Кавказского бюро ЦК (Кавбюро ЦК РКП(б)) Нагорный Карабах был включен в состав новообразованной Азербайджанской ССР "на правах широкой автономии со столицей в Шуше". Оно-то и станет позже отправной точкой разрушительных для СССР событий конца XX века.

В 1923 году на части территории края была образована АОНК (Автономная область Нагорный Карабах), при этом за пределами автономии остался ряд карабахских районов с преимущественно армянским населением (Лачинский, Кельбаджарский, Шаумянский) и значительные территории, включенные в состав Ханларского, Физулинского, Агдамского, Дашкесанского, Кедабегского, Бардинского, Джебраильского, Кубатлинского районов Азербайджана. Именно здесь развернутся наиболее активные боевые действия.

Разумеется, в приглушенном виде межэтнические противоречия существовали здесь на протяжении всего советского времени. Однако они не достигали уровня взрыва, покуда сильным было само союзное государство, самой своей безусловностью гасившее не только эти противоречия, но, еще более, интриги тех, кто - как внутри страны, так и за ее пределами - хотел бы использовать заложенную здесь историей взрывчатку в своих целях.

Но стоило ему зашататься, как "шов" разошелся и лава вырвалась наружу. И, разумеется, совсем не безучастными - и непричастными - остались к этому внешние силы, тотчас же усмотревшие здесь возможность дальнейшего разогрева ситуации и подрыва геополитического соперника. Об этом неопровержимо свидетельствует та горячая поддержка, которую лидеры ведущих стран Запада, равно как и пресса, на первых порах оказывали карабахскому движению, при этом даже не чураясь антиисламских выпадов. Что, конечно, особенно впечатляет на фоне резко выраженной происламской позиции, позже занятой теми же странами и теми же изданиями по отношению к событиям в Боснии, Косове и Чечне, и лишний раз говорит о том, сколь откровенно конъюнктурными соображениями руководствуется Запад в своих кампаниях по "защите прав человека".

Так, американский "Тайм" писал 23 октября 1989 года в связи с событиями в Нагорном Карабахе и вокруг него: "Одна сторона справедливо требует вернуть то, что по праву принадлежит ей, а другая, просто сопротивляясь, возводит горы лжи, ничем не брезгует, вплоть до политического преступления - блокады (и это говорилось стороной, которая стояла на пороге беспрецедентного введения в международную практику карательных санкций, означающих блокаду целых стран). Но, как ни странно, судья (то есть Москва - К.М.) до сих пор благосклонен к боксеру, сидящему в зеленом углу с символом полумесяца".

Джордж Буш уже тогда позволил себе беспрецедентное вмешательство во внутренние дела СССР, резко отозвавшись о состоявшемся 18 июля 1988 года рассмотрении Президиумом Верховного Совета СССР решения областного Совета ИКАО от 20 февраля 1988, согласно которому область выходила из состава Азербайджана и переподчинялась Армении. Президиум Верховного Совета СССР отменил решение областного Совета НКАО, и Буш заявил по этому поводу: "Дешевый фарс... в СССР нет и не может быть народовластия", присовокупив к этому еще и свои суждения о "присущем коммунизму цинизме".

В 1988-1990 годы ряд парламентов, в том числе Конгресс США и Европарламент, потребовал (!) от союзного руководства "такого решения карабахского вопроса, которое учитывало бы волеизъявление населения края" ("НКР: история и современность", Степанакерт, 1998, с. 14). А в 1989 году в ФРГ вышла книга Тесы Хофман под совсем уж откровенным названием "Танки против перестройки", столь же грубо и конъюнктурно трактовавшая одну из самых сложных и запутанных проблем региона. Все это указывало на очевидную вписанность провинциального, на первый взгляд, конфликта в "макроформат", в сценарий приближающегося финала "холодной войны" и событий в Восточной Европе - что, впрочем, вовсе и не скрывалось армянской стороной.

Так, Шаген Мкртчян, автор книги "Арцах" (Ереван, "Айастан", 1991 год), прямо проводит параллели: "Великий гуманист Сахаров также побывал в Карабахе и его столице. Он не сделал различия между Чехословакией 1968 года и Карабахом 1988 года - между Берлинской стеной и Лачинской дорогой, между правом на самоопределение ПриБалтики и Арцаха" (Курсив мой - К.М.).

Разумеется, у столь тождественных концепций должны были существовать и тождественные "спонсоры"; и в том, что касается высшего советского руководства, то армянская сторона позже сама назвала одного из них: А.Н.Яковлев. Выпасавший самое радикальное, каунасское, крыло литовского "Саюдиса", что известно со слов первого министра охраны края (то есть министра обороны) Литвы г-на Буткявичуса, он не оставил своим вниманием и Карабах. "Голос Армении" писал 18 мая 1993 года, когда московские опекуны уже бросили Карабах на произвол судьбы, ибо "мавр сделал свое дело": "...Для нас полезно вспомнить, что именно Александр Яковлев и его окружение сыграли большую роль в стимулировании карабахского процесса (сбор подписей в Карабахе и др.), и они же потом, когда уже произошли Сумгаит, Кировобад и Баку, резко переменили позицию и выступили против законного требования армян, подтвержденного результатами карабахского референдума".

Они, как и Маргарет Тэтчер, выступали за целостность Азербайджана - прекрасно понимая, что теперь подобное решение вопроса в форме возвращения к status quo уже невозможно, и, стало быть, преднамеренно толкая регион к настоящей войне. Ибо уже пролилась кровь, и немалая, забыть погромы в Сумгаите и Баку было невозможно; не могли, в раскаленной атмосфере, вернуться на прежние места своего проживания и сотни тысяч беженцев - ни армяне, ни азербайджанцы. Предлагать в этих условиях детсадовское "замирение" значило лишь сознательно бередить открытые раны. И "процесс пошел", развиваясь из стадии каких-то почти первобытных столкновений толп людей, вооруженных примитивными орудиями крестьянского хозяйства, а в лучшем случае охотничьими ружьями (парадоксальным образом эти стычки слагали системную целостность с мощной демонстрацией военной техники Запада в Заливе), до перестрелок из автоматического оружия. А там дело дошло и до тяжелых вооружений - распад СССР предоставил в распоряжение союзных республик, ставших независимыми государствами, целые арсеналы; и это уже была настоящая война, в ходе которой на поле боя на основе начальных примитивных групп самообороны родилась карабахская армия, по мнению Ряда экспертов, самая боеспособная в регионе.

Формирование ее началось параллельно с операцией "Кольцо", с апреля по август 1991 года проводившейся силами МВД и МО СССР. Операция эта - одна из самых мрачных страниц в истории конфликта, многие ее эпизоды остаются неясными до сих пор, однако в целом она имела антиармянский характер, явив собою грубую попытку решить вопрос простейшим образом - посредством депортации армянского населения из ряда "острых" районов: Ханларского, Шаумянского, Шушинского и Гадрутского. Было изгнано население 24 сел (по другим данным - 65), общее число беженцев превысило 100 тысяч, а особо грубой зачистке в апреле-мае 1991 года подверглись армянские села Геташен и Мартунашен (азербайджанское название - Чайкенд), что вызвало ожесточение против России уже среди армянского крестьянства - впервые в истории.

Однако было бы ошибкой рисовать армянскую сторону исключительно в ангельски страдательном образе, да этого и не бывает в межэтнических конфликтах. Со слов людей, служивших в это время в Карабахе и хорошо знакомых с ходом операции "Кольцо", картина предстает еще более мрачной и отталкивающей, нежели была бы она в случае пусть односторонней и ошибочной, но все же честной и принципиальной поддержки СА одного из участников конфликта. В действительности же иные офицеры, и таких было немало, соглашались - за плату, разумеется, - сдавать военную технику (с экипажами) в "аренду" и армянам, и азербайджанцам; так что, случалось, один и тот же взвод в один и тот же день стрелял и по армянским, и по азербайджанским селам. Увы, в распадающемся государстве неизбежно распадается и армия, а дни жизни СССР были сочтены.

Но не только проявления низости и корысти отметили закат великой армии великой страны. Были те, кто самоотверженно - "душу свою за други своя" - становился меж враждующих сторон, свято веруя, что защищает Советский Союз, уже приговоренный за их спиной к смерти соучастниками небывалого в истории сговора. Так погиб один из последних настоящих героев Советского Союза (не путать с тремя "героями августа 1991") полтавчанин Олег Бабак, лейтенант 21 бригады особого назначения МВД РФ (Софринской), которая с июня 1989 года по июль 1991 года выполняла боевые задачи в Баку, Нагорном Карабахе, в районе армяно-азербайджанской границы. 7 апреля 1991 года, в Светлое Воскресение, лейтенант Бабак, начальник заставы в крохотном горном селе Юхары Джибикли на границе Азербайджана и Армении, погиб в бою на участке дороги Горис-Кафан - по всем признакам, от пули армянских боевиков-федаинов. Русская армия уже не была неприкосновенной и для них.

На этом фоне группы самообороны, возникшие в Карабахе еще осенью 1988 года (тогда же был образован и областной штаб сил самообороны Арцаха, в который вошли командиры всех групп), начали сливаться во взводы и роты, и уже в конце 1991 - начале 1992 года в Карабахе их было образовано около 10, и они объединили более тысячи добровольцев. Так Карабах - первым среди всех так называемых "самопровозглашенных государств" - сделал шаг к формированию регулярной армии, создав прецедент, которому вскоре последовали и Приднестровье, и Абхазия. Опираясь пусть на маленькую, но уже организованную военную силу, руководство Нагорного Карабаха сделало важнейший после 20 февраля 1988 года политический шаг: 2 сентября 1991 года в Степанакерте состоялось совместное заседание Нагорно-Карабахского и Шаумянского районных советов. Оно-то и приняло постановление, в соответствии с первым пунктом которого была провозглашена Нагорно-Карабахская республика. В ее состав вошли территории НКАО и Шаумянского района.

Азербайджан, разумеется, воспринял это как вызов, и 25 сентября того же года Степанакерт впервые был обстрелян из Шуши ракетной установкой тина "Алазань", что в дальнейшем обрело систематический характер. При этом город подвергался ракетному обстрелу с четырех сторон, хотя в нем еще размещался личный состав 336 мотострелкового полка, и армянская сторона до сих пор укоряет "русских" за невмешательство. Однако Советская армия после распада Союза была уже окончательно обездвижена. Апеллировать теперь следовало к России, но Нагорный Карабах, где референдум по вопросу о государственной независимости состоялся 10 декабря 1991 года, сразу после Беловежья, в отличие от других "непризнанных" (Южной Осетии, Приднестровья, Абхазии), ни разу за все время не подтвердил формально желания следовать Гюлистанскому договору, то есть остаться в составе России, и было бы странно, в атмосфере разогретой "антиимперскости", России самой настаивать на этом.

Кроме того. напомню, что Левон Тер-Петросян потребовал вывода советских вооруженных сил еще в марте 1990 года, и потому довольно странные впечатления производят сетования Сенора Асратяна ("Гоямарт. Краткий очерк о боевом пути армии Обороны НКР", Степанакерт, 1992 год) по поводу вывода, 10 марта 1992 года, 336-го полка: "Тем самым с повестки дня был снят вопрос защиты народа, проживающего на южных рубежах некогда "единой родины"... Все было брошено на произвол судьбы. Оставалась только надежда на собственные силы".

Для укрепления этих сил карабахцы не останавливались даже перед такими акциями, как разоружение выводимых советских частей. Так, в декабре 1991 года при выводе Саратовского полка МВД они заполучили около 1000 автоматов, пулеметов; при выводе 336-го полка им досталось примерно треть вооружений, в том числе около 30-40 единиц БМП (записано со слов очевидца).

Если это действительно имело место (а скорее всего так, и подобный метод самовооружения практиковался и другими "непризнанными" и, стало быть, не имеющими права на свою долю при разделе советского военного имущества), то вряд ли можно сомневаться, что подобное было возможно лишь при достаточно вялом сопротивлении "разоружаемых". И такова была та единственная форма, в которой армия переставшего существовать государства еще могла оказать поддержку "народу, проживающему на южных рубежах".

Отныне ему предстояло выстаивать самостоятельно - и это в условиях, когда Азербайджан располагал теперь и авиацией (около 120 боевых самолетов), и частью Каспийской флотилии (15 боевых кораблей). Разумеется, Карабах в какой-то мере опирался на поддержку Армении (например, получая от нее горючее на протяжении всей войны, а также помощь в приобретении вооружений). По многим признакам, была поддержка и более серьезная. И хотя Армения отрицает участие своих вооруженных сил в войне НКР с Азербайджаном, многим западным обозревателям это кажется совершенно невероятным - с учетом того факта, что на стороне армяно-карабахских войск в наступлении участвовало немалое количество тяжелой техники, в том числе танки Т-72, штурмовые вертолеты МИ-24.

Правда, карабахцы, участники военных действий, уверяли меня, что первые танки (всего два) и первые "Грады" (тоже два) появились у них как трофеи и лишь в ходе боев за Шушу. И это сходно с тем, что происходило и в других "непризнанных", начинавших воину со стрелковым оружием, - в Абхазии и Приднестровье. Но, во всяком случае, Армения поставила вертолеты МИ-24 (этого никто не отрицает) и снабдила карабахские войска своими инструкторами, выделила финансы в бюджет Карабаха, а правительство Армении координировало всю армянскую военную помощь Карабаху. Однако главная тяжесть войны ложилась исключительно на него самого. И, надо сказать, боеспособность карабахских новорожденных частей, равно как и уровень стратегического мышления здесь оказались на несколько порядков выше, чем в Азербайджане, неготовность которого к эффективной обороне удивила экспертов и стала главной причиной неблагоприятного для него исхода войны.

Впрочем, счастье, особенно на первых порах, вовсе не всегда улыбалось армянской стороне. Более того: после успешной ликвидации карабахцами опорной базы азербайджанского ОМОНа в районе Кркжан города Степанакерта и ликвидации огневых точек в прилегающих к столице селах Малибейлу и Чушчилар (21/22 января и 10 февраля 1992 года), 23 февраля город вновь подвергся артобстрелу из Шуши, и, что еще больше осложнило обстановку, азербайджанцам удалось легко захватить агдамский окружной склад боеприпасов бывшей Советской армии, а это: 728 вагонов артиллерийских и 245 вагонов реактивных снарядов, 131 вагон боеприпасов к стрелковому оружию.

С этого момента начинают работать дальнобойные орудия из огневых точек, расположенных по всему периметру азербайджанско-карабахской границы. А наиболее мощные обстрелы велись из окружающих Степанакерт сел, в том числе - Ходжалы, где в феврале произошли трагические и до сих пор запутанные события. Карабахское командование стремилось во что бы то ни стало ликвидировать расположенный здесь азербайджанский плацдарм и тем самым разблокировать дорогу, соединяющую Степанакерт с пригородными селами. 15 февраля 1992 года карабахцы, заняв позицию в западной части села, потребовали от азербайджанцев покинуть его, обещая предоставить коридор.

О том, что произошло дальше, а особенно в ночь с 26 на 27 февраля, стороны рассказывают по-разному. Согласно армянской версии событий, всю ответственность за массовую гибель мирных жителей несут азербайджанские военные, использовавшие их в качестве живого щита, под прикрытием которого они возобновили обстрел Степанакерта. По азербайджанской же версии - армяне нарушили свое обещание предоставить свободный коридор и расстреляли поверивших им людей, число жертв среди которых заметно превысило цифру 20, называемую армянами. (Эта версия получила художественное воплощение в рассказе азербайджанского писателя Анара "Номер в отеле".)

Армяне полагают, что здесь имела место кровавая провокация со стороны азербайджанского Народного фронта, использовавшего события в Ходжалы для свержения президента Аяза Муталибова и прихода к власти самой радикальной части народофронтовцев во главе с Абульфазом Эльчибеем. И, в общем, того же мнения придерживается и сам Муталибов - лицо, безусловно, не заинтересованное в демонизации своей страны и своего народа, образ которых и так пострадал вследствие погромов в Сумгаите и Баку. А ведь Ходжалы потрясало воображение прежде всего уголовным характером примененного здесь террора.

Муталибов в своем интервью, данном "Независимой газете" по горячим следам событии (2 апреля 1992 года), не только не отрицал этого, но и объяснил потрясающую жестокость убийц именно внутриазербайджанской политической мотивацией.

"Вопрос. Что вы думаете о событиях в Ходжалы, после которых вы ушли в отставку? Трупы ходжалинцев были найдены недалеко от Агдама. Кто-то сначала стрелял в ноги, чтобы они не могли уйти дальше. Потом добивали топором. 29 февраля мои коллеги снимали их. Во время съемок 2 марта эти же трупы были скальпированы. Какая-то странная игра....

Ответ. Как говорят те ходжалинцы, которые спаслись, это все было организовано для того, чтобы был повод для моей отставки. Какая-та сила действовала для дискредитации президента. Я не думаю, чтобы армяне, очень четко и со знанием дела относящиеся к подобным ситуациям, могли позволить азербайджанцам получить разоблачающие их в фашистских действиях документы. Можно предположить, что кто-то был заинтересован в том, чтобы потом показать эти кадры на сессии ВС и все сфокусировать на моей персоне..."

К тому же, напомнил Муталибов, еще до событий в Ходжалы он отдал и по нему, и по Шуше распоряжение немедленно вывозить женщин и детей в случае угрозы оккупации или блокады. Однако в Ходжалы оно почему-то не было исполнено.

"Рука из тени" здесь слишком очевидна - как была она очевидна в Сумгаите и Баку, Тбилиси и Вильнюсе, как позже будет очевидна в Самашках, Буденновске и Алхан-Юрте. Именно эта "рука" всегда пожинает урожай подобных акций, и в Азербайджане он оказался богатым. С приходом к власти откровенно протурецкого Народного фронта война неизбежно приобрела более ожесточенный характер, нападки на Москву, будто бы поддерживающую армян, стали просто оголтелыми, и все это, вместе взятое, позволило сломать наконец ту "имперскую" лояльность, которая в массах азербайджанского населения была куда сильнее нежели, например, в православной Грузии - парадокс, который отмечал А.И. Деникин еще во времена Гражданской войны и который лишний раз ставит под сомнение слишком линейную схему Хантингтона. Резко выраженный курс Алиева на сближение с Западом и вхождение в НАТО вряд ли бы стал возможен без шока Ходжалы и последовавшего за ним промежуточного народофронтовского этапа, приведшего Азербайджан к военному поражению.

Сама же по себе победа Народного фронта, вполне вероятно, не стала бы возможна без кровавой недели 13-20 января 1990 года в Баку. События тех дней так сложны и запутаны, что требуют отдельного исследования. Однако без упоминания хотя бы их основных вех невозможно понять переход кризиса, пусть и острого, в войну.

Итак, 13 января 1990 года, в субботу (как и в Сумгаите, и Зорий Балаян полагает, что это не случайно: в эти дни "Кремль недосягаем, все на дачах") начался массовый, в основном армянский погром. Ему предшествовал многотысячный митинг, на котором, в соответствии с уже описанной мною технологией организации погромов, говорились зажигательные речи и распространялись страшные слухи об избиении азербайджанцев армянами. Речи эти сильно действовали еще и потому, что в Азербайджане вообще и в Баку, в частности и в особенности, уже находилось множество азербайджанских беженцев (общее их количество исчислялось уже сотнями тысяч); и эти люди, выбитые из жизненной колеи, отчаявшиеся, а порою уже полубезумные, самими собой свидетельствовали о том, что не все в звучавших речах может быть неправдой. Кстати, часть беженцев была задействована как "актив" погромщиков. Как и в Палестине, была продемонстрирована крайняя взрывоопасность этого явления, но Россия, похоже, не сделала никаких выводов для себя.

После митинга, по данным МВД СССР, около пяти тысяч человек рассеялись по городу, имея на руках адреса армянских квартир. Так было и в Сумгаите, и уже там это указывало на организованность, а не стихийность акции. Так что же говорить о Баку, большом, современном столичном городе? Погром в нем был явлением еще беспрецедентным в новейшей истории, и тут уж можно говорить о супер-организованности, о мощной "руке из тени", которая всю свою беспощадность явила 20 января 1991 года, в день ввода частей Советской армии в Баку. Он сопровождался таким "стечением обстоятельств", которое просто не могло быть случайным, но имело своей целью организацию максимально жестокого массового кровопролития.

Об организованном характере погромов говорит хотя бы тот факт, что незадолго до бакинских событий из заключения был освобожден некто Панахов, который еще в декабре 1988 года был "мотором" агрессивных, с призывами к резне, митингов. Еще тогда группа, в составе которой я ездила в Баку, пришла к выводу о специфической роли самого Панахова, полуобразованного рабочего 26 лет, и его небольшой организации в развивающемся процессе. Их функцией было осуществление смычки криминальных и субкриминальных слоев (актива погромов) с "высоколобыми" интеллектуалами (идеологами). Мне хорошо известно, что представленный нами отчет попал тогда на высокие уровни власти в Москве, но выводы сделаны не были. Впрочем, судя по развитию событий, они возможно, и были сделаны, но прямо противоположные тому, на что мы рассчитывали Между прочим, уже тогда в группе Панахова, с учетом афганского - и не только - опыта, разрабатывались приемы уничтожения танков, БТР, БМП в условиях города. Так что когда, по воспоминаниям генерала Лебедя, тульским и рязанским десантникам, входившим в Баку в январе 1990 года, через каждые два-три километра приходилось преодолевать капитально возведенные баррикады, когда на их пути наливники заливали дорогу бензином, поджигаемым затем летящими из виноградников факелами, это, конечно, не было импровизацией.

Никакого внятного объяснения не получило до сих пор и бездействие 35-тысячного контингента внутренних войск, с 3 января того же года уже находившегося в Баку, a та же дислоцированных здесь частей Советской армии. Особенно, коль скоро не могло не быть известно, что, как сообщит позже в своем докладе министр обороны СССР Язов, "накануне бакинских событий бандиты ограбили целые арсеналы пограничных застав... В другом месте они похитили 133 автомата, 500 гранат, огромное количество боеприпасов... В Агдаме азербайджанцы напали на радиолокационный взвод. Связали солдат, похитили 40 автоматов и вывели из строя радиолокационную станцию..."

Молчание - недельное! - Москвы в этой ситуации непостижимо. Для нормальной логики рассуждения, конечно. Как для нее же непонятно, почему столь большая толпа людей оказалась ночью на пути продвижения войск. Но это, повторяю, для нормальной логики. Действовали же законы теневой игры, и множество гражданских лиц (а в их числе несовершеннолетние) оказалось там, где оно оказалось, потому что кто-то знал о маршруте движения войск и кто-то специально вывел людей. Нечто подобное уже было в Тбилиси, год спустя будет в Вильнюсе, а потом - в августе того же 1991 года - повторится в Москве. К счастью, без таких человеческих жертв, но с ужасающими последствиями для самого СССР.

Неуклонная и нарастающая повторяемость подобных ситуаций, разворачивающихся по одному и тому же сценарию, конечно, не была спонтанной - напротив, здесь впору говорить о том, что именуется характерным "почерком преступления". И, разумеется, правы те, кто говорит о "руке Центра". Но только рука эта действовала в январе 1990 года в Баку вовсе не во имя сохранения СССР - как до сих пор продолжают твердить и в Армении, и в Азербайджане, - а во имя его разрушения. Десятилетие бакинских событий ознаменовалось обменом горькими упреками, но ни одна из сторон так и не обратилась с вопросами к М. С. Горбачеву, несомненно, способному лучше других объяснить стоившие столькой крови загадки минувших дней.

20 января 1990 года привело к падению первого секретаря ЦК КП Азербайджана Абдурахмана Везирова, которого сменил Аяз Муталибов, в свою очередь низвергнутый трагедией в Ходжалы. В марте 1992 года вооруженная оппозиция заставила его уйти в отставку, а в июне 1992 года президентом Азербайджана стал один из лидеров НФА Абульфаз Эльчибей, ярый пантюркист. Он пробыл у власти год - как полагают некоторые, и был выбран промежуточной фигурой, предназначенной вернуть к власти Алиева (а на причастность последнего к ходжалинским событиям откровенно намекала часть прессы). Но за этот год Азербайджан потерпел ряд сокрушительных поражений в войне.

Решающий перелом в ходе военных событий создала шушинско-лачинская операция (7-9 мая 1992 года), которой предшествовал также большой военный успех: овладение (26 февраля) аэропортом Степанакерта, удерживавшегося азербайджанскими омоновцами еще с 17 октября 1990 года.

7 мая 1992 года азербайджанская пехота и бронетехника, а также три боевых вертолета МИ-24 предприняли неудачную попытку штурмовать армянские оборонительные позиции на юго-востоке Степанакерта, а утром 8 мая карабахцы перешли в контрнаступление. К полудню оборона хорошо укрепленного, к тому же расположенного на возвышенности города была прорвана, а отряды, действующие в направлении горы Кирс, сумели взять под свой контроль магистраль Шуша-Лачин. Это был огромный успех, так как отныне Степанакерт получал прямой выход на Армению.

К 17 мая был установлен полный и окончательный контроль над всем Шушинским районом; 18 мая карабахцы вошли в Лачин и вышли к государственной границе Республики Армения. По сути, военными средствами оказался решенным вопрос, поднятый Верховным Советом ИКАО 20 февраля 1988 года и сыгравший столь роковую роль в судьбах СССР. Однако война на этом не была закончена. Она продолжалась еще более года, на протяжении которого Азербайджан задействовал все свои возможности, в том числе и силы дислоцированной в Гяндже (бывшем Кировобаде) бывшей 4-й армии. Массированное контрнаступление азербайджанских сил было развернуто по линии фронта протяженностью почти 120 километров и сопровождалось частичным успехом: так, армянам пришлось оставить большую часть Шаумяновского района, а во второй половине июня под артобстрелом оказался город Мардакерт, который, после массированной бомбардировки с использованием СУ-25, также был оставлен армянами.

Успехи были достигнуты азербайджанской стороной и на Кельбаджарском направлении, что привело к потере важнейшей автомагистрали Мардакерт-Кельбаджар, однако главная цель - овладение Лачинским коридором - так и не была достигнута. А на новую ситуацию Карабах ответил вначале введением чрезвычайного положения (18 июня 1992 года), а затем созданием, 15 августа, Государственного Комитета Обороны, который и довершил строительство регулярной армии, создав шесть оборонительных районов со структурой батальонов, рот, взводов и отделений. Завершение полупартизанского, "ополченческого" периода и окончательный перевод военных операций под единое командование укрепили в Нагорном Карабахе чувство самодостаточности, что позволило ему проигнорировать итоги проведенных без его участия 19 сентября 1992 года в Сочи закрытых переговоров министров обороны Азербайджана, Армении, Грузии и России, где было принято решение о прекращении огня, выводе из Нагорного Карабаха всех войск и направлении туда наблюдателей.

Здесь сказалось полное непонимание - в первую очередь Россией - новых реалий, возникших после распада СССР, того, что суверенизовавшаяся номенклатура бывших союзных республик в глазах "непризнанных" потеряла остатки легитимного авторитета, которым еще могла обладать в рамках СССР. С его крушением речь шла лишь о дележе оставшегося после него наследства, в том числе и властных полномочий, а такие вопросы всегда решались силой, какие бы нюансы ни привносило в способы таких решений подвижное время. И чем больше Россия, в глазах многих - главная виновница крушения Союза, пыталась давить своим былым авторитетом, тем более очевидной становилась его утрата - до полной фиктивности. В перспективе это открывало путь к интернационализации конфликтов на территории СНГ, к широкому привлечению к их урегулированию международных организаций, но поскольку последние все больше превращаются в инструменты Pax Americana, то тем самым Россия, вольно или невольно, именно этой Pax Americana и делегировала верховные полномочия и высшую легитимность.

Но это, так сказать, макроформат и глобальная перспектива. Что же до микроформата конкретной карабахско-азербайджанской войны, то Нагорный Карабах не счел (и вполне обоснованно) обязательными для себя условия перемирия, принятые на переговорах без его участия, и уже в сентябре военные действия возобновились с новой силой. Решающие бои развернулись в районе Лачинского коридора, именуемого в Карабахе "дорогой жизни" (по аналогии с Ладогой времен Ленинградской блокады. Как и создание ГКО, это была реминисценция Великой Отечественной войны. И то, что память о ней, уже рухнувшая в СНГ в целом, npодолжала жить в "непризнанных", оживая в подробностях их малых, но одновременно наделенных глобальным значением войн, - одна из самых драматичных и волнующих страниц в истории гибели второй сверхдержавы мира), ставшего в середине октября основным театром военных действии; 12 октября карабахским силам удалось овладеть горой Топагуч, где расположилась основная огневая точка противника, а два дня спустя - находившейся севернее горой Гочаз. Затем решающей стала линия Кичан-Вагуас, где 17 ноября произошел решительный перелом в войне в пользу НКР.

В международном плане репликой этим военным успехам Карабаха явилась очередная попытка мирного урегулирования (28 января 1998 года), к которой на сей раз были привлечена как НКР, так и США и Турция. Однако и она оказалась безрезультатной. 25 марта 1993 года началась операция по окружению азербайджанских войск в Кельбаджарском районе, 3 апреля кольцо окружения сомкнулось.

24-25 июня 1993 года азербайджанские войска оставили город Агдам, именуемый в Степанакерте "гнездом агрессора", где были сосредоточены крупные боевые силы азербайджанцев, объединенные в укрепрайон, и силовые структуры. Важность его усугублялась тем, что отсюда начинается важная трасса через НКР к иранской границе, что приобретало особое значение в контексте закрытия Турцией выхода Армении во внешний мир через свои границы.

После успеха в Агдаме оставалось провести еще одну крупную военную операцию - ликвидировать два пехотных полка АЗР, сосредоточенных в Кубатлинском и Зангеланском районах. По меркам карабахского конфликта это было немало и создавало перманентную угрозу Лачинскому коридору, для снятия которой военное руководство в Степанакерте разработало тактику создания "зон безопасности" вокруг столицы. Под номером третьим были определены четыре района юго-западного Азербайджана, так называемая Зангеланская дуга. Успех на этом направлении определился взятием райцентров Физули и Джебраила (соответственно 22 и 23 августа); 31 августа войска НКР вошли в Кубатлы и на ряде участков фронта оказались на расстоянии 4-5 километров от государственной границы Ирана, а это создавало качественно новую международную ситуацию, особенно с учетом бурных политических событий, совершавшихся за этот период в Азербайджане.

В июне 1993 года мятежный полковник Сурет Гуссейнов (позже выданный Алиеву Россией) вошел в Баку во главе верных ему отрядов и сверг президента Эльчибея. Последний бежал в родную Нахичевань, успев, однако, осуществить главное: после бегства Абульфаза Эльчибея к власти пришел опытный политик со спецслужбистским прошлым Гейдар Алиев, мастер интриги и маневра, который продолжил протурецкий и пронатовский курс Народного фронта, однако при этом сумел оживить в России иллюзии стратегического партнерства с Азербайджаном у многих достойных и опытных людей, включая покойного генерала Рохлина.

Между тем Турция зашла в своем неравнодушном отношении к событиям в соседних республиках так далеко, что уже в апреле 1993 года направила в районы границы с Арменией свои танковые части, механизированные и другие войска.

ВС Турции были приведены в повышенную готовность к действию "в любой чрезвычайной ситуации" после активизации армянских наступательных операций. То же самое повторилось в сентябре 1993 года, когда падение Зангелана создало непосредственную угрозу для Нахичевани (опорного региона нового азербайджанского президента), которую Турция, ссылаясь на ст. 3 советско-турецкого договора от 1921 года, считает в известной мере объектом своих гарантий. Тогда премьер-министр Турции Тансу Чиллер заявила даже, что она запросит разрешение парламента на ведение военных действий в случае, если Армения затронет какую-либо часть Нахичевани. Вопрос Нахичевани стал одним из главных и в ходе состоявшегося тогда же визита Чиллер в Москву.

Одновременно произошли инциденты с обстрелами с турецкой стороны российских пограничников, вместе с армянскими охранявших границу этой бывшей союзной республики с Турцией. И тогда же со стороны Азербайджана впервые на официальном уровне была озвучена мысль о приглашении в Нагорный Карабах сил НАТО в качестве миротворцев. Инициатива не получила развития и не встретила особой поддержки с американской стороны - думается, не в последнюю очередь в силу большого влияния армянской диаспоры в США. Кроме того - и это главное, - ситуация для подобных радикальных и весьма небезопасных действий еще не созрела. Политическая атмосфера в России бродила, а пуповина, связующая ее (как и другие бывшие союзные республики) с СССР, еще не была перерезана окончательно. А потому, с учетом полной нелегитимности упразднения СССР, была реальная возможность того, что - окажись шумно заявлявшая о себе патриотическая оппозиция субъектом подлинной политической воли - изменится и сам формат постановки вопроса.

Однако мысль была брошена, реакция России (оказавшаяся вялой на всех уровнях) прозондирована, и возникла новая ситуация, когда перспектива ввода в регион иностранного миротворческого контингента, пусть и гипотетическая, уже не отвергалась с порога. Иными словами, был создан прецедент, и он приоткрыл, каков может быть конечный результат нарастающей интернационализации "горячих точек" на постсоветском пространстве и прогрессирующей утраты Россией своей роли. Карабахский вопрос первым стал объектом такой интернационализации, и уже в феврале 1992 года Совещание по Безопасности и Сотрудничеству в Европе постановило созвать так называемую Минскую конференцию для определения статуса Нагорного Карабаха.

ОБСЕ - один из важнейших элементов сложной системы международных организаций, развивавшейся и разветвлявшейся после Второй мировой войны. В эпоху противостояния блоков каждая из двух сверхдержав, разумеется, стремилась, так или иначе, реализовать через эту систему свои собственные цели и интересы. Однако США делали это более бескомплексно и напористо, о чем еще в 1994 году откровенно поведал Б. Клинтон. В его ежегодном президентском докладе умелое использование Штатами международных организации как своей опоры в "холодной войне" трактовалось с нескрываемым восхищением: "После Второй мировой войны мы учли уроки прошлого. Перед лицом новой угрозы тоталитаризма наша великая нация приняла вызов времени. Мы выбрали путь развития международных связей, перестройки структур безопасности и лидерства. Решимость предыдущих поколений одержать победу над коммунизмом путем формирования новых международных структур (курсив мой - К.М.) позволила создать мир, который является более прозрачным, безопасным и свободным. Именно этот успешный пример вдохновляет нас на новый этап давней трудной борьбы - закрепить мир, завоеванный в холодной войне".

Здесь как раз будет уместно напомнить о различии понятий мip (вселенная) и мир (отсутствие войны), которого, к сожалению, не передает современная русская орфография. Какой мир пришел к ним, уже узнали сотни тысяч людей на том самом постсоветском пространстве, которое США намеревались более плотно перевести под свой контроль как часть мiра. Возможности России регулировать переговорный процесс, который избавил бы народы от каждодневных обстрелов, похорон, толп беженцев, по каналам тех же самых или их дочерних международных организаций чем дальше, тем больше обнаруживали себя как полностью несоразмерные возможностям США, резко возросшим с крахом СССР. И это - пусть не сразу - не могло не изменять баланс сил и геополитическую ситуацию отнюдь не в его пользу.

А потому еще тогда, когда в Карабахе шла воина, в январе 1992 года была предпринята первая попытка увязать урегулирование конфликта с весьма конкретными американскими интересами. Последние же напрямую увязаны со всем весьма сложным блоком отношении США с Турцией и Ираном. Турция - союзник и партнер по НАТО, Иран, - в особенности в начале 1990-х годов, - демонизируемый противник; и такое различие отношений продиктовало первый план решения карабахской проблемы путем территориального обмена между Арменией и Азербайджаном, известный как план Пола Гобла. Гобл, бывший специальный советник Госдепартамента США по проблемам бывшего СССР, выдвинул идею "обмена территориями, главным образом "коридорами" - Лачинским и Мегринским (южный район Армении, граничащий с Ираном). Тем самым Карабах напрямую соединялся с Арменией, Азербайджан же - с Нахичеванью. А поскольку последняя на северо-западе имеет небольшой (8 км), однако стратегически чрезвычайно важный участок общей границы с Турцией, с последней непосредственно соединялся бы и Азербайджан; и план, де-факто уже поддержанный вашингтонской администрацией, был категорически отвергнут и Ереваном, и Степанакертом. Последним - даже несмотря на то, что план Гобла решал проблему неанклавного существования НКР. Армян страшила опасность того, что стали называть "гигантизацией тюркского мира", особенно грозной в условиях потери общей границы с Ираном: это позволило бы сделать абсолютно глухой блокаду Армении и Карабаха со стороны Турции и Азербайджана.

Наконец, корыстный интерес США, стремившихся таким образом усилить нажим на Иран (возможно, даже попытаться расчленить его через раскачку северных, граничащих с Азербайджаном районов) был слишком очевиден, и план был отложен до лучших времен; однако от него не отказались, так как он исключительно благоприятен для реализации дальних целей реструктуризации Большого Среднего Востока; он создает условия для функционирования газопровода Азербайджан - Нагорный Карабах - Армения - Нахичевань, который может обеспечить весьма удобный маршрут транспортировки азербайджанского газа в Турцию, на важность чего недавно прямо указал Вашингтон. Сделано это было в ходе очередного визита сопредседателей Минской группы ОБСЕ по Нагорному Карабаху в регион конфликта летом 2000 года, и представитель США Кэри Кэвин заявил, что американская администрация реально надеется на реконструкцию этого газопровода с помощью международного сообщества сразу же после установления мира. Разумеется, без решения карабахской проблемы нельзя полноценно выстроить Великий шелковый путь.

Здесь, может быть, как раз и будет уместно уточнить это столь значимое для политических игр на постсоветском пространстве понятие. Речь идет, разумеется, не о конкретной тропе или колее, которую можно линией изобразить на карте. Российский историк А.М. Петров определяет его как "историко-культурный коридор международного общения, который тянулся от Китая до Черного и Средиземного морей" (А.М.Петров, "Великий шелковый путь". М., "Восточная литература", РАН, 1995, с. 18). И далее: "Это огромное, подвижное во времени историко-культурное пространство, по которому в древности и в средние века шло сухопутное и международное общение от крайних пределов Азии до стран Запада" (там же, с.46). Свое место в этом коридоре занимали в древности и страны Малой Азии, исторически тесно связанные с Арменией, и весь Кавказ как таковой, то есть Большой Кавказ. Но еще до начала эпохи Великих географических открытий океанические перевозки, по целому ряду причин, в том числе и климатических, начали теснить сухопутные, и к началу Нового времени "Великий шелковый путь как сквозной массив международного общения Евразии исчез". Попытки восстановить его предпринимали, в частности. Петр I, а затем Александр I, но они не увенчались успехом. Как считает Петров, по причинам, главным образом, климатическим и экономическим (дороговизна сухопутных перевозок).

Однако, на мой взгляд, свою роль сыграли и причины политические: держательница, на протяжении 300 лет, Сердцевинной Земли (Хартленда), Российская Империя, а за ней СССР так и не смогли связать западную и восточную оконечности пути, хотя и проложили в Причерноморье, на Кавказе и в Средней Азии мощную транспортную сеть, а затем и линии нефте- и газопроводов. Тем не менее им не хватило полноты политического и, тем паче, финансового контроля над древним "коридором". Средиземноморье всегда оставалось вне этого контроля, а нынешняя геополитическая конфигурация РФ, равно как и общий ее упадок вывели нашу страну из числа потенциальных держателей Великого шелкового пути (который, на пороге III-го тысячелетия, непременно включает - и это даже прежде всего - системы транспортировки энергоресурсов).

Напротив, для США, которые от РФ отличает комплексный, глобальный подход к региональным конфликтам на постсоветском пространстве, наступает звездный час.

Семь лет выжидания не изменили принципиально такого подхода, и в 1999 году ситуация была сочтена благоприятствующей возвращению модифицированного плана Гобла, о чем речь пойдет чуть ниже.

* * *

5 мая 1994 года при посредничестве России, Киргизии и Межпарламентской Ассамблеи СНГ в Бишкеке Азербайджан, Нагорный Карабах и Армения подписали Бишкекский протокол, на основании которого была достигнута договоренность о прекращении огня. Трехсторонняя договоренность о таком прекращении огня была подписана 12 мая 1994 года. Линия соприкосновения войск, сформировавшаяся на этот момент, стала фактической границей НКР. Под контроль последней перешло 9% территории Азербайджана, и новое положение позволило карабахцам в три раза сократить фронт противостояния, довести до уровня необходимой достаточности обороноспособность, а также - что особенно важно - исключить анклавность НКР. Соответственно, Азербайджан частично контролирует Мардакертский и Мартунинский районы бывшей НКАО. Огромное число беженцев покинуло территории, прилегающие к линии огня: азербайджанцев - 420.000, армян (из Карабаха) - 61.000, что составляет примерно одну треть населения НКР на 1998 год.

В этом неустойчивом равновесии и застыла ситуация, так и не разрешенная за прошедшие с тех пор шесть лет. И хотя хрупкий мир сохранился, несмотря на спорадические и довольно бурные перестрелки, отмечавшие первые его годы. Минский процесс продолжает буксовать, и все попытки урегулирования разбиваются об утопичность исходной посылки, о возвращении к status-quo накануне войны. Нельзя не понимать, что НКР никогда больше не согласится на анклавное существование; а до полного урегулирования вопроса беженцы - ни армяне, ни азербайджанцы - не вернутся к покинутым очагам ни под какие гарантии сопредседателей Минской группы ОБСЕ. Покинутые ими районы, где, в основном, шли жестокие бои, обезлюдели, и даже исторический Гюлистан теперь является пустынным, заброшенным памятником былой исторической активности России на этом направлении.

Впрочем, таким ли уж пустынным? В прессу просочились слухи, что азербайджанские власти активно заселяют Шаумяновский район, граничащий с НКР (а именно здесь, напомню, находится Гюлистан) чеченцами. Говорят, что речь идет о беженцах, но ни подтвердить, ни опровергнуть это не представляется возможным - как, впрочем, и самый факт заселения. Но если он и впрямь имеет место, то вряд ли район и впрямь заселяют беженцы: зачем бы последние потянулись из одной конфликтной зоны в другую? Скорее всего, это боевики, и в Карабахе извлекают отсюда свои выводы. Тем более, что уже в 1992-1993 годы, когда бои на карабахских фронтах были в самом разгаре, Шамиль Басаев заявил, что поведет своих бойцов на Карабах, чтобы освободить его от "захватчиков-армян!". Действительно, чеченцы появлялись тогда на северном участке противостояния, но были разгромлены, а сам Басаев вернулся в Чечню - "бежал через оставленный коридор", как пишет в своих любезно предоставленных мне заметках участник почти всех карабахских сражений, бывший зам. командира 63-го СБ по воспитательной части старший лейтенант Артур Багдасарян. Артур сокрушается сегодня: знать бы тогда, кто перед нами, навсегда бы остался Басаев "где-нибудь в карабахской земле, и никто бы сейчас имени его не помнил". Но - не остался, а дальнейшее известно. Так почему бы чеченским боевикам не объявиться здесь вновь, хотя бы и в Гюлистане?

Закрепляя итоги Гюлистанского мира, Ермолов когда-то проявлял чудеса одновременно дипломатической изворотливости и столь присущей ему жесткости - какая ирония судьбы! Как, впрочем, и то, что именно здесь, на фронтах карабахской войны, впервые был опробован союз чеченских и афганских моджахедов, а также произошло массовое вхождение последних на территорию бывшего СССР: около полутора тысяч, в основном, боевиков из рассыпавшихся отрядов Хекматиара.

Сегодня ситуация армяно-азербайджанского противостояния чем-то напоминает израильско-палестинскую - не в плане стереотипных оценок участников конфликта, но по жесткости проблем, для решения которых требуются нестандартные подходы, а быть может, и перемена всей "оптики" вопроса. Ход событий в Закавказье явно подготавливает эту смену; и в любом случае ясно, что политическая конфигурация пространства будет не такой, какой была в СССР.

Ясно также, что, при всей остроте описанных противоречий, сфокусированных в проблеме Нагорного Карабаха, уже сегодня они предстают как всего лишь один из аспектов более масштабного процесса. Да и сам разлом между Арменией и Азербайджаном, как бы ни был он глубок, есть фрагмент разлома еще более глубокого, который грозит до неузнаваемости изменить политический и военный контур Закавказья (в пределе же - всего Большого Кавказа) в XXI веке. А тем временем "съеживается" присутствие здесь России, и масштабы такого процесса тем более впечатляют, что - в отличие от событии десятилетней давности - сегодня он идет почти спонтанно, с роковой необратимостью процесса естественного.

Вакуум, оставляемый ею, ощутим почти физически - вакуум политического, военного, экономического и, что особенно важно, культурного и человеческого присутствия. И если сегодня на улицах Степанакерта вам - уже достаточно нередкий случай - не ответят на вопрос, заданный на русском языке, то это будет выражением не политической позиции, как, например, в Прибалтике, а просто свидетельством новой ситуации, ситуации отдельного от России бытия. После стольких лет совместной жизни, а не просто политического партнерства, это не может не поражать и не восприниматься как факт большого политического значения, хотя последнее еще мало осознается в России.

Между тем попытка превратить членов семьи в партнеров (а именно таков и был смысл замены СССР на СНГ) реально обернулась быстрым расширением круга претендентов на партнерские и, весьма вероятно, более интересные для них связи, нежели утратившие свой особый облик отношения с Россией. Одним из первых и в самой грубой форме продемонстрировал это автор идеи евразийского союза, президент Казахстана Н. Назарбаев. Еще в 1994 году он высказался за военное присутствие США в регионе Каспийского моря и, как писала газета "Техран таймс", тем самым "открыл путь к усилению влияния США в регионе Средней Азии и Закавказье". Таким образом перечеркивалось также одно из важнейших положений Гюлистанского мирного договора между Россией и Персией, по которому за Россией закреплялось исключительное право иметь военный флот на Каспийском море; тезис же о жизненных интересах США в этом регионе получал весомую поддержку.

Россия на постсоветском пространстве стала заменимой (а это ведь и составляет самую суть партнерских отношений, отличая их от традиционных, "семейных"), и если это по каким-либо практическим причинам еще невозможно сегодня, то вполне может стать реальностью завтра - но желанно-то для многих уже сейчас. Таково новое качество общей складывающейся в СНГ ситуации, Закавказье же не только не является исключением, но, напротив, быстро формирует такой набор партнеров, который еще вчера можно было отнести к области чистой фантастики.

Об этом откровенно высказался министр иностранных дел Армении Вардан Осканян, комментируя тенденции, заявленные Россией при проведении в начале 2000 года "Кавказского саммита", когда Москва попыталась - не слишком успешно - создать единую систему безопасности с республиками Закавказья. Но, похоже, поезд уже ушел, и даже Армения, официально заявляющая о военно-стратегическом партнерстве с Россией, сочла нужным слегка дистанцироваться от ее новой инициативы. По словам Осканяна, Ереван не намерен отказываться от своей формулы общекавказской безопасности, которая слагается из закавказского ядра и двух колец. Первое, согласно этому варианту, должны сформировать "региональные тяжеловесы" - Россия, Турция, Иран, а второе - "заинтересованные стороны", то есть США и Евросоюз. Таким образом, России предлагается место значительное, но вовсе не исключительное; включение же в схему Турции показывает, какой путь пройден здесь за минувшие 10 лет. Это, конечно, результат работы США, и в Армении сегодня прекрасно понимают, что в новой геополитической ситуации, сложившейся в мире вообще и в данном регионе в частности, после крушения СССР, гарантом безопасности в отношениях со столь всегда опасным для нее соседом никак не может быть исключительно Россия - как то бывало раньше. Осканян формулирует это очень четко: "Отношения Армении с РФ и США основываются на принципах взаимной выгодности и партнерства. Чаша весов склоняется в ту сторону и в той степени, в какой та или иная ситуация будет отвечать интересам Армении" ("Независимая газета", 14 июля 2000 года).

Яснее не скажешь, а образ склоняющейся то в ту, то в другую сторону чаши весов отлично характеризует поведение в Закавказье и самого Запада, особенно США. Это очень наглядно проявилось как раз накануне "Кавказского саммита". В те дни Ереван, а затем и другие закавказские столицы посетили секретарь Госдепартамента США по делам СНГ Стивен Сестанович и представитель Вашингтона в процессе переговоров по Нагорному Карабаху в рамках Минской группы ОБСЕ Кэри Кэвин. Одновременно в посольстве США в Баку прошел форум по проблемам реализации энергетических проектов и урегулированию конфликтов (характерно это сопряжение) в регионе Большого Кавказа. Американские послы в странах Закавказья, Каспийского региона, в России и Турции за закрытыми дверями обсудили координацию дальнейших действий США по обозначенным проблемам. Одновременно был принят меморандум о перспективах расширения транспортно-энергетического сотрудничества между Азербайджаном и США. Таким образом, яйца снова были положены в две корзины, и это было продолжением магистральной линии, выбранной сразу же после крушения СССР.

Один из обозревателей справедливо отмечает: "Общая картина так называемой Большой Игры на Большом Кавказе отличается непостоянством приоритетов и общей беспринципностью провозглашаемых и реализуемых "игроками" внешнеполитических курсов".

Разумеется, такая характеристика в полной мере относится и к России, о чем чуть ниже. Но и Запад, чьими фаворитами Армения и Карабах надеялись видеть себя у истоков процесса, конечно же, не нашел нужным ограничиваться только одним партнером, обеспечивая свои многообразные и отнюдь не идеалистические интересы в регионе, громадное геополитическое и ресурсное значение которого известно с древности. Наибольшую последовательность проявила Англия, которая, начиная с визита Маргарет Тэтчер в Баку осенью 1992 года, явно склоняет свою чашу весов в сторону Азербайджана. В 1992 году Тэтчер, прибыв в Баку (в качестве представителя "Бритиш Петролеум", и этим многое сказано), открыто и твердо выступила в поддержку территориальной целостности Азербайджана, что было холодным душем для Армении и Карабаха. Но чему было удивляться? Великобритания вела себя. с точки зрения своих интересов, вполне логично, усмотрев в новых условиях возможность реализации тех планов, которые не осуществились в 1919 году. И уже осенью 1994 года президент "Бритиш Петролиум" Джон Браун высказался об этой своеобразной "каспийской ностальгии" вполне откровенно: "Можно отметить возвращение международных кампаний в Азербайджан впервые за последние три четверти века".

Число британских компании, работающих в Азербайджане, растет. Вложено более 1,5 млрд долларов. А в ходе визита Гейдара Алиева в Лондон в конце июля 1998 года британский премьер Тони Блэр заявил, что англо-азербайджанские отношения должны иметь характер стратегического партнерства, так как Азербайджан играет ключевую роль в регионе. В итоговой декларации было зафиксировано, что премьер-министр подтверждает позицию Великобритании в отношении суверенитета и территориальной целостности Азербайджана в рамках ОБСЕ. Алиев даже пошутил, что двум странам удалось создать конкуренцию между США и Великобританией. Разумеется, это преувеличение: сегодня у Англии не тот масштаб, что был в начале XX века. Но главное, вполне возможная экономическая конкуренция между ними ничего не меняет по существу: как и Блэр, Бжезинский считает Азербайджан одной из ключевых стран на постсоветском пространстве (две другие в этом списке - Украина и Узбекистан). И США, лидер Запада, конечно же, не откажется от обретенных здесь позиций, не оттолкнет Баку, хотя и применяет по отношению к нему политику кнута и пряника. В Ереване сегодня, в отличие от эйфории первых лет, это понимают - как и то, что строить отношения с Турцией так или иначе придется. Сколь бы неприятным сюрпризом ни явилось это для тех, кто еще в Союзе разыгрывал карту "турецкой опасности" и одновременно заигрывал с Западом, в своей одержимости генералом Поляничко словно напрочь забыв, что Турция является членом НАТО, теперь предстоит иметь дело с новой реальностью, возникающей на руинах СССР.

Томас Авенариус писал в декабре 1996 года в "Зюддойче цайтунг": "После распада СССР Запад также рассматривал Турцию как естественного поводыря для ставших независимыми центральноазиатских государств. Являясь партнером НАТО, она должна была стать противовесом России в данном регионе, а также не допустить здесь реализации амбиций Ирана". Турецкие радикалы усмотрели здесь свой шанс, и уже летом 1991 года лидер пантюркистской организации "Серые волки" А.Тюркеш в одном из своих интервью прямо увязал падение тогда еще дышавшего, но явно "на ладан", СССР с грандиозными перспективами, открывающимися перед "тюркской нацией". "Мы помним: в былые времена такие исконно тюркские регионы, как Казань, Астрахань, Крым и Туркестан, подвергшись кровавой агрессии царского империализма, были превращены в колонии". И даже более конкретно и адресно: "Армяне не должны забывать, что они с трех сторон окружены тюрками и судьбой обречены жить по соседству с ними. И так будет вечно".

Альпарасан Тюркеш выступил и на состоявшемся в 1994 году в Измире курултае "тюрок всего мира", и было бы наивно и недальновидно усматривать в его заявлениях лишь проявление экстремистской линии "Серых волков". Напротив, они, по сути, не заключали в себе ничего "экстремистского" по отношению к декларациям официальных лиц, отличаясь от них разве что более резкой лексикой. Тургут Озал в том же 1991 году заявил о "Великом Туркестане от Средиземного моря до Китайской стены".

А президент Турции Сулейман Демирель, будучи с официальным визитом в Молдавии, заявил: "Турция создает вокруг себя мирное кольцо, протянувшееся через Балканы, Черное море, Кавказ и Ближний Восток" ("Московские новости", №23, 5-12 июня 1994 года). В общем контексте конца XX столетия, а особенно после агрессии НА 10 в Косово это "мирное кольцо" похоже на часть "железного кольца" сенатора Уоррена. Ведь соединение военной мощи Запада с геополитическим положением Турции (проливы, роль моста между Европой и Азией) всегда было необходимым элементом планов масштабного геополитического окружения и разгрома России. Эталоном является Крымская война, а членство Турции в НАТО, военно-техническая мощь Запада и резкое ослабление России, при утрате ею ряда важнейших стратегических позиций на Черном море, в устьях впадающих в него крупных рек (особенно Дуная) и на Кавказе, придало старой схеме совершенно новые масштабы и актуальность.

Уже в начале 1990-х годов в Турции стали распространяться плакаты, на которых огромное пространство от Балкан до Китая было окрашено в цвета турецкого государственного флага, а пресса заговорила о "периоде великих чувств", переживаемом турками.

Разумеется, эти "великие чувства" не могли бы проявляться столь откровенно и на столь высоком, даже официальном уровне без ощущаемой за спиной поддержки Запада. И еще в 1994 году руководители стран НАТО отметили возрастание военно-стратегической роли Турции в связи с событиями на Балканах и в Карпатах. Это прекрасно понимают в Армении, основная ориентация которой остается прозападной, хотя, разумеется, и без той экзальтации, которая отличала начало борьбы за Карабах. В прошлом осталась и вызывающая антирусскость, однако те, кто поспешил сделать, исходя из очевидного усиления позиций Турции в Закавказье, слишком прямолинейный вывод о готовности Армении к новому тесному союзу с Россией (вплоть до вступления в Российско-Белорусский союз), получили холодный душ. Из реально действующих в Армении политических сил безусловной сторонницей такого вступления является компартия. Официальные же лица дистанцировались от высказанного Егором Строевым пожелания увидеть в скором времени Армению третьей участницей Российско-Белорусского союза. Роберт Кочарян счел даже нужным уточнить, что "на сегодняшний день подобный вопрос на повестке дня не стоит".

Конечно же, следует учитывать, что такое дистанцирование от слишком тесного сближения с Москвой было продемонстрировано президентом Армении вскоре после трагических событий 27 октября 1999 года в парламенте республики, относительно которых есть немало оснований полагать, что они были ответом самых влиятельных мировых сил на попытки убитых в тот день армянских лидеров Вазгена Саркисяна и Карена Демирчяна проводить слишком независимую политику в регионе. Тем не менее, подобное заявление на фоне летнего визита самого Кочаряна в США на празднование 50-летия НАТО (в разгар агрессии блока против Югославии, именуемой "другом и союзником"), прекрасно иллюстрирует ту реальность "множественности партнеров", которая сложилась на сегодня в СНГ и которая, видимо, устраивает и Армению, несмотря на понятные опасения, внушаемые усилением Турции. Армения, однако, надеется (и не без оснований), что США сумеют удержать своего союзника по НАТО под достаточным контролем для того, чтобы не позволить истории армяно-турецких отношений повториться в самой мрачной их форме. Именно полагаясь на это, Армения ни разу не выступила против привлечения Турции к урегулированию конфликта в качестве посредника.

А весной Пол Гобл организовал встречу Левона Тер-Петросяна и Гейдара Алиева в Стамбуле - примерно тогда же, когда газета "Джорнэл оф коммерс энд коммершл" сообщила о сенсационном американском предложении послать подразделения американских миротворческих сил на Кавказ с тем, "чтобы положить конец войне между Арменией и Азербайджаном" ("Сегодня", 7 июня 1997 года). Примерно тогда же и тот же Гобл сумел организовать поездку старшему брату армянского президента Тельману Тер-Петросяну, директору одного из крупнейших предприятий Армении, в Восточную Анатолию, куда турецкие власти вообще-то армян не пускают.

Соответственно, даже в самый разгар войны, в 1993 году, несмотря на большое возбуждение общественного мнения в Турции, резкие выступления националистов и исламистов в меджлисе и даже решительные требования "незамедлительного вывода армянских войск с оккупированных азербайджанских территорий", звучавшие на самом высоком уровне, Сулейман Демирель заявил, что военного вмешательства со стороны Турции не будет, поскольку к этому отрицательно относится "мировое сообщество".

Все это порождает в Армении чувство безопасности, достаточное для того, чтобы не бросаться обратно в объятия России, чьи возможности глобального и даже регионального влияния здесь сегодня оценивают достаточно трезво. При этом, разумеется, не могут не вызывать тревоги особые отношения Турции и Азербайджана, проявившиеся не только во взаимном награждении глав государств (Алиев наградил Демиреля высшим орденом Азербайджана "Истиглал", а Димирель Алиева - орденом Ататюрка), хотя такие символические жесты всегда чрезвычайно значимы; однако еще важнее та реорганизация азербайджанских вооруженных сил, которая активно идет под опекой Турции. Азербайджанская армия переводится на бригадную основу и турецкие стандарты ведения боевых действий. В ее подразделениях действуют турецкие военные советники. А в сфере военного обучения по различным специальностям, организованного на базе бывшего Бакинского общевойскового училища, где еще в первые годы независимости преподавали бывшие офицеры СА, в основном славяне, сейчас преобладают турки. В Пакистане, а также в Турции, США и других странах НАТО прошли офицерскую подготовку тысячи азербайджанских военнослужащих, боеспособность и вооруженность армии АР повысились. Уже к середине 1997 года военный потенциал Баку, по некоторым экспертным оценкам, в два раза превысил потенциал Еревана, а с карабахским стал просто несоизмерим. И даже если отнестись к таким оценкам с обоснованным скептицизмом, ясно, что ситуация почти полной беспомощности азербайджанской армии периода 1991-1994 годов вряд ли повторится.

На этом фоне не пустой фанфаронадой прозвучало заявление министра o6opоны Азербайджана генерал-полковника Сафара Абиева, сделанное летом 1999 года во время визита делегации вооруженных сил Пакистана в Баку, о возможности восстановления территориальной целостности Азербайджана силой. Вряд ли подобные заявления делаются без предварительного зондирования почвы в Анкаре или даже Вашингтоне. Но целью своей они имеют скорее не прямое развязывание военных действий, а поддержание нужного градуса напряженности в регионе, позволяющей США, умело лавируя междy сторонами конфликта, наращивать свое присутствие здесь, что на сегодняшний день, по многим признакам, является для единственной сверхдержавы задачей номер один, подчиняющей себе даже "нефтяную" политику. Такую позицию открыто обозначил посол США в Азербайджане Стенли Эскудеро, заявивший летом 1999 года, что Азербайджан представляет большой интерес для США не только ввиду своих энергозапасов, но и как "ключевая в геостратегическом плане страна региона, обеспечивающая надежную связь центральноазиатских государств с Западом" ("Независимая газета", 03 июня 1999 года).

А на упомянутом форуме, состоявшемся в Баку в начале 2000 года, спецпредставитель президента и госсекретаря США в регионе Каспийского бассейна Джон Вулф, назвав самым большим успехом только что подписанное в Стамбуле соглашение по нефтепроводу Баку-Джейхан, особо подчеркнул, что "проект не только имеет целью наладить экономическое сотрудничество стран региона, но и является вспомогательным средством для укрепления там безопасности".

* * *

Общей стратегией США после распада СССР стал захват как можно большего числа его ресурсных территорий, и притом - вовсе не обязательно с целью немедленной эксплуатации, но для создания "заделов" на будущее, а также в целях более прочного привязывания соответствующих государств к северо-атлантической колеснице с параллельным отчуждением их от России. Для этого со странами СНГ заключались и заключаются многочисленные контракты на освоение нефтяных и газовых месторождений в Каспийском регионе и странах Центральной (бывшей Средней) Азии. Никто, однако, не стремился ни к быстрому их освоению, ни к вложению крупных инвестиций. Ресурсы "столбятся" на будущее, но, главное, возникает повод к объявлению соответствующих территорий зоной жизненных интересов США. Аналогичный взгляд на значение Азербайджана для обеспечения "господства Америки" развивает Бжезинский в "Великой шахматной доске": "Несмотря на ограниченные территориальные масштабы и незначительное по численности население Азербайджан с его огромными энергетическими ресурсами также в геополитическом плане имеет ключевое значение. Это пробка в сосуде, содержащем богатства бассейна Каспийского моря и Средней Азии... Независимый Азербайджан, соединенный с рынками Запада нефтепроводами, которые не проходят через контролируемую Россией территорию, также становится крупной магистралью для доступа передовых и энергопотребляющих экономик к энергетически богатым республикам Средней Азии" (соч. цит., с. 62).

Иными словами, нефть, помимо значения, которым она обладает сама по себе, становится еще и мощным инструментом политической игры, а потому и мифотворчества, где реальные цифры и факты входят в некое виртуальное поле, которым каждый из участников "Большой Игры" манипулирует в своих целях и в меру своих возможностей. Отсюда - множественность "проектов века", возникающих, словно мыльные пузыри, отсюда же жесткая игра вокруг путей транспортировки "черного золота", самым ярким и масштабным примером чего является победа варианта Баку-Джейхан на саммите ОВСЕ в Стамбуле. Но это - финал, которому предшествовала сложная и продолжительная интрига, не миновавшая также и Нагорный Карабах.

Так, когда в сентябре 1994 года (то есть вскоре же после прекращения огня) был подписан нефтяной контракт между Азербайджаном и западным консорциумом по освоению месторождений в Каспийском море и встал вопрос о ее доставке в Западную Европу, Вашингтон, Лондон и Анкара предложили вариант транспортировки через НКР, Армению и Турцию - в противовес "российскому" варианту. Прибывший осенью в Ереван и Степанакерт лорд Шеннон заявил в беседах с армянскими политиками: "Если вы согласитесь на транспортировку нефти через вашу территорию - наступит мир, а Карабах станет независимым". По имеющейся информации, аналогичные предложения поступали и по неофициальным каналам, в том числе через Баку (!), и нельзя сказать, что руководство Армении оставалось к ним безучастным. Именно на этот период приходится пик "протурецкого" курса Левона Тер-Петросяна. И тогда же армянские власти провели ряд акций, явно имеющих характер примирительных жестов в адрес Турции, в частности осуждение армянским судом группы курдов и армян за попытку переправить из Армении в Турцию оружие для курдских партизан, а также запрет президентом Тер-Петросяном партии "Дашнакцутюн" с ее резкой антитурецкой направленностью.

Эксперт Госдумы РФ по бывшим республикам Закавказья Амаяк Оганесян отметил тогда, что новая политическая элита Армении и прежде всего Левон Тер-Петросян, проторяя дорогу для нового мирового порядка, провозглашает курс на отход от России, а также на историческое примирение с Турцией как "демократическим", "цивилизованным" и "миролюбивым" государством ("Независимая газета", 14 апреля 1995 года).

"Карабахский" вариант прокладки трубопровода (поспешно названный вторым "контрактом века") уже давно мирно почил - и не только по причине неуступчивости армянской стороны в вопросе возвращения Азербайджану захваченных в ходе войны территорий, но и потому, что своим появлением на свет он был обязан царившей в Грузии нестабильности. С тех пор ситуация изменилась, отношения Грузии и Турции переживают медовый месяц, и консенсусное решение было принято в Стамбуле. Оно еще раз подтвердило, что политическое значение нефти сегодня в процессах, разворачивающихся на территории СНГ, едва ли не превосходит ее энергетическое значение. Специалисты считают, что запасы азербайджанской нефти не превышают 1 млрд баррелей (скорее даже меньше); а себестоимость ее добычи многократно превосходит аналогичные показатели Саудовской Аравии и Ирака.

Занижение? Совет по национальной безопасности США запасы каспийской нефти оценивал много выше, но и США не торопятся с инвестициями в нефтедобычу, что подтверждает исключительную политизированность проблемы нефти на переломе тысячелетий.

Азербайджан, эта, по выражению Гейдара Алиева, "нефтяная академия", стал страной, где такой процесс развернулся почти в лабораторно чистом виде - не только потому, что он обладает "впечатляющими нефтяными запасами", но и потому, что занимает стратегическое положение на пути транспортировки нефти и газа в западном направлении с территории всего Каспийского бассейна. А это определяет судьбы всей "БОЛЬШОЙ Игры", одна из важнейших стратегических целей которой - связать "новым шелковым путем" Европу, Закавказье (если удастся, то и весь Кавказ), бывшую Среднюю Aзию и Китай в обход России. А старую истину о том, что торговые пути легко превращаются, в случае необходимости, в военные, напомнил Строуб Тэлбот, как мы видели, прямолинейно увязавший проекты "нового шелкового пути" с расширением НАТО на Восток - вплоть до Великой китайской стены. А в 1995 году турецкий журнал "Ипекйолу" конкретизировал план "Великого шелкового пути" как прокладку стратегической железнодорожной магистрали от Тираны до Пекина (через Болгарию, Турцию, Азербайджан, Иран или Армению, Среднюю Азию), обозначив глобальные политические цели проекта: "ос-лабить влияние Греции на Балканах" и "уменьшить зависимость республик Центральной Азии от России". "Но это, - напомнил уже тогда российский комментатор материала в "Ипекйолу", - лишь повторение прежнего плана создания "Великой Турции" (июнь 1914 года), соглашении 1918 года между Турцией и "демократическими" Грузией и Азербайджаном о "керосинопроводе" Баку-Батум и об использовании грузинских железных дорог" ("Правда", 6 декабря 1995 года).

После событий в Боснии и Косове, после апробации проекта Баку-Джейхан такие аналогии обрели еще большую актуальность.

За этой стратегией стоят бывшие советники президента США по национальной безопасности Брент Скоукрофт и Збигнев Бжезинский, бывший секретарь Джеймс Бейкер и многие другие знаменитости эпохи "холодной войны", что связывает ее, Великий шелковый путь, Каспийский бассейн и всю "горячую дугу" - от Балкан, через Кавказ, до Афганистана - в единое системное целое.

Сегодня контур ее в основных чертах оформлен, а Россия же за 10 лет утратила не только те права, которые давались ей международно признанными договорами и которым она могла наследовать как историческая преемница Российской Империи и СССР, но и реальный авторитет и силу культурного влияния, бывшего одним из главных инструментов ее исторического расширения. Это прекрасно понимают все участники процесса, что и определяет поведение равно Армении и Азербайджана. Оно, по сути, описывается одним словом - лавирование между НАТО и Россией, с остаточной военной мощью которой приходится считаться. Учитывая ее, каждая из сторон делает свои выводы. Армения, нынешнее геополитическое положение которой, разумеется, является для нее и источником перманентного риска, активно развивает сотрудничество с Россией в военно-оборонной сфере - ибо, как сказал премьер-министр Арам Саркисян, одновременно с президентом Кочаряном дистанцируясь от идеи вступления Армении в Российско-Белорусский союз, "стабильность Армении однозначно зависит от России".

Для укрепления своей стабильности Ереван укрепляет связи также и с Минском. Однако при этом Армения тщательно следит за тем, например, чтобы влияние русского языка не вышло в стране за очень строго обозначенные границы (осенью 1994 года пресса сообщила о создании Государственной языковой инспекции, призванной не допускать даже самого минимального употребления русского языка в делопроизводстве; Союз национальных общин, Международной Центр русской культуры "Гармония" и общество "Россия" заявили тогда протест; число русских школ за три первых года независимости сократилось до минимума, при этом поступление в них допускается лишь для детей от смешанных русско-армянских браков; по некоторым данным, были эксцессы недопущения даже и этого); можно даже сказать, культивирует определенный холодок в русско-армянских отношениях как нормальную отныне для них температуру. В сущности, возобладала тенденция, еще на заре XX века угаданная Эрном, а это придает российскому присутствию здесь специфический гарнизонный характер. Причем, в отличие от гарнизонности времен расширения влияния России, подобные островки ее военного присутствия сегодня вовсе не являются предвестниками ее более широкого, хозяйственного и культурного, пришествия. Они означают лишь то, что означают, то есть точки военно-стратегической опоры РФ за пределами ее собственной территории и более ничего. Это не мало, и этим следует дорожить, но для маниловских мечтаний о восстановлении прежнего формата отношений нет абсолютно никаких оснований.

Еще более утопическими выглядят надежды тех (а их немало среди военных, в том числе и высокого ранга), кто все еще полагают возможным тесное стратегическое партнерство с Азербайджаном. По целому ряду причин, в том числе и в силу выбранного им курса на не просто тюркскую, но турецкую идентичность, практически все политические силы Азербайджана сочли нужным для себя с той или иной степенью резкости заявить о разрыве исторического союза с Россией. Говорит Лейла Юнусова, сопредседатель партии "Вахтат" ("Единство"): "В Азербайджане нет ориентирующихся на Россию политических сил. В Азербайджане нет партий, выступающих за тесные отношения с Россией, но есть призывающие к сотрудничеству с Турцией. Население Азербайджана и России, несмотря на длительное пребывание в составе одного государства и сложившиеся связи, это не тяготеющие друг к другу общности.

Напротив, народы Азербайджана и Турции тянутся друг к другу. В Азербайджане турок считают кровными братьями... Туран всегда поддержит, а Иран оттолкнет - вот главная мысль "Легенды о Сиявуше"..." ("Общая газета", 8-12 февраля 1997 года).

Такое напоминание об исторической, а скорее даже историософской оппозиции Ирана и Турана вносит в вопрос дополнительную ясность: оно обязывает Россию покончить с рудиментами примитивных представлений первых лет перестройки о проиранской ориентации Азербайджана (прямолинейно "вычисляемой" на основе того факта, что азербайджанцы то" являются шиитами), которая никогда, несмотря даже на провокационные прорывы ирано-советской границы в годы буйства Народного фронта, не имела здесь глубоких корней.

Народофронтовское движение в Азербайджане было одновременно прозападным пантюркистским. Близкий к демократам-пантюркистам член редколлегии журнала "Центральная Азия" Хикмет Гаджизаде отмечает, вспоминая атмосферу десятилетней давности: "Общество было в восторге от капитализма, который должен был наступить сразу после того, как парламент примет соответствующее решение. Приезд в страну Маргарет Тэтчер осенью 1992 г. вызвал бурю восторга. Общество почти единодушно считало иранский режим рассадником мракобесия" ("Содружество НГ", № 7, 26 июля 2000 года).

Но уже в 1988 году, когда в Москве очень многие были убеждены, что в Баку чуть ли не все стены оклеены портретами Хомейни, приехав в республику, можно было сразу же убедиться в ошибочности такого представления. И в своем уже упоминавшемся докладе наша группа (Петр Гончаров, Александр Кривцов, Сергей Кургинян и я, автор этих строк отметила это, равно как и тяготение Народного фронта к светской тюркистской модели: "По данным аналитической группы, идеологема (конфронтации с Центром - К.М.) объективно оказывается в русле тюркизма в виде концепции объединения на принципах социально-культурной и традиционной общности без особого значения в этой идеологем религии и идей ортодоксального ислама. В базисном плане идеологема "тюркизма" подкрепляется идеей "вестернизации" экономики республики, ее отхода от центра".

И хотя с тех пор иллюзии родственного сближения с Турцией успели потускнеть (что также нашло отражение в рассказах Анара), а успехи "капитализации и вестернизации" заставили более 60% населения республики покинуть ее, новая элита (и ныне управляющая Азербайджаном, и та, что скорее всего придет ей на смену) вряд ли сойдет с уже проложенной колеи.

Кроме того, еще в октябре 1997 года в Страсбурге, во время сессии Совета Европы, оформилась структура ГУАМ, названная так по первым буквам наименований составивших ее государств: Грузия, Украина, Азербайджан, Молдова. В апреле 1999 года ГУАМ трансформировался в ГУУАМ, вследствие присоединения Узбекистана. Нельзя не обратить внимания на то, что структура объединила все три страны, которые Бжезинский называет ключевыми на постсоветском пространстве. Не зря же он отметил, что со временем ГУУАМ "может стать системой безопасности". От кого? Гадать не приходится - Киев и Баку выразили готовность предоставить свою территорию под базы НАТО, а Азербайджан, Грузия и Узбекистан вышли из Договора о коллективной безопасности (стран СНГ).

"ГУУАМ - первая группа, которая была создана на постсоветском пространстве без участия России. Это очень важно для будущего этого региона. Мы рассматриваем ГУУАМ как важный вклад в региональную стабильность. Мы поддерживаем усилия стран, направленные на более тесное сотрудничество в региональных вопросах. И когда я говорю "мы" - я имею в виду высочайшие уровни правительства США. Мы поддерживаем дальнейшее развитие ГУУАМ именно как региональной организации. Мы также приветствуем углубление связей между ГУУАМ и евроатлантическими структурами", - утверждает начальник отдела Совета национальной безопасности США Фрэнк Миллер ("Зеркало недели", Киев, 23 июня 2001 года).

Все это в немалой мере объясняет положение фаворита, занятое Азербайджаном в кавказской политике США, которые, удерживая его от прямой агрессии против НКР, тем не менее регулярно напоминают о своей поддержке территориальной целостности РА, как это сделал в ходе своего визита в Баку весной 1999 года специальный советник США по новым независимым государствам Стивен Сестанович.

Азербайджан отвечает взаимностью, не раз устами самого президента Алиева заявив о нежелательности российского присутствия в Закавказье. Такое заявление прозвучало и на Стамбульском саммите ОБСЕ 1999 года. А еще раньше, в декабре 1996 года, Алиев выразил желание видеть Азербайджан в НАТО, которое вновь подтвердил в ходе февральского визита 2000 года в Вашингтон. Одновременно он обозначил иерархию отношений: с Россией - "нормальные", с Соединенными Штатами - "партнерские и союзнические", а также "выразил сожаление" в связи с сохранением в Армении российского военного присутствия.

Если Россия (как на то указывают некоторые признаки) решит пойти навстречу и сократить свое военное присутствие в Армении, то это будет с ее стороны роковая ошибка. Ибо есть все основания сделать вывод, что в Азербайджане, в сложившемся ныне его политическом формате, у России нет перспективы даже и гарнизонного присутствия. Единственная точка такового - мощная Габалинская РЛС, несущая боевое дежурство с 1985 года, переживает нелегкие времена. На конец 2000 года межправительственное соглашение (между Азербайджаном и Россией) так и не было заключено, поскольку Баку выдвигает неприемлемые требования. Ощутимых сдвигов в этом вопросе не принес и визит президента РФ Путина в Баку, состоявшийся в январе 2001 года. А не далее как в сентябре 2000 года глава азербайджанского оборонного ведомства Сафар Абиев категорически опроверг сообщение ИТАР-ТАСС, согласно которому Азербайджан намерен войти в объединенную систему ПВО стран СНГ. По словам Абиева, "Азербайджан не изменил своей позиции и по-прежнему намерен сам охранять свои воздушные рубежи".

Более того, как сообщило агентство "Caspian", в Азербайджане вызывает протест развернутая в российских СМИ кампания по поводу будто бы грядущей смены геополитической ориентации Баку, которая остается протурецкой, прозападной и пронатовской. Перспективы расширения турецкого присутствия на Кавказе более чем реальны. 19 января 2000 года в Анкаре прозвучало экстравагантное заявление министра Турции по связям с тюркоязычными республиками бывшего СССР Абдулхалука Чея: "Россия слишком слаба, чтобы противостоять нам"; и потому, подчеркнул министр, следует переходить к созданию содружества тюркских государств. Ибо Турецкая Республика - "преемница Великой Османской империи". Впервые подобное преемство было обозначено столь откровенно (напоминая приведенные выше слова Коля в "Кавказском прорыве" и резко контрастируя с настойчивым открещиванием России от своего имперского прошлого), а оно диктует контуры расширения, далеко выходящие за пределы одного лишь тюркского ареала. Называются и Украина, и даже Иран, и трудно предположить, что Турция член НАТО, делает подобные заявления, не оставляющие камня на камне от нынешней конфигурации Сердцевинной Евразии, без хотя бы самой формальной предварительной консультации и согласования позиции. Да и международного скандала не последовало, а ведь можно себе представить резонанс аналогичного заявления кого-либо из российских официальных лиц!

Молчание в ответ на подобные заявления вполне согласуется с выбранной США тактикой создания "субимперий" как инструментов строительства глобальной империи Pax Americana. Обкатываются же такие проекты очень часто как раз в виде заявлений политиков не первого ранга.

Прагматичная американская политика отводит Турции на южных рубежах России примерно ту же роль, которая отводится Германии в Центральной и Восточной Европе. Согласно З. Бжезинскому, ее "доминирующая роль неоспорима", и покуда Германия удерживает в узде старых демонов национализма, она может выполнить огромную долю работы в интересах расширения Европы на восток, не ставя под сомнение первенство CI1JA.

Что до Турции, то она "стабилизирует регион Черного моря, контролирует доступ из него в Средиземное море, уравновешивает Россию на Кавказе, все еще остается противоядием от мусульманского фундаментализма и служит южным якорем НАТО" (З. Бжезинский, "Великая шахматная доска", М., 1999, с. 63).

Тем временем уже прозвучало предложение Турции к НАТО создать в Стамбуле штаб сил быстрого реагирования (СБР) Альянса, в зону ответственности которых будут входить Балканы, Кавказ и Средняя Азия. В состав СБР Турция готова выделить 3-й и 4-й армейские корпуса, дислоцирующиеся в Стамбуле и Анкаре. При этом первый будет находиться в состоянии повышенной боевой готовности. Основу СБР могут составить около 1,5 тысяч офицеров из стран блока, а при возникновении кризисных ситуаций их поддержат еще 50-60 тысяч военнослужащих. Считается, что такой группировке вполне под силу взять под охрану нефтепровод Баку-Джейхан. Однако это - крайний случай, и основной упор делается на превентивную работу: взаимодействие спецслужб Грузии, Азербайджана и Турции. В Грузии уже есть президентский указ, который определяет задачи национальной спецслужбы в этой сфере, подобный законопроект готовится и в Азербайджане ("Зеркало недели", цит.).

Сегодня, когда задача "уравновешивания России на Кавказе" ставится в официальных заявлениях турецкого правительства, речь идет уже о Большом Кавказе в целом. Премьер-министр Турции Бюллент Эджевит в одном из своих интервью прямо заявил, что считает Демиреля "отцом Кавказа", а сам Демирель в ходе визита в Тбилиси выступил с инициативой создания "Кавказского пакта" по безопасности и сотрудничеству в рамках ОБСЕ.

Как это ни парадоксально на первый взгляд, здесь на лицо развитие уже упомянутой инициативы, с которой еще 15 марта 1999 года выступил в Лондоне в Королевском институте международных отношений министр иностранных дел Армении Вардан Осканян, заявивший о необходимости создания в регионе принципиально новой организации по безопасности и сотрудничеству с участием Москвы, Анкары, Тегерана и трех закавказских республик. Затем об этом же официально заявил Роберт Кочарян в начале ноября на встрече с французским сопредседателем Минской группы ОБСЕ по Нагорному Карабаху Жан-Жаком Гаярдом. Именно эта идея легла в основу выступления главы армянского государства на декабрьском саммите ОБСЕ. Одновременно (в том же день!) Гейдар Алиев предложил подписать Пакт безопасности на Южном Кавказе - правда, исключив Иран и предложив включить США, на что, разумеется, Армения не возразила, тем более что США настаивали на скорейшем разблокировании армяно-турецкой границы. Не зря же на страницах прессы уже возник образ "армяно-турецкого танго", в котором Азербайджан претендует на "роль третьего" ("Независимая газета", 14 февраля 2000 года).

В самом деле, единство основного вектора (принятие концепции общей, под эгидой США, структуры безопасности) предстает гораздо более важным, нежели сохраняющиеся острые противоречия между Арменией и Азербайджаном по проблеме Нагорного Карабаха.

И как бы ни была неприятна России такая позиция ее былых исторических союзников, по-своему они правы и действуют, учитывая огромный опыт, накопленный регионом, где, по сути, историческую жизнь в III тысячелетии надеются продолжить остатки древних царств Большого Среднего Востока. А этот опыт показал, что накопленные здесь веками противоречия "засыпают", подобно притихшему на время вулкану, лишь в рамках тех громадных надрегиональных структур, которые принято именовать империями - независимо от того, называют ли они сами себя таковыми. В нашу эпоху превращенных форм такую роль все более очевидно играет вся центрированная на США система международных организаций и региональных пактов безопасности. Суетливость же России в том, чтобы "застолбить" за собой место лишь одного из участников глобального проекта, на авторство которого она даже и не претендует, лишь делает очевидной для всех утрату ею былых масштабов исторического творчества, со всеми вытекающими отсюда следствиями.

* * *

В конце XX века, 12 лет спустя после того, как на армянском плоскогорье прозвучали первые раскаты грома, ситуация здесь изменилась неузнаваемо. Отделение, притом многоаспектное, Закавказья от России стало совершившимся фактом. Очевидно также, что ни одна из сторон армяно-азербайджанского конфликта уже не считает ее исключительной держательницей ключей к его решению, и Роберт Кочарян, по оценкам наблюдателей, на саммите в Стамбуле открыто исходил из того, что главные рычаги процессов, разворачивающихся в Закавказье, находятся в руках Запада.

И словно бы для того, чтобы внести в вопрос полную ясность и покончить с иллюзиями, если они у кого-нибудь еще оставались, Москва продемонстрировала подчеркнутую холодность по отношению к своему "стратегическому партнеру" в ходе официального визита президента Армении в сентябре 2000 года. Многие газеты отметили почти вызывающее пренебрежение России официальным протоколом: при встрече в аэропорту Внуково-2, и - особенно - на официальном приеме в честь Роберта Кочаряна, где не присутствовали ни президент Путин, ни премьер-министр Касьянов, ни даже министр иностранных дел Игорь Иванов. А в день встречи Путина с Кочаряном секретарь Совета безопасности РФ Сергей Иванов объявил о намерении президента Путина в обязательном порядке посетить в 2000 году Баку. Визит был перенесен на январь, а потому заявление С. Иванова оставляет впечатление "пиара", намеренно рассчитанного на то, чтобы дистанцироваться и от Армении, и от всего карабахского узла проблем.

Окончательно точки над "i" расставил сам российский президент, комментируя итоги своих переговоров с армянским коллегой. По мнению Путина, Армения вообще не нуждается в льготах (довольно-таки странное отношение к "стратегическому союзнику", особенно находящемуся в том социально-экономическом положении, в котором находится Армения). Но главное - по словам Путина. "Россия не обладает какими-либо особыми правами в процессе карабахского урегулирования", и заявления о наличии у Москвы эксклюзивных рычагов влияния на ситуацию являются всего лишь "рудиментами имперского влияния".

Эти слова российского президента многообразно комментировались - в особенности в том, что касается определения их наиболее вероятного адресата. Кое-кто, в том числе и среди карабахцев, счел таковым Азербайджан, однако большинство наблюдателей все-таки склоняется к тому, что президент Путин адресовался по преимуществу к Армении. Я также склоняюсь к такой оценке; в ее пользу говорит и весь контекст, в котором Россия подчеркнуто отказалась от наследственных прав, предоставляемых ей Гюлистанским миром.

Незадолго до визита в Москву президента Армении министр иностранных дел НКР Наира Мелкумян выступила с заявлением о необходимости придания нового дыхания "несколько замороженным", по ее выражению, отношениям между Степанакертом и Москвой, а также о возможности размещения российских войск в Карабахе на основе постоянной дислокации. Разумеется, подобные заявления и в подобное время не делаются случайно - как не случайно незадолго до визита Кочаряна в Москву на территория Нагорного Карабаха прошли военные учения армянских вооруженных сил. Комментируя их итоги, министр обороны Армении Серж Саркисян заявил, констатируя высокий уровень военно-стратегического партнерства между Арменией и Россией, что официальный Ереван подтверждает готовность расширить и укрепить армяно-российское сотрудничество в оборонной сфере. На фоне таких заявлений подчеркнутое дистанцирование Москвы от Еревана в ходе сентябрьского визита армянского президента в российскую столицу, конечно, было воспринято как "холодный душ" и как подтверждение слухов о возможном развороте Москвы в сторону Баку. По мнению осведомленных источников, импульсы этой новой линии поведения исходят от секретаря Совета безопасности РФ Сергея Иванова (нынешнего министра обороны), а также топливно-энергетического лобби РФ.

Разумеется, в свете визита президента РФ в Баку специфический привкус приобретает тот факт, что за все десять лет глава российского государства первой посетил не столицу страны, именуемой "стратегическим партнером". Такой же специфический привкус этому визиту придал и ритуальный поклон В. Путина в Аллее шахидов: это выглядело так, как если бы российский президент полностью предал забвению весь контекст событий января 1990 года, армянский погром тех дней и продуманные атаки азербайджанских экстремистов на части Советской армии.

Наконец, Москва продолжает вести себя так, словно бы НКР как самостоятельного субъекта если не международного права, то реальной политики вообще не существовало; однако это далеко не так. И сама республика, независимо от того, какую линию поведения выберет Ереван, конечно, не отдаст без сопротивления столь дорого доставшуюся ей независимость.

Тем временем Баку, похоже, по-своему истолковал поощрительные жесты Москвы, что даже побудило летом 2001 года сопредседателей Минской группы ОБСЕ выступить со специальным заявлением, в котором выражалась тревога по поводу участившихся в последнее время в Азербайджане призывов к военному решению конфликта. Оно было довольно холодно встречено официальными лицами республики, а это говорит как об уверенности Баку в своем военном и экономическом потенциале, так и - главное - в том, что Запад отнесется к подобному развитию событий "с пониманием" и что судьба Милошевича вряд ли будет грозить Алиеву. К тому же Баку опирается на четыре резолюции СБ ООН, требующие немедленного освобождения всех оккупированных армянами территорий и решения конфликта на условиях сохранения территориальной целостности Азербайджана, а за резолюции эти голосовала и Россия.

Но если Россия и впрямь намеревается сменить свои приоритеты в Закавказье, что, повторяю, на мой взгляд, будет серьезнейшей стратегической ошибкой, то Армения вряд ли останется только страдательной стороной, пассивно созерцающей столь опасную для нее переориентацию. И есть все основания полагать, что, как только Москва сделает шаг назад от Еревана, тотчас же шаг вперед будет сделан Соединенными Штатами и, соответственно, стоящим за ними НАТО, включая Турцию. "Давить" на последнюю, в том числе и в важнейшем для Армении вопросе признания геноцида 1915 года, у Вашингтона возможностей несравненно больше, нежели у Москвы, которая практически никак не может воздействовать на Анкару. А тем временем озвучена новая версия плана Гобла, на сей раз передающая Армении узкую полосу нахичеванско-турецкой границы. Предлагается же ни много ни мало, как признание независимости НКР - для чего, как и для признания ряда других "непризнанных", сформировавшихся в период распада СССР, существуют достаточно серьезные основания.

И хотя США, коль скоро они пойдут на признание НКР, будут руководствоваться вовсе не "духом закона", а своими национальными интересами, и станут действовать избирательно, сам по себе такой шаг резко изменит всю ситуацию в Закавказье к еще большей невыгоде России. Последняя же, пытаясь (с несопоставимыми возможностями) подражать им, окончательно разрушит свой алгоритм исторического поведения, свой способ обеспечивать собственные национальные интересы, опираясь на тяготеющие к ней и ищущие у нее защиты народы. Но с опорой на этот алгоритм ее возможности, хотя и сильно пошатнувшиеся за 10 лет, прошедшие со времени распада Союза, все еще сохраняются.

Сама противоправность разрушения СССР и провозглашения независимости союзными республиками, при котором оказались грубо нарушены Закон СССР от 3 апреля 1990 года "О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР" (статья 3 этого закона гласила: "В Союзной республике, имеющей в своем составе автономные республики, автономные области и округа, референдум проводится отдельно по каждой автономии. За народами автономных республик и автономных образований сохраняется право на самостоятельного решение вопроса о пребывании в союзе ССР или в выходящей союзной республике, а также на постановку вопроса о своем государственно-правовом статусе. В союзной республике, на территории которой имеются места компактного проживания национальных групп, составляющих большинство населения шиной местности, при определении итогов референдума результаты но этим местностям учитываются отдельно"), а также ст. 15 Всеобщей декларации прав человека о недопустимости произвольного лишения кого-либо гражданства, объявление всеми руководителями союзных республик утратившими силу всех законодательных актов советского времени, вследствие чего становились нелегитимными в том числе их прочерченные советской властью границы, - все это давало России возможность, отнюдь не нарушая ни духа, ни буквы международного права, широко раздвинуть поле своего маневра на пространствах СНГ, в том числе и в Закавказье. Здесь, последовав примеру Карабаха, заявили о себе талыши, провозгласившие в Ленкорани Талышско-Муганскую республику (во главе с Аликрамом Гумбатовым), и все острее обозначалась проблема разделенного народа лезгин. Однако Россия даже не попыталась сказать своего слова, тем самым обозначив фактическое прекращение своего преемства на Кавказе как преемства не только прав, но и ответственности.

Теперь же шансы ее на возвращение своих позиций в Азербайджане крайне малы по причинам, о которых уже говорилось выше, зато потерять она может, пойдя на рискованные игры, и свои позиции в Армении.

Разумеется, при таком геополитическом развороте по-новому сможет встать и вопрос о трех российских военных базах на территории Армении. По формуле двусторонних соглашений, подписанных между Россией и Арменией б сентября 1997 года, они должны оставаться здесь на протяжении 25 лет; документ ратифицирован парламентами обеих стран. Кроме того, российские ПВО охраняют воздушное пространство Армении, а согласно Договору о дружбе и сотрудничестве между Россией и Арменией, Москва в случае военного нападения на Ереван обязуется оказать ему военную помощь. Последнее очень важно, учитывая нерешенность карабахского вопроса и общую нестабильность в регионе. Понятно, когда такие обязательства берутся по отношению к стратегическому партнеру; а, несмотря на свою "политику комплементарности", Армения в марте 1999 года подтвердила, что "взаимоотношения носят характер стратегического партнерства и исходят из интересов обоих государств".

Но если делаются такие заявления, как во время сентябрьского визита Роберта Кочаряна в Москву и январского - В. Путина в Баку, то возможная линия поведения последней предстает совершенно невнятной. К тому же более половины военнослужащих на российских базах в Армении - армяне, весьма добросовестно, по общим отзывам, несущие свою службу. Все прекрасно понимают, что эти базы призваны служить противовесом базам НАТО в Турции. На турецком берегу разделяющей Армению и Турцию реки Аракс развернуты по штатам военного времени и находятся в полной боевой готовности части турецкой армии. А из пригорода Еревана, рассказывает очевидец, "ночью хорошо видны огни американской военной базы радиоэлектронной разведки, расположенной на пологом склоне горы Арарат. Она имеет аппаратуру, позволяющую контролировать большую часть территории Армении".

Какую петлю описало время с тех пор, как Пушкин запечатлел в "Путешествии в Арзрум" первое мощное приближение России к месту священной памяти о начале послепотопной истории человечества: ".. ."Что за гора?" - спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: "Это Арарат". Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни - и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения..."

Разумеется, Россия продвигалась в эти пределы не только памятуя о ковчеге, хотя без таких священных преданий не трогаются в опасный путь народы, да и вряд ли существует история вообще. Но, конечно же, было и другое: Россия укрепляла - казалось, навеки, - свои южные рубежи, и это прекрасно понимали во встревоженной Европе. "Для России Арарат - ворота в Малую Азию, а Малая Азия, соприкасающаяся с пятью морями, представляла собой пять готовых путей во все концы мира. Вот почему все европейские кабинеты не могли не ударить в набат, когда туркменчайский мир передал Арарат во владение русским" (В.А. Потто, "Кавказская война", т. 5, с. 389). И когда русский ученый, немец по происхождению, Иоганн-Фридрих Паррот в сентябре 1829 года совершил - первым в истории - восхождение на Арарат, один из европейских политиков, цитируемый Потто, произнес знаменательные слова: "Величайшая опасность для независимости будущего человечества и для его цивилизации со стороны России заключается не в том, что она в Европе расположена только в двадцати часах парового пути от Берлина и Вены, но в том, что в своем поступательном движении в Западной Азии - она уже стоит на Арарате".

С тех пор отношение Запада к России как к "угрозе для цивилизации" не претерпело существенных изменений, зато роль России в Малой Азии за последние 10 лет второго тысячелетия умалилась настолько же, насколько возросло значение последней. И потому нет никаких оснований полагать, что вакуум, оставленный Россией в Армении, коль скоро она пойдет на дистанцирование от Еревана, не будет сразу же заполнен так, что сама перспектива ее возвращения в этот, геополитически не менее значимый, чем Азербайджан, регион в обозримом будущем станет совершенно нереальной.

Разумеется, речь вовсе не идет о том, чтобы ей вновь двинуться в поход за Карс и Арарат. Но теми позициями, тем влиянием и теми союзниками, которые у нее еще есть, следовало бы дорожить. В противном случае вполне возможным станет расширение ГУУАМа по "модели Бжезинского", то есть включение в него Армении - помимо Румынии, Польши и Турции, что полностью отсечет Россию как от Европы, так и от Малой Азии, не говоря уже об утрате выходов к морям.

Прошедшие в июне 2001 года крупномасштабные учения НАТО на Черном море, по первоначальному плану - в не слишком приветствовавшей это Аджарии, где расположен российский военный полигон Гонио (помимо Грузии, в них приняли участие Болгария, Румыния, Украина и Азербайджан), в известной мере можно рассматривать как своего рода "пробу пера". Ключевая роль принадлежит Грузии, откровенно прозападная и резко антироссийская линия поведения которой, равно как и ее быстрое сближение с Турцией создают исключительно благоприятные условия для формирования новой конфигурации Закавказья.

Между тем такая роль вообще не стала бы возможной для нее, коль скоро Россия в период распада СССР и в первые годы после него в том пространстве, которое ныне очерчено границами республики Грузия, а по сути разорвано анклавами непризнанных государственных образований, руководствовалась духом закона и своего исторического правопреемства. Тем более, что именно такая линия поведения более всего соответствовала ее долгосрочным национальным интересам.

В краю соколиных гнёзд

События, развернувшиеся на протяжении последних десяти лет в бывшей Грузинской ССР, наиболее ярко высветили опасный парадокс в общественном сознании современной России (Российской Федерации). Утвердившись на отрицании своего былого формата как "империи", став определяющей силой в распаде СССР, она не просто закрывает глаза на самые грубые действия в отношении входящих в них "нетитульных" народов со стороны бывших союзных республик, стремящихся стать мини-империями, но нередко и поощряет их. Резче всего это сказалось в случае Грузии, воспринимаемой под знаком романтических мифов и миражей эпохи Российской Империи и Советского Союза. И эти мифы, полностью игнорирующие сложность и мрачные подвалы истории древнего царства, все еще имеют власть над политиками самых разных направлений.

Первый и главный из них - это миф об особой исторической близости, почти двухвековой ничем не омраченной нежности в отношениях Грузии и России. Так, на страницах газеты "Завтра" (№ 53 (161), 1997 год) в статье Александра Чачия "На холмах Грузии" можно было почерпнуть такие вот удивительные исторические сведения: "Первая брешь в русско-грузинском братстве образовалась, по-моему, в 1956 году".

Между тем достаточно открыть "Очерки русской смуты" А.И. Деникина, те страницы, где он рассказывает о новообразованных республиках Закавказья, чтобы узнать о лидерстве Грузии в самой оголтелой русофобии. "Правительство бывших российских социал-демократов, - пишет Деникин, - ...теперь задалось целью вытравить всякие признаки русской гражданственности и культуры в крае - прочно, "навсегда" - прежде всего путем устранения из Грузин русского элемента" (М., "Мысль". 1991 г., с. 147). Причем, как свидетельствует один из немногих не захваченных общим потоком грузин, подобные настроения ("Россия - поработительница, Россия - угнетательница грузинской культуры и самобытности" и т.д.) вовсе не были уделом одиночек, но проникали в самые широкие слои и, по его словам, захватили даже "большинство грузинского народа".

В мои задачи не входит ни анализ причин этой ненависти, ни, тем более, ее оценка с позиций "заслуженно - незаслуженно". Речь о другом: о том, что не желая - в который раз! - учиться на опыте собственной истории и даже изучать ее, руководствуясь примитивными обветшалыми стереотипами, российское общество - а не только российское правительство - совершило ряд грубейших ошибок, сильно ухудшивших геостратегические позиции России на Кавказе к исходу века и тысячелетия. Дикая русофобия перестроечных лет, охватившая Грузию и легшая в основание всей идеологии борьбы за национальную независимость, была, без дальних размышлений, отнесена на счет "проклятых 70 лет" - в то время как на страницах грузинской печати речь шла о "мерзостности" именно России как таковой и русских как таковых. Из Москвы умильно взывали к "мудрости грузинской интеллигенции", а журнал "Литературная Грузия", ставший рупором именно этой интеллигенции, прямо возводил истоки охвативших ее умонастроений к 1918 году и ссылался на главу тогдашнего грузинского правительства Ноя Жордания. Так, в одном из номеров за 1990 год можно было прочесть: "В свое время Ной Жордания во весь голос заявил: восточному варварству мы предпочитаем западный империализм. Это означало, что он отвергает ориентацию на советскую Россию".

Здесь же цитировались слова Виктора Нозадзе, бывшего социал-демократа, основателя зарубежной грузинской организации "Тэтри Гиорги" ("Белый Георгий") о выводе английских войск из Закавказья 4 июля 1920 года: "Этот день подвел черту под европейской ориентацией Грузии". Теперь речь шла о возвращении к ней. И такая "европейская ориентация" предполагала отрицание не только Советской, но и вообще России. В другом месте можно было прочесть: "Овладеть богатствами Грузии, нагреть за ее счет руки, посредством ее завладеть ключами всего Закавказья - вот что двигало Москвой, когда она захватывала Грузию".

Эта ненависть к Москве распространялась и на русскую культуру, а ведь именно на прочность русско-грузинских духовных связей уповали романтики "русско-грузинской дружбы". И напрасно. Им популярно объясняли: "Дух русского быта - деспотия... русская культура породила зараженного сервилизмом человека, зараженного великорусским шовинизмом раба: пока грузины не освободятся от иллюзий насчет "приносящей добро России", Грузии спасения не будет". Ни разу среди грузинской интеллигенции не прозвучал сколь-нибудь внятный голос протеста против подобных заявлений. Зато на страницах журнала увидел свет и предельно антирусский роман командира отрядов "Мхедриони" и известного "вора в законе" Джабы Иоселиани "Санитарный поезд". Кстати, тот же Иоселиани в интервью "Независимой газете", незадолго до начала грузинско-абхазской войны, чрезвычайно высоко оценил вклад Э. Шеварднадзе в разрушение СССР: "Шеварднадзе разрушил империю "изнутри и сверху", "прокравшись" туда" ("Независимая газета", 18.06.92).

К этому времени Иоселиани был уже известен своими жестокими карательными походами против Южной Осетии; и, казалось бы, очевидная органическая связь между программной русофобией, "европейской ориентацией" (которая уже в 1989 году дешифрировала себя как ориентация пронатовская) и террором против не желающих уходить из "империи", то есть исторической России, народов могла и даже должна была определять поведение России нынешней, то есть РФ, претендующей на правопреемство. Однако случилось иначе: вопреки своим собственным интересам союзное, а затем российское руководство приложило недюжинные усилия, чтобы оттолкнуть своих союзников - отнюдь, разумеется, не приобретя союзницы в лице Грузии.

Председатель ВС Абхазии Станислав Лакоба позже будет иметь все основания сказать: "Такое впечатление, что Россия готова пожертвовать своими национальными интересами ради... территориальной целостности Грузии" ("Правда", 19 ноября 1994 года).

По аналогии с душевной жизнью отдельного человека, мы вправе говорить здесь о неадекватном поведении страны - в той мере, в какой ее олицетворяет ее руководство и выражают СМИ. А неадекватность эта во многом диктовалась вторым, весьма распространенным мифом: уверенностью в том, что Грузинская ССР по своей конфигурации и составу входящих в нее народов тождественна Картлийско-Кахетинскому царству, которое в 1783 году заключило "Дружественный договор" с Российской Империей, а в 1801 году вошло в ее состав. И, стало быть... далее каждый делал свои выводы, в зависимости от собственных политических предпочтений. Одни полагали, что именно в этом составе она должна быть отпущена на свободу, желающие же остаться "в империи" не заслуживают снисхождения. В самой крайней форме эту позицию высказывала лидер ДС Валерия Новодворская.

Их оппоненты, упрощая проблему распада СССР до пьяной сходки "на троих" в Беловежской Пуще, уповали на скорое восстановление Союза, куда все республики вернутся с теми же границами и с тем же составом народов.

В основе же этого общего мифа лежала причина самая банальная; увы, еще Пушкин писал, что "мы ленивы и нелюбопытны". Только лень и отсутствие любопытства могут объяснить незнание простейших фактов истории - того, например, что и абхазы, и осетины вошли в Российскую Империю совершенно самостоятельно, а вовсе не как часть дряхлеющего и распадающегося Грузинского царства. Кстати, осетины сделали это почти на 30 лет раньше Грузии - в 1774 году, причем как единый народ, разделенный лишь Кавказским хребтом, а не государственными границами. Это географическое положение в дальнейшем сыграло роковую роль в судьбе народа: входя до февральской революции 1917 года в состав, соответственно, Владикавказской и Тифлисской губерний единого государства, он после февраля оказался брошен в водоворот жестоких событий; это касается более всего Южной Осетии, оказавшейся в составе независимой Грузинской республики.

К тому времени в Южной Осетии и относят первый геноцид, устроенный здесь правительством Ноя Жордания в 1918 году (около 20 тысяч убитых, около 50 тысяч бежало на Северный Кавказ). Он оживил память о далеко не идиллических отношениях осетин и грузин еще задолго до вхождения тех и других в Россию (В.А. Потто в своей знаменитой 5-томной "Кавказской войне" пишет о "ненавистном иге грузин", особенно тяжком для южных осетин, попавших "в крепостную зависимость от грузинских князей Эристановых и Мочабеловых. И еще тяжелее, еще непригляднее пошла жизнь осетинского народа. Ни один не смел показаться на базарах и в деревнях Картли, чтобы не быть ограбленным своим собственным помещиком. Богатые грузины стали строить в тесных ущельях укрепленные замки, мимо которых никто не мог пройти без опасения лишиться жизни или свободы. И эти страшные замки памятны народу доселе": В.А. Потто, "Кавказская война", Ставрополь, "Кавказский край", 1994, т. 5, с. 100); и память эта оказалась гораздо более цепкой, нежели представлялось тому же Потто, полагавшему, что в составе Российской Империи южные осетины все же слились с грузинами. Уже события первых послереволюционных лет показали, что это далеко не так. И как только в Грузии вновь подняли на щит имя Ноя Жордания, старые раны открылись.

Именно Южная Осетия стала первой жертвой националистического правительства Звиада Гамсахурдия, пришедшего к власти в октябре 1990 года; и она же может делить с Нагорным Карабахом первое место в перечне территорий бывшего СССР, где межэтнические столкновения дали толчок к формированию непризнанных, но от того не менее реальных государств, вследствие чего межэтнические столкновения стали войной. Начало их можно отнести все к тому же, столь роковому в истории СССР 1989 году; однако обычно за точку отсчета берут 23 ноября, когда национал-экстремистские организации попытались провести митинг в Цхинвали (согласно нынешнему написанию, Цхинвале). Со всей Грузии было стянуто около 50 000 человек, но войти в юго-осетинскую столицу колонне не удалось, и после суточного противостояния она повернула обратно. Это было уже мощное дуновение грядущей грозы, реальное же начало процесса относится к апрелю того же года и тесно увязано с получившими мощнейший резонанс событиями в Тбилиси.

В июне 1990 года Верховный Совет Грузии, решивший восстановить свое преемство от правительства социал-демократов, принял решение об упразднении всех законодательных актов СССР, по одному из которых 20 апреля 1922 года была образована Юго-Осетинская АО в составе Грузинской ССР. В ответ на это 20 сентября 1990 года сессия областного Совета Южной Осетии приняла Декларацию о Юго-Осетинской Республике, опираясь на апрельское решение Верховного Совета СССР (1990 год) о повышении статуса автономных образований до республиканского. Принятое в разгар борьбы между руководством СССР и РСФСР с целью ослабления последней, оно в данном конкретном случае давало легитимное основание руководству и народу Южной Осетии для принятия собственной Конституции и, стало быть, самоопределиться в условиях крушения союзного государства в соответствии со своими национальными интересами.

К этому времени напряженность в отношениях между Грузией и Юго-Осетинской АО достигла уже крайне высокой степени, что в огромной мере было спровоцировано событиями 9 апреля 1989 года в Тбилиси. Они до сих пор большей частью общественного мнения и в России и, тем более, в мире воспринимаются в формате примитивного мифа о невинных жертвах (в основном, беременных женщинах) и свирепых чудовищах, крошащих их на куски саперными лопатками. Образ этот был закреплен в отчете А.А. Собчака как руководителя комиссии первого Съезда народных депутатов СССР. В своей митинговой недобросовестности юрист Собчак тогда оказался едва ли не большим католиком, чем сам папа римский, то есть в данном случае Э.А. Шеварднадзе, на пленуме ЦК Грузии 14 апреля 1989 года все же не пытавшийся рисовать организаторов митинга невинными агнцами. "Никак не могу отделаться от такого чувства, - поведал он тогда, - будто кое-кто из лидеров так называемых неформальных организаций совершенно сознательно вел Доверившихся им людей к закланию".

Но так ли невинны и доверчивы были без исключения все те, кого вели лидеры, вторым, для эскалации движения, нужна была кровь? Ведь на митинге, начавшемся, по сути, 7 апреля, меньше всего молились и взирали на лик Христа - нет, взоры были устремлены совсем в иную сторону, и иные из выступающих столь дальновидно предсказывали последующее развитие событии в Закавказье вообще и в Грузии особенно, что сам митинг и последовавшие за ним события предстают первой и необходимой ступенью реализации тщательно разработанного плана. "В Грузии, - требовал И. Церетели, - должна быть незамедлительно отменена власть марионеточного грузинского правительства... должны войти армейские подразделения ООН... Далее Грузия должна войти в НАТО как военный союзник (курсив мой - К.М.). Это позиция всех (!) неформальных организаций Грузии. Независимая Грузия должна брать ориентацию на США. Мы должны встать и бороться".

8 апреля руководство республики решило провести демонстрацию военной техники. И это, несомненно, было ошибкой, ибо уже имеющийся опыт такого рода - например, в декабре 1988 года в Баку - выявил, что подобное пассивное "показывание брони" лишь раздражает и возбуждает толпу, ведомую экстремистами, давая последним повод переходить к "обороне" и провоцировать кровопролитие. Именно так и произошло в Тбилиси: технику и военнослужащих стали забрасывать камнями, начался захват грузовиков, городских автобусов и троллейбусов. Почти три десятка их были перегнаны в район проспекта Руставели и перекрыли доступ к нему, что в дальнейшем возымело самые роковые последствия. Наготове (общий признак всех организованных акций насилия) оказались обрезки арматуры, ножи, бутылки с горючей смесью. В итоге пострадало 189 военнослужащих, среди которых были получившие черепно-мозговые травмы, переломы костей и колото-резаные раны.

Эти данные, приведенные Генеральным прокурором СССР А.Ф. Катусевым, никем не опровергнуты, и можно лишь поражаться не "зверству" армии и милиции, а тому, что даже и при таких обстоятельствах они не применили ни огнестрельного оружия, ни даже брандспойтов. Однако, несмотря на это, советские вооруженные силы, вследствие откровенного манипулирования общественным мнением, были ославлены и обездвижены в результате сформировавшегося у них "тбилисского синдрома" (боязни прибегнуть к силе при подавлении даже действий открыто уголовного характера, как то будет в июне того же года во время резни турок-месхетинцев в Ферганской долине и два года спустя в Чечне). Теперь руки у экстремистов были развязаны для более масштабных действий, и первой ощутила это Южная Осетия.

Вскоре же после апрельских событий в Тбилиси в столицу АО Цхинвали (ныне Цхинвал) направились 400 автобусов с "добровольцами" под руководством 3. Гамсахурдия и сменившего Джумбера Патиашвили на посту первого секретаря ЦК КП Грузии Гумбаридзе, что привело к первым столкновениям. А уже 23 ноября 1989 года, после того, как колонна отошла от Цхинвала, члены неформальной организации "Белый легион" обосновались в окружающих его грузинских селах, через которые проходят все трассы, гак что проезжающие по ним осетины превратились в объект систематического террора. Для контроля над обстановкой был введен батальон советских войск, однако избранный 10 октября 1990 года председателем ВС Южной Осетии Торез Кулумбегов оценивает позицию командовавших армейскими частями генералов Маслюшкина и Воронова как, мягко выражаясь, протбилисскую, и возлагает на них немалую долю ответственности за дальнейшее кровопролитие.

"Мы их предупредили, - говорит Кулумбегов, - что имеем информацию о готовящемся нападении, но они словно не слышали нас". Более того, после событий весны 1989 года Цхинвал был практически разоружен, обезоружена была даже милиция под предлогом чрезвычайного положения, введенного на территории всех районов компактного проживания осетин. Тем самым осетинское большинство (62 % от общей численности населения в 100 тысяч) было поставлено в дискриминированное положение по отношению к грузинскому меньшинству, что, при общей эскалации "антиимперских" и антисоветских настроений в Грузии, заставляло опасаться самых крайних акций с ее стороны. Кулумбегов пытался довести до сведения высшего союзного руководства в Москве, в частности министра обороны Язова, предсовмина Рыжкова, спикера ВС СССР Нишанова, председателя КГБ Крючкова, что ситуация сложилась опасная; и хотя с Горбачевым личной встречи не было, совершенно исключается, чтобы последний не был в курсе дела.

Напротив, есть все основания думать, что полученная от Кулумбегова информация была использована самым коварным образом. На рассвете 6 января 1991 года генералы Маслюшкин и Воронов, сняв посты, впустили в безоружный спящий город 6 тысяч вооруженных людей, представлявших разномастные военные формирования Грузии. "А я, - рассказывает Кулумбегов, - еще вечером лично сообщил Маслюшкину, что в Гори, для вступления в Цхинвал, готовится спецконтингент из уголовников". Они-то, вооруженные и с собаками (!), и вошли в 4 часа утра в Цхинвал - с согласия Москвы, как об этом неопровержимо свидетельствовали и приглашающее снятие постов, и, в особенности, получение на следующий день телеграммы от Горбачева с требованием одновременной отмены постановления Верховного Совета 100 АО от 20 сентября и аннулировавшего его решения грузинского парламента от 11 декабря 1990 года. Что касается Грузии, то было ясно, что она требование проигнорирует. А вот Южная Осетия подставлялась под удар. Так союзное руководство ответило на выраженное осетинским народом стремление остаться в Союзе. Именно в те дни в Южной Осетии заявил о себе тот, в дальнейшем ставший определяющим и для новой России тип поведения, аналога которому не сыскать, пожалуй, во всей мировой истории: силой, не останавливаясь даже перед жертвами и кровопролитием, гнать от себя не желающие расторгать исторический союз народы.

Обращает на себя внимание также дата вторжения "спецконтингента" в Цхинвал: сочельник православного Рождества. Именно в этот, священный для верующих, день православные грузины, по легенде так истово молившиеся на площади в Тбилиси в ночь с 8 на 9 апреля 1989 года, совершили жестокое нападение на православных же осетин. И это лишний раз подтверждает абсолютную вторичность конфессионального фактора в конфликтах, сопровождавших распад Советского Союза.

17 осетин погибли в первый же день, среди них - и несколько работников правоохранительных органов. Однако Южная Осетия попыталась и в этих обстоятельствах не идти на конфронтацию с Москвой и подтвердить свою общегосударственную лояльность. В тот же день, 7 января, была проведена сессия представителей депутатов советов всех уровней в здании Цхинвальского горкома партии - здания Верховного Совета и Совмина уже были захвачены полууголовной толпой. На сессии было выражено согласие отменить принятые ранее постановления в случае, если и Грузия отменит свои решения, которые противоречат Конституции ССР и Конституции Грузинской ССР. Соответствующие телеграммы были посланы в Москву на имя Горбачева и Лукьянова (как спикера ВС СССР), однако ответ от них так и не пришел.

Тем временем в Цхинвале утверждалась атмосфера террора, спасаясь от которого часть жителей - в основном старики, женщины и дети - пряталась на территории военных городков. Другие переходили к сопротивлению, первым шагом к чему было, конечно, раздобыть хоть какое-нибудь оружие. В этих целях, используя знание города, цхинвальцы, в частности, разоружили роту грузинских курсантов, также введенных в юго-осетинскую столицу. Это самовооружение помогло 28 января освободить город, а 29 января, при прямом соучастии генералов Маслюшкина и Воронова и срочно прибывшего в Цхинвал полковника Павлюченко (по словам генералов, представителя ГРУ) Торез Кулумбегов был обманным путем вывезен из Цхинвала, доставлен в Тбилиси и помещен в тюрьму, где, парадоксальным образом, оказался в одной камере с еще отбывающим заключение Джабой Иоселиани, который в начале следующего 1992 года, уже свободный, заявит в интервью грузинскому ЦТ: "...Если в Цхинвали будут упорствовать, мы будем применять силу. И это будет настоящая война, а не то, что было до сих пор. Будет один, но окончательный удар".

Об этой опасности вышедший 7 января 1992 года из тюрьмы Кулумбегов пытался предупредить (27 января) ВС, теперь уже РФ, но не был услышан и, вернувшись 20 января в Цхинвал, узнал о выводе из него российского полка МВД, а также о передаче Грузии 90 вертолетов из стоявшего в Цхинвале вертолетного полка. Цхинвал уже днем и ночью обстреливался из Горийского района, продолжались террор на дорогах и самовооружение народа Южной Осетии, предоставленного собственной судьбе. 20 мая, когда грузинскими боевиками были убиты 36 жителей Южной Осетии, пробиравшихся в Северную, начались активные боевые действия. Они не имели характера "правильных" военных операций, как это было в Нагорном Карабахе, однако оказались жестокими и разрушительными для крошечной республики. Всего с ноября 1989 года по 14 июля 1992 года, когда, согласно Сочинским договоренностям, в республику вошли трехсторонние миротворческие силы, республика потеряла 1500 человек, в том числе среди мирных граждан вследствие многомесячного обстрела Цхинвала, а также полного уничтожения (сожжения) 111 деревень. Около 2500 человек были ранены. Огромное число людей (иногда называют цифру свыше 50% населения республики) стали беженцами. Такого народы бывшего СССР не видели со времен Великой Отечественной войны, и безнаказанность этих акций со стороны Грузии особенно впечатляла на фоне показательной расправы, вершившейся в это же время над Ираком, и взволнованности западного общественного мнения по поводу "сербских зверств".

К сожалению, равнодушной осталась и общественность России, хотя в Цхинвал и прибыло некоторое число добровольцев. А между тем трагические события на этой крошечной, затерянной в горах территории увязывались с событиями в Персидском заливе и на Балканах, не говоря уже о Нагорном Карабахе, в единый целостный процесс передела советского наследства - передела, образующего квинтэссенцию "пост-Ялты". И в этом контексте геостратегическое значение Южной Осетии намного превосходит ее размеры. По территории республики проходит Транскавказская магистраль, соединяющая Россию с Арменией (что особо важно в связи с бездействием железнодорожной магистрали Москва-Ереван), на нее приходится большая часть Военно-Грузинской дороги. В немалой мере здесь ключ к Кавказу, которым Россия овладела с такими трудами и усилиями; на рубеже тысячелетий она отбрасывает его - вместе с народом, за судьбу которого когда-то приняла на себя ответственность. Южная Осетия приняла самое активное участие в референдуме марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза, в отличие от собственно Грузии, где он не проводился вообще.

В 1992 году Кулумбегов как официальный глава республики направил Павлу Грачеву, тогдашнему российскому министру обороны, письмо с предложением разместить в Южной Осетии войска РФ численностью до дивизии - что очень много для горной республики с территорией 4000 кв. км и немногочисленным (65-70 тысяч на контролируемой территории) населением. Ответ МО РФ гласил: подобные вопросы находятся в ведении политического руководства России. А оно практически вывело Южную Осетию на глубокую периферию своей кавказской политики со всеми вытекающими отсюда для России следствиями.

За годы, прошедшие со времени прекращения огня, Россия, как и в случае НКР, далеко продвинулась по пути интернационализации переговорного процесса по РЮО. Сегодня он ведется при посредничестве ОБСЕ и, согласно Владикавказским договоренностям (1994), является четырехсторонним: в нем участвуют Россия, Грузия, Северная Осетия, Южная Осетия. Кроме того, осуществляется проект под эгидой Гарвардской группы по урегулированию конфликтов (Р. Фишер, А. Мартиросян), и в РЮО считают, что сотрудничество с американцами следует продолжать. Очевидно, сегодня вопрос о воссоединении осетин в лоне России уже не стоит, хотя РЮО остается в рублевой зоне и правовом поле РФ. Ушла эпоха тех горячих чувств, надежд и слез радости, с которыми в июле 1992 года здесь встречали колонну российского МЧС с миротворцами.

До сих пор в Цхинвале нет российского консульства, а пост-Стамбульская ситуация и начавшийся вывод российских баз из Грузии заставляют опасаться и вывода российского миротворческого батальона из Южной Осетии, хотя по формуле действующих соглашений это не может быть сделано без согласия обеих сторон конфликта. Но все уже усвоили, что Россия мало считается с этим. Однако такой вывод может возыметь самые тяжкие последствия - от нового исхода юго-осетинского населения на север до весьма резкой реакции Северной Осетии, фактор которой сохраняет огромное значение и которая не примет такого варианта урегулирования, который разорвал бы контакты двух частей разделенного Главным Кавказским хребтом народа либо создавал опасность нового военного давления на РЮО. С учетом тлеющего здесь осетино-ингушского конфликта, взрывная сила которого уже однажды обнаружила себя вспышкой 1992 года, не будет преувеличением сказать, что от России требуются максимальная гибкость и отказ от ельцинской линии на одностороннюю поддержку Грузии, дабы не позволить сдетонировать накопившейся в самом сердце Кавказа взрывчатке.

И, разумеется, в огромной мере дальнейшее развитие событий здесь станет определяться тем, как будет развязан - или разрублен - абхазский узел.

Кавказ - это целостная сверхсложная система, из которой нельзя произвольно изымать целые этнические, исторические и смысловые блоки, надеясь удержать другие в том же порядке и равновесии. Между прочим, на понимании этого строилась русская политика в XIX веке, и Паскевич исходил, например, из того, что следует прежде закрепиться среди лезгин и в Осетии, "стать твердой ногой в Абхазии, и только тогда уже пройти по всем направлениям Чечню и земли закубанских народов".

Современная Россия действует "с точностью до наоборот" и, параллельно с добровольной сдачей своих позиций в Южной Осетии, столь же добровольно, но в форме еще более вызывающе-жестокой, на протяжении почти 10 лет сдавала свои позиции в Абхазии.

* * *

Исторически Абхазия всегда была местом, соединявшим Закавказье, Северный Кавказ и области Южного Причерноморья. А потому неудивительно, что Россия во времена, когда ее внешняя политика была более адекватной, по крайней мере с XVIII века, проявляла пристальный интерес к Абхазии, сталкиваясь здесь с Турцией и Ираном (равно как и со стоявшими за их спиной Англией и Францией). Но ни в коей мере не с Грузией, чье право распоряжаться судьбой абхазского народа, неожиданно обретенное ею в конце XX века. является исключительно продуктом советской истории, а также целого ряда нарушений Конституции СССР. Разумеется, судьбы Грузии и Абхазии тесно переплетены историей, но для полного отождествления их нет оснований.

Абхазское царство предшествовало Грузинскому, которое окончательно оформилось после пресечения абхазской национальной династии и перехода власти к грузинской династии Багратиони. Однако в результате монгольского нашествия Грузинское царство распалось, и в состав России Абхазия вступила самостоятельно, после длительного периода вполне автономного существования, к началу XIX века став, по свидетельству генерала П.Д. Цицианова, вполне независимой "от блистательной Порты Оттоманской". Тем не менее, независимость эта была шаткой и ненадежной, что и побудило владетельного князя Абхазии Келешбея Шервашидзе (Чачба) искать сближения с Россией. Именно Абхазией, в лице ее владетеля, был в 1803 году сделан первый шаг к такому сближению. В 1806 году Келешбей Чачба вновь обратился с просьбой о принятии Абхазии в российское подданство, за что поплатился жизнью: в 1808 году он был убит "с воли султана" агентами Турции и представителями местной оппозиции, в числе которых был и его сын Арслан-бек.

После смерти Келешбея российское правительство по ходатайству генерала Тормасова решило поддержать другого сына Келешбея, Георгия, в борьбе за абхазский престол, взяв его под свое покровительство. Георгий составляет новые "Просительные пункты" о принятии Александром 1 Абхазии под его державную длань, ив 1810 году просьба наконец оказалась удовлетворенной. 17 февраля 1810 года Георгию Чачба была выдана подписанная Александром 1 грамота, где говорилось: "...Утверждаем и признаем Вас наследственным князем Абхазского владения под Верховным покровительством, державою и защитою Российской империи, и включая Вас и дом Ваш, и всех абхазского владения жителей, в число Наших верноподданных, обещаем Вам и преемникам Вашим Нашу имперскую милость и благоволение..." (цит. по И.Х. Домения. "Россия. Абхазия. Из истории культурных взаимоотношений в XIX - начале XX вв". Спб., 1994, с. 9-10). Соответственно, под российское покровительство переходил и абхазский народ, "по всей силе на вечные времена нерушимо".

Нарушение Российской Федерацией этих своих наследственных обязательств не только лишает ее права называться правопреемницей Российской Империи и Советского Союза, но, в перспективе, может иметь весьма негативные для нее последствия в виде полного разрушения той пророссийской ориентации, за которую князь Чачба когда-то заплатил собственной жизнью. Исторически она не была здесь единственной (на что указывает уже сам факт заговора против Чачба) и соседствовала с протурецкой. Обычно их называют, соответственно, северной и южной, и с их противостоянием связана этническая катастрофа, пережитая абхазами в 1870-х годах.

Укоренение России на этом побережье вовсе не было идиллическим, несмотря на добровольный характер вхождения Абхазии в Империю, и сопровождалось восстанием "немирных горцев". Сложно складывались отношения российской администрации с абхазским крестьянством. Петербург не слишком хорошо понимал сложную систему взаимосвязей между местной знатью и крестьянами, не сводимых к простой привычной схеме "господа" - "люди", и это вызывало бурные протесты. Одно из восстаний, совпавшее с Русско-турецкой войной 1877-1878 годов, привело к тяжелейшим последствиям: обвиненные (далеко не всегда безосновательно) в поддержке Турции все абхазы были Указом 31 мая 1880 года объявлены "виновным народом", что привело к тяжелейшим последствиям для этноса. До половины его численности оказалось вынуждено покинуть родину (что соответствовало стремлениям петербургской администрации к вытеснению автохтонного населения, активно проводившемуся - справедливость требует признать это - на черноморском побережье Кавказа). Изгнанники получили имя махаджиров, а события этого времени нашли отражение в повести В.И. Немировича-Данченко "Соколиные гнезда". После исхода здесь остались в основном "северяне", прочно связанные с Россией.

То, что сегодня этот, сильно ослабленный эмиграцией остаток некогда абсолютно преобладавшего на своей исторической территории народа оказался отвергнут Россией, не только ущербно с нравственной точки зрения, но и в исторической ретроспективе как бы подтверждает правоту "южан": "Смотрите, вот что значит довериться милости России!" Так почему бы отвергнутому народу не сменить свою недавнюю ориентацию на другую, исторически тоже свою?

Признаки этого уже появились, и на них я остановлюсь ниже. А пока, для понимания непосредственных причин, равно как и сложности жестокого конфликта начала 1990-х годов стоит напомнигь еще несколько драматичных эпизодов из истории абхазско-грузинских отношений.

После распада Российской Империи первый договор, определявший новое положение Абхазии, был заключен между Грузинским Национальным Советом и Абхазским Народным Советом 9 февраля 1918 года. Он фиксировал границу Абхазии с Грузией по реке Ингури (Ингуру) и констатировал, что "форма будущего политического устройства единой Абхазии должна быть выработана в соответствии принципа национального самоопределения на Учредительном Собрании Абхазии". Однако в июне 1918 года территория Абхазии была оккупирована грузинской армией; оккупация оставила в памяти абхазского народа такие же жестокие следы, как и в Южной Осетии. "Северная" ориентация Усилилась, что также было отмечено Деникиным, Добровольческая армия которого, подчеркивает он, следовала "традиции заступничества за элементы, тяготеющие к русской государственности". Такая политическая линия выглядела тем более естественной, что Грузия в те годы открыто претендовала на Сочи и Туапсе. (А то, что притязания эти не умерли, подтверждает трофейная карта, захваченная абхазами среди прочих документов при взятии Гагры в октябре 1992 года.) Даже в условиях жестокого оккупационного прессинга Абхазия пыталась отстоять свою независимость от Грузии. 20 марта 1919 года Абхазский Народный Совет принял "Акт об автономии Абхазии", где, хотя и провозглашалось вступление Абхазии в Грузинскую Демократическую республику в качестве автономной единицы, заявлялось о необходимости образовать специальную комиссию для выработки конституционных основ взаимоотношений с центральной властью. Однако Грузия, уже на пороге крушения меньшевистского правительства, в одностороннем порядке приняла "Положение об автономии Абхазии", делавшее эту автономию, по сути дела, фиктивной.

Как только в Закавказье была установлена Советская власть, Абхазия попыталась вернуть себе самостоятельную государственность, и уже через 10 дней, 31 марта 1921 года, провозгласила себя ССР. Однако под давлением Кавбюро ее самостоятельность была ограничена в пользу Грузии, и процесс этот завершился в феврале 1931 года заменой статуса "договорной республики" в составе Грузии на статус "автономной республики".

Дальнейшие годы не были легкими для Абхазии, в частности, и по причине проводившейся под эгидой Л.П. Берии миграционной политики, снижавшей удельный вес абхазов от общей численности населения республики (к началу 1990-х годов он составлял всего 17 %), а также тенденцией к грузинизации.

Абхазский язык (вплоть до 1950 года) был исключен из программы средней школы и заменен обязательным изучением грузинского языка, абхазская письменность была переведена на грузинскую графическую основу (в 1954 году переведена на русскую основу), множество абхазских топонимов было заменено грузинскими, поощрялась замена абхазских фамилий их грузинизированными формами, шла грузинизация кадров. Одновременно формировалась миграция грузин на территорию Абхазии (1937-1954 годы) путем подселения в абхазские села. а также заселения грузинами греческих сел, освободившихся после депортации греков из Абхазии в 1949 году ("Абхазия. Хроника необъявленной войны". М., 1992 год). Неоднократно происходили волнения среди абхазов, самые крупные из которых приходятся на 1978-1979 годы.

Разумеется, бурный 1989 год, с его повсеместным утверждением этнократических тенденций и разгулом шовинизма в Грузии, оживил недобрые воспоминания в памяти абхазов и, соответственно, побудил их к попыткам вернуть утраченное. 18 марта 1989 года в селе Лыхны Гудаутского района (древней столице абхазских князей) состоялся митинг-сход, участники которого приняли Обращение к руководящим органам страны с требованием вернуть Абхазии статус Социалистической Советской Республики, каковой она была с 1921 по 1931 год. Именно это обращение и стало непосредственным поводом для апрельского митинга в Тбилиси, приведшего к столь драматичным последствиям. Тогда удар ярости, направленный против Абхазии, приняла на себя Южная Осетия (апрельский поход Гамсахурдиа, Нозадзе и Гумбаридзе). Однако летом 1989 года, когда правительство ГССР без согласования с властями Абхазии приняло решение открыть в Сухуми филиал Тбилисского университета, на что абхазы - приняв это как вызывающую реакцию на Лыхненское обращение - ответили протестом, силы грузинской оппозиции, в союзе с уголовниками, совершившими массовый побег из следственного изолятора в Зугдиди и захватившими оружие охраны, блокировали уже Абхазию. Тогда же пролилась первая кровь: в Сухуми и прилегающих регионах произошли первые столкновения.

А уже через год пути Грузии и Абхазии окончательно разошлись. Летом 1990 года Чрезвычайная Сессия Верховного Совета ГССР, созванная по требованию студентов Тбилисского университета, признала аннексией ввод в Грузию войск Советской России в феврале 1921 года, объявила не имеющим силы для Грузии Договор 1922 года об образовании СССР и приняла постановление о создании правового механизма для восстановления государственной независимости Грузии.

Тем самым Абхазия получала законное право на самостоятельное решение своей судьбы, а союзное (затем российское) руководство - не только право, но и обязанность гарантировать свободу такого решения для народа, некогда вверившего свою судьбу России и положившегося на ее державное слово. 25 августа 1990 года сессия ВС Абхазии приняла Декларацию о государственном суверенитете Абхазской АССР, согласно которой Абхазия объявлялась "суверенным социалистическим государством, обладающим всей полнотой власти на своей территории вне пределов прав, добровольно переданных ею Союзу ССР и Грузинской ССР на основании заключенных договоров".

Признание Абхазией в сложившейся ситуации своего пребывания в составе Грузии, несомненно, было жестом доброй воли. Его, однако, не оценили в Тбилиси. Президиум ВС Грузни признал Декларацию недействительной, а союзное руководство отвергло и эту попытку сохраняющего "имперскую" лояльность народа реализовать свои права и интересы через абсолютно легитимную и, по букве Конституции СССР, единственно имеющую право на выражение общественной воли форму Советов,

Приход к власти национал-радикалов во главе со Звиадом Гамсахурдиа в октябре 1990 года, а затем и распад СССР придали острый и драматический характер процессу, разворачивающемуся на той части Черноморского побережья, которая в России вообще, а в советское время в особенности стала едва ли не главным олицетворением роскошной природы юга и курортной неги. "О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх...", "Веселые ребята", "Зимний вечер в Гаграх", смесь патриархальности и фривольности на улицах Сухуми, красная "Изабелла" и - "...я в Абхазии... Природа удивительна до бешенства и отчаяния" (Чехов) - видимо, под властью всех этих образов все еще пребывали те, кто, несмотря на распад СССР, привычно приехал в "мандариновый рай" в августе 1992 года. Они предвкушали обычные радости, но история уже переворачивала страницу, и "курортный" период в истории этой древней земли заканчивался. В воздухе снова запахло порохом и кровью войн, которых столько прокатилось здесь!

Абхазия, однако, не отказывалась искать ту или иную форму государственного единства с Грузией, и, одновременно с постановлением о возвращении республики к Конституции 1925 года, ВС Абхазии создал рабочую группу по выработке проектов единого абхазско-грузинского федеративного государства, состоящего из двух равноправных субъектов.

14 августа 1992 года проекту Договора предстояло быть рассмотренным на сессии ВС Абхазии, но на рассвете этого же дня грузинские войска вступили на территорию республики. Тем самым был почти в деталях повторен формат "решения" абхазской проблемы правительством Ноя Жордания в июне 1918 года. И повторил его не Звиад Гамсахурдиа, как ожидалось, а Эдуард Шеварднадзе, один из живых символов перестройки, с приходом к власти которого после свержения Гамсахурдиа многие в Абхазии еще наивно связывали надежды на возвращение Грузии к более цивилизованным способам решения экстерриториальных проблем. Перестроенная вера в "цивилизованный Запад" подогревала эти иллюзии в отношении Шеварднадзе.

Но именно с Запада в первые же дни войны последовало очень внятное и очень циничное объяснение причин, по которым Грузии было выгодно осуществить агрессию именно под руководством авторитетного там Шеварднадзе, а не "парвеню" Гамсахурдиа. Майкл Доббс писал на страницах авторитетной "Вашингтон пост", что повышало весомость его слов: "Что же касается позиции Запада, то я не думаю, что он как-то отреагирует даже на расширение конфликта в Абхазии. Надо сказать, что на Западе Эдуард Шеварднадзе имеет хорошую репутацию (курсив мой - К.М.). Поэтому вряд ли можно ожидать каких-либо мер воздействия на Грузию. Кроме того, для западных политиков аргументы Грузии о необходимости защитить свой территориальный суверенитет звучат достаточно убедительно. У нас считают, что Абхазия - это часть Грузии".

Разумеется, дело было не в уважении к "территориальному суверенитету" Грузии, на который никто и не покушался, а в том, что в случае Абхазии, как и в случае Южной Осетии, речь шла о попытке самоопределения народа не через отделение от России, а через сохранение союза с ней: во время референдума по вопросу о целостности СССР Абхазия поддержала сохранение единого государства, тогда как Грузия выступила против союзного договора. И это поведение Абхазии в глазах Запада, сокрушающего "империю зла" и только что демонстративно перешагнувшего через "территориальный суверенитет" Югославии, было главным. Лавина страшных свидетельств о чудовищных нарушениях прав человека в Сухуми, Гаграх, Очамчири, жестокой блокаде Ткварчала оставила его глубоко равнодушным. А ведь всего лишь 4 августа 1992 года Грузия была принята в ООН.

Более того, миссия доброй воли ООН во главе с Густавом Фейсалом, директором департамента политики, с 12 по 20 сентября находившаяся в Грузии, не только приняла официальную версию грузинской стороны, но и целиком возложила ответственность за обострение обстановки в этом регионе на абхазскую сторону. "...Этот кризис, - говорилось в докладе миссии, - возник из-за действий этнического абхазского руководства, которое объявило бывшую Абхазскую Автономную Социалистическую Республику независимой Республикой".

При этом Фейсал сообщает, со слов Шеварднадзе, что последний будто бы "препятствовал продвижению грузинских войск через всю Абхазию насквозь" и даже подвергался за это критике со стороны радикальных национальных политиков (позже эту же версию Шеварднадзе повторил в интервью "Московскому комсомольцу", настойчиво утверждая, что отдал Тенгизу Китовани категорический приказ в Сухуми не входить, но... "все же Китовани принимает решение и входит в Сухуми". Каждый может сам оценить реалистичность подобной версии). Все это настолько не соответствовало реальности, что, даже зная о двойных стандартах, задаешься вопросом, как возможна была столь откровенная дезинформация со стороны официальных представителен ООН. Быть может, ответом на него следует считать откровения, прозвучавшие 2 ноября 1992 года в утренней программе грузинского телевидения, где выступил первый заместитель министра иностранных дел Грузии Тедо Джапаридзе? Касаясь результатов работы миссии ООН, побывавшей в Грузии и Абхазии, Джапаридзе не скрыл, что доклад, представленный Фейсалом, составлялся при его, Джапаридзе, участии. "При этом он заметил, что вопросы лучше всего решать не на официальных встречах, а в частных беседах за завтраком и так далее" ("Белая книга Абхазии, 1992-1993 г". М., 1993, с. 36). На улицах же абхазских городов и сел в эти самые дни щедрой рукой разливали другое вино - человеческую кровь.

14 августа 1992 года войска Госсовета Грузии, пройдя через Гальский, Очамчирский и Гульрипшский районы, вышли к восточным пригородам Сухуми. В городе начались уличные бои. А ведь всего несколько дней назад в телефонном разговоре с абхазским руководством Шеварднадзе уверял, что ввода войск на территорию Абхазии не будет, что все опасения такого рода совершенно безосновательны. При этом бронеколонна, сопровождаемая артиллерией и вертолетами, уже готовилась пересечь Ингур. Появление вертолетов у грузинских вооруженных сил - прямая заслуга бывшего командующего ЗакВО генерала Патрикеева, которого считают инициатором передачи Грузии 90 вертолетов, ранее стоявших в Цхинвале. Свои действия грузинская сторона мотивировала необходимостью охраны железнодорожных магистралей и, в особенности, главной из них, протянувшейся из конца в конец приморской зоны и для Абхазии никогда не имевшей серьезного экономического значения. Что же до диверсий, то они составили лишь 3% от общего числа по Грузии, да и то в отдаленном от моря Гальском районе, где 9/10 населения составляли грузины. Так что предложенное "за завтраком" объяснение не выдерживало критики с точки зрения элементарного здравого смысла. Да и сам наплыв отдыхающих в Абхазию летом 1992 года говорит о том, что никто из них не слыхал о разгуле террора в республике вообще и на железной дороге в частности. Настоящему разгрому она подверглась как раз после грузинской агрессии, когда абхазские ополченцы начали разбирать железнодорожное полотно на противотанковые ежи, мотивируя это тем, что "Россия дала Грузии танки, а нам противотанковых средств не дала".

О том, кто реально готовился к войне и был ее инициатором, говорит и кричащий диспаритет сил. Если бы не сформированная летом "абхазская гвардия" (подразделение внутренних войск из нескольких сот человек), Сухум, подобно Цхинвалу, встретил бы нападение абсолютно безоружным, а город пал в первый же день.

Пять бойцов МВД Абхазии, дежурившие на мосту через Ингур и первыми встретившие грузинские танки, были разоружены практически без боя. Абхазия была застигнута врасплох. Напротив, все говорит о том, что операция под кодовым названием "Меч" была тщательно подготовлена грузинской стороной. На момент вторжения грузинская группировка насчитывала порядка трех тысяч человек и имела на вооружении пять танков Т-55, несколько боевых машин БМП-2, три бронетранспортера БТР-60, БТР-70, установки залпового огня "Град", вертолеты Ми-24, Ми-20 и Ми-8 ("Солдат удачи", 4(67), 2000 год). Абхазская сторона могла первоначально противопоставить лишь силы МВД, поддерживаемые добровольцами, чье вооружение состояло из самодельных и охотничьих ружей, бутылок с бензином и даже просто холодного оружия.

В тот же день, 14 августа, прозвучало экстренное сообщение пресс-службы Верховного Совета Республики Абхазия, в котором говорилось, что численность вторгшейся группировки - 1000 человек (такой разнобой в цифрах характерен для всех локальных войн на постсоветском пространстве), а действия Госсовета Грузии определялись как "подготовленная оккупация территории суверенной Абхазии". Одновременно Президиум Верховного Совета Республики Абхазия издал Постановление о мобилизации среди взрослого населения (от 18 до 40 лет). Командиру полка Внутренних Войск предписывалось сформировать на его базе 5 батальонов по 500 человек каждый. Война началась - и, как и следовало ожидать, обращения Председателя Верховного Совета Республики Абхазия В. Ардзинба к "К парламентам, президентам и народам мира" от 16 августа и Обращение в ООП, Международную Хельсинскую федерацию по правам человека СБСЕ, подписанное председателем Комиссии по правам человека и межнациональным отношениям ВС Республики Абхазия Ю. Вороновым (в 1996 году погибшим в результате теракта) и его заместителем Н. Акаба, оставили "мировое сообщество" совершенно равнодушным.

* * *

Война, начавшаяся 14 августа 1992 года, соединила в себе черты почти всех локальных войн, уже развернувшихся к тому времени на территории бывшего СССР. Стремительность и жестокость агрессии, с применением мощной военной техники, придавала ей сходство с только что закончившейся войной в Приднестровье (см. "На западном рубеже"); разгул уголовного террора по отношению к гражданскому населению, формат действий грузинской стороны по образцу 1918 года уже имели прецедент в Южной Осетии: многомесячная оккупация, растянутость военных действий более чем на год имели аналогию в Нагорном Карабахе.

Чрезвычайно резко оказалась выражена в Абхазии и общая, родовая, черта этих войн: узаконенное союзным, а затем российским руководством кричащее неравноправие в вооружениях. Республики "первого" сорта получали свою долю при разделе Советской армии, автономии, а тем более народы, не имевшие по Конституции СССР никакого статуса, не получили ничего (парадоксальным исключением стала резко враждебная России Чечня) и должны были решать проблемы собственной безопасности уже в разгар конфликта. А это одним из самых тяжких, но неизбежных последствий возымело быстрый рост нелегального рынка вооружений, что превращало горячие точки в один из крупнейших факторов общей криминализации социально-экономической жизни на всем постсоветском пространстве и дестабилизации. Особенно резко это сказалось в Абхазии ввиду ее исторической связанности с народами Северного Кавказа и того резонанса, который вызвало здесь нападение Грузии на нее.

По совокупности всех этих признаков война 1992-1993 годов в Абхазии до сих пор занимает особое место в цепи войн, вызванных распадом СССР. Парадоксальное сочетание в ней разных, казалось бы, взаимоисключающих элементов не имеет аналогов. Здесь ее называли отечественной, и это самоназвание имело два плана. Первый, очевидный, - конечно, защита своей маленькой родины. Но вполне явственно обозначался и второй: смысловая и душевно-эмоциональная связь с тогда еще всеобщей и живой в стране памятью о Великой Отечественной войне. Это нашло выражение во множестве черт: имени маршала Баграмяна, данном армянскому добровольческому батальону, обещаниях встретиться в "шесть часов вечера после войны", уподоблении Ткварчала блокадному Ленинграду, слове "фашисты", применительно к войскам Госсовета Грузии, и других приметах, неповторимых и узнаваемых с первого взгляда, как семейные реликвии. Наконец, здесь вовсе не было атмосферы отторжения "советскости", которая в это время заливала не только Грузию, но и саму Россию. Напротив, Абхазия, подобно Южной Осетии и Приднестровью, была территорией, пытавшейся защитить Союз как всеобщую ценность, и это самым причудливым образом сочеталось с широким участием в абхазском ополчении добровольцев из Конфедерации горских народов Кавказа (КГНК), весьма не чуждой и сепаратизму, и общим антисоветским настроениям эпохи, и русофобии.

Именно КГНК (позже, с присоединением к ней казачества, ставшая КНК) первой откликнулась на призыв Абхазии о помощи, выступив с обращением к мировой общественности и постановлением "О ситуации в Абхазии и отпоре агрессивным действиям войск Госсовета Грузии". Известие о войне в Абхазии всколыхнуло трехмиллионную абхазо-черкесскую диаспору. В те же дни прозвучало обращение Международной Черкесской Ассоциации: "Мы не оставим в беде Абхазию". Эти события вызвали отклик в Кабардино-Балкарии, о чем, выступая на заседании Совета Национальностей РФ 30 апреля 1993 года, говорил председатель Верховного Совета Кабардино-Балкарской Республики Х.М. Кармоков: "Война продолжается, гибнут люди, льется кровь. Буквально десять дней назад в г. Нальчик привезли сразу десять погибших молодых людей. Количество граждан Кабардино-Балкарии, погибших в Абхазии, уже превысило количество погибших в Афганистане".

Заявив, что и ВС РФ следует "занять твердую и четкую позицию" в отношении конфликта, Кармоков, от имени одной из горских республик, по сути, уже на официальном уровне предложил России исключительно выигрышную для нее роль защитницы подвергшегося агрессии и не желающего уходить от нее народа. Точнее - народов, так как Кармоков не ограничился одной только Абхазией, но обозначил всю проблему в комплексе. "Я должен сказать, что Россия имеет на это самые законные основания. Правопреемник распавшегося СССР - Россия. Мы все жили в едином государстве, именуемым СССР, все были братья, все были друзья-товарищи. Сегодня, после распада Союза, люди, братья оказались по разные стороны границ. Посмотрите на Приднестровье и Гагаузию в Молдавии. Посмотрите на Крым, который остался в составе Украины. Посмотрите на Абхазию, посмотрите на Южную Осетию. Вспомните проблему лезгинского народа, половина которого остается в Азербайджане. Хотите вы того или нет, но от проблемы наших соотечественников за рубежом нам с вами не уйти. И решать ее надо, наверное, в комплексе".

Прозвучи такая речь, особенно семь лет назад, еще в пору разогретых в обществе настроений борьбы с "империей", из уст кого-либо из руководителей России и даже просто русского политика аналогичного ранга, она была бы неизбежно воспринята, и теми же горцами, как проявление неискоренимого русского "империализма и шовинизма".

Однако тот факт, что с ней выступил руководитель одной из национальных республик внутри России, давал ее высшему руководству возможность, прислушавшись к голосу одного из национальных меньшинств, расширить поле своего маневра в отношениях со странами СНГ. А закипающую энергию Кавказа сосредоточить вокруг общего дела защиты прав отторгнутых от общего государства народов. Юридические основания - и здесь Кармоков был совершенно прав - для этого были неоспоримы, а выбор форм, не обязательно предельно резких и жестких, оставался за руководством России.

Оно, однако, выбрало другую линию поведения, не остановившись даже перед конфронтацией с КНК - причем, парадоксально, не столько по причине ее позиции по отношению к России, сколько из-за активной поддержки Абхазии конфедератами. От предложенной ей почетной роли Россия уклонилась и, более того, приняла безумное - иначе его трудно определить - решение об уголовной ответственности за наемничество; хотя ни для кого, хоть мало-мальски интересовавшегося реальностью происходящего, не было тайной, что Абхазия просто не имела денег для расплаты с "наемниками". Речь действительно шла о добровольцах, как бы неуместно-выспренно ни звучало это в принявшей моду на цинизм и искушенность современной России.

Принятие такого закона меняло всю атмосферу: для горцев, особенно чеченцев, тем самым снималось противоречие между поддержкой рвущейся в Россию Абхазии и их собственной антироссийскостью; напротив, эта поддержка теперь становилась одним из элементов вызова России, тем "отблеском кавказской войны", о котором заявил Шамиль Басаев в интервью известной журналистке Татьяне Шутовой.

Вторым смыслом наполнились и слова гимна конфедератов:

В краю, где зверствуют бандиты, Горит свободная земля, Проходят мстители-джигиты Тропой Мансура, Шамиля...

Врага отвага поражала В лихих отчаянных делах, В бою на лезвии кинжала Напишем кровью: "Мой Аллах"...

После двух чеченских войн, после Буденновска и Кизляра трудно поверить, что эти строки принадлежат перу русского человека, поэта Александра Бардодыма, погибшего 8 сентября 1992 года и похороненного в Новом Афоне. Для ополченцев, независимо от их национальности, он, несмотря на краткость его участия в войне, был и остался личностью легендарной, олицетворением некой идеальной "русскости", которой охотно, по сердцу, вручают лидерство. Но, как и все добровольцы, Бардодым оказался нелегалом, "наемником", что не могло не вести к дальнейшему расщеплению образа России в глазах конфедератов. А сама нелегальность участия в абхазских вооруженных силах объективно вела и к расширению нелегального рынка вооружений, и к расширению возможностей действия самых разных спецслужб. Давление России на Абхазию давало извecтнoe моральное оправдание притоку волонтеров из-за рубежа - из Турции, Сирии, Ирака, Иордании, а они, вступая в контакты с бойцами КНК, формировали протоядро того, с чем России вскоре предстояло встретиться в Чечне.

Сегодня достаточно сказать, что первый и главный отряд конфедератов (286 человек) прибыл в Абхазию под командованием Шамиля Басаева, именем которого там называли новорожденных, чтобы вызвать у многих в России отторжение и самой Абхазии. Это сегодня активно использует грузинская сторона в своей антиабхазской пропаганде, заодно относя широкое распространение наркоторговли и нелегальной торговли оружием на Северном Кавказе исключительно на счет мифической поддержки Абхазии Россией, которая, по этой версии, сама действуя через ГРУ, направляла сюда "шамилевцев".

Очень одностороннее освещение тема конфедератов получила и в устах тогдашнего замминистра иностранных дел РФ Бориса Пастухова, в течение трех лет возглавлявшего группу посредников по урегулированию грузинско-абхазского конфликта и известного своей пристрастной прогрузинской позицией. Давая в мае (17) 1995 года, то есть уже во время первой чеченской войны, интервью "Известиям", он нарисовал весьма ущербную с нравственной точки зрения и грубо упрощенную картину гораздо более сложного реального процесса и сделал попытку выработать у российского читателя отрицательный рефлекс на само слово "Абхазия". "Именно в Абхазии, - заявил он, - получили первый боевой опыт чеченские боевики. Оружие и наркотики гуляют по всему району".

На последнее обвинение тогда же ответил Анри Джергения, личный представитель президента Республики Абхазия в России. Он напомнил, что "еще задолго до событий в Абхазии, в течение нескольких лет "звиадисты", незаконные формирования "Мхедриони" грабили склады и воинские части ЗакВО... что в 1990-1991 годах было освобождено 18 с половиной тысяч из двадцати тысяч заключенных, а боевики проходили обкатку в Карабахе и что основные наркотрассы проходят отнюдь не через Абхазию" ("Известия", 20 мая 1995 года). К этому следует добавить, что резко антирусский режим Дудаева, при полной поддержке Москвы, утвердился осенью 1991 года, то есть за год до начала войны в Абхазии. И, рассуждая последовательно, придется признать, что если кого-то из конфедератов (прежде всего самого Басаева) и "вели" российские спецслужбы, то преследуя отнюдь не великодержавные цели укрепления России, а скорее наоборот: цели подготовки кадров и проработки сценариев для дальнейшей раскачки Северного Кавказа.

Подобное предположение подтверждается как последующим развитием событий в Чечне, так и упорной поддержкой Грузии со стороны России, вопреки прямым декларациям последней о войне с Россией, звучавшим из уст официальных или весьма известных лиц. Так, 23 июля 1993 года премьер-министр Грузии Тенгиз Сигуа в интервью тбилисской "Новой газете" заявил: "Пора в открытую говорить о войне с Россией... Грузия не исключает разрыва дипломатических отношений с Россией". А Джаба Иоселиани публично пообещал уничтожить семьи (!) неугодных ему российских генералов Г. Кондратьева и Ю.Сигуткина, но никакой официальной реакции со стороны России не последовало даже на это. Дислоцированная в Эшере воинская часть, потом стоявшая на линии Разделения конфликтующих сторон, регулярно подвергалась обстрелу с грузинской стороны, для чего последняя даже специально перебросила сюда тяжелую технику, но военным было запрещено отвечать на огонь.

Ниже я еще вернусь к фактам агрессии грузинских вооруженных сил против российских военных, но и сказанного, думается, довольно, чтобы увести проблему из области мифа о российско-абхазском партнерстве. Миф же этот до сих пор игнорирует два определяющих факта:

- то, что именно Россия спасла осенью 1993 года блокированного в Сухуми Шеварднадзе, не остановившись перед обстрелом абхазских позиций (подробнее об этом ниже);

- то, что именно Союз, а затем Россия оставили Абхазию совершенно безоружной при разделе имущества ЗакВО. А полагаясь на мощь полученных при этом разделе вооружений, Грузия и начала 14 августа 1992 года операцию "Меч", рассчитанную на три дня. Если три дня превратились в 13 месяцев, а война закончилась поражением Грузии на поле боя, то это отнюдь не результат военной помощи России, которой, по крупному счету, не было - как не было и политической и моральной поддержки на уровне исполнительной власти. Тогда как Шеварднадзе получал ее с первых же дней войны - и это несмотря на его откровенные, с тех же первых дней, апелляции к НАТО.

И это несмотря на провокационную, в самых зловещих традициях, акцию грузинской стороны: обстрел, 27 августа 1992 года, вертолетом без опознавательных знаков гражданского судна типа "Комета" с отдыхающими и беженцами на борту, следовавшего из Батуми в Сочи. В результате обстрела 11 человек были ранены, один погиб, а Грузия начала обвинять Россию в попытке вооруженного вмешательства в конфликт.

В этой связи Министерство обороны Российской Федерации провело специальное расследование. По итогам его 18 сентября пресс-служба МО РФ выступила с заявлением, в котором говорилось: "Министерство обороны РФ на днях получило доказательство, неопровержимо свидетельствующее, что вертолет действовал по распоряжению грузинской стороны. Известна и фамилия летчика - Майсурадзе. Он не мог не видеть и не знать, что применяет боевое оружие против мирных граждан". И далее: "Провокационные обстрелы воинских частей, военных санаториев, городков и объектов, вооруженные налеты, захват заложников - все это тревожная реальность последнего времени. Грузинские вертолеты все чаще появляются над местами компактного проживания русскоязычного населения, ведут их обстрел (курсив мой - К.М.). Стало известно, что грузинской стороной на аэродроме Сухума сосредоточено большое количество авиабомб различного калибра, в том числе и 250-килограммовых.

Министерство обороны РФ заявляет: российские войска, находящиеся в зоне конфликта, держали и будут держать нейтралитет. Однако, если бандитские акции против русскоязычного населения с использованием вертолетов не прекратятся, Минобороны России оставляет за собой право принимать меры по пресечению воздушного пиратства".

Все это осталось в области "тысяча первого предупреждения", и Россия бездействовала даже на пике террора против русскоязычного населения во время блокады Ткварчала. Не говоря уже о том, что подобное выделение только русскоязычного населения как объекта гипотетической защиты со стороны России - при ярко выраженной просоюзной и пророссийской ориентации Абхазии как таковой - было, мягко говоря, бестактным.

Абхазский лидер В. Ардзинба имел все основания сказать в интервью "Советской России": "Стратегическая цель грузинских националистов - уничтожение абхазского этноса и полная грузификация территории от Псоу до Ингура". Ведь Шеварднадзе не только мягко, но, можно сказать, сочувственно прокомментировал заявление командующего грузинскими войсками в Абхазии полковника Гии Каркарашвили о том, что он готов положить сто тысяч грузин, чтобы уничтожить девяносто семь тысяч абхазов. "Немногие знают, - пояснил Шеварднадзе в интервью "Известиям", - что этому предшествовало. Каркарашвили отправился на переговоры с тремя соратниками... И вдруг - выстрелы, и два его друга гибнут у него на глазах..." Ну как тут не заявить о своей готовности истребить всех абхазов до единого!

Особое место в действиях грузинских частей во время оккупации Абхазии заняло целенаправленное уничтожение памятников абхазской письменности и культуры (см. "Белая книга Абхазии", соч. цит.).

В этих условиях отказ России от своих наследственных обязательств перед Абхазией и очевидное потворство Грузии подводили моральную базу под быстро развивающееся на Северном Кавказе движение поддержки Абхазии. Реакция здесь оказалась очень бурной. Ведь отношение России к Абхазии выглядело особо дискриминационным потому, что. как заявил в интервью "Известиям" (28 августа 1992 года) Юрий Калмыков, председатель Конгресса кабардинского народа и президент Всемирной ассоциации черкесов, она сама создала прецедент, позволив всем своим автономным республикам поднять их статус до уровня суверенных республик. "Мне непонятна и позиция России. Ее руководство не осудило действия Госсовета Грузии, но предостерегло народы Северного Кавказа от вмешательства в дела соседнего государства".

В сложившихся условиях и при начинающемся брожении на Северном Кавказе это предостережение было воспринято как вызов, притом унизительный - ведь грузинская сторона без всяких экивоков говорила именно о войне ( Эдуард Шеварднадзе заявил 1 декабря 1992 года: "Если война, то должна быть война... Все должны понять, что это грузинская земля, и здесь будут те порядки, которые установит грузинское государство"; "Абхазский конфликт можно решить только военным путем", - так сказал премьер-министр Грузии Тенгиз Сигуа, встречая в тбилисском аэропорту Левона Тер-Петросяна. Пикантная ситуация. Ведь Тер-Петросян прибыл тогда, когда начался интенсивный артобстрел Сухуми, - аналогия со Степанахертом была очевидной), и здесь задевались уже вопросы чести. Разумеется, активно заявляли о себе и политические интересы Конфедерации горских народов Кавказа, созданной в августе 1989 года на съезде в Сухуми под первоначальным названием Ассамблеи горских народов Кавказа. Ни для кого не было секретом, что в КГНК были довольно сильные антироссийские настроения; однако выступи Россия как наследница не только своих исторических прав на Северном Кавказе, но и обязанностей, она получила бы возможность говорить с горцами с позиций моральной убедительности. Напротив, ее отказ от этих обязанностей резко подстегнул сепаратистские настроения, а события в Абхазии стали дополнительным поводом к их открытой декларации. 3 октября 1992 года на Чрезвычайном съезде Конфедерации, прошедшем в Грозном, впервые была сделана попытка увязать в единое целое проблемы Абхазии, Южной Осетии и Чечни. В итоговой декларации съезд предложил официальным руководителям северокавказских республик "денонсировать российский Федеративный договор как несоответствующий национальным интересам народов Северного Кавказа", и было заявлено о необходимости признания независимости Чечни, Абхазии и Южной Осетии.

Таков был узел парадоксов, завязывавшийся на Кавказе, где стремящиеся к отделению от России чеченцы шли на помощь желающей войти в состав России Абхазии. Более того, именно батальону КНК, которым командовал Шамиль Басаев, принадлежит главная заслуга в успехе гагринской операции, благодаря которой Абхазия получила возможность создать анклав с выходом к российской границе. Сегодня, как уже говорилось, это имя в России, по понятным причинам, одиозно, однако из истории, как и из песни, слова не выкинешь. А события десятилетней давности, когда и русские, вместе с абхазами, армянами, греками, встречали горцев как освободителей, позволяют заключить: в те дни Россия упустила возможность расширить поле своего политического маневра, придать своим отношениям с горскими народами черты стратегического партнерства, в общем контексте событий и даже вопреки заявлениям ряда лидеров КГНК объективно служившего интересам защиты традиций общесоюзного государства. Выбор был за российским руководством.

Ведь на том же самом Чрезвычайном съезде КГНК в Грозном, подчеркнул в своем интервью "Независимой газете" вице-президент Конфедерации от Абхазии Геннадий Аламия, "были обращения к парламенту России с благодарностью за решение по абхазскому вопросу (имелось в виду Постановление Верховного Совета Российской Федерации "Об обстановке на Северном Кавказе в связи с событиями в Абхазии" от 25 сентября 1992 года, осуждавшее действия руководства Республики Грузия и рекомендовавшее Президенту и правительству Российской Федерации, в числе прочих мер, "приостановить передачу Республике Грузия вооружений, боевой техники, боеприпасов, частей и соединений Вооруженных Сил Российской Федерации; прекратить поставки вооружении, боевой техники, вооружений по ранее заключенным контрактам, а также комплектующих материалов и сырья для предприятий, производящих вооружение, боевую технику и боеприпасы; воздержаться от заключения экономических соглашений с Грузией впредь до урегулирования конфликта в Абхазии") и к президенту России, где его предупредили, что если он намерен вопреки решению парламента идти на контакты с нынешним режимом в Грузии и собирается туда с визитом, то может "потерять" весь Северный Кавказ". Разумеется, подобная попытка "диктата" в отношении главы РФ могла шокировать. Но ясно и другое: грубое давление России на Абхазию с целью заставить ее отказаться от того, что она позволила самой себе, не могло не восприниматься как беззаконное самодурство и сокрушало в глазах многих горцев самые основы ее авторитета, развязывая руки для самостоятельных действий.

В том же интервью Аламия заявил, что если Грузия осуществит свое намерение направить в Абхазию 40-тысячное подразделение, "то им будут противостоять 100 тысяч добровольцев со всего Кавказа". Такого фантастического размаха движение, разумеется, не приняло. (В Абхазии называют цифру примерно в 1,5 тысячи, 286 из которых ргишли с Шамилем Басаевым). Но остается неоспоримым историческим фактом, который можно подтвердить документами и свидетельствами, то, что реальную помощь Абхазии оказали лишь батальон КНК (горцы) и Славбат (казаки и добровольцы из русских регионов России). Именно они, вместе с абхазским ополчением, как и в Нагорном Карабахе, быстро оформлявшимся в регулярную армию, а не мифическая масштабная поддержка Российской армии и каких-то химерических спецчастей, реальность которых, с фактами и документами в руках, пока никто не доказал, переломили ход войны. Как правило, в качестве ultima ratio (последнего довода) говорится: ну как иначе могла стотысячная Абхазия победить четырехмиллионную Грузию - словно бы все эти четыре миллиона вышли сражаться на берега Ингура и Гумисты!

Истинная же причина такого исхода войны в другом, на что указали даже весьма неблагосклонные к абхазам авторы "Всемирной истории войн", Эрнест и Тревор Дюпюи. "Имея подавляющий перевес в силах, грузины не сумели им воспользоваться. Грузинская армия явила на поле боя абсолютную беспомощность. Единого командования в ней не было до самого последнего времени. В порядке вещей стали ссоры и обиды между военачальниками... Грузинская армия за год с лишним войны в Абхазии не провела ни одной мало-мальски грамотной с военной точки зрения операции" (курсив мой. - К.М. "Всемирная история войн" Э. и Т. Дюпюи, М., "Полигон", 1993, т. четвертый, с. 749). Весь ход военных событий подтверждает правоту такой оценки.

* * *

Первая осечка операции "Меч" произошла уже в, по сути, безоружном Сухуми (Сухуме), когда бои, принятый отрядом абхазских ополченцев у Красного моста, остановил продвижение танковой колонны. В тот же день Президиум ВСРА принимает постановление "О проведении мобилизации взрослого населения и передаче оружия в полк внутренних войск Абхазии". И хотя речь шла лишь о стрелковом оружии, уличные бои продолжались еще три дня и полный захват Сухума грузинскими войсками, когда с фронтона здания Верховного Совета был низвергнут государственный флаг Республики Абхазия. произошел 18 августа 1992 года. В городе начались грабежи, мародерство и жестокий террор гражданского населения - прежде всего абхазов, затем русских и русскоязычных. "23 августа прокуратура Абхазии возбудила уголовное дело по факту грабежей, разбоя и мародерства в городе Сухуми, занятом войсками Госсовета Грузии. Из заявлений очевидцев и пострадавших известно, что грабят по заранее составленному списку дома абхазцев, русских, армян... Разграблены большинство научных и культурных учреждений в Сухуми, коммерческие магазины и банки (вся имевшаяся наличность - 75 млн рублей - вывезена в Грузию" ("Белая книга Абхазии", М., 1993, с. 103).

Террор и грабежи продолжались на протяжении всех 13 месяцев вплоть до освобождения Сухума, что засвидетельствовано во множестве показаний. Вот лишь два из них, далеко не самых страшных по конкретным подробностям, но объемно рисующих общую картину. Из свидетельских показаний учителей Сухума Людмилы Ракитиной, Василия Кулькова, Алексея Захарова (Батуми, морпорт, 17 апреля 1993 года): "В Сухуме беспредел. Грабежи и мародерство, убийства, насилие. Русских и армян заставляют перетаскивать трупы и хоронить их. Разграблены дома абхазов все до единого, русских, армян, греков, турок, в городе невозможно ходить, не знаешь, убьют или возьмут в заложники. Люди в страхе и панике с ужасом думают о завтрашнем дне". Из показаний К.Ш. Ашба (Сухум): "Я решил остаться в Сухуме и не эвакуировался. Из моей квартиры я четко наблюдал все события и бои в районе Нижних Эшер. Я видел, как грузинские гвардейцы Расстреливали из танков и пушек дома абхазцев, армян, греков и русских..."

То же самое происходило и в почти обезлюдевшем Очамчире, Гаграх (Гагре), где 15 сентября был высажен грузинских десант. О воцарившейся в городе атмосфере красноречиво свидетельствует письмо сторонника Госсовета Грузин, первого заместителя главы администрации Гагры, депутата Верховного Совета Абхазии Михаила Джинчарадзе, написанное в сентябре 1992 года:

"Господин Эдуард!

На сегодняшний день в городе мы имеем 600 человек вооруженных гвардейцев и сил "Мхедриони". Остальные, до 400 человек, организованно выехали в Тбилиси. В достаточном количестве есть техника. Все распределены в домах отдыха. Питание осуществляется нормально. Я говорил с господином Сигуа о добавочном ввозе продуктов. Мы все делаем для того, чтобы создать им все условия.

Вместе с тем нас беспокоит один вопрос. В связи с прибытием новых сил за эти четыре-пять дней в городе фактически погасла жизнь. Грабят дома и квартиры. Начали с ограбления абхазских домов, потом продолжили грабеж армянских, русских и сейчас приступили к ограблению грузинских квартир. В городе фактически не осталось ни одной частной или государственной машины, которую не вывезли. Меня больше беспокоит политическая значимость этого процесса. От грузинского народа фактически уже отмежевалось население других национальностей. В городе и среди грузин имеется тенденция недовольства по отношению к армии, что может вызвать нежелательные результаты, так как в нашем городе пока имеются многочисленные группы сторонников Звиада, которые ведут нежелательную пропаганду, и грабеж вооруженными частями льет воду на их мельницу.

Я не хотел беспокоить Вас, господин Эдуард, сам бы действовал вместе с комендантом, если бы не имел грабеж. Но уже процесс становится неуправляемым, так как фактически невозможен контроль различных частей. Наверно, необходимо срочно выделить группу Министерства Обороны, чтобы своевременно контролировать войсковые части, в противном случае нами будет проиграна политическая борьба" (перевод с грузинского, сделанный в ополчении).

Вскоре после отправки этого письма Джинчарадзе был убит грузинскими гвардейцами, черновик же письма найден среди трофейных бумаг при взятии Гагры батальоном КНК. А подтверждением точности сообщаемой в нем информации является признание министра обороны Грузии Тенгиза Китовани (переданное Би-би-си), что "если бы он не разрешил (гвардейцам) подчистую ограбить сухумских обывателей, его воинство оказалось бы просто неуправляемым".

Это сочетание примитивного уголовного насилия с широким применением против мирного населения и гражданских объектов боевых вертолетов, оснащенных ракетами и бомбами, танков, гаубиц, установок системы "Град", а также запрещенного Женевской конвенцией 1949 года оружия - игольчатых снарядов и кассетных бомб. особенно для уничтожения мест компактного проживания абхазского этноса в селах Сухумского и Очамчирского районов, - оставалось характерным для действий вооруженных сил Госсовета Грузии на протяжении всей войны.

19 августа Гагра оказалась полностью захвачена грузинскими войсками. Теперь свободная территория Абхазии включала лишь Гудауту с тремя десятками километров окружных земель, шахтерский Ткварчал, которому предстояла жестокая блокада, и горные абхазские села, куда за все время войны так и не входили грузинские части.

18 августа Тенгиз Китовани в интервью "Независимой газете" заявил, что "абхазская кампания подходит к концу". И в этот же день в Грозном парламент КГНК принял решение о направлении в Абхазию добровольческих формирований, что должно было полностью изменить ход войны.

О том же, как мало российское руководство склонно было считаться и с позицией, заявленной республиками Северного Кавказа, и с требованиями Верховного Совета РФ, говорила продолжавшаяся передача оружия ЗакВО Госсовету Грузии. И это при том, что Грузия грубо нарушила подписанное ею в Ташкенте, при распределении оружия бывшей Советской Армии между бывшими республиками СССР, соглашение о том, что оружие не будет использоваться против мирного населения - что и не мудрено: как отметил член Президиума ВС РА Зураб Ачба, механизмы контроля над выполнением этого соглашения совершенно не были выработаны.

21 сентября Председатель Верховного Совета Республики Абхазия В. Ардзинба направил письмо президенту России Б. Ельцину, в котором говорилось: "Руководство Грузии, нарушая все статьи Московского соглашения, наращивает военную мощь. Буквально на днях Грузия вновь получила из арсеналов Российских Вооруженных Сил крупную партию вооружения. Есть серьезные основания считать, что угроза министра обороны Китовани перейти в ближайшие дни к решительным действиям вполне реальна. Грузия готовится к нанесению удара штурмовиками СУ-27, вооруженными бомбами и ракетами "воздух-земля" по Гудаутскому району, где компактно проживает абхазское население и сосредоточено значительное число беженцев, а также по Очамчирскому району и городу Ткварчалу. Экипажи самолетов, бомбы и ракеты уже доставлены в аэропорт Сухума. Подобные действия руководства Грузии повлекут за собой многочисленные жертвы среди мирного населения и сделают ситуацию неуправляемой.

Обращаюсь к Вам с просьбой содействовать немедленному выводу войск Госсовета с территории Республики Абхазия".

Ответом России стало завершение 22 сентября передачи Грузии ахалцихской мотострелковой дивизии, за что, по словам Ачба, Шеварднадзе даже поблагодарил российское руководство.

В тот же день, 22 сентября, в 17.30 два боевых вертолета войск Госсовета Грузии атаковали транспортный вертолет Российских ВВС с пшеничной мукой, отправленный из Гудауты в голодающий Ткварчал, вынуждая российских летчиков совершить посадку в контролируемом грузинскими войсками аэропорту Сухума. "В результате подобной акции транспортный вертолет с гуманитарной помощью голодающим ткварчальцам вынужден был возвратиться" - сообщала прес-служба Верховного Совета Республики Абхазия.

Однако наивысшим выражением благодарности Грузии можно считать начавшийся в тот же день в 11.30 интенсивный обстрел подразделениями Госсовета Грузии российских воинских частей, дислоцированных в селе Нижняя Эшера. Российские военнослужащие вынуждены были открыть ответный огонь из БМП для подавления грузинских огневых точек.

А на следующий день, 23 сентября, в то же самое время (11.30) ракетно-бомбовому удару со стороны войск Госсовета Грузии подверглись несколько абхазских сел и город Ткварчал (участвовали два боевых вертолета и штурмовик СУ-25).

Интенсивные бомбардировки продолжались и в последующие дни, что привело к срыву достигнутой 26 сентября 1992 года договоренности военного руководства Грузии, Абхазии и Чечни о выводе чеченских добровольцев из Абхазии. Для Грузии это возымело самые печальные последствия: 1 октября началась знаменитая Гагринская операция, после которой Грузии уже ни разу не удалось овладеть тем абсолютным превосходством, которым она обладала первые полтора месяца войны.

* * *

Гагрой грузинские войска овладели 19 августа 1992 года, после четырехдневного отчаянного сопротивления абхазских ополченцев морскому десанту, высадившемуся ранним утром 15 августа у поселка Гантиади (ныне Гечрипш), расположенного примерно в 6 км от российско-абхазской границы. Отступившие на российскую территорию абхазские ополченцы были разоружены военнослужащими ВСРФ, грузины же заняли Гагру, практически весь Гагринский район и установили свой контроль над Гагринским хребтом - контроль, который смогли удержать лишь в течение полутора месяцев.

В течение всего этого срока войска Госсовета Грузии пытались осуществить прорыв в сторону Гудауты, дабы ликвидировать оставшийся у Абхазии плацдарм. 1 октября в 13.30 в направлении Гагра-Бзыбь была начата массированная атака с применением бронетехники и трех боевых вертолетов МИ-24. Грузинская сторона вела интенсивный обстрел позиций народного ополчения Республики Абхазия установками БМ-21 "Град" и артиллерийскими орудиями "Алазань".

В тот же вечер в Гудауте состоялось заседание трехсторонней (Россия, Грузия, Абхазия) Комиссии по контролю и инспекции в Абхазии, обсудившей "инцидент в районе Гагра" и принявшей решение восстановить статус-кво по занятию вооруженными формированиями конфликтующих сторон своих позиций по состоянию на 12.00 1 октября 1992 года. Однако даже во время переговоров грузинская сторона, которой настоятельно требовалась победа в Абхазии в связи с новым восстанием звиадистов в Западной Грузии, несколько раз силами бронетехники и артиллерии предпринимала массированные атаки в районе реки Бзыбь, а в 2.15 в ультимативной форме потребовала от российских наблюдателей покинуть наблюдательные точки; российские миротворческие силы вернулись в места дислокации на казарменное положение.

В 7.00 вновь начался обстрел абхазских позиций с использованием танков, установок системы "Град", боевых вертолетов МИ-24 и незадолго до того переданных грузинским войскам штурмовиков СУ-25. Однако в тот же день бойцы народного ополчения - при решающей роли батальона КНК ("шамилевцев"), - проведя фланговый обходной маневр, лавиной из трех потоков обрушились на Гагру и контратаковали позиции противника в районе железнодорожного вокзала. "После ожесточенной перестрелки, в которой с обеих сторон участвовала тяжелая техника (курсив мой - К.М.), к 9 часам утра укрепленный район противника был занят" (из оперативной сводки Штаба Госкомитета Обороны Республики Абхазии).

Такое указание официальной абхазской сводки на наличие тяжелой техники также и у народного ополчения заставляет более осторожно относиться к распространенным апокрифам об "одной винтовке на двоих" и т.д. Будь это так, успех Гагринской операции вряд ли бы стал возможен, да и самой операции предшествовала огневая подготовка. А 1 октября абхазские вооруженные формирования впервые со дня начала конфликта подвергли город обстрелу из градобойных орудий типа "Алазань", выпустив из них двенадцать ракет. 7 октября пресс-служба Верховного Совета Республики Абхазия выступила с заявлением, в котором говорилось, "что все танки, БТР и БМП, стрелковое и автоматическое оружие добыты ополченцами исключительна в ходе военных операций у терпевших поражение войск Госсовета. Трофейная техника составляет немногим более двадцати единиц, в основном она взята при освобождении г. Гагра во время беспорядочного отступления грузинских соединений.

Таким образом, очевидно, что Грузия намеренно стремится исказить картину происходящего для дезинформации общественного мнения о причинах своего разгрома в г. Гагра".

Грузинские офицеры на встречах с журналистами с негодованием говорили: "У абхазцев появилась тяжелая бронетехника. По разрывам снарядов можно судить, что это танки Т-72 или Т-80". Разумеется, все это приписывалось российской стороне, будто бы снабжавшей Абхазию вооружениями. Однако до сих пор так никто и не представил ни документов, доказывающих это, ни даже сколько-нибудь внятной картины фактов такой передачи - тогда как передачу вооружений Грузии можно проследить едва ли не по дням. К тому же в Абхазии было много иностранных журналистов, которые не оставили бы без внимания соответствующие контакты между Российской армией и Абхазией, имей они сколько-нибудь устойчивый и систематический характер.

Спорадические же передачи, если они имели место (чего категорически отрицать нельзя), вписывались в общий контекст быстро распухающего на всем постсоветском пространстве черного рынка вооружений, на Кавказе к тому же получившего огромные ресурсы, оставленные Дудаеву Советской армией. Довольно загадочным намеком прозвучало и выступление Тараса Шамбы на открывшемся 7 октября в селе Лыхны Первом всемирном конгрессе абхазо-абазинского (абаза) народа: "Мы можем сделать так, чтобы Тбилиси и Кутаиси превратились в Хиросиму и Нагасаки, но мы люди и этого не хотим делать".

При этом, однако, вплоть до Гагринской операции невозможно было говорить о соизмеримости абхазского и грузинского потенциала. И только захват огромных военных трофеев в Гагре позволил уменьшить разрыв.

Любопытная и очень выразительная подробность отмечает действия абхазской стороны в ходе гагринской операции: еще до наступления абхазы сформировали экипажи боевых машин, не имевшие техники. Захваченная боеспособная машина передавалась одному из экипажей и тотчас же вступала в бой. "Это позволило, - рассказывает очевидец, - поначалу выравнять силы наступавших и оборонявшихся, а потом довольно быстро создать перевес в технике на абхазской стороне". Уже к вечеру 1 октября абхазы освободили село Колхида и быстро продвигались к Гагре, что вызвало панику в грузинских частях, где пришлось даже применить заградотряды. Панический характер имели и грузинские бомбардировки, жертвами которых стало немало грузинских же солдат (это объясняют тем, что грузины бомбили с воздуха даже ведущие уличные бои подразделения, при минимальном расстоянии между противниками).

Вошедшие в город части абхазского ополчения и КНК увидели следы ужасающего террора по отношению к гражданскому населению. В частности, в столь, наверное, еще памятном многим Жоэкварском ущелье были расстреляны и затем сожжены более 30 мирных жителей. Есть все основания полагать, что это зрелище, жуткие рассказы о преднамеренных поджогах абхазских домов, грабежах квартир, массовых пытках и изнасилованиях в определенной мере предуготовили ответный террор, объектом которого при освобождении Сухума стали грузины.

Взятие Гагры позволило установить контроль над стратегически важной территорией, прилегающей к российской границе, наладить прямую связь с поддерживающими Абхазию народами Северного Кавказа и создать плацдарм для подготовки решающего наступления на Сухум. Это прекрасно понимал Э. Шеварднадзе, заявивший на митинге в Сухуме: "Гагра была и остается западными воротами Грузии, и мы должны ее вернуть".

Но вернуть не удалось: в войсках Госсовета нарастали хаос и дезорганизация.

Пoявились батальоны (зугдидский, хевсурский и т.д.) численностью, по словам государственного министра Грузии по делам Абхазии Гоги Хаиндрава, по 7-8 тысяч человек, управляемые самозванными полковниками. В Леселидзе (ныне Цандрипш) и Гантиади (ныне Гечрипш) Гия Каркарашвили пытался сформировать "Отдельную группу войск", однако это не помогло, и 6 октября абхазские части заняли оба населенных пункта, взяв под свой контроль абхазско-российский участок границы.

11 октября было создано Министерство обороны Республики Абхазия, возглавившее процесс, аналогичный тому, что шел в Нагорном Карабахе, - перерастание народного ополчения в регулярную армию. Уступать совместному давлению России и ООН (с 14 октября в Гудауту, с целью принудить абхазское руководство к уступкам, прибыл заместитель Генерального секретаря ООН Антуан Бланки; 18 октября - делегация ОБСЕ во главе с Иштваном Дьярмати; 21 октября в Москве состоялась встреча между В. Ардзинба и министром иностранных дел России А. Козыревым, "человеком Шеварднадзе") Абхазия не собиралась, а решение стоявших перед ней задач требовало кропотливой и тяжелой работы, не обещавшей скорого успеха.

Самой тяжелой проблемой, наряду с оккупацией большей части Абхазии и ее столицы, после освобождения Гагры была теперь жестокая блокада Ткварчала (бывшего Ткварчели). Блокадная цепь оказалась замкнутой по линии Гумистинского фронта, а две исторические части Абхазии - Бзыбская (Гудаутская) и Абжуйская (Очамчирская) были pазъединены. Первая попытка прорыва фронта была предпринята 5 января 1993 года. Подразделения Вооруженных Сил Абхазии форсировали участок в нижнем течении Гумисты. На небольшом плацдарме левобережья удалось закрепиться, но ненадолго, и позицию пришлось оставить. Неудача повторилась и в марте, а тем временем Ткварчал на глазах у равнодушного мира (включая Россию) повторял, в масштабах абхазо-грузинской войны, судьбу Ленинграда.

Еще 30 сентября 1992 года жители Ткварчала направили президенту США Джорджу Бушу письмо, в котором говорилось, в частности: "Наш город находится в полной блокаде с 14 августа 1992 г. Нет хлеба, медикаментов, бензина. Уже трижды военные вертолеты Госсовета Грузии совершали налеты на блокированный город. Символично, что один из налетев был совершен 17 сентября, в тот самый день, когда в Абхазии находилась миссия ООН, а Шеварднадзе прилетел в столицу Абхазии Сухум для переговоров об урегулировании конфликта. Складывается впечатление, что никакого урегулирования не предвидится, а лишь предпринимаются попытки завести (в тексте так - К.М.) все мировое сообщество в заблуждение.

А тем временем Грузия с помощью российских военных наращивает мощь для войны против своего народа, против национальных меньшинств. Это тем более возмутительно, что сегодняшний лидер Грузии Шеварднадзе еще недавно, будучи министром иностранных дел Советского Союза, выступал в качестве поборника прав человека и защитника национальных меньшинств.

Мы просим руководителей США обратить внимание на наши проблемы. Люди устали от насилия и голода. Ведь происходящее сегодня в Абхазии - это геноцид абхазов, русских и армян, уничтожение городов и сел. Мы надеемся на Ваше вмешательство и добрую помощь" ("Абхазия. Хроника...", соч. цит. часть II, с. 128).

Разумеется, никакого ответа на это обращение, равно как и на еще ранее (16 сентября) направленное Бушу послание Председателя Верховного Совета Республики Абхазия В. Ардзинбы, не последовало. Не прореагировал Запад и на подписанное его же именем обращение Верховного Совета Республики Абхазия к президенту США Дж. Бушу, британскому премьеру Дж. Мейджору, президенту Франции Ф. Миттерану и канцлеру ФРГ Г. Колю от 19 сентября, где выражалась надежда на создание "международной комиссии для расследования фактов геноцида и других преступлений против человечности, совершенных войсками Грузии в Абхазии".

Инициаторы создания международного трибунала в Гааге (см. гл. "Под звездами балканскими") цинично демонстрировали политику двойных стандартов, и Запад как целое гораздо больше, нежели растерзанные абхазские, армянские и уж тем более русские дети и старики, интересовало другое. А именно: 17 сентября 1992 года грузинское радио сообщило о встрече Шеварднадзе с представителями НАТО, на которой было заявлено, что будет поставлен вопрос о выводе российских войск с территории Грузии. Семя, проросшее в Стамбуле, было брошено, и сегодня Россия пожинает плоды той своей односторонней ориентации, которая позволила ей "спустить на тормозах" даже вопрос о геноцидной блокаде Ткварчала. Между тем положение города было поистине трагичным.

Связь его с Гудаутой поддерживалась лишь при помощи воздушного гуманитарного коридора, но после того, как грузинская сторона сбила в районе высокогорного села Лата российский МИ-8, вывозивший беженцев (экипаж и 60 пассажиров, в основном женщины и дети, погибли), Ткварчал оказался полностью отрезанным от внешнего мира. Запасы продовольствия быстро истощились, и единственным источником пищи для ткварчальцев стали редкие завозы кукурузы и овощей жителями соседних очамчирских сел. В городе было создано 5 пунктов, где бесплатно питались около 3,5 тысяч человек. Кончилось горючее, с октября Грузия отключила энергоснабжение, и суровую зиму 1992-1993 годов город провел в холоде и мраке.

Со стороны России не последовало никакой реакции на чудовищную акцию Грузии против ее вертолетов с беженцами, а ведь она была заранее спланирована: 14 декабря 1992 года министр обороны Грузии Тенгиз Китовани предупредил российское командование в Абхазии о том, что российские самолеты будут уничтожаться за нарушение "грузинского воздушного пространства". На следующий день и произошла трагедия, побудившая Россию окончательно предоставить блокированный город его судьбе; разумеется, и речи не было о том, чтобы самым строгим образом призвать к ответу виновных в гибели российских военнослужащих. (Всего от действий грузинской стороны за время войны погибли около 50 российских военнослужащих и членов их семей.) Неудивительно, что 26 мая 1993 года трагедия повторилась - над Сакеном был сбит вертолет с мукой и медикаментами для Ткварчала. В результате погибли командир эскадрильи Л. Чубров, командир корабля Е. Касимов, штурман А. Савельев, бортмеханик В. Царев и радист Е. Федоров. И снова - молчание со стороны России, которая к тому же за это время передала грузинской стороне Потийский порт с массой техники.

Передаче предшествовало обращение Комитета женщин Республики Абхазия к командующему Черноморским военным флотом адмиралу Касатонову, где говорилось, и частности: "...Как известно, агрессор напал на Абхазию, используя военную технику, щедро переданную грузинским формированиям Закавказским военным округом. В то же самое время ни одно воинское формирование, дислоцированное на территории Абхазии, не передало ни одной единицы военной техники ополченцам Абхазии для защиты своей земли.

Новым чудовищным фактом стало заявление руководства Черноморского военною флота о возможной передаче Потийской военно-морской базы Грузии...

Господин адмирал! Ваше заявление мы, женщины Абхазии, независимо от национальной принадлежности, расцениваем как грубое нарушение принятого парламентом России постановления. Ваши действия направлены на поддержку и усиление военного потенциала Грузии, что ведет к новому витку эскалации конфликта.

Мы требуем не допустить передачу Грузии Потийской военно-морской базы. Неужели мы должны уподобиться тем грузинам, которые нападают на воинские части и силой захватывают оружие?!"

Ответа на это обращение, как и на другие, подобные, не последовало, а начальник пресс-службы ВМФ капитан 1 ранга Валерий Новиков в интервью ИТАР-ТАСС 4 октября 1992 года еще раз настойчиво указал на нейтралитет ЧФ - несмотря на очевидные попытки провокаций с грузинской стороны, в частности, имитацию атаки грузинских вертолетов на сторожевой корабль ЧФ "Безукоризненный", сближение на опасную дистанцию и непосредственное слежение за российским СКР, осуществлявшееся грузинским пассажирским катером.

Грузинская сторона по-прежнему ощущала себя фавориткой России, даже не делавшей попыток снять блокаду с Ткварчала.

Только в июне 1993 года, после длительных и сложных переговоров России с Грузией Ткварчал получил настоящую помощь. Тогда МЧС провел, по оценке многих экспертов, "беспрецедентную, не имеющую аналогов в мировой практике" акцию (и тогда же в стране впервые громко прозвучало имя Сергея Шойгу, а МЧС начало сосредоточивать и своих руках крупные финансовые и силовые ресурсы). Десантные транспортные корабли доставили из Сочи в Сухум 30 загруженных автомобилей КАМАЗ. Из Сухума колонна направилась в осажденный Ткварчал, куда доставила продовольствие и медикаменты и откуда на обратном пути вывезла 5030 (по другим данным - около 2000) человек.

Полностью Ткварчал был разблокирован лишь в конце войны, вместе с освобождением всей Абхазии, на пути к которому было пройдено еще несколько знаменательных этапов.

* * *

Абхазская сторона, опасаясь, что республика окажется разрезанной по Гумисте (по некоторым данным, такой вариант рассматривался и США), вступила в полосу тяжелейших кровопролитных боев, позволивших ей к концу лета занять возвышенности вокруг Сухума.

2 июля 1993 года на участке побережья восточного фронта был высажен морской десант и была осуществлена новая попытка прорыва Гумистинского фронта. Соединившись с частями Восточного фронта, десантники захватили контроль над важным участком автотрассы, что позволило блокировать грузинскую военную группировку на Сухумском направлении, а это, в свой черед, дало возможность развернуть активные действия на Гумистинском фронте и прорвать его. Форсировав водную преграду, абхазские части вернули себе на левобережье севернее Сухума села Каманы, Ахалшени, Гума и создали плацдарм для проведения важнейшей Шромской (по названию села Шрома) операции.

В сущности, она была второй, первая была предпринята 2 ноября 1992 года и подробно описана в письме погибшего в Абхазии русского добровольца Андрея Тихомирова. Андрей был профессиональным журналистом (заведовал отделом областной молодежной газеты "Ленинская смена" в Нижнем Новгороде), до Абхазии успел повоевать и в Цхинвале, и в Приднестровье. И в своем последнем письме он ярко описал как типичный для Абхазии облик самой Шромы, "стоящей на вершине высокой горной гряды, как бы закрывающей ущелье глухим тупиком", так и сам бой, когда грузины использовали преимущества, даваемые ландшафтом.

"Скажу одно! Среди них, тех, кто там был, были хлопцы, побывавшие и в "Афгане", и в Приднестровье, но такой трепки им нигде и ни разу встречать не доводилось... Семь часов вот такого боя. Нет ни единого управления, ни прочной связи, каждый действует сам по себе. Даже командиры взводов не знают толком, где их люди. Все перепуталось до предела".

Однако, вытягиваясь из ущелья, преимущество положения сумела использовать уже абхазская сторона, и в итоге сражение окончилось вничью. "Полный взаимный провал из-за опять же взаимных ошибок обеих сторон. Но ведь не в шахматы же, черт возьми, играем! 70 покойников с обеих сторон - это же небольшой деревенский погост наберется..."

Летом 1993 года ошибок ноябрьского наступления удалось избежать, и 9 июля над Шромой был поднят государственный флаг Республики Абхазия. Овладение Шромой позволило взять под контроль стратегически важное шоссе Шромы - Сухум.

Предпринимавшиеся в июле-августе Россией попытки добиться прекращения огня не увенчались и не могли увенчаться успехом (не в последнюю очередь по причине односторонне прогрузинской позиции представлявшего РФ Б. Пастухова). И 16 сентября началась последняя наступательная операция абхазской армии.

План ее держался в строжайшей тайне, и о нем знали лишь три человека: Главнокомандующий В. Ардзинба, министр обороны С. Сосиалиев и бывший тогда начальником Генштаба Вооруженных Сил РА С. Дбар. Последний рассказывает: "В принципе мы добились внезапности наступления. Эта операция отличалась от предыдущих. Если раньше, определив направление главного удара, мы сразу же выводили на передний план технику группировки, то сейчас до наступления на линию соприкосновения выводили только командиров бригад, и задача, которая ставилась перед ними, была конкретной, без раскрытия общего замысла наступления. После этого каждый командир вместе с теми, кто возглавлял отдельные подразделения, должен был изучить обстановку в глубину, по заданному ему направлению. И артиллерия выводилась на огневые позиции только с началом наступления.

Атака началась без предварительной, как бывает в таких случаях, артиллерийской и авиационной подготовки. Просто каждое подразделение выходило на свое место и бесшумно убирало наблюдательные посты" ("Республика Абхазия", 30 сентября - 1 октября 1998 года).

Своя особая тактика была разработана и для ВМС, которые теперь имелись у Абхазии. Им предписывалось только с началом боевых действий входить в акваторию Сухума и блокировать грузинские морские коммуникации. Время начала наступления также было выбрано после внимательного изучения привычек и поведения противника: вторая половина дня, когда после обеда многие командиры и солдаты уходили в город и возвращались только ночью. Поэтому "час Ч" был определен как 15 часов 30 минут 16 сентября.

Наступление было спланировано по всему фронту - в ширину километров на 40 и в глубину до 120 км - до Ингура. Была также поставлена задача блокирования автодороги и железнодорожного моста через Кодор, чтобы грузинская сторона не смогла подтянуть резервные силы и вооружения в Сухум. С интервалом в один день эта масштабная операция развернулась по Очамчирскому (16 сентября) и Гумистинскому (17 сентября) фронтам, и 17 же сентября была успешно форсирована Гумиста. Таково было начало основной операции по взятию Сухума, окруженного с трех сторон: Гумисты, моря и гор. Лишь промедление на Очамчирском фронте не позволило полностью замкнуть кольцо, однако исход операции уже не вызывал сомнений. 20 августа абхазское командование предложило грузинским войскам покинуть Сухум по коридору безопасности, однако ответа не последовало, и 21 августа в городе начались уличные бои, продолжавшиеся почти целую неделю. 27 сентября Второй армейский корпус грузинской армии был разбит, а государственный флаг Республики Абхазия поднят над зданием Верховного Совета. 30 сентября, преследуя противника, абхазские части вышли к абхазско-грузинской границе по Ингуру. Война как таковая, то есть собственно вооруженные действия, была завершена.

Однако наступал черед войны санкций, объектом которых стала Абхазия, и в этом смысле абхазско-грузинская война стала наиболее близким на всем постсоветском пространстве аналогом войны в Заливе - этого созданного в начале последнего десятилетия XX века прецедента международных карательных операций и отторжения целых народов от системы гарантий международного права вообще. Специфика же проведения политики санкций в этом уголке Черноморского побережья состоит в том, что здесь монопольным субъектом таких карательных санкций выступила, по отношению к Абхазии, Россия.

Формальный повод к этому давали жестокости, совершенные теперь уже при взятии Сухума силами Республики Абхазия, и то, что прочь из нее хлынули в Грузию грузинские беженцы. Однако никакие зверства грузинской стороны - ни потоки абхазских, армянских, русских и других беженцев, ни жестокая блокада Ткварчала - не вызывали со стороны России даже намека на санкции; и уже одно это доказывает всю безосновательность суждений о российском протекционизме по отношению к маленькой республике, неоднократно заявлявшей о своем стремлении к воссоединению с Россией. Одно из таких обращений было принято Верховным Советом Абхазии в разгар войны 23 марта 1993 года (оно было адресовано Верховному Совету РФ и содержало в себе настоятельное ходатайство "вернуть Республику Абхазия в состав, либо под покровительство России в соответствующей международно-правовой форме, обеспечивающей мир и безопасность в регионе, сохранение народа Абхазии и необходимого для его существования общего экономического и культурного пространства с Российской Федерацией"); другое - 16 апреля 1995 года в Сухуме на сходе, посвященном 185-летию добровольного вхождения Абхазии в состав России ("Обращаемся к народу и руководству Российской Федерации с просьбой о воссоединении Абхазии с Россией"). На эти обращения Российская федерация ответила использованием своих сил для осуществления блокады Абхазии, что сильно продвинуло процесс размывания пророссийских настроений в республике.

Более того, в ходе сентябрьских боев в Сухуме Россия, которая на протяжении всей войны передавала Грузии вооружения, не остановилась даже перед тем, чтобы, обеспечивая эвакуацию Э. Шеварднадзе, войти в прямое огневое соприкосновение с абхазской стороной.

То, что блокированного в Сухуме грузинского президента спасли моряки Российского Черноморского флота (по личному распоряжению Б.Н. Ельцина), уже давно общеизвестный факт. Однако подробности этой операции стали достоянием гласности совсем недавно. О них, семь лет спустя, рассказал на страницах "Независимой газеты" (25 января 2000 года) командующий береговыми войсками и морской пехотой ЧФ в 1987-1995 годах генерал-майор Владимир Романенко. Задача обеспечить вывоз Шеварднадзе из Сухума была поставлена российским президентом непосредственно перед тогдашним министром обороны Павлом Грачевым, руководил же операцией адмирал Балтин, и по распоряжению последнего из Севастополя к берегам Абхазии срочно вышел высокоскоростной десантный корабль "Зубр" на воздушной подушке; На борту его находилась рота морской пехоты.

Задачей было обеспечить взлет ЯК-40, на котором Шеварднадзе должен был покинуть Сухум. Именно на взлете самолет и собирались бить абхазские орудия, тесно окружившие аэродром.

Надо сказать, что абхазская сторона в принципе не исключала возможности российской атаки (что уже само по себе говорит о многом), но ожидала ее с воздуха, и это дезорганизовало действия абхазских ПВО. Слово - генерал-майору В. Романенко: "Надо сказать, что шум двигателей десантного корабля напоминает шум реактивного самолета. "Зубр" подошел ночью к берегу, и абхазы решили, что их атакует мощное российское авиационное соединение. Все средства ПВО были выведены на берег.

С корабля было видно сплошную линию огня, и к берегу подойти было невозможно. Корабль сделан из легко воспламеняемых сплавов и может получить пробоину, ведь стреляли прямой наводкой. "Зубр" несколько раз уходил обратно в море. Корабль все время менял направление ожидаемой высадки, кроме того, ночью его видно не было, слышно только мощный рев. Корабль всеми своими средствами вел огонь на поражение по берегу (курсив мой - К.М.). Абхазские формирования, не понимая, с кем ведут бой, то пытались отражать удары авиации, то препятствовали высадке морского десанта. Воспользовавшись отвлечением сил и средств абхазской ПВО, пилоты Шеварднадзе подняли ЯК-40, и на очень малой высоте над рекой вышли в море, развернулись, ушли в сторону Поти и сели под Кутаиси..."

Через месяц, когда обострилась обстановка в Западной Грузии, Шеварднадзе вновь обратился за военной помощью к России, и эту помощь он вновь получил. 4 ноября 1993 года российский морской десант высадился в Поти и принял непосредственное участие в боевых действиях, хотя Шеварднадзе тогда отрицал это. А ведь российские десантники, по информации Романенко, тогда даже проводили зачистки (!) в Поти (откуда российские корабли ушли почти год назад под русофобские демонстрации на набережной), наладили работу комендатуры, снабжение населения продовольствием, обеспечили пресечение контрабанды и т.д.

"Я думаю, - говорит Романенко, - тогда для режима Шеварднадзе мы были спасением.

Если называть вещи своими именами, на российских штыках он пришел к власти и удержался у этой власти. Мне тяжело на это смотреть через призму данных грузинским президентом обещаний, ведь речь шла о восстановлении военно-морской базы ЧФ в Поти. Даже когда на территории Грузии создавались российские военные базы, Поти не вошел в их число. Я считаю, после того, что Россия сделала для становления Грузии как независимого государства, нынешнее отношение ее властей к нам недопустимо".

Перед нами - обида, но что может быть более непродуктивным в политике? И разве, когда осенью 2000 года в потийскую акваторию вошел американский ракетный фрегат, контролируя начавшийся вывод российских военных баз с территории Грузии, это не было эхом событий семилетней давности, той "братской помощи", с которой российские военные поспешили на помощь президенту Грузии, положившись всего лишь на его словесные закулисные обещания? Все рассказанное генерал-майором Романенко лишь подтверждает вывод о крайней недальновидности и непродуктивности российской политики по отношению не только к самому грузинско-абхазскому конфликту, но и ко всему сложному комплексу отношений, завязавшихся вокруг него на Северном Кавказе. Такие же черты, видимо, были присущи и российским военным высокого ранга, о чем говорит та легкость, с какой они пошли на огневое соприкосновение не просто с абхазским ополчением, но и с находившимися в нем горцами. Тем самым они стали инициаторами пересечения важнейшего психологического рубежа в отношениях России с народами Северного Кавказа, снятия табу на военные действия против Вооруженных Сил РФ как таковых.

Все это вершилось во имя гипотетического "стратегического партнерства" с Грузией и под неотразимым влиянием иллюзии особых русско-грузинских отношений, ради которых не останавливались даже перед применением грубого силового воздействия на Абхазию и боевиков КНК. Политики тоже не выбирали выражений: так, в октябре 1996 года на встрече с Шеварднадзе в Тбилиси лидер "Духовного наследия" Алексей Подберезкин, ничтоже сумняшеся, назвал Абхазию "тупиковой ветвью в российско-грузинских отношениях". Эта "тупиковая ветвь", по мнению Подберезкина, одна только и мешает перейти к медовому месяцу "стратегического партнерства" с Грузией.

Да и сегодня еще раздаются - и, как ни странно, из стана государственников-патриотов - слова о том, что "Тбилиси для нас важнее Сухуми" и что все еще можно как-то договориться и о Поти, и о прекращении разыгрывания Грузией чеченской карты против России. Разумеется, ценой сдачи Абхазии.

А ведь еще в сентябре 1993 года, блокированный в Сухуме, Шеварднадзе высказался весьма откровенно: "К сожалению, интеграция с Европой у нас не получилась, и жизнь в экономической изоляции означала бы полную катастрофу".

Иными словами, было прямо сказано, что если отношения с Западом начнут налаживаться, а прямая угроза самому государственному существованию Грузии исчезнет, то Россия займет полагающееся ей и отнюдь не первое место в приоритетах Грузии.

* * *

Именно так и случилось. В середине января 2000 года Тбилиси предложил Москве незамедлительно начать переговоры по вопросу о выводе российских баз из Вазиани и Гудауты, в соответствии с решениями Стамбульского Саммита ОБСЕ, и только это заставило военных приоткрыть завесу тайны над некоторыми событиями сентября 1993 года.

Ведь и после того, как спасенный российскими моряками Шеварднадзе грубо нарушил негласную договоренность о Поти, Россия продолжала курс на одностороннюю поддержку Тбилиси. В декабре 1994 года она пошла на введение особого режима на границе с Абхазией, продолжавшегося целых 5 лет и по сути означавшего введение очень жесткой блокады. В Абхазию было запрещено ввозить электроприборы, медикаменты (!) и ряд других товаров, а в Россию вывозить, в частности, горный мед. Гражданам Абхазии было запрещено торговать на ближайшем адлерском рынке, хотя для многих такая торговля была единственным источником средств к существованию. А в феврале 1996 года Совет глав СНГ, по просьбе Шеварднадзе, ввел санкции против Абхазии, что привело к полному прекращению работы телеграфа и почти полному отключению телефонных каналов (из 182 каналов было оставлено только 12). Как и в Ираке, санкции эти били, в основном, по гражданскому населению, а Россия - едва ли не впервые в своей истории! - пошла на карательные меры против стремящегося к союзу с ней народа, что придало ее поведению на Кавказе черты откровенного самодурства и даже прямой неадекватности.

Разумеется, подобные меры не изменили твердого решения Абхазии никогда уже не возвращаться в состав Грузии в подчиненном статусе автономной республики, но возымели ряд негативных последствий. Коррумпированность осуществляющих блокаду служб, расширение сферы теневой экономики, оплотом которой стал и без того предельно "острый" Гальский регион, - далеко не худшие среди них. Гораздо серьезнее другое - общее убывание влияния России в Абхазии и параллельное ему расширение влияния Турции, с сопутствующей последнему тенденцией к смене пророссийской ориентации на протурецкую. Для этого, как уже говорилось, существуют исторические основания, и первые признаки подобной смены - точнее, тогда еще только ее возможности - проявились уже во время войны, к чему толкала сама Россия. На фоне ее односторонней прогрузинской позиции особенно выигрышно выглядели такие жесты Турции, как прием турецкими депутатами Европарламента перед их поездкой в Страсбург абхазской делегации, члены которой передали материалы о происходящих в Абхазии событиях. "На встрече были осуждены противоправные действия грузинской военщины в Республике Абхазия", - информировала пресс-служба Верховного Совета Республики Абхазия 1 октября 1992 года.

Неудивительно, что 7 октября того же года, на открывшемся в селе Лыхны (бывшей резиденции князя Келешбея Чачба) Первом всемирном конгрессе абхазо-абазинского (абаза) народа В. Ардзинба расставил соответствующие акценты: "Сегодня уже надо пересмотреть экономическую политику Абхазии. В ее выработке должны принять участие наши братья из-за моря. Наряду с решением вопросов политики и экономики республики надо всемерно укреплять связи с нашими зарубежными братьями... надо открыть наши консульства, сначала в Турции и России, а затем и в других государствах..."

Из другого выступления: "Согласно устной договоренности во время поездки правительственной делегации в Турцию, решая установить тесные контакты с Турецкой Республикой и учитывая тот факт, что большая часть абхазской диаспоры владеет турецким языком, предлагаю:

- организовать изучение турецкого языка в учебных заведениях Абхазии;

- организовать курсы но изучению турецкого языка для всех желающих;

- открыть в Сухуме турецкую библиотеку".

За послевоенные годы войны и, особенно, за время блокады процесс такого сближения заметно продвинулся. Разумеется, Турция ведет себя осторожно, избегая прямого втягивания в сложные конфликтные отношения между Грузией и Абхазией, но и не может игнорировать наличие в стране многочисленной кавказской, в том числе абхазо-адыгской диаспоры, чувствительной к абхазской проблеме. А потому в Анкаре закрывают глаза на активные торговые контакты между Абхазией и турецкими черноморскими портами, тем более что их легко объяснить блокадой: отсюда в Абхазию завозят горючее и продукты питания. Одновременно турки закупают здесь абхазскую древесину, металлолом, товары традиционного экспорта. Развиваются связи в области образования и культуры, в то время как в 1996 году российские пограничники не позволили провезти в Абхазию даже 11 тысяч закупленных в России школьных учебников.

Вопреки распространенному поверхностному мнению такое расширение связей с Турцией вовсе не означает экспансии "исламского фундаментализма". Во-первых, для современной Турции характерен вообще подчеркнуто светский формат распространения своего влияния, а специфический акцент делается именно на этнической (тюркской), а не конфессиональной (исламской) составляющей подобной экспансии, но и над этническим доминирует блоковая солидарность НАТО. Так что в современных условиях Турция выступaeт прежде всего как проводник и уполномоченный представитель "цивилизованного сообщества", отождествляемого с Западом. Успешно складывающиеся отношения Турции с исторически православной Грузней опять-таки прекрасно иллюстрируют вторичность конфессиональных разделительных линий в процессе реконфигурации постсоветского мира.

Во-вторых, весьма невежественным является само упрощенное представление об Абхазии как о мусульманской республике. Абхазия - страна древнего христианства, и хотя в XVII-XVIII вв. оно было потеснено исламом, православная община в Абхазии всегда была более многочисленной. Много православных было и среди пришедших в 1992 году в Абхазию добровольцев, вместе с мусульманами-горцами противостоявших православным грузинам и их не менее православным союзникам из украинской УНА-УНСО. И сама жизнь создала образы, единственно способные вместить в себя сверхсложность процессов, на протяжении полутораста лет разворачивавшихся на Кавказе.

Из сообщений пресс-службы Верховного Совета Республики Абхазия за 1992 год: "2 октября с.г. вместе с абхазами и горцами при штурме г. Гагра пали и четыре казака: Маяцкий Анатолий из г. Адлера, Демьянченко Валерий из Кривого Рога, Чемшид Сергей из Москвы и Платонов Владимир со Ставрополья. 4 октября погибшие были отпеты в одном из древнейших христианских храмов - православной церкви с. Лыхны. Сергей Чемшид еще при жизни пожелал навсегда остаться в Абхазии. Его последняя воля была выполнена. 4 октября он был похоронен в г. Гудаута.

В 1866 г. в с. Лыхны произошли серьезные столкновения между восставшими горцами и казаками, прибывшими для их усмирения. Тогда же здесь была заложена и построена казацкая часовня, где нашли последний приют погибшие в Кавказской войне казаки. Православное духовенство с согласия родных и близких Володи Платонова решили похоронить его в одном из склепов этой казацкой часовни "в знак всеобщего примирения между казаками и горцами". Тела Анатолия и Валерия на вертолетах были отправлены на родину.

Вечная память казакам - защитникам Абхазии".

Вся эта трагическая сложность истории была проигнорирована в весьма тенденциозном и конъюнктурном фильме В. Абдрашитова и А. Миндадзе "Время танцора", в котором, в соответствии с общими прогрузинскими настроениями московской творческой интеллигенции (немало повлиявшей на выбор позиции России) казаки представали мародерами, явившимися в Абхазию исключительно для того, чтобы завладеть домами благородных, словно сошедших с древних фресок грузин - в фильме единственной страдающей стороны. Аналогичная версия русского добровольчества, кстати сказать, развивается и в рассказах уновцев из "Арго", вошедших в изданную бывшим лидером УНА-УНСО Дмитрием Корчинским книгу "Вiйна у натовпi" (Киiв, "Амадей", 1999). Таким же примитивизмом оказывается и схема противостояния "мусульманской Абхазии" и "православной Грузии" (повторявшая аналогичную схему эпохи начала карабахского конфликта). Прикрываясь ею, многие до сих пор не желают видеть конкретных и созданных самой Россией причин развивающейся в Абхазии - впрочем, все еще не столь сильной, как то могло бы оправдываться ситуацией - тенденции к смене ориентации.

Такая смена, параллельная укреплению пронатовских устремлении Грузии и Aзepбайджана, в обозримом будущем открывает новые благоприятные перспективы весомого присутствия Запада на Кавказе. Так, 2 августа 1997 года министр иностранных дел Абхазии Сергей Шамба завил в беседе с корреспондентом "Известий", что "Сухуми не станет возражать против участия войск НАТО в установлении мира, если это будет совпадать с его интересами. Москва упустила инициативу, заняв позицию односторонней поддержки Грузии и одностороннего давления на Абхазию".

Разворачивается дипломатическая активность. Координатор группы "друзей Грузии", то есть дипломатических представителей США, Англии, Германии и Франции, французский посол в Тбилиси, г-н Пасье, пообещал В. Ардзинбе, что со временем все они могут стать и "друзьями Абхазии". "Москва же, - продолжил Шамба, - озабоченная тем, чтобы ее не обвинили в поддержке сепаратистских устремлений Абхазии, и сохранением cвoиx военных баз в Грузии, явно сдает позиции".

Несколькими месяцами раньше, в апреле 1997 года, довольно резко - кажется, впеpвые в таком тоне - поставил вопрос и сам Ардзинба: "...Я должен прямо сказать: терпение нашего народа не беспредельно. В один прекрасный день абхазцы так прореагируют, что это очень сильно аукнется в той же самой России". Ардзинба говорил о возможности Абхазии опереться на внутренние, прежде всего северокавказские республики самой России; однако по мере расширения международного присутствия теперь уже и на Северном Кавказе слова его могут быть вписаны в новый контекст и новую перспективу - особенно с учетом того факта, что западная дипломатическая активность вокруг Сухума не ослабевает.

Тем же, кому он представляется "не важным", стоит напомнить, что когда-то Сухум именовали "вторым Стамбулом" - не только из-за его красоты, но и за его местоположение на черноморском берегу.

И, настаивая на федерации Абхазии с Грузией, Запад готов предоставить первой те гарантии ее самой широкой самостоятельности и безопасности, которые Россия сегодня, с учетом общего ее ослабления, дать вряд ли может. Даже если считать сентябрьское 2000 года распоряжение правительства Путина о смягчении (однако не полном снятии) блокады не случайным конъюнктурным жестом, а свидетельством готовности к выправлению грубо односторонней линии ельцинской эпохи, о чем свидетельствует и предоставление Абхазии, наряду с РЮО, особого льготного статуса при введении визового режима с Грузией, сегодня это потребует неординарных усилий.

Ведь если в начале процесса исключительно от России зависело само государственное бытие Грузии, то спустя почти десятилетие это уже далеко не так. С помощью России Грузия как государство встала-таки на ноги, и это государство официально заявило о своем стремлении к 2005 году вступить в НАТО. Именно такое заявление сделал Эдуард Шеварднадзе в интервью газете "Файненшл Таймс" осенью 1999 года, когда уже началась новая война на Северном Кавказе. Он подчеркнул, что его страна планирует обратиться с просьбой о вступлении в НАТО самое позднее в 2005 году, и стало быть уже на самом высоком официальном уровне озвучил то, что 10 лет назад выкрикивала тбилисская улица устами неформальных лидеров. Тогда же Шеварднадзе отказался вcтpeтиться с российским министром обороны Игорем Сергеевым.

Такой откровенный и демонстративный разворот Грузии на Запад получил солидное обоснование одновременно в области экономической и идеологической. "Вульгарную материю" экономики представлял только что принятый на саммите в Стамбуле вариант прокладки нефтепровода Баку - Тбилиси - Джейхан; "небесную область" идей - Папа Иоанн-Павел II, прибывший 8 ноября 1999 года в Тбилиси из Индии, - как настойчиво подчеркивали комментаторы, - Великим шелковым путем. Значение этого визита обозначил сам Шеварднадзе, назвав его самым крупным событием в истории христианства на Кавказе (а мы-то полагали, что таковым - по крайней мере, для Грузии - было прибытие сюда ее просветительницы, равноапостольной Нины, по преданию, сестры Георгия Победоносца!).

Это последнее заявление осталось как-то вне поля зрения политологов, а ведь оно крайне важно, ибо наглядно демонстрирует вторичность конфессиональных разделительных линий для разворачивающегося в мире макрополитического процесса. Его главным содержанием является строительство нового мирового порядка, телом которого является Pax Americana, и главные водоразделы пролегают именно по линии приятия или неприятия этого основного вектора, а не по старым, межконфессиональным.

Трагедия тех участников малых войн последнего десятилетия XX века, которые упорно продолжали ориентироваться на Россию (Южная Осетия, Абхазия, Приднестровье, за пределами бывшего СССР - Сербия и, в определенной мере, Ирак), как раз и была обусловлена нечеткостью, двойственностью поведения самой России. Ведь "духовным", если здесь уместно это слово, смыслом начатых в ней либеральных реформ было стремление к максимально тесной, до полного слияния, интеграции с Западом. Однако это означало, что тяготение "малых" к России обессмысливалось: ведь она сама отказывалась от роли иного смыслового полюса мира, от привычного для нее образа иного цивилизованного универсума. Следствием становится утрата политического влияния России, нарастающее присутствие в конфликтных зонах международных организаций (чему способствовала сама Россия), к которым, так или иначе, все чаще обращаются те, кто в начале процесса апеллировал только к ней. Россия же - и это особенно заметно сказалось в Закавказье, где нарастает присутствие Турции, - быстро превращается всего лишь в одного из претендентов на создание субимперии под эгидой глобальной империи: Pax Americana. Однако чем дальше заходит процесс, тем меньше оснований утверждать, что именно ее кандидатуре будет отдано предпочтение.

Общекавказский процесс - важнейшая часть глобального плана реконструирования Хартленда, а геополитическое положение Грузии (преимущества которого оказались сохраненными не в последнюю очередь благодаря заботам России) таково, что распространившиеся надежды на внутренние противоречия между участниками проекта Баку - Джейхан, споры о тарифах и т.д. как причины его самораспада представляются довольно зыбкими. США твердой рукой взяли весь процесс под свой контроль, поддержав Грузию в ее не устраивающих Баку и Анкару тарифных претензиях. Особый интерес для России представляет и Другое: то, что "страны-партнеры учли позицию Тбилиси, заключающуюся в том, что грузинская сторона не имеет возможности взять на себя ответственность за безопасность нефтепровода и последствия, которые могут быть вызваны явлениями, находящимися вне контроля грузинского правительства" ("Независимая газета", 11 марта 2000 года).

Намек более чем прозрачный. И такое разделение ответственности за безопасность нефтепровода между всеми заинтересованными сторонами, которого добилась Грузия, расширяет поле возможных вариантов развития событий.

Накануне январского саммита СНГ 2000 года Шеварднадзе сделал весьма знаковое заявление о том, что Грузия намерена развивать партнерские отношения с НАТО и добрососедские с Россией. Иерархия, как и в случае аналогичного заявления Алиева, очевидна. И ведь еще в 1997 году тбилисская газета "Резонанси", отмечая, что реальное возвращение к жизни евразийского коридора на Кавказе и в Средней Азии (Великого шелкового пути) означает значительную утрату позиций России в этих регионах и соответственное укрепление позиций Запада, заявила без обиняков: "суммы, обещанные Грузии Борисом Березовским, не идут ни в какое сравнение с прибылью, которую обещает принести Грузии нефтепровод".

А четыре года спустя уже официальное лицо, председатель подкомитета СНГ в парламенте Грузии Ираклий Гогава заявил на двухдневной международной научной конференции "СНГ: состояние и перспективы", состоявшейся в первых числах апреля 2000 года в Москве: "Российская позиция по отношению к Абхазии и присутствие российских войск на грузинской территории рассматриваются в Тбилиси как угроза национальному суверенитету Грузии".

Кроме того, с подкупающей откровенностью добавил он, Грузии выгоднее иметь дело не с Россией, "у которой весь государственный бюджет равен бюджету Нью-Йорка", а со США, которые оказывают огромную финансовую помощь Тбилиси ("Независимая газета", 4 апреля 2000 года).

Месяцем раньше прошло сообщение о предстоящем посещении Грузии шефом ЦРУ Джоном Тенетом и его намерении провести конфиденциальную встречу с Эдуардом Шеварднадзе, с которым у Тенета сложились "хорошие личные отношения". В частности, предполагался обмен информацией по Чечне. Визит был оценен международными наблюдателями как экстраординарный (визиты шефов Лэнгли в бывшие республики СССР еще не вошли в широкую практику), и, по некоторым сведениям, ему сопутствовало прибытие в Грузию американских специалистов радиоэлектронной разведки.

И если в августе 2000 года США и Великобритания начали финансировать вывод российской военной техники из Грузии, то ведь, конечно, не из филантропических соображений. А когда военные попытались идти напролом и командующий ГРВЗ Владимир Андреев заявил, что аэродром в Вазиани останется за российскими военными и после расформирования базы, начальник грузинского генштаба Джони Пирцхалашвили прореагировал весьма бесцеремонно: "Это что-то новое..." Не исключил он и появления на вазианской базе подразделений НАТО, оговорившись, конечно, что такое решение будет принимать политическое руководство страны.

Но еще в 1996 году военный атташе посольства США в Грузии подполковник Джеймс Хауккрофт сообщил, что каждый год около 80 молодых офицеров из вооруженных сил Грузии проходят стажировку и обучение в военных структурах США, подчеркнув: "Это специальный курс для младших лейтенантов, который ничем не отличается от курса для американцев". А министр обороны начальник Генштаба Грузии регулярно принимает участие в военных семинарах и конференциях, проводимых под эгидой НАТО.

Возражать против этого Россия, с ее собственной размытостью линий поведения по отношению к НАТО, не может, хотя нельзя и не видеть, что налицо расширение присутствия НАТО на Кавказе де-факто, которое в нужный момент останется лишь оформить де-юре.

Вывод российских войск из Вазиани Э. Шеварднадзе не случайно ведь оценил как "самое серьезное достижение" военной политики его страны за последнее время: Москва же, по оценке ряда экспертов, в случае обострения ситуации в Закавказье может мобильно перебросить сюда войска лишь через территорию Армении. Что же до Абхазии, то хотя вывод российских сил отсюда приостановлен под давлением местного населения, само по себе это создало "зависшую" ситуацию, потенциально грозящую общим нарастанием нестабильности в данном регионе.

Это, с учетом резкого улучшения отношений Грузии с Чечней, рискует качественно изменить всю ситуацию России на Северном Кавказе, где тлеют очаги напряженности в Адыгее, Карачаево-Черкесии, Ингушетии и Северной Осетии, и придать новое дыхание идее Общекавказского дома, с которой в свое время выступал Джохар Дудаев. 13 января 1997 года грузинская газета "Ахали птааба" уже развивала эту тему. Грузины и чеченцы, писала она, продолжают жить в единой кавказской семье, хотя империи распадаются, и это тем более важно учитывать, что чеченцы теперь признают ошибкой свое участие в абхазской войне против грузин, подчеркивала газета. (Действительно, еще Яндарбиев в своей книге писал об этом).

И далее: "...Возможно, посредником в абхазском конфликте станет именно Чечня - ведь в отличие от России она всегда выполняет взятые на себя обязательства". "В то же время, - продолжала "Ахали", - Чечня уже убедилась, что Грузия для нее намного более выгодный партнер, чем Абхазия".

И нельзя не удивляться удивлению российских должностных лиц, делающих вид, будто поддержка Грузией чеченских боевиков для них явилась неприятной неожиданностью. Полно! Они ведь получают - или должны получать - специнформацию. Но даже и не прибегая к последней, можно было знать, например, что в июне 1997 года пожелавший остаться неизвестным высокопоставленный сотрудник администрации президента республики Ичкерия заявил в одном из интервью: "... Это, конечно, не афишируется, но в Тбилиси нас принимают как самых дорогих гостей".

А в апреле того же 1997 года Салман Радуев похвастал: "...На территории Грузии у нас завершается строительство армейского корпуса".

Новая война 1999-2000 года на Северном Кавказе, функционирование в Тбилиси Чеченского информационного центра (на что официальная реакция России, причем весьма мягкая, последовала лишь в конце марта 2000 года), так и оставшиеся без ответа грузинской стороны вопросы о визах Грузии в паспортах арабских, и не только, моджахедов показали, что этот поворот во взаимных отношениях носит скорее долгосрочный, нежели конъюнктурный характер, своим общим знаменателем имеет стремление вмонтироваться в новую конфигурацию Срединной Евразии, где Россия перестает быть главным Действующим лицом и центром притяжения. Неопределенность исхода чеченской войны, разумеется, оставляет поле свободным для различных сценариев, однако общий для Грузии и Чечни вектор движения от России вряд ли радикально изменится в ближайшем будущем. По крайней мере, это можно с уверенностью прогнозировать для горной Чечни, то есть собственно Ичкерии, которая, с высокой степенью вероятности, превратится - а по некоторым данным уже превращается - в недоступную контролю России, хотя формально находящуюся в ее юрисдикции зону, генерирующую нестабильность по всему региону.

В этих условиях Абхазия вряд ли станет любой ценой отстаивать российские интересы, особенно если Россия пойдет на вывод своей военной базы из Гудауты, на чем настаивает Грузия. Вектор ее интересов при таком развитии событий неизбежно претерпит трансформацию: "южная" ориентация имеет шансы окончательно возобладать над "северной", Россия же потеряет ключ к "замку", смыкающему в единое системное целое Причерноморье и Кавказ.

Сочи, Адлер и Туапсе сами по себе не могут выполнять этой функции - не в последнюю очередь в силу низкого здесь процента автохтонного кавказского населения. Напротив, адыгами, которыми абхазская война, добровольческое движение и понесенные жертвы переживаются как события собственной близкой истории, эта "русская" полоска Черноморского побережья сможет тогда восприниматься как преграда, отделяющая их от "братьев". В случае дальнейшей дестабилизации Кавказа и усиления роли турецкого фактора нельзя исключить нарастания напряженности и по линии Сочи - Майкоп - Черкесск. И об этом следовало бы помнить тем, кто все еще готов пойти на сдачу Абхазии, коль скоро их не останавливают нравственные соображения.

Такая дестабилизация высоко вероятна и после прекращения активных военных действий в Чечне, ибо с таким прекращением вовсе не заканчивается процесс вытеснения России из этого региона.

Особенно тревожные перспективы обозначаются в связи с уже совершенно очевидным переходом Грузии в орбиту Запада. И дело не ограничивается лишь передним планом, то есть контактами с официальными структурами западных государств и НАТО. Как раз весной 2000 года, когда замаячило было окончание военной операции в Чечне, обозначился второй, сумрачный и тем более зловещий, что проконтролировать ход событий на этом плане весьма затруднительно в силу его неформальности, неофициальности - при резко выраженной политической оформленности. Именно на этом, неформальном, уровне открыто проговаривается то, что, в силу понятных причин, не может быть сказано на уровне официальном, а именно: обозначается прямая связь идущей реконфигурации Хартленда с планами Третьего рейха. Пересмотр итогов Второй мировой войны, начатый "преодолением Ялты и Потсдама", на этом уровне обретает свой окончательный смысл, а "мотором" процесса на постсоветском пространстве является организация крайних украинских националистов УНА-УНСО, прямо возводящая себя к Степану Бандере и дивизиону СС "Галичина".

Во время грузинско-абхазской войны добровольцы из УНА-УНСО воевали на стороне Грузии, сформировав сводный отряд "Арго", а газета "Украеньски ОБРИ" (орган УНА-УНСО) в заметке, озаглавленной "Разом - против Pocii", перечисляла грузинские организации, заявившие о своей готовности в случае военного конфликта между Украиной и Россией в связи с обострением вопроса о Крыме и Севастополе выступить на стороне Украины. В их числе значились и Партия Национальной Независимости Грузии (лидер Ираклий Церетели), и часть национальной гвардии во главе с Тенгизом Китовани, и общество Илии Праведного, "Мхедриони", а также Георгии Каркарашвили с его организацией "Белый орел", - все, по сути, активные участники войны. Однако в 1992-1993 годах именно участие добровольцев КНК на стороне Абхазии спутало карты и не позволило придать процессу, разворачивающемуся на Кавказе, четкие очертания и законченность. Не то что спустя почти 10 лет. Сегодня чеченские боевики ориентированы на Грузию, и это позволяет им, совместно с УНА-УНСО, со времен грузинско-абхазской войны сохраняющей прочные связи с грузинскими радикалами и в обеих чеченских войнах посылавшей своих добровольцев воевать против России, выстраивать гораздо более связные и масштабные планы.

Один из лидеров УНА-УНСО, Богдан Коваленко, участник событий 1992 года в Абхазии, откровенно повествует на страницах "Солдата удачи" о событиях, развернувшихся уже по прошествии четырех лет после окончания войны. "Летом 1997 г.,- пишет унсовец, - наш давний командир и заодно подполковник грузинской армии в запасе Устим (Валерий Бобрович, автор целого ряда рассказов из жизни "Арго" в книге Корчинского - К.M.) получил предложение от командования погранвойск Грузии сформировать отдельную бригаду для ведения "лесных работ" в Абхазии. Понятие "бригада" на многих языках издавна обозначает помимо прочего еще и сомнительные военизированные формирования. На переговорах представители Грузии выразили желание нанять человек пятьсот. Нас набралось около сотни".

Эта "сотня", участники которой были оформлены как "сборщики орехов", замысловатыми путями через Северный Кавказ пробравшись в Грузию, жила и тренировалась на горно-лесной базе, о которой Коваленко тоже рассказывает немало интересного: "Многое сделано в области подготовки нового офицерского корпуса. Значительное число лейтенантов и капитанов стажировались в США, Италии, Франции, Австрии. На базе, где мы готовились, было пятеро инструкторов, прошедших курс обучения американских рейнджеров" (курсив мой - К. М.).

Об этом как-то позабылось в угаре криков о "наемниках" в абхазском стане, а между тем Грузию, украинских радикалов и западных инструкторов объединяет одна цель - создать на российском Северном Кавказе перманентный очаг напряженности, что станет гарантией транзита каспийской нефти через Грузию и Украину и позволит вывести последнюю из топливно-энергетического кризиса. Расчет делается также на эскалацию конфликтов в Абхазии и Южной Осетии (с участием унсовцев на грузинской стороне), что позволит замкнуть кольцо, одновременно затруднив связь России с ее единственным стратегическим партнером в Закавказье, Арменией. При этом кольцо должно соединить в единое целое Балканы и Кавказ, что является особой задачей чеченской стороны, летом 1998 года активно выступавшей в Косово на стороне албанской OAK. Активно сотрудничающая с УНА-УНСО чеченская националистическая партия "Ночхи" прямо связывает такую задачу с наследованием гитлеровскому проекту воссоздания некоего подобия мусульманского халифата, окольцовывающего Россию с юга.

Этот проект обсуждался на мартовской конференции во Львове, озаглавленной "Новый порядок в Европе. Новый порядок на Украине". Кроме "Ночхи", на ней присутствовали гости из Грузии и Белоруссии ("Белый легион"). Ожидались также гости из немецкой НДП (основанной вскоре после войны ветеранами СС), скандинавских "Молодых викингов", общенемецкого Европейского братства Нибелунгов с центром в Вене, "Черного интернационала Мальме"; и лишь задержание совместной делегации из-за неправильного оформления виз помешало львовскому форуму стать более представительным. Однако не помешало выступить ему с амбициозным проектом создания геополитической оси Чечня - Украина - Германия - Испания (связи с неофранкистской "Фалангой" также поддерживаются).

В контексте процессов, развивающихся на Балканах и на западном рубеже бывшего СССР, было бы легкомысленно воспринимать подобные декларации как всего лишь проявления мегаломании. События последнего десятилетия в этом регионе показали, что новые его контуры прочерчиваются по геостратегическим лекалам Третьего рейха; и это не только не скрывается, но даже с вызовом подчеркивается на уровне символики, топонимики, жестов и дат. И как раз в том же 1992 году, но несколькими месяцами раньше войны в Абхазии, такой контур процесса отчетливо обозначился на берегах Днестра.


Глава III. На западном рубеже

От проливов до пролива

Занятое Кавказом, а на Кавказе почти исключительно Чечней, российское общественное мнение в последние годы быстро утрачивает интерес к процессам, развивающимся по западному и юго-западному рубежу бывшей Империи. В сознании не только рядовых граждан, но и политиков, и даже военных еще кое-как присутствует Белоруссия; но потускнел даже Крым. Что же до крошечного Приднестровья, то, боюсь, не ошибусь, сказав, что немалая часть граждан РФ вряд ли уже может припомнить, где, собственно, оно располагается и в какой связи находится с Россией. А это - несомненный признак узости, ущербности того государственнического и оборонного сознания, которое в известной мере пробудилось в стране с началом второй чеченской кампании. Потому что точечная фиксация на одном направлении, при нежелании замечать другие, отнюдь не менее важные, говорит, увы, о заметной утрате способности мыслить системно и видеть геостратегическую целостность, которую так хорошо видит другая сторона.

Между тем элементарного знания истории, в частности истории русско-турецких войн, было бы довольно, чтобы понимать шаткость надежд России удержаться на Кавказе при прогрессирующей сдаче своих позиций на Черном море и на Балкано-Карпато-Дунайском направлении. Впрочем, еще с 1557 года (если ограничиться лишь рамками Нового времени), когда под руку Москвы добровольно попросилась Кабарда и за влияние на нее с тогда еще Московским царством упорно боролись Турция и ее вассал Крымское ханство, триада Крым, Кавказ и Черное море с прилегающим к нему Причерноморьем и устьями европейских крупных рек (Днепра, Днестра, Дуная) выступала как единое целое. А позже их связь получила великолепное поэтическое выражение в оде Державина "На взятие Измаила":

О, кровь славян! Сын предков славных, Недосягаемый колосс! Кому в величестве нет равных, Возросший на полсвета росс!

Твои коль славны древни следы! Громчай суть нынешней победы: Зрю вкруг тебя лавровый лес; Кавказ и Тавр ты преклоняешь, Вселенной на среду ступаешь И досязаешь до небес.

(1791 г.)

Слова "Кавказ и Тавр" выделены мною, но точно так же я могла бы выделить строку "Вселенной на среду ступаешь" как поэтическую метафору маккиндеровского Хартленда, о котором шла речь в первой главе. Пересмотр итогов "Ялты и Потсдама", а затем и стремительный распад СССР вернули в свет рампы, казалось, давно решенный вопрос о Крыме. Геополитическое значение полуострова таково, что еще с древности переход его из одних рук в другие всегда знаменовал резкое изменение баланса сил между претендующими на первые роли державами, свидетельствуя о закате одних и восхождении других.

Именно такой сдвиг зафиксировал Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года: окончательное превращение России в державу, без которой "ни одна пушка в Европе не стреляла", и начало заката Османской империи (и по нему же Кабарда вошла в состав России: сопряженность позиций в Крыму и на Кавказе четко зафиксирована историей). Здесь уместно будет напомнить, что Крымское ханство, возникшее в 1443 году, после распада Золотой Орды, с 1475 вплоть до 1783 года, то есть до окончательного вхождения Крыма в Россию, не было вполне самостоятельным, но находилось в вассальной зависимости от Османской империи (а Южный берег вообще являлся личным владением турецкого султана). Так что идея каких-то особых государственных прав крымских татар на полуостров никак не соотносится с исторической правдой и лишь затемняет простой и ясный факт бесспорности принадлежания Крыма, начиная с 1774 года, только России. Факт, который никем (кроме самых крайних украинских самостийников) не ставился под сомнение на протяжении двухсот лет - ни после поражения России в Крымской войне, ни в бурные годы распада Российской Империи и Гражданской войны. Бесспорная принадлежность Крыма России не ставилась под сомнение и Центральной Радой, знаменитый "Универсал" №1 которой перечислял среди земель, считавшихся УНР (Украинской Народной Республикой), "Киевщину, Волынь, Черниговщину, Харьковщину, Полтавщину, Екатеринославщину, Херсонщину, Таврию без Крыма" (курсив мой - КМ.).

Передача Крыма от РСФСР к УССР в 1954 году в международно-правовом плане не изменила ситуации, так как внешними являлись только границы СССР. Однако когда после его распада международными стали границы бывших союзных республик, положение сделалось кардинально иным. Вопрос о принадлежности Крыма впервые за 200 лет вновь выдвинулся на первый план, аспособ, которым он оказался в конечном счете решен, по сути, аннулировал Кючук-Кайнарджийский договор, что, по мнению некоторых экспертов, в перспективе может возыметь далеко идущие последствия.

Юридическая процедура такого решения вопроса о Крыме и, особенно, о Севастополе остается далеко не бесспорной, так как при подписании летом 1997 года Договора о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Украиной и Россией (именуемого "Большим договором") президентами Б. Ельциным и Л. Кучмой и при ратификации его Госдумой 25 декабря 1998 года были проигнорированы два основополагающих документа разогнанного в октябре 1993 года Верховного Совета РФ. А именно: Постановление Верховного Совета РФ от 21 мая 1992 года (№2809-1) об антиконституционности решения Президиума ВС РСФСР о передаче Крыма Украине в 1954 году и Постановление ВС РФ от 9 июля 1993 года (№5359-1) о российском статусе города Севастополя. Они никем не отменялись и, стало быть, сохраняют свою силу, что вынужден был признать и Президент РФ своим Указом от 7 октября 1993 года (№1598) подтвердивший "действие на всей территории Российской Федерации принятых Верховным Советом Российской Федерации до 21 сентября 1993 года постановлений Съездов народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации".

Кроме того, 5 декабря 1996 года Совет Федерации РФ сделал заявление о том, что "односторонние действия украинской стороны, направленные на отторжение части российской территории (то есть Севастополя - К.М.), не только незаконны с точки зрения международного права, но и наносят прямой ущерб безопасности России".

Проигнорировав все это, и Президент РФ, и Госдума превысили свои полномочия, а это значит, что у России есть юридические основания вернуться - хотя бы в перспективе - к вопросу о Крыме и, тем более, Севастополе. Однако такая перспектива на сегодняшний день является вполне гипотетической, и Россия, уже к концу XIX века владевшая тремя пятыми частями береговой линии Черного моря, свои позиции здесь утратила, что можно считать колоссальным шагом на пути к реализации доктрины Мэхена-Маккиндера-Бжезинского. Простого взгляда на карту и элементарного знания истории достаточно для того, чтобы понять неосуществимость озвученного Бжезинским еще в 1970-е годы замысла "дуги нестабильности" от Средиземного моря до Тихого океана без контроля над Черным морем. В свою очередь, невозможного без контроля над Крымом, этим "непотопляемым авианосцем", с его "командным пунктом - Севастополем" (выражение адмирала Калинина).

И хотя новая ситуация, возникшая в черноморской акватории вследствие утраты Россией Крыма и ее опорного пункта, Города Славы, в строгом смысле - и, конечно, к счастью - не явилась результатом военных действий, то есть войны "горячей", ее, несомненно, можно считать одним из горьких плодов того способа, которым Горбачев и Ельцин закончили "холодную войну". А потому, с учетом продвижения НАТО на Восток, новых контуров; оформляющихся на Кавказе, возрастающего значения Малой Азии и Ближнего Востока и громадных перемен на Балканах, мне представляется совершенно необходимым хотя бы вкратце коснуться истории процесса, приведшего к столь резкому ухудшению положения России на этом, на протяжении веков сверхценном для нее направлении.

"Природа, - пишет адмирал Калинин, - распорядилась так, что Севастополь занимает доминирующее положение в Черном море, нависая над угрожаемым направлением вторжения - проливом Босфор. Более того: все основные направления равноудалены от Севастополя, и силы, базируясь здесь, могут держать под контролем весь регион" ("Советская Россия", 25 апреля 1995 года). Сегодня Россия утратила такой контроль. Теперь она арендует Севастополь, притом на чрезвычайно выгодных для Украины условиях.

Денежные вливания будут поступать в Киев в течение 20 лет с автоматическим пятилетним продлением срока аренды - если стороны не будут возражать. Очень существенное "если". Ведь российский Черноморский флот теперь представляет "иноземные вооруженные силы", а действующая Конституция Украины запрещает "размещение иностранных военных баз" на территории страны (статья 17). Иными словами, заключенные соглашения по ЧФ могут быть в любой момент в одностороннем порядке денонсированы Украиной, ее Конституциональным судом, и сам Севастополь в качестве "базы" передан любой другой стране - будь то Турция, Великобритания или США. Иными словами, присутствие российского ЧФ здесь теперь оказалось в прямой зависимости от политической ситуации на Украине, а она являет пучок разнонаправленных и даже полярных возможностей.

Сама же Россия, в обмен на платежи Украине (по некоторым оценкам, "такие деньги и так долго страна не смогла бы получать ни от одной из международных финансовых структур" - "Известия", 30 марта 1999 года), получила право на размещение в Севастополе 31 испытательного центра, Гвардейского аэродрома, а также пунктов ВЧ связи в Ялте и Судаке. При этом Россия обязуется не размещать на Украине ядерное оружие, а порядок использования черноморской флотилией большинства флотских объектов устанавливает Киев. Впрочем, маршруты передвижения моряков и их техники также определяются местными властями.

Такая минимизация российского присутствия на Черном море ощущалась заинтересованной стороной еще до ратификации "Большого договора". Если в 1990 году, то есть еще во времена СССР, в Черном море было проведено всего два широкомасштабных военно-морских учения иностранных государств (одно - ВМС Болгарии и одно - ВМС Турции), то уже в 1995 году таких учений было проведено восемь, причем два из них провели ВМС Турции, шесть же были совместными, с участием причерноморских государств, но с преобладанием кораблей стран, входящих в НАТО. Более того, по некоторым данным, уже к 1997 году два севастопольских научно-исследовательских центра - Институт биологии южных морей и Морской гидрофизический институт - выполняли специальные изыскания по заказу некоторых стран НАТО в рамках так называемых "экологических" программ Североатлантического альянса ("Правда 5", 24-31 января 1997 года).

Тем временем ЧФ приходил в упадок, и в марте 1996 года, то есть еще до официального раздела флота, адмирал Балтин констатировал: "Черноморского флота уже нет. Вся береговая инфраструктура сдана. Береговой обороны нет, система нападения разрушена на 100%, система управления - на 70%, система тылового обеспечения и специально-технического - на 72%. О чем можно говорить? Система разведки разрушена. Все это сделано директивами главного штаба ВМФ... Флота уже нет". Действительно, позиция штаба вызывала много вопросов...

Летом 1994 года состоялся вооруженный захват украинским спецназом дивизиона кораблей ЧФ в Одессе, были предприняты попытки захватить и измаильский гарнизон. Предпринятые тогда усилия российской бригады ЧФ воспротивиться этому пропали даром: спустя год гарнизон отдали официально - так же, как гарнизоны в Очакове и Балаклаве. Главком ВМС России Феликс Громов во всеуслышание заявил в то время, что реформирование частей, базирующихся на континентальной части Украины, будет проводиться и дальше, а цель этих беспрецедентных уступок украинской стороне весьма благая - сохранить за Россией Севастополь.

Однако в 1997 году пришел черед и Севастополя. 31 мая 1997 года, когда президент Ельцин, проигнорировав подтвержденные им самим постановления ВС РФ о Крыме и Севастополе и заявление Совета Федерации Госдумы, подписал широкомасштабный Договор о дружбе, сотрудничестве и партнерстве с Украиной, стало рубежом. До этого, сколько бы на Западе ни говорили об "имперских" посягательствах России на Украину, там прекрасно понимали зыбкость украинских прав на Крым, целиком основанных на крепостническом акте дарения 1954 года. Теперь же ситуация изменилась коренным образом, и на это немедленно отреагировала американская сторона. Уже в начале июля 1997 года глава Севастопольской городской администрации принял находившегося на отдыхе в Крыму посла США Уильяма Миллера (по сведениям из компетентных источников, Миллер имел определенное отношение к отставке Балтина; кроме того, у него репутация дипломата, направляемого в зоны особого интереса США). При этом стороны подчеркнули, что их встреча происходит в "новых исторических условиях (курсив мой - К.М.), сложившихся после подписания российско-украинского договора". В этих "новых условиях", подчеркнули стороны, у Севастополя появилось больше возможностей для реализации его экономического и культурно-исторического (!) потенциала. Отечески озабоченный, господин Миллер предложил развивать в Севастополе водный туризм, а также восстанавливать исторические памятники.

На таком вот идиллическом фоне в июне - июле у берегов Болгарии прошли крупные учения НАТО "Кооператив - партнер 97", с участием 30 кораблей и авиации из девяти стран, в том числе из Германии. Один из немецких флотских офицеров оценил значение события для своей страны с такой же степенью откровенности, что и канцлер Коль вывод советских войск из Германии: ведь "пятьдесят лет Черное море было закрыто для нас". Формула "конца Ялты и Потсдама" обретала плоть реального исторического процесса, в котором чрезвычайно важная роль отводилась совместным натовско-украинским маневрам под кодовым названием "Си Бриз - 97" ("Морской Бриз - 97").

* * *

Еще в 1995 году адмирал Калинин обратил внимание на то, что американские адмиралы уже объявили Черное море зоной жизненных интересов США. И это широко рекламировалось и заявлялось американскими моряками при заходах крейсера "Балкнап" в Новороссийск и десантного корабля "Понс" в Одессу. Тогда же Калинин напомнил, что еще в начале 1950-х годов в США был разработан план вторжения на территорию СССР под кодовым названием "Дроп Шот" ("Гарпун"). По этому плану предполагалась высадка огромного морского и воздушного десантов в районе Одессы (порядка 50 дивизий). План агрессии мог быть сорван только в случае блокады проливной зоны Черноморским флотом, о чем сегодня, разумеется, говорить не приходится. Поэтому отпал и сложный план его обездвижения, составлявший существенную часть "Дроп Шот", так что о буквальном повторении плана говорить, конечно, нельзя - хотя в главном преемственность "Си Бриз - 97" по отношению к "Дроп Шот" вряд ли могла вызывать сомнения. Тем более что жалкое состояние российского флота вовсе не означало появление полноценного флота у Киева. По общему мнению, его как реальной боевой единицы тоже нет, а его основной функцией, по определению некоторых крымских депутатов, является "прикрытие вторжения НАТО в Черное море".

Первым полноценным опытом такого вторжения, с соответствующим ему прикрытием в виде участия в маневрах ВМСУ, как раз и были "Си Бриз - 97", преемственные не только к "Дроп Шот" 50-х годов XX века, но и к действиям антироссийской коалиции 1854 года. Это было подчеркнуто даже выбором места предполагаемой высадки натовского десанта - под Евпаторией, там же, где в 1854 году высадился десант коалиции. Условия же для такого наследования создала сама Россия, своими собственными руками выполнив ту задачу, которую ее противники считали своей еще в годы Крымской войны. "Надо вырвать клыки у медведя... Пока его флот и арсенал на Черном море не разрушены, не будет в безопасности Константинополь, не будет мира в Европе", - заявил тогда лидер палаты общин английского парламента Джон Рассел.

И если буквального повторения не произошло (сухопутная часть маневров была перенесена под Николаев), то лишь потому, что общественность Крыма организовала мощную акцию протеста "Крым - Анти-НАТО 97". Она прошла в две волны. Самая острая, хотя и не самая массовая, проведенная Российскими общинами Севастополя, Евпатории, Ялты, Минска, Феодосийским русским землячеством, состоялась 24 августа, в день начала маневров, в районе Донузлава (озеро Донузлав и сосредоточенные вокруг него поселки бывшего ВМФ СССР). Эту базу некоторые считают сравнимой по ее параметрам с Севастополем. В Донузлаве на закате СССР была создана современнейшая береговая инфраструктура ВМС, при разделе флота перешедшая к Украине. И еще весной пресса писала, что США выделили 2 миллиона долларов только на ремонт причалов в Донузлаве и что "гавань и комплекс военных сооружений в поселках Донузлав и Новоозерное сразу после учений станут мобильной базой развертывания ВМС США" ("Правда", 29 мая 1997 года).

А в зачитанном на пикете заявлении Русской общины Крыма от 22 августа 1997 года сообщалось: "Турецко-американские маневры - не что иное, как демонстрация силы и подготовка материальной базы для возможной прямой вооруженной интервенции: на базу Донузлава завозится имущество так называемого двойного назначения - инженерно-техническое оснащение, запчасти к натовской технике, средства связи и военно-медицинское оборудование, приспосабливается под натовские стандарты портовая инфраструктура. Крым хотят превратить в плацдарм для размещения сил НАТО, а крымчан "приучить" к тому, что вблизи Евпатории янки и турки с боевым оружием будут появляться регулярно".

Тему продолжил мощный митинг 25 августа, проведенный у памятника Евпаторийскому десанту 1942 года и у Никольского собора. Эта, наиболее массовая, акция прошла под эгидой Русской общины Крыма и Компартии Крыма, а в принятом на митинге воззвании маневры "Си Бриз - 97" уподоблялись интервенции стран Антанты 1918 года.

Массовость протеста пробудила натовцев, отказавшись от высадки десанта в Крыму, перенести ее под Николаев, на полигон "Широкий лан", где "Морской Бриз" плавно перешел в "Казацкую степь". Главными действующими лицами на сей раз стали Великобритания, Польша и Украина, руководители военных ведомств которых встретились, при участии английского и польского послов на Украине, на борту украинского флагмана "Гетман Сагайдачный". Сценарий "Степи" был жестко антироссийским, каким остался и сценарий "Морского Бриза" даже после встречи Е. Примакова, тогда министра иностранных дел, с Мадлен Олбрайт, в ходе которой американская сторона обещала внести в первоначальную легенду маневров некоторые коррективы. По этой легенде в Крыму возникал условный кризис - как результат действий сепаратистских сил, требующих отделения этой территории от молодого независимого государства в пользу другого, приграничного, считающего полуостров своей исторической территорией. Намек был более чем прозрачным и остался таковым даже после того, как появление сил НАТО на полуострове обусловили, в конечном варианте легенды, стихийным бедствием, а также слегка смягчили финал.

По первоначальному же плану финалом маневров должны были стать высадка десанта украинской пехоты в районе Керченского полуострова, отработка создания блокпостов и установление контроля за побережьем. Близость к конфликтной кавказской зоне также повторяла события периода Крымской войны, когда после падения Севастополя и гибели Черноморского флота России западная коалиция провела десантные операции на Кавказском побережье России, в регионе, где в это время еще не угас огонь Кавказской войны. Аналогия напрашивается сама собой.

Спустя три года ситуация для современной России стала еще более тяжелой. Ведь теперь, в отличие от состояния Post Bellum Crimeum ("После Крымской воины" - принятое в историографии обозначение ситуации, сложившейся после поражения России в Крымской войне), она утратила и Севастополь, и весь Крым, как следствие, потеряв и способность контролировать контакты по линии Турция - Крым - Чечня. А контролировать есть что, и об этом подробнее будет сказано в последней главе. Кроме того, блок НАТО по мощи несравним с антироссийской коалицией времен Крымской войны, а его присутствие в бассейне Черного моря, в Причерноморье и на Украине становится все более ощутимым. Россия сама создала условия для подобной экспансии, и ратификации "Большого договора" принадлежит здесь едва ли не ключевая роль. Во всяком случае, с формально-правовой точки зрения она сняла все юридические препоны на пути вступления Украины в НАТО. Ведь условием вступления в НАТО, согласно Уставу альянса, является отсутствие территориальных споров и разногласий с другими государствами.

Очевидно, что даже при отсутствии действий по реализации упоминавшихся постановлений ВС РФ и при фактическом уважении сложившегося статус-кво, как и обстояло дело все эти годы по доброй воле России, одно наличие этих документов являлось сдерживающим фактором в политике Украины по отношению к НАТО. На это справедливо указала историк и политолог Н. Нарочницкая ("Россия, Запад и западничество на пороге третьего тысячелетия". - "Наш современник", № 5, 1999 год), отметившая также как серьезное упущение депутатов Госдумы то, что они при ратификации Договора не внесли пункт об утрате им силы при начале любых переговоров Киева о каких-либо формах вступления в НАТО.

Однако все произошло так, как произошло, и 4 ноября 1998 года президент Кучма подписал Указ "О Государственной программе сотрудничества Украины с Организацией Североатлантического договора (НАТО) на период до 2001 года".

В этой программе содержатся важные положения о том, что "Украина рассматривает НАТО как наиболее эффективную структуру коллективной безопасности в Европе", из чего следовали весьма конкретные выводы. В частности, предлагалось выработать "кризисный консультативный механизм" на случай "угрозы территориальной целостности, суверенитету или безопасности Украины". Указывалось также, что "сотрудничество с НАТО в военной сфере является одним из приоритетных направлений военной политики Украины". А в этих целях предусматривалось использование для совместных с НАТО маневров "военной инфраструктуры Вооруженных сил и других военных формирований Украины (в том числе на постоянной основе), в частности, общевойсковых Львовского полигона, полигона Широкий Лан и авиационных полигонов Министерства обороны Украины, а также Чугуевского полигона Национальной гвардии Украины".

Наконец, объявлялось, что направление сотрудничества в области вооружений имеет целью "совместимость вооружений НАТО и Украины, стандартизацию и унификацию вооружений и военной техники" (так что, как видим, информация, прозвучавшая на Донузлавском пикете, оказалась верной).

Неудивительно, что состоявшиеся в конце июля - начале августа 1999 года учения на Черном море "Кооператив партнер - 99" легендой уже открыто имели вмешательство международных сил под эгидой НАТО в межэтнический вооруженный конфликт, разразившийся в некоей республике. Цель - предотвращение "гуманитарной катастрофы", а как это происходит, все только что видели в Косово. Увы, на этот раз Крым, сломленный тем, что было русской и пророссийски настроенной украинской (как и вообще интернациональной) его общественностью воспринято как предательство Госдумы, не вышел с демонстрацией протеста.

Какой смысл стоять с плакатами "Руки прочь от России!", если Россия сама открывает НАТО путь в пространство своего исторического бытия? Украине же при таком его продвижении здесь принадлежит первостепенная роль, на что Бжезинский, следуя по стопам Бисмарка, указывает совершенно откровенно: "Без Украины Россия перестает быть евразийской империей" (З. Бжезинский, "Великая шахматная доска", Москва, 1999 год, с. 61). И в другом месте: "Ни Франция, ни Германия не сильны достаточно, чтобы построить Европу или решить с Россией неясность в определении географического пространства Европы. Это требует энергичного, сосредоточенного и решительного участия США, особенно совместно с немцами (курсив мой - К.М.) в определении европейского пространства, а, следовательно, и в преодолении таких чувствительных - особенно для России - вопросов, как возможный статус в европейской системе республик Балтии и Украины" (Там же, с. 91).

Не меньшая роль принадлежит и Черному морю - ведь речь идет о земноводной мощи Pax Americana, и значение Черного моря, этого рукава Мирового океана, глубоко вдающегося в "скифские степи", для решения задач продвижения в глубины Евразии переоценить невозможно. А при мысли о таком продвижении и о такой "земноводности" не только пафос, но и лексика Бжезинского становится откровенно римско-имперской: "...Масштабы и влияние Соединенных Штатов Америки как мировой державы сегодня уникальны. Они не только контролируют все мировые океаны и моря, но и создали убедительные военные возможности для берегового контроля силами морского десанта, что позволяет им осуществлять свою власть на суше с большими политическими последствиями. Их военные легионы надежно закрепились на западных и восточных окраинах Евразии. Кроме того, они контролируют Персидский залив. Американские вассалы и зависимые государства, отдельные из которых стремятся к установлению еще более прочных официальных связей с Вашингтоном, распространились по всему евразийскому континенту" (Там же, с. 91. Курсив мой - К.М.).

В этих новых условиях исторически столь значимая для России проблема проливов стала совсем неактуальной - но не потому, что раньше она будто бы переоценивала их (эта точка зрения, высказанная в книге "Россия и черноморские проливы" - Москва, "Международные отношения", 1999 год, мне представляется глубоко ошибочной и даже небезопасной для будущего России), а просто потому, что она, в ее нынешнем виде, стала несоразмерна им. Ей теперь не до Босфора и Дарданелл - ей бы Керченский пролив удержать хоть в какой-то мере под своим контролем. Уже сегодня Украина хочет закрепить за собой право на косу Тузла, примыкающую к Таманскому полуострову. Ратифицировав договор, Россия, по сути, удовлетворила эти притязания de facto, что грозит ей замыканием в акватории Азовского моря, поскольку фарватер Керченского пролива становится собственностью Украины.

Тем же, кто будучи совершенно равнодушен и к "святым воспоминаньям" (Пушкин), и к вопросам геополитики, - а таких сегодня в России едва ли не большинство, - интересуется лишь экономикой, следовало бы знать, что и здесь отступление России возымело самые разрушительные последствия. Пока идут переговоры, в массовых масштабах уничтожаются прославленные рыбные богатства Азовского моря. Особенно быстро, как отметил один из специалистов, сокращается количество осетровых, и не только по причине браконьерства (с обеих сторон), но и потому, что российские заводы, выпускавшие в море подавляющую часть мальков, сегодня не решаются это делать, опасаясь убытков. Ведь на зиму осетровые скапливаются у украинского берега, на долю которого приходится более двух третей так называемых зимовальных ям. В единой стране это не имело значения, но теперь выпускать мальков - значит работать на другое государство, так как осетры вряд ли, с изменением границ, переменят свои привычки.

Кроме того, уже сегодня Россия платит Украине проливные сборы за каждый выход и вход в Азов (даже если российский корабль следует из Новороссийска на Черном море в российский же Таганрог на Азовском, он платит за это 400 долларов), и они "составляют по минимальным подсчетам 30-40 тысяч долларов ежедневно" (К. Затулин, А. Севастьянов "Российско-украинский Договор: обман века" - "Независимая газета", 26 января 1999 года). Но это мелочи по сравнению с главным: украинская сторона желает делить Азов в соответствии с международным морским правом. По сути, Азовское море после превращения Украины в независимое государство, конечно, и так является международным, даже без захода в него судов третьих стран. Но это еще присказка, а сказка будет впереди, когда Украина, имеющая со своей стороны Керченского пролива порт Керчь - которому с российской противостоит станица Тамань, - решит закрывать или открывать его по своему усмотрению.

Киев настаивает на делимитации морских границ в Азово-Черноморской акватории в соответствии с конвенцией ООН по морскому праву 1982 года. А это приведет к тому, что Азовское море, пока формально остающееся внутренним, обретет статус внешнего. Вялые российско-украинские переговоры по этому вопросу тянутся уже с 1992 года, и дряблая позиция России на них очень напоминает ее же поведение в вопросе ЧФ и Севастополя, когда решительные действия Украины создали новую ситуацию, пассивно признанную Россией. То же грозит и ее позициям в Азовском море, а это значит - и в южнорусском Предкавказье, Ставропольском и Краснодарском краях, а также устьях Дона и Кубани, вопрос о которых давно муссируется западно-украинскими националистами. Все это соотносится с замыслом Большой Украины, границы которой еще в 1929 году митрополит-униат Андрей Шептицкий, позже благословлявший Степана Бандеру и дивизию СС "Галичина", очерчивал "по Кубань и Кавказ, Москву и Тобольск".

Разумеется, сегодня эти планы реализуются в общих рамках Pax Americana и большой Игры" и с соответствующей коррекцией, но многое говорит о том, что основной вектор сохраняется. А то, что сразу после распада СССР казалось дикой фантастикой, теперь стало привычным и заставило признать себя - как, например, регулярные марши эсэсовцев в Латвии и бандеровцев на Западной Украине. Когда весной 1992 года в Севастополь прибыла группа украинских националистов под руководством Степана Хмары и развернула здесь знамя дивизии СС "Галичина", даже официальный Киев был шокирован и, можно сказать, несколько испуган этим, опасаясь возможной реакции России. Однако реакции вообще не последовало, и вот теперь УНА-УНСО, участвовавшая в обеих чеченских войнах на стороне боевиков, собирается открыть в Севастополе филиал Чеченского информационного центра "Кавказ". И это - в ситуации грубого давления Запада на Россию в связи с событиями в Чечне и качественного скачка в отношениях Украина - НАТО, ознаменовавшего конец зимы и раннюю весну 2000 года.

Еще 24 января 2000 года Кабинет министров Украины возобновил действие собственного постановления № 863 от 19 мая 1999 года, регламентирующего "Порядок пересечения государственной границы военнослужащими, военными кораблями (судами обеспечения) и летательными аппаратами Черноморского флота РФ". И хотя, по сравнению с вариантом 1999 года, в постановление № 120 были внесены определенные смягчающие оговорки (в новой редакции отсутствуют пункты о необходимости предоставления данных о вооружении и боеприпасах кораблей или самолетов ЧФ, пересекающих госграницу, и праве государственных контролирующих органов Украины эти корабли и самолеты досматривать), в целом на российском флоте его рассматривают как подтверждение стремления Украины держать ЧФ на поводке.

Но могло ли быть иначе? Ведь секретарь Совета Национальной безопасности и обороны Украины Евгений Марчук прямо заявил: "Сосуществование двух военных структур - Украины и России - на небольшом пятачке так или иначе будет продуцировать для нас немало элементов, иногда опасных, которые нужно просчитывать и решать заблаговременно". По мнению же некоторых киевских экспертов, "конечной целью временного пребывания Черноморского флота Российской Федерации на территории Украины является его полный вывод (курсив мой - К.М.) с территории Украины" ("Независимая газета", 18 февраля 2000 года).

Дата объявления "Порядка..." была выбрана совсем не случайно: 28 января в Киев прибыл секретарь НАТО Джордж Робертсон, еще ранее обратившийся к украинскому народу с новогодним обращением - факт экстраординарный. 8 февраля берега Днепра посетил снискавший печальную известность в Косово специалист по "предотвращению гуманитарных катастроф" генерал Уэсли Кларк. А 1-2 марта произошло событие, небывалое в истории Альянса: в Киеве состоялось первое за все время существования блока заседание Совета НАТО за пределами границ составляющих его 19 стран-участниц. Именно в эти дни Верховная Рада ратифицировала соглашение SOFA, которое определяет правовой статус войск и правовую защиту военных подразделений НАТО, участвующих в программе "Партнерство во имя мира" на территории Украины Это соглашение определило статус Яворивского полигона как международного учебного центра под эгидой Североатлантического союза, который, по словам Робертсона, и будет финансировать содержание этого полигона. Одновременно, что еще важнее и что уже впрямую затрагивает Россию, Рада ратифицировала договор "Об открытом небе", который предусматривает, что каждое государство-участник, включая страны НАТО, имеет право выполнять определенное количество наблюдательных полетов над территорией Украины - а это значит, и над главной базой российского ЧФ в Севастополе.

Таким образом, российское присутствие на Черном море становится все более ущербным, гарнизонным по мере того, как все более полновесным становится присутствие НАТО на Украине. Разумеется, подобная "гарнизонность" не может обеспечить России хоть сколько-нибудь достаточный контроль над черноморскими коммуникациями, хотя необходимость в нем нарастает в связи с осложнением ситуации на Кавказе. А что будет, если так же обрушатся ее позиции теперь уже и на Азовском море?

Пока и Москва, и Киев сошлись на том, что Азовское море является "внутренним водоемом, находящимся в пользовании двух стран". Но, во-первых, у Украины есть партнеры, которые могут высказать иные пожелания. А поскольку Киев требует разделить Азов на национальные секторы, то кто гарантирует; что в один прекрасный день он не решит проявить гостеприимство? Фактически это и будет означать обретение Азовским морем статуса внешнего водоема - с пограничниками и, помимо территориальных, ней-Етральными водами. Если они появятся здесь, то автоматически, согласно Конвенции ООН по морскому праву, которую РФ подписала наряду с рядом других государств, право захода в Азовское море получат корабли третьих стран, включая страны НАТО. И тогда перспектива увидеть военные суда Североатлантического альянса у Таганрога из фантастической станет вполне реальной.

Но уже сегодня паром Керчь - Азов перестал быть железнодорожным, а в руки Украины перешло управление Керчь-Еникальским каналом, инфраструктура которого находится в Керчи. Фарватер Керченского пролива также уступлен Украине. Таким образом, клубок истории сматывается по тем же линиям, по которым разматывался когда-то.

2000-й год, а стало быть, век и тысячелетие завершились, так и не принеся существенных перемен. Переговоры, продолженные в июне и августе, вновь зашли в тупик, что, однако, не помешало Украине предъявить притязания на базовый Матросский клуб, хотя по действующим соглашениям по Черноморскому флоту он отошел к России. Более Того, оказалось невозможным выполнить решение главного командования ВМФ России о передислокации с Балтийского на Черноморский флот ракетного корабля на воздушной подушке "Самум". Украинская сторона условием такой передислокации поставила предварительное подписание соглашения о контроле над вооружениями Черноморского флота и передачу ей упомянутого Матросского клуба, имеющего для Севастополя исключительное символическое значение.

А теперь стоит напомнить, что цепь натовских маневров, опоясавших Россию летом 1997 года, начавшись в Балтийском и пройдя через Черное море, завершилась в предгорьях Тянь-Шаня. Здесь прошли совместные с Казахстаном и Узбекистаном учения "Центразбат-97". К ним на весьма двусмысленных основаниях присоединилась Россия, для которой стоимость израсходованного на перелеты керосина, продпайков и амортизации боевой техники оплатил Пентагон. Подготовка к "Центразбату-97" началась еще в ноябре 1996 года со штабной конференции в Бишкеке, а сами маневры были экстраординарны под еще одним углом зрения: США, "Океан", впервые так масштабно заявляли о своей воле быть и "Континентом", то есть реализовать доктрину Мэхена-Маккиндера о "земноводной мощи" Америки.

Американский генерал Шихан, первым приземлившийся неподалеку от Чимкента, заявил: они (то есть американцы, на восьми военно-транспортных самолетах совершившие беспосадочный перелет из Северной Каролины с тремя дозаправками в воздухе) доказали, что способны в самый короткий срок достичь любой (!) точки земного шара.

Звучит многообещающе - особенно если учесть совпадение контура манёвров 1997 года с Великим шелковым путем. Не охваченным тогда остался Кавказ.

Но, похоже, эта ошибка может быть исправлена после проведения летом 2001 года маневров в акватории Поти. На встрече с делегацией Североатлантического альянса, посетившей Грузию еще в мае 1999 года, Шеварднадзе заявил о своей поддержке той "категоричности", с которой НАТО действует на Балканах, посетовал на нерешенность проблем Абхазии и поблагодарил за возросшее внимание Альянса к кавказским государствам.

* * *

Как далеко распространится это внимание, России предстоит увидеть в недалеком будущем. Что же до Альянса, то у него есть две досадные проблемы на западном рубеже бывшего СССР: Белоруссия и крошечное непризнанное Приднестровье, не позволяющие замкнуть Балтийско-Черноморскую дугу. Сегодня проект создания Балто- (или Балтийско-) Черноморской конфедерации (или Союза) дебатируется открыто, хотя в начале 1990-х годов первым у нас в стране обозначивший проблему депутат Виктор Алкснис был едва ли не освистан либеральной печатью как человек, мучимый бредом преследования. Спустя всего несколько лет, после визита Л. Кучмы в Латвию, оцененного президентом Гунтисом Улманисом как "главное политическое событие года" (1995) и прошедшего, по оценкам прессы, "на уровне приема Клинтона", а также и в другие страны бывшей советской Прибалтики, некогда тайное стало вполне явным. А по словам Владимира Черного, посла Украины в Латвии, идея Черноморско-Балтийского Союза все ближе к своей реализации.

Разумеется, он должен, в идеале, включить и Калининградскую область, вопрос о которой резко обостряется по мере того, как ее соседи вступают в НАТО. Это обстоятельство требует от России содержания на территории Калининградской области боеспособной группировки Вооруженных сил и Военно-морского флота, частей и подразделений Калининградского регионального Управления федеральной пограничной службы, между тем как соседи все более настойчиво предлагают России уменьшить количество вооружения в области, а международной (прежде всего польской и литовской) общественности взять этот процесс под свой неусыпный контроль Польша и Литва не раз озвучивали эту идею на Балтийской ассамблее, а кое-кто в Польше ставит вопрос о том, что "России следовало бы передать Калининградскую область Польше в качестве компенсации за потери в связи с актом агрессии 17 сентября 1939 года".

Вопрос о демилитаризации самого западного анклава России рассматривался, вопреки нормам международного права, Конгрессом США И чем дальше, тем отчетливее над областью начинает нависать тень Германии, уже инициировавшей рассмотрение в 1994 году темы заселения анклава поволжскими немцами и "всесторонней европеизации" Калининградской области, вплоть до создания ассоциации с ЕС, на сессии Европарламента. Разумеется, в отличие от ряда российских политиков, причем внешне совершенно разного толка, никто открыто не говорит здесь о прямой передаче бывшей Восточной Пруссии нынешней Германии, однако такой исход "европеизации" многими подразумевается. "Бонн предупреждает Москву, что проблема Кенигсберга не является чисто русской", - писала тогда пресса.

То, что подобное "предупреждение" стало возможным, есть прямое следствие горбачевского, разгромного для России способа окончания "холодной войны" и превращения ее - напомню, по выражению Бжезинского - в "побежденную страну". Ведь принадлежность Калининградского анклава (бывшей Восточной Пруссии) нынешней РФ есть прямое наследие Потсдама, но и Потсдам лишь окончательно закрепил то, что было решено на конференции в Тегеране 1 декабря 1943 года. Решение это считалось бесспорным и окончательным и, в отличие от проблемы Курильских островов, никто и нигде не ставил его под сомнение до тех пор, пока в горбачевскую эпоху не начался пересмотр итогов Второй мировой войны. А в начале 2001 года область буквально превратилась в центр международного "ньюсмейкинга". Сенсационное сообщение газеты "Дейли телеграф" о будто бы достигнутой между президентом РФ Путиным и канцлером ФРГ Шредером договоренности относительно "возвращения Кенигсберга" Германии за долги было, правда, опровергнуто на официальном уровне. Однако ни у кого не вызывает сомнений, что ситуация вокруг области вряд ли утратит остроту в ближайшие годы.

А реальные обстоятельства из жизни области - увеличение процента немцев от общей численности ее населения, плохая экономическая ситуация, сжимающееся кольцо "атлантического" окружения - объективно способствует ему. Особенно с учетом полного безразличия высшего руководства России даже к таким выходкам, как предложение Сергея Пасько, председателя Балтийской республиканской партии России, сдать в аренду НАТО 26 пустующих военных городков и полигонов. Вначале изумленный до онемения, Брюссель затем неофициально ответил "Нами эта идея не отвергается как бредовая". А как отреагировала Москва, Сергей Пасько "Спецслужбы все доложили руководству страны, но его позиция не озвучивается".

Балтийская республиканская партия уже предложила провести референдум о новом статусе области как Балтийской республики, являющейся субъектом международного права и одновременно ассоциированным субъектом Российской Федерации. По разным оценкам, идею создания Балтийской республики поддерживает около трети населения области, то есть ситуацию можно определить как близкую к угрожающей, с учетом неуклонного продвижения НАТО.

Сегодня весь пропагандистский ажиотаж вокруг Калининградской области сосредоточен на проблемах, связанных с расширением ЕС. О столь же близком и неизбежном расширении НАТО - полное молчание на официальном уровне, словно бы блок перестал существовать. Однако дело обстоит ровным счетом наоборот, и если Польше еще только предстоит стать членом Евросоюза, то членом НАТО она уже является. Но, что еще важнее, неотвратимо приближается час вступления в Альянс бывших прибалтийских республик СССР, что радикально ухудшит геостратегическую ситуацию на северозападном рубеже нынешней РФ.

"Прибалтика - часть будущего НАТО и составляющая процесса по развитию НАТО", - так американский дипломат, участвовавший в подготовке Хартии сотрудничества между США и прибалтийскими странами, прокомментировал, на условиях анонимности, факт ее подписания 16 января 1998 года в Вашингтоне ("Правда", 22 мая 1998 года).

В июле 1999 года литовский министр охраны края Чеславас Станкявичюс в интервью "Независимой газете" сообщил, что "Литва присоединится к НАТО в 2002 году". Это подтверждает и российская сторона. Выступая летом 2000 года в Государственной думе, первый заместитель министра иностранных дел РФ А. Авдеев признал, что Литва дальше всех из Прибалтийских стран продвинулась по пути к вступлению в НАТО. И тем более странно, что от президента РФ внезапно поступило предложение ратифицировать пограничный договор с Литвой. Такая ратификация, несомненно, облегчила бы приближение НАТО к российским границам и закрепила бы за Литвой Клайпедский (Мемельский) край. Последний, исторически будучи территорией Восточной Пруссии, в 1945 году по Потсдамскому соглашению перешел в состав СССР. А поскольку нынешняя Литва отвергает сам факт вхождения в СССР и отрицает юридическую силу всех актов, принятых в СССР в отношении Литвы после этой даты, ее права на эту территорию более чем сомнительны. Зачем же РФ стремится удалить и эту тень Потсдама, прекрасно зная, что вступившая в НАТО Литва сможет легко перекрыть дороги, ведущие в Калининградскую область, и "обесточить" ее?

Между прочим, интервью Станкявичюса сопровождает фотография с подписью: "Солдаты из бригады "Железный волк" представляют цвет литовской армии". Это символично и проливает дополнительный свет на "конец Ялты и Потсдама": "Железный волк" ("Гележинас вилкас") - имя одной из фашистских организаций предвоенной Литвы. Впрочем, еще в 1950 году в Вашингтоне была опубликована декларация о том, что "легионы СС стран Балтии следует считать особыми, отличными от германских СС подразделениями, поэтому они не должны считаться движениями, враждебными правительству США".

Неудивительно, что, по материалам латвийской русскоязычной газеты "Будни", вооружаться Латвии помогает Германия, выделившая на эти цели 1,6 миллионов марок. Еще в 3 миллиона марок обошлось переоснащение латвийских минных тральщиков. Не менее весомая помощь поступает из Дании и США.

Аналогичным образом обстоит дело и в Эстонии, которая, между прочим, для доказательства своей извечной западной лояльности выдвинула и такой вот аргумент: ".. .Свою древнюю борьбу за независимость в XIII веке мы вели не только против немцев, датчан и шведов, но и против русских...

В дальнейшем мы свое место в Европе твердо определили на самом деле уже в 1242 году, когда вожди эстонского народа со своими воинами составили большую часть немецкого войска в Ледовом побоище против Александра Невского.

В действительности же тогда выбор эстонских вождей был таков... идентификация еще не сформировавшейся совокупности племен с культурным пространством Западной Европы..."

Сей исторический экскурс принадлежит видному дипломату, послу Эстонии в РФ, и хотя он предпочел не упомянуть о том, какую часть немецкого войска составляли эстонцы в 1941-1945 годах, почет, которым окружены ветераны СС и здесь, говорит сам за себя. И трудно было бы более откровенно обозначить связь расширения НАТО на Восток с классическим Drang nach Osten, нежели это сделал, - быть может, сам не желая такой степени откровенности, - эстонский посол в России.

Аналогичная преемственность, позволяющая с фактами в руках, а отнюдь не на чисто эмоциональном уровне, говорить о том, что расширение НАТО на Восток представляет собой скорректированный, применительно к новым условиям, вариант Drang nach Osten, прослеживается и в открытой поддержке администрацией США белорусской оппозиции. А ведь последняя ведет свою родословную не только от пропольски настроенных "западников" предвоенной и послевоенной поры, но не стесняется и родства с теми представителями белорусской "самостийности", которые в годы оккупации открыто сотрудничали с гитлеровцами. Реабилитирующие их статьи были опубликованы в 1996-1997 годах в ряде изданий, в том числе и государственных; а молодежная организация БНФ, именуемая "Маладой фронт", открыто взяла за основу для своих документов документы молодежных организаций, действовавших на территории оккупированной Белоруссии, в частности "Союза беларускай моладзi", аналога немецкого гитлерюгенда. Это, однако, не помещало БНФ даже открыть свое официальное представительство в Брюсселе - там, где размещается штаб-квартира НАТО.

И если события в Белоруссии не удалось развернуть по классической модели Народных фронтов, то это отнюдь не по недостатку усердия на Западе. Решающую роль сыграли прочность традиционной восточнославянской ориентации подавляющей части (около 80%) населения, живость воспоминаний о реальности плана "Ost" и, не в последнюю очередь, личные качества президента Лукашенко, оказавшегося гораздо более прочным на излом, нежели то представлялось его противникам как в самой Белоруссии, так и на Западе и в России.

Проект создания общей российско-белорусской военной группировки (до 300 тысяч человек), о котором речь идет уже несколько лет, может, несмотря на то, что он еще не ,обрел конкретных очертаний, в случае его реализации существенно укрепить позиции на этом направлении. Разумеется, при условии, что одновременно не будет даваться зеленый свет вступлению Литвы в НАТО и проекту ассоциированного членства Калининградской области в ЕС, что, несомненно, поставит под вопрос присутствие здесь российской вооруженной группировки; а также, разумеется, при условии, что не произойдет кардинальных изменений внешнеполитического курса Белоруссии. Но если Россия всерьез намерена не допустить смыкания Балто-Черноморской дуги, через Крым легко выходящей одновременно и на Кавказ, и в Турцию, то лишенным всякой логики предстает ее поведение на другом участке этой дуги. Там, где препятствием к такому смыканию вот уже на протяжении 10 лет остается непризнанная Приднестровская Молдавская Республика (ПМР), в обиходной речи Приднестровье.

После ухода российских кораблей из Измаила, что означает полную утрату Россией контроля над низовьем Дуная, после сдачи ею позиций в Крыму, на фоне однозначно враждебной позиции стран Прибалтики и на протяжении 10 лет нараставшей прозападной ориентации Киева и Кишинева лишь маленькая ПМР на этом, юго-западном, направлении не позволяет защелкнуть капкан. Одним лишь фактом своего существования она сохраняет для России возможность возвращения ее влияния на балканско-дунайском направлении.

Траянов вал

В один из ноябрьских дней 1924 года парламент королевской Румынии гудел и волновался: в сенате шли бурные прения по вопросу о том, как понимать новый и, несомненно, "коварный" ход Москвы - создание ею Молдавской, или, как нередко говорили тогда, Молдаванской республики (МАССР в составе УССР). Притом - на левом берегу Днестра, на территории, никогда не входившей в состав Молдавского княжества со времени его основания в XIV веке; и на протяжении всей недолгой жизни самого румынского государства никогда не являвшейся объектом каких-либо притязаний с его стороны.

"В какой мере, - встревоженно вопрошал сенатор Гиванеску, - можно считать серьезной Молдаванскую республику, находящуюся на берегу Днестра, в Подолии и на

Херсонщине (курсив мой - К.М.). Я задаю этот вопрос, чтобы быть точно информированным относительно солидности этой республики и о тенденциях Русского государства, обозначаемых созданием этой республики".

Особую озабоченность высказал бывший министр Бессарабии Болос, хорошо осведомленный о положении дел и состоянии умов на этой еще недавно входившей в состав Российской Империи правобережной территории Днестра, от Румынии отделявшейся Прутом: "В Бессарабии господствует глубокое недовольство теперешней администрацией. Повсюду говорят только о злоупотреблениях и мошенничествах. На селе румынское слово пробивает себе дорогу с большими затруднениями. Работа в этом направлении почти совсем не велась".

Успокаивая возбужденное собрание, премьер-министр К. Братиану иронически и, как показало будущее, весьма дальновидно заметил: "Я не хочу останавливаться сейчас и здесь на тех намерениях и расчетах момента, из-за которых такая республика была образована. Я хочу рассмотреть этот вопрос с более общей и дальней точки зрения. Мы (румыны) не можем быть озабочены, а наоборот, можем только радоваться, что соседнее государство признало, что в наших территориальных притязаниях мы не пошли так далеко, как следовало бы" (курсив мой - К.М.).

Стенограмма фиксирует здесь "шумные аплодисменты", и они действительно были заслужены. Своим выступлением Братиану заронил в общественное сознание Румынии - да, пожалуй, и Европы (и даже вернее всего, что он и ставил перед собой такую цель, потому что еще раньше, сразу после создания МАССР, заявил в интервью парижской "Temps" 12 сентября 1924 года: "Румыния счастлива видеть, что Советское правительство признается в настоящее время конкретным образом, что на восток от Днестра еще живет население в 400 тысяч румын, что позволяет создать настоящую молдавскую республику. И это еще раз показывает мудрость румынской политики, которая, несмотря на то, что знает о существовании 400 тысяч соплеменников в области, распространяющейся по ту сторону Днестра до Херсона и на Восток от него (!), не имело никогда желания собрать это население в свои политические границы" (цит. по: "Начало большого пути. Сборник документов и материалов к 40-летию образования Молдавской ССР и создания Компартии Молдавии". - Кишинев, 1964 год) - мысль о том, что каковы бы ни были цели создателей МАССР, история может пойти своим путем. И новое политическое образование вовсе не обязательно всегда останется магнитом, втягивающим Бессарабию, а затем и Румынию в орбиту нового, сменившего Российскую Империю на просторах Срединной Евразии мегагосударства. Напротив, со временем, быть может, решение 1924 года послужит отторжению левобережья Днестра от российского, восточнославянского цивилизационного и политического ареала и втягиванию - впервые в истории! - в ареал западноевропейский, латинский в своей основе. И что Румынии в этом втягивании будет принадлежать ключевая роль.

Тогда же, в 1924 году, газета "Лупта", близкая к военным кругам, сообщала: "Военные круги получили сведения, что единовременно с провозглашением республики не исключается возможность, что румынские села Заднестровья, недовольные большевистским режимом, решат отправить делегации к нам, чтобы заявить, что они на стороне Румынии". И дальше: "В случае советской пропаганды в Бессарабии для ее объединения с Заднестровской республикой Советы рискуют возбудить намерение перехода румынских сел Заднестровья на нашу сторону".

Таким образом, сюжет грядущей драмы в основных своих чертах сложился именно в те осенние дни 1924 года, и весь он, как в ядре, сосредоточен в противостоянии двух приставок: "за-" и "при-". Когда левобережье Днестра именуют Заднестровьем (Транснистрией), это означает, что за точку отсчета принимается Румыния, движущаяся на восток не только от Прута, но и от Днестра. Именование же его Приднестровьем подразумевает иное: точкой отсчета в таком случае является Россия, движущаяся на юго-запад, в Причерноморье, и включающая в себя земли, прилегающие к Днестру с востока. Ядру этому еще предстояло детонировать взрыв. Годы, прошедшие с той далекой осени, - годы, которые вместили в себя и катастрофу Второй мировой войны, и дорогой ценой оплаченную послевоенную стабильность Европы, застывшей в казавшихся уже незыблемыми границах, - к началу последнего десятилетия XX века сделали волнения, сотрясавшие 60 лет назад этот уголок Европы, где Карпаты сходятся с Балканами, далекими и какими-то игрушечными, словно интриги средневековых немецких дворов.

Однако с началом демонтажа СССР, получившего кодовое имя "перестройка", история, описав крутой изгиб, вернула на берега Днестра вопрос, так эскизно-небрежно очерченный некогда румынским премьером Братиану.

Случайно ли, что ПМР родилась той же осенью 1990 года (но парой месяцев раньше - 2 сентября), когда в Париже, по словам Бжезинского, Советским Союзом, в лице Горбачева, был подписан формальный акт капитуляции в "холодной войне", - либо это то самое совпадение, совсем не случайный смысл которого раскрывается мною позже? Думаю, минувшие десять лет уже позволяют ответить на этот вопрос уверенным "да". А то, что на саммите ОБСЕ в Стамбуле (ноябрь 1999 года) России было предъявлено требование ликвидировать свое военное присутствие не только в Грузии, но и в Приднестровье, таким образом по важности своей уравненном с Закавказьем, лишь подтверждает гипотезу о системном характере процессов, разворачивающихся по периметру нынешней России Символическое же значение продвижения Запада за днестровский рубеж, предпосылкой к чему является уход отсюда России, в определенном смысле едва ли даже не превосходит значение его прорыва на Кавказ. Ибо здесь речь идет о пересечении им той границы, перейти которую он стремился и не мог еще со времен Римской империи. И вот теперь там, где некогда потерпела крах великая Pax Romana, готовится торжествовать победу Pax Americana.

* * *

Судьбе угодно было сделать этот крошечный клочок земли не только перекрестком народов (кто только не прошел здесь!), не только стыком трех великих империй - Османской/Оттоманской, Австро-Венгерской и Российской, но также и зоной напряженного соприкосновения Рима и мира как олицетворения, соответственно, западной цивилизации, желающей подчинить все человечество своему стандарту, и противящегося этой стандартизации, этому высокомерному насилию людского океана, простирающегося за пределами западной ойкумены.

"Уже в глубокой древности, - пишет тираспольский историк Н. В. Бабилунга, - Днестр стал условной границей, которая разделяла кочевую цивилизацию Великой Степи с народами Центральной и Юго-Восточной Европы. При этом кочевники связывали Дальний Восток по Великой Степи с мусульманским миром, тогда как население, проживавшее к западу от Днестра, через Дунай и Карпаты было связано с народами Западной Европы и Балкан" (Н.В. Бабилунга, "Приднестровье Краткий исторический очерк", в: "Непризнанная республика. Очерки, документы, хроника", Москва, 1997, том 1,с. 19). В начале первого тысячелетия до нашей эры Днестр стал пограничьем между фракийскими племенами и киммерийцами, упоминаемыми еще в "Одиссее", обитавшими на восток от Днестра в Причерноморье и преградившими фракийцам путь на восток.

Примерно с VII века до нашей эры киммерийцев сменили скифы, занявшие территорию от Днестра и Дуная до Дона, затем Днестр стал границей между фракийскими племенами гетов и ираноязычными сарматскими кочевниками; однако земли, лежащие на восток от Днестра, в широком смысле так и остались "Скифией", как "скифами" навсегда остались для Запада населяющие их народы.

Именно "скифов" и не смогли одолеть римские легионы, наголову разбившие и уничтожившие племена гето-даков. Днестра они так и не пересекли, а остатки завоеванного населения правобережья были частично романизированы и в III веке нашей эры ушли с римлянами, когда сюда вторглись германские племена готов Днестр опять стал границей - на сей раз между владениями вестготского короля Атанариха (земли к западу от Днестра) и державой остготского короля Германариха (земли к востоку от Днестра). В IV веке нашей эры и тот, и другой были разбиты пришедшими из глубин Азии гуннами Приднестровские земли запустели, а с конца V - начала VI веков стали заселяться славянскими племенами Когда же в IX веке происходит разделение славян на западных и восточных, Днестр опять становится границей - на сей раз между ареалами формирования тех и других.

Итак - почти всегда пограничье! Трудно найти другую реку, которая через тысячелетия столь устойчиво пребывала бы в этом качестве. А такие глубины истории не тревожат безнаказанно. Быть может, необходимость этой черты почувствовал и римский император Траян, при котором, как считалось до сих пор, были воздвигнуты знаменитые "лимы" - валы, насыпанные для защиты "цивилизованного мира" от простирающегося на восток "мира варваров". "Траянов вал", как пишет французский историк Ле Гофор, долгое время даже было принято именовать "Великой Китайской стеной Западного мира" Правда, раскопки, проведенные недавно в Приднестровье, пошатнули привычное представление и позволили выдвинуть новую гипотезу, согласно которой лимы были воздвигнуты не римлянами для защиты от скифов и протославян, а наоборот - последними для защиты от римлян Но, в конечном счете, это не меняет главного того, что здесь пролег рубеж цивилизаций, и за этот рубеж Запад мог прорываться лишь спорадически - будь то с Речью Посполитой или гитлеровской коалицией, - всякий раз бывая отброшен.

В Х-XII веках территория, ныне именуемая Приднестровьем, входила в состав Древнерусского государства, затем была разорена батыевыми ордами, а затем, после разгрома татарского войска в битве на Синих водах русско-литовским князем Ольгердом и пребывания в Великом княжестве Литовском, Приднестровье на несколько веков оказалось на стыке Польши и Крымского ханства. Частично его земли вошли в состав Речи Посполитой, а частично образовали так называемое Дикое поле - территорию без общепризнанного суверена и с пестрым по этническому составу, хотя и редким населением. О характере его дает некоторое представление молдавский историк и писатель XIX века Богдан Хашдеу. Он пишет: "За Днестром, на границе Польши с татарским ханством была создана маленькая республика из беглых людей, девизом которых стало уничтожение врагов христианства. Вскоре они прославились своей неустрашимостью и стали называться казаками..."

Память о казацком прошлом и сегодня хранят некоторые топонимы Левобережья, а сами казаки стали основой сложнейшего симбиоза этносов, который образовал население Приднестровья. Основные его группы составили малороссы, молдаване, великороссы. Кроме того, довольно крупные общности составляли поляки, болгары, евреи, в небольшом количестве проживали сербы, немцы, чехи и представители других народов соседствующих империй. В результате русско-турецких войн конца XVIII столетия, итоги которых были закреплены международно признанными договорами, земли эти вновь вошли в состав русского государства (Российской Империи) - как казалось, навсегда. В 1792 году А. В. Суворовым на левом берегу Днестра были заложены город и крепость Тирасполь, а территория Приднестровья вошла в состав Подольской и Херсонской губерний, где и пребывала вплоть до революции 1917 года. Как мы видели, "Подолией и Херсонщиной" именовал его и сенатор Гиванеску в 1924 году.

Все говорит о том, что история этой земли совершенно отлична и отдельна от всей истории Бессарабии (правобережной части бывшей МССР вплоть до Прута); и если на сайте ЦРУ, как то стало известно из утечки в прессу, вся территория, лежащая между Румынией и Украиной, именуется Бессарабией, то это можно объяснить лишь полным незнанием истории вопроса - либо же сознательным умыслом, преследующим далеко идущие цели.

После революции административная принадлежность левобережья Днестра изменилась. Упраздненная большевиками Новороссия (а именно в ее состав входили Подольская и Херсонская губернии) полностью вошла в состав Украинской ССР, а вместе с ней - и Приднестровье. Справедливость требует признать, что такой переход прошел для населения почти незамеченным: настроения самостийничества и русофобии среди местных украинцев отсутствовали, и люди продолжали жить в "Большой России", теперь именовавшейся СССР.

Однако в 1924 году произошло то самое событие, которое так бурно обсуждалось в румынском сенате и которое во многом заложило основы нынешней драмы. Тогда успехом увенчалась совместная работа румынских коммунистов и Г. И. Котовского по созданию на левом берегу автономной молдавской республики (МАССР) в составе Украины. Архивы позволяют достаточно подробно восстановить картину и узловые моменты смены - пока еще чисто формальной - государственной принадлежности приднестровских земель.

Мысль о создании МАССР подали члены РКП(б), ранее члены Румынской коммунистической партии А. Николас, П. Киеран, И. Дик, А. Бадулеску. Они написали письмо в ЦК РКП(б) и ЦК КП(б)У, датированное февралем 1924 года. С подобной же просьбой обратился в ЦК РКП(б) и Г.И. Котовский. Просьбы были услышаны, и на состоявшемся 7 марта 1924 года заседании Политбюро ЦК РКП(б) (29 июля 1924 года) постановило:

"К. а) Считать необходимым прежде всего по политическим соображениям (курсив мой - К.М.) выделение молдавского населения в специальную Автономную Республику в составе УССР и предложить ЦК КПУ дать соответствующие директивы украинским советским органам.

б) Предложить ЦК КПУ сделать сообщение в Политбюро ЦК РКП через месяц о ходе работ по организации Молдавской Автономной Республики.

в) Поручить товарищу Фрунзе наблюдение за быстрейшим проведением этого вопроса" (Протокол № 13).

В ходе этого "проведения вопроса" данные о численности молдавского населения были заметно сфальсифицированы по отношению к переписям 1897 и 1920 годов, что диктовалось теми же политическими соображениями.

Разумеется, ни о каких формах свободного волеизъявления при создании МАССР не было и речи, на что откровенно указывают даже сами формулировки о "политической целесообразности" и, особенно, о "соответствующих директивах" партийных органов советским - по духу и букве доктрины, органам народного самоуправления. Трудно не увидеть здесь прообраза грядущей драмы: отвержения партийным руководством СССР воли народа Приднестровья, выраженной через Советы, о чем подробнее будет сказано ниже. Но и в 1924 году вся процедура имела жестко командный характер: директивы высших партийных органов были направлены в местные партийные организации и приняты к безоговорочному исполнению.

Румынские коммунисты, инициировавшие создание МАССР, не скрывали, что "образование Молдавской республики должно иметь целью не только компрометирование румынской буржуазии в Бессарабии, но и преследовать ту же цель в отношении остальной Румынии" (НА ИИП при ЦК КПУ, ф. 1, on. 20, д. 1821, л. 7-9). Однако на этом основании вряд ли надо спешить с выводом, будто притязания Кишинева и стоящего за ним Бухареста на Левобережье Днестра есть своеобразная месть истории за былые "экспансионистские" намерения СССР. Во-первых, для возвращения Бессарабии, отошедшей к Румынии в 1918 году, и без того имелись серьезные международно-правовые основания. Во-вторых, СССР, даже на пике своего послевоенного могущества и влияния в Восточной Европе, никогда не ставил вопроса о территориальном поглощении Румынии, как не ставилась под сомнение и граница по Пруту.

Иначе повела себя Румыния, усмотревшая в факте появления МАССР, как это показало выступление премьера Братиану, возможность для новой попытки продвижения западной Pax Romana за "Траянов вал".

Решающий шаг в этом направлении был сделан в годы Второй мировой войны, когда специфическую политическую окраску получило и само понятие Транснистрия

(Заднестровье). Оно впервые прозвучало 19 августа 1941 года в декрете вождя ("кондукэтора") фашистской Румынии маршала Иона Антонеску об установлении румынской администрации на левом берегу Днестра. В декабре 1941 года "кондукэтор" Антонеску в беседе с профессором Г. Алексяну так обрисовал программу-максимум в отношении Приднестровья: "Власть Румынии установилась на этой территории на два миллиона лет". Во исполнение этого замысла - как видим, еще более безудержного, нежели проект "тысячелетнего рейха", - тогда же, в декабре 1941 года, в Тирасполе был учрежден "Национальный совет заднестровских румын". Идеологическое обоснование было дано изданным в 1942 году в Яссах сочинением профессора Э. Диаконеску "Восточные румыны. Транснистрия", где, с упором на "исконные варварские" наклонности славянства, подчеркивалось: границы румынских земель простираются далеко на Восток, и, стало быть, земли эти должны войти в состав Румынии (такая же участь предназначалась и Одессе, которую Гитлер предложил переименовать в Антонеску). Ибо, как утверждал Диаконеску, "румыны представляют здесь историческую перманентность по отношению к кочевым племенам варваров".

Тезису этому, равно как и самому понятию Транснистрия, а также имени Антонеску, суждено было пережить второе рождение и обрести второе дыхание в конце 1980-х годов, после распада Восточного блока и ОВД. С тех пор Антонеску в Румынии в большой моде; зато моральное давление сказывается на офицеров румынской армии, вступивших в сформированную в 1943 году на территории СССР из румынских военнопленных дивизию им. Тудора Владимиреску. В продаже даже появилась брошюра "Двенадцать русских вторжений в Румынию", а вторжение "румыно-немецких войск" на территорию СССР в 1941 году трактуется как "переход от обороны к наступлению с целью освобождения румынских земель между Прутом и Днестром".

Впрочем, никто в Народном фронте Молдавии (НФМ) не собирался ограничиваться лишь землями "между Прутом и Днестром". Идеология НФМ - прямой наследник той идеологии легионерства, которой руководствовались румынские оккупационные власти в 1941-1944 годы. Не зря же орган Союза писателей Молдовы (как в других союзных республиках СССР, именно творческая интеллигенция, а особенно писательская, шла во главе резко антисоветских и антироссийских движений, формируя идеологию Народных фронтов), газета "Glasul" (9-14 июня 1990 года) опубликовала огромную статью, посвященную памяти Антонеску, под выразительным заглавием "Реквием по невинному" ("Recviem pentru un invins").

"Отмывание" имени Антонеску, возвращение к доктрине Транснистрии сразу же придало специфический оттенок румынофильству Народного фронта, приведшему к замене традиционной для молдавского языка кириллицы на латиницу, а глотонима (наименование языка) и этнонима (наименование народа), соответственно, на "румынский", "румыны". Стало ясно, что речь идет о продолжении политики оккупации 1941-1944 годов, одним из "столпов" которой было как раз отрицание самого существования народа "молдаване". И поскольку председатель созданного в декабре 1942 года "Национального совета заднестровских румын" Н. Смокина зафиксировал развитость у левобережных молдаван "чувства молдавского этнического происхождения", для искоренения последнего была разработана целая программа. Органической частью ее было переселение румын из Южной Добруджи за Днестр и, соответственно, выселение русских и украинцев в сторону Буга. 26 февраля 1942 года Антонеску заявил: "Транснистрия станет румынской территорией, мы ее сделаем румынской и выселим всех иноплеменных".

Думается, нетрудно понять, какую реакцию среди русских, украинцев, болгар Приднестровья возбудили первые же попытки прославления Антонеску, заявившие о себе на правом берегу Днестра. Однако негодование выразили не только они, но и молдаване, к тому же очень бурно. Ведь согласно основной легенде румынского национализма, они - это всего лишь, в лучшем случае, субэтнос румын, последние же в данной доктрине возводят свою генеалогию через римские легионы непосредственно к Капитолийской волчице, известная скульптура которой давно украшает Бухарест. И хотя римские легионы в основной своей массе состояли отнюдь не из италиков, а являли собой пеструю амальгаму всех этносов великой империи, в данном случае это не столь важно, ибо "волчица" здесь олицетворяет прежде всего западнолатинский вектор политических и культурных устремлений как таковой, в его резком противостоянии вектору восточнославянскому. Не зря же "римская гостья", теперь уже украсившая и Кишинев, обрела себе пристанище на бывшей Киевской улице, знаменательно переименованной в улицу 31 августа - день принятия Закона о языке, заменявшего молдавский - румынским и переводившего его на латинскую графику.

Левый берег латиницу отверг, и тем самым острую политическую актуальность обрела проблема, обозначившаяся еще задолго до Октябрьской революции и всех последовавших за нею бурных событий. Известный молдавский поэт и культурный деятель Алексей Матиевич писал в начале XX века: "Присоединение Бессарабии к России оказалось спасительным актом как для молдавского языка, так и для молдавского богослужения. К началу XIX века за Прутом началось пробуждение национального самосознания, которое, неся на своем знамени ту идею, что румыны являются потомками римлян и преемниками их доблести, приняло благодаря увлечению этой идеей крайне странные выражения, приведшие в конце концов к уничтожению национальных особенностей жизни и языка... Стремясь создать из румынского какой-то новолатинский язык, латинизаторы беспощадно выбрасывали из него веками укоренившиеся славянские и греческие элементы, заменяя их латинскими, а в случае невозможности - итальянскими и в особенности французскими... Молдавские богослужебные книги были оставлены и забыты". И далее - самое важное, быть может, в свете роковых для этого региона событий конца XX века: "От этой трагедии национального быта и богослужения Бессарабия была избавлена Россией, к которой она перешла в 1812 году".

Любопытно в этой связи и такое вот свидетельство знатного бессарабского эмигранта А. Крупенского. Казалось бы, человек, не принявший революцию, мог только приветствовать уход Бессарабии из-под "ига большевиков". Однако в 1921 году Крупенский писал совсем иное: "Питая сердечные симпатии к доброму румынскому народу и будучи сам молдаванином, я искренне надеюсь, что Румыния будет благополучно существовать и без Бессарабии и что это не помешает ей быть в будущем богатой и счастливой". Велико же должно было быть ощущение угрозы для молдавской идентичности, если оно заставило эмигранта, пусть и в мягкой форме, попытаться увести свою родину из-под румынской опеки!

На эту угрозу со всей силой среагировали приднестровские молдаване, когда резко и агрессивно заявил о себе НФМ. Грубую русофобию ("Чемодан - вокзал - Россия", "Шагай, русский Иван, ждет тебя Магадан" - широко известные лозунги той поры) он соединял с не менее резко выраженным стремлением стереть всякие воспоминание о собственно молдавской идентичности, а утверждение румынского языка открыто считал реваншем, наконец-то состоявшейся победой "латинства" над "славянством".

"Быть румыном, думать и чувствовать по-румынски означает заявить во всеуслышание о благородном своем происхождении, о естественной гордости за сохраненное имя, указующее на твоих древнеримских предков. Это значит говорить на румынском, даже если кое-где кое-кто называет его молдавским языком, который не только является прямым потомком прославленной латыни, носительницы великой мировой культуры, но и языком-победоносцем. Да, победоносцем, потому, что в вековой борьбе со славянскими диалектами (курсив мой - К.М.) и с другими языками он вышел несомненным победителем", - так писала в сентябре 1990 года кишиневская газета "Цара", рупор НФМ, выражая этот блок настроений.

Весьма проницательно суть этого мало кем замеченного в России конфликта внутри самой молдавской общности описал в своей фантастической повести "Лаболатория" (так!) писатель Сергей Белкин, сам ранее житель МССР. В повести речь идет о некоем проекте "Бесагрария", таинственные авторы которого намереваются превратить территорию республики в поле эксперимента по тотальному разрушению исторической памяти и, стало быть, личности народа.

"Сначала в общественное сознание внедряется тезис об унижении молдавского языка, о его вытеснении на обочину жизни. Причиной всех бед объявляется русификация. Поскольку это достаточно легко опровергаемая ложь, поскольку налицо огромные тиражи книг на молдавском языке, изданных за послевоенный период, создана великолепная система образования всех ступеней, развит национальный театр, телевидение и т.д., нами был подброшен еще один важный тезис - о необходимости перевода молдавского языка на латинскую графику и, более того, объявления молдавского языка несуществующим. Подлинным языком народа объявится язык румынский.

Этот простой подлог позволит все достижения в области развития молдавской национальной культуры сделать попросту невидимыми: все, что написано не на латинице, - не в силе. Это вредно и ложно..."

Раскол нации, таким образом, стал неизбежен.

И ответ молдавской стороны на столь грубую экспансию румынизма оказался адекватным, хотя важность позиции, занятой в конфликте между Кишиневом и Тирасполем приднестровскими молдаванами, до сих пор недопонимается даже многими союзниками ПМР. Масла в огонь подлил и А.И. Солженицын, в своей примерно тогда же опубликованной работе "Как нам обустроить Россию": не разобравшись в ситуации, он заявил, что пусть, мол, "молдаване идут в Румынию, если их туда больше тянет". Фраза эта, на все лады с восторгом повторявшаяся народофронтовцами, в Приднестровье была воспринята как удар в спину с неожиданной стороны.

Незамеченными остались и обращения Союза молдаван ПМР с просьбами о принятии республики в состав РФ. Между тем, именно благодаря позиции молдаван реакция на дискриминационный Закон о языке, принятый еще в МССР 31 августа 1989 года, приобрела характер не этнического (русского или славянского), а общегражданского и общедемократического, в лучшем смысле этого опозоренного слова, движения, реализовавшего себя в провозглашении 2 сентября 1990 года своей независимой республики. Остается напомнить, что Молдавское княжество, основные государственные акты которого написаны кириллической графикой, было основано в 1359 году, тогда как государство Румыния родилось лишь в середине XIX века.

И тогда станет понятно, что подразумевал один из приднестровских гвардейцев, молдаванин, от которого на Кошницком плацдарме в 1992 году услыхала я такие слова: "Мы здесь - это все, что осталось от Молдавского княжества". Речь шла, разумеется, не о реанимации древнего государства, рухнувшего еще под напором турок, но о сохранении смягчавшего сформированный здесь историей жесткий цивилизационный стык уникального явления славянороманства, которое исторически явили собой молдавский язык и молдавская культурная традиция. О правах того самого меньшинства, которыми в иных случаях так любят заниматься международные организации. В данном же случае, однако, такие права были полностью проигнорированы, вся проблема на Западе (равно как и в российской либеральной печати) превратно истолкована как порожденная исключительно имперскими притязаниями России на "исконно румынские земли", а присутствие ее вооруженных сил в Приднестровье, соответственно, называлось "оккупацией".

Свой голос и здесь подал Леннарт Мери, к заявлению об оккупации Россией Приднестровья присовокупивший весьма дурно пахнущие рассуждения о русских ("Русские не европейцы, а отдельная разновидность людей - гомо советикус"), а также геостратегические пожелания. Нужно, по его словам, всячески поддерживать идею создания мощного украинского государства как части Европы и в противовес России ("Сегодня", 17 августа, 1996 года). Как видим, проблема Приднестровья рассматривается здесь исключительно под углом зрения стратегии строительства Балтийско-Черноморской дуги, отсекающей населенную некими квази-людьми Россию от Европы.

Под таким же углом зрения, "комплексно", проблема рассматривалась в Германии. Если в 1994 году Клаус Кинкель поспешил заявить, что Германия и ее партнеры по ЕС исходят из нерушимости территориальной целостности Украины в вопросе о Крыме, то всего лишь полгода спустя Хайнрих Фогель, директор Федерального института по исследованию стран Восточной Европы и международных проблем, увязал грубо извращенную проблему Приднестровья с событиями в Чечне, то есть протянул дугу до Кавказа. "Уже в 1992 году, - раздраженно заметил Фогель, - следовало бы подать такие сигналы (тревоги - КМ.) ввиду военной интервенции (!) 14-й армии на стороне русского меньшинства в Молдове, то есть на территории соседнего государства" ("Сегодня", 21 декабря 1995 года). Всего два месяца спустя из уст Фогеля, между прочим, члена правления Германо-российского форума, прозвучала еще одна не менее раздраженная декларация - более общего свойства, а потому косвенно указывающая на важность для Запада полного ухода России с берегов Днестра: "Надо теперь ответить на вопрос, до каких пор можно, пускай по понятным причинам, терпеть претензии на великодержавность, не обеспеченные ни политически, ни экономически".

Парадокс же всей ситуации заключается как раз в том, что, несмотря на юридически безупречное самоопределение Приднестровья, несмотря на откровенные апелляции молдавских "фронтовиков" к тени "кондукэтора Антонеску", на одном из митингов НФМ даже включенного в список молдавских господарей, союзное руководство в лице не только Горбачева, но и спикера Съезда народных депутатов СССР А.И. Лукьянова, да и самих депутатов Съезда, поддержало именно народофронтовскую Молдову. Неявно - какими-то тайными распоряжениями из Москвы, блокировавшими все попытки самого молдавского ЦК приостановить опасное развитие событий (Более того, отчетливо проступал, как и в других конфликтных зонах, след спецслужб. В частности, он, как говорится, невооруженным глазом виден в истории с беспорядками, учиненными народофронтовцами во время празднования 72-и годовщины Октябрьской революции. Например, в ночь с 6 на 7 ноября в Кишиневе в автопарке АК-2808 отсутствовало более 70 единиц транспорта - больших автобусов; а рано утром они съезжались то к Союзу писателей, то к другим точкам, битком набитые людьми. Это лишний раз опровергает вздорные - либо умышленно лживые - суждения о некой полной спонтанности массовых антисоветских выступлений эпохи "бархатных революций"). Явно - поддержкой той линии на смыкание НФМ и КПМ, которую повел ставший первым секретарем ЦК КПМ 1 б ноября 1989 года, то есть после беспорядков в молдавской столице (логично предположить, для "демократизации" КПМ и организованных) П. Лучинский, в 1996-2000 годах президент Республики Молдова.

Уже к маю 1990 года он ввел в молдавский ЦК почти всех фронтистских лидеров. Потому что, заявил он в марте 1990 года на Пленуме ЦК КНМ, платформа Союза писателей, других вновь возникших политических организаций (всем было ясно, что речь шла о НФМ) "почти не отличаются от платформы партии". В сущности, так оно и было: окрашенное в цвета культа Антонеску румынифильство НФМ и его оголтелый национализм, находивший предельное выражение в грубейшей русофобии, теперь получили легальный статус и освящение в еще действующих структурах КПСС - и на республиканском, и на союзном уровне. Даже осуществленное уже при Лучинском переименование Верховного Совета МССР в Сфатул Цэрий (Совет страны) в контексте молдавской истории однозначно отсылало к событиям 1918 года и принятому под дулами румынских пулеметов решению тогдашнего Сфатул Цэрий о присоединении Бессарабии к Румынии.

27 апреля 1990 года за основу нового государственного флага МССР был взят румынский триколор, ничего общего не имеющий с историческими молдавскими знаменами.

Это резко обострило на левом берегу Днестра и в Бендерах настроения противостояния новому витку румынского экспансионизма, оживив воспоминания об оккупации 1941-1944 годов. А решающий рубеж обозначило утвержденное 23 июня 1990 года Bepховным Советом ССР Молдова "Заключение Комиссии Верховного Совета ССР Молдова по политико-юридической оценке Советско-Германского договора о ненападении и Дополнительного секретного протокола, а также их последствий для Бессарабии и Северной Буковины". На этом следует остановиться несколько подробнее, ибо именно решение Съезда народных депутатов о создании комиссии по расследованию "дела о пакте Молотова-Риббентропа", принятое после доклада А.Н. Яковлева 24 декабря 1989 года, сыграло роковую роль в распаде СССР. Оно, пропагандистски упростив один из самых сложных и запутанных вопросов новейшей истории, не просто легитимировало сепаратистские движения в Прибалтике, Молдавии, на Западной Украине. Нет, больше: оно декриминализовало их откровенные апелляции к движениям, боровшимся против "советской оккупации", пусть и на стороне стран гитлеровской коалиции.

Как следствие, оно заложило основы для одновременной реабилитации коллаборантов времен немецко-румынской оккупации и репрессирования советских партизан, военнослужащих Красной, затем Советской, армии и работников советских спецслужб. Наконец - именно это безответственное решение лежит у истоков того ущербного положения, в котором оказались русские и русофоны (то есть русскоязычные), прибывшие в республики Прибалтики после 1940 года и объявленные оккупантами и потомками оккупантов (тогда политологу Ю.В. Емельянову и мне удалось передать на высокие уровни власти составленную нами аналитическую записку, в которой мы предупреждали именно о таких следствиях. У нас также есть основания полагать, что мы были не единственными в своих предвидениях, однако союзное руководство в лице М. С. Горбачева уже сделало свои выбор).

В Молдове же тема получила сугубо абсурдное преломление. Ведь объявив в упомянутом Заключении о незаконности создания 2 августа 1940 года Молдавской ССР как следствия "советской оккупации" Бессарабии и Северной Буковины, республика тем самым упразднила себя самое в том виде, в каком она существовала на протяжении 50 лет, то есть включающей в себя левобережье Днестра. Других документов, конституирующих ее в тех же границах, кроме соответствующего решения советского правительства от 2 августа 1940 года, просто-напросто не существует, и тем самым Приднестровье получало абсолютно законное право на самоопределение. Это право и было реализовано им 2 сентября 1990 года.

В тот день Второй Съезд народных депутатов Приднестровья всех уровней принял "Декрет о государственной власти Приднестровской МССР", "Декларацию о суверенитете ПМССР" и другие документы, заложившие основы независимой республики, которая в сентябре 2000 года отметила 10-летие своего абсолютно самостоятельного, хотя и непризнанного существования. Это было завершение первого этапа пути, приведшего к войне двух берегов.

* * *

Перебирая в ретроспективе факты короткой, но драматичной истории ПМР, наталкиваешься на удивительный парадокс: ославленная ее недругами как "заповедник партократов" (так, согласно статье, опубликованной в "Balcan News East European report" и перепечатанной газетой "Эхо" от 7 марта 1995 года, по мнению большинства экспертов СЕ, "Тирасполь создал коммунистический авторитарный режим..." Хотя нельзя не видеть, что президент ПМР И. Смирнов, в прошлом инженер, и президенты ПМР М. Снегур и П. Лучинский, в прошлом первые секретари ЦК КПМ, соотносятся между собой так же, как Ардзинба и Шеварднадзе - то есть как раз во главе непризнанных республик оказались люди, никак не связанные с номенклатурой КПСС), она уже у самых истоков своего становления оказалась никак не связанной с партийными структурами. И дело здесь не в каком-то сознательном фрондировании: просто подобной эмансипации потребовал сам процесс сопротивления агрессии прорумынского шовинизма - сопротивления, здесь всеми воспринимавшегося как продолжение битв пятидесятилетней давности.

Начало его относится к политической забастовке осени 1989 года, последовавшей в ответ на принятие Кишиневом дискриминационного Закона о языке (31 августа 1989 года). Забастовке в Приднестровье предшествовала забастовка русскоязычного Таллина; но если в Таллине она бесплодно угасла - не в последнюю очередь потому, что руководство в ней захватили парткомы, послушно исполнявшие распоряжения из Москвы (в том числе, по некоторым достоверным сведениям, и самого Горбачева, спускавшего дело на тормозах), - то в Приднестровье события приняли совсем иной оборот. В ходе забастовки сформировались рабочие комитеты, полностью оттеснившие партаппараты от руководства ею и открывшие дорогу политическому потенциалу заявившего о себе массового организованного движения практически всех приднестровских предприятий (создавших Объединенный совет трудовых коллективов - ОСТК).

Следующим этапом стали выборы в местные (районные и поселковые) Советы 1990 года, куда практически не прошел никто из партаппарата, в особенности уровня секретарей. Именно рабочими комитетами и местными советами в ходе 1989-1990 годов были проведены местные референдумы и сходы граждан, главным из которых стал референдум 5 августа 1990 года тогда еще по вопросу о создании Приднестровской Автономной Советской Социалистической Республики на основе равноправного функционирования всех языков. Одновременно на голосование были вынесены вопросы о триколоре и замене славянской графики молдавского языка на латинскую (для носителей языка). Подавляющим большинством голосов (соответственно, 95 и 95,3%) оба нововведения были отвергнуты, и в качестве Государственного флага ПМР до сих пор сохраняется флаг бывшей МССР. Всего в голосовании приняло участие 95% граждан, внесенных в списки для тайного голосования. За образование республики проголосовало 95,7% участников референдума, Против - 3,1%.

Однако решение Кишинева от 23 августа 1990 года о неправомочности создания МССР сняло вопрос об автономии, и отныне речь могла идти лишь о создании независимого от Молдовы государства, с которым последняя должна была теперь решать все вопросы на равноправной основе. Эмоционально немалую роль в развитии событий сыграло совершенно проигнорированное в Москве убийство румынскими националистами кишиневского школьника, 17-летнего Дмитрия Матюшина,- "за то, что говорил по-русски". Именно это, по показаниям свидетельниц, двух его ровесниц и спутниц, выкрикивали убийцы, так и "не найденные".

В довершение всего партийное руководство Молдовы (тогда это был Лучинский) отказалось предоставить работникам крупных предприятий, почти сплошь русофонам, законный перерыв для выхода на похороны Димы. Оснований считать это убийство и его безнаказанность проявлением официальной линии Кишинева было тем больше, что назначенный в мае 1990 года премьер-министром фанатичный унионист (сторонник воссоединения с Румынией) Мирча Друк открыто угрожал русофонам, обещая превратить республику в Ольстер, Нагорный Карабах, Ливан в случае, если они и дальше будут бунтовать против румынизации. Министром внутренних дел в его правительстве стал бывший полковник Советской армии, получивший в отставке звание генерала (на посту руководителя республиканского ДОСААФ) Ион Косташ. Население Приднестровья (левобережных районов, ранее входивших в МССР, а также города Бендеры и ряда населенных пунктов на правом берегу Днестра) было не одиноко в своих опасениях. Одновременно население южных районов правобережной Молдовы, с компактно проживающими здесь гагаузами и болгарами, также попыталось взять свою судьбу в собственные руки, создав Гагаузскую Республику.

Ее участь оказалась иной, нежели у ПМР, по целому ряду причин: иное географическое положение, отсутствие столь мощной, как в Приднестровье, промышленности, а в еще большей мере - отсутствие столь же бесспорных юридических оснований для своего отделения от Молдовы. Разумеется, действовавшая Конституция СССР предусматривала возможность, в случае выхода Молдовы из СССР, для компактно проживающих групп населения реализовать свое право на самоопределение, но оно не могло быть обеспечено без поддержки из Москвы, а Москва заняла в отношении Гагаузии ту же позицию, что и в отношении Южной Осетии. Она плыла по течению до тех пор, пока не пролилась кровь, и только тогда решилась на осторожное вмешательство, ограничившееся, впрочем, лишь введением восторженно, как и в Осетии, встреченного воинского контингента. Однако ровным счетом ничего не было сделано для снятия причин, приведших к походу на Комрат, который можно считать "первой ласточкой", предвестием грядущих боев на Днестре.

В октябре 1990 года возглавляемые Друком и Косташем на Гагаузию двинулись заблаговременно сформированные отряды "волонтеров", в основном из учащихся ПТУ и студентов, и вооруженные до зубов полицейские (ОПОН). Шествие их по селам юга сопровождалось избиением мирных жителей, арестами, разрушением исторических памятников. В Кагуле волонтеры играли в футбол чугунной головой фельдмаршала Румянцева - того самого, которому в свое время было адресовано слезное письмо молдавского митрополита Леона: "Сколько имеем надежды на Россию, столько испытали теперь разорении от турок, и чего описать не можем; просим, посылайте сильное ваше войско в отечество наше Молдавию. Чувствуем тяжесть нестерпимую и остаемся без всякой надежды. Просим и теперь нас не оставить, как и прежде того не лишили. В слезах старцы, юноши и младенцы просим вас, и если удобно сие, испросите милость им, бедным, пошлите помощь им. С какого места угодно посылайте войска, нет; опасности никакой, и мы все силы с радостью употребим довольствовать их всем нужным. И никакого затруднения иметь не можем, бывши обрадованы заступлением и горя истинным к Родине усердием..."

Времена переменились, и уже другие ждали как милости от Москвы присылки "сильного войска", что могло бы защитить их от ярости националистов, идеологи которых теперь утверждали, будто главной заслугой Молдавского княжества (перед Западом, разумеется!) было то, что оно являлось "главным препятствием на пути русских к Константинополю". Разумеется, Москва была уже не та, что во времена Румянцева, она не только перестала быть собирательницей народов, сердцем "России-матери", но положительно превращалась в гонительницу не желающих покидать родной очаг детей. И все же масштабное кровопролитие было предотвращено лишь вводом десантников Советской армии. Тогда нерастраченный пыл был обращен волонтерами против ПМР, которая, впрочем, все равно была предназначена стать предметом жесткого возмездия, о чем свидетельствовала официальная подготовка Кишиневом специального боевого подразделения "Тирас-Тигина" (Тирас - древнегреческое имя Днестра, заложенное, как было принято во времена Екатерины II, и в название города Тирасполь. Тигина - старинное славянское имя города Бендеры, принятое в Молдове).

В начале ноября 1990 года "косташевцы", как принято говорить здесь, двинулись к Днестру на Дубоссары. Жители города перекрыли мост с твердым намерением не допустить их в свой город, и тогда Косташ отдал команду стрелять на поражение. Отряд полиции особого назначения в полной экипировке, с автоматами, пистолетами, гранатами со слезоточивым газом, в бронежилетах и шлемах открыл стрельбу по безоружным людям. Погибли три человека - двое молдаван (Олег Гелетюк, неполных 18 лет от роду, и Валерий Мицул, 1953 года рождения) и один украинец (Владимир Готка, 1952 года рождения).

Московские власти никак не отреагировали на это, более того, сейчас есть все основания полагать, что негласная "карт бланш" на расправу с непокорными была получена молдавским руководством непосредственно от Горбачева при встрече с Лучинским, о которой последний весьма откровенно рассказывает в своих воспоминаниях. "В ЦК, - пишет Лучинский, - мы делали все возможное, чтобы раскола в республике не допустить. У нас идет пленум (октябрь 1990 года). У здания ЦК сотни манифестантов. Троих пригласили в зал, чтобы их выслушать. Выдвигают требование: "Ехать к Горбачеву, чтобы он (!) признал Молдову единой и неделимой..."

Горбачев принял нас вечером, выслушал и сказал, что понимает наши тревоги и поддерживает неделимость Молдавской республики. Обещал, что на заседании Совета Федерации, где будет присутствовать и председатель парламента М. Снегур, он скажет об этом. И сделает публичное заявление. Действительно, они по телевидению прозвучали" (Петр Лучинский, "Заложники", Кишинев, 1993 год, с. 55).

Совместное со Снегуром появление угрожающего "сепаратистам" Горбачева на телеэкране произвело шок в Приднестровье, а равнодушие как официальной Москвы, так и большей части российской общественности к факту расстрела трех безоружных человек стало мощным побудительным толчком к созданию собственных силовых структур. Вот характерное мнение той эпохи, высказанное после Дубоссарских событий: "В Москве, на помощь и защиту которой мы все надеялись, рассудили, вероятно, иначе: "Подумаешь, троих убили, шестнадцать ранили. Стоит ли из-за этого портить отношения со Снегуром, Друком. Ведь это сепаратисты все затеяли". Отсюда вывод: надеяться мы должны только на себя, на свои силы".

В сущности, так же - хотя, конечно, с прямо противоположной эмоциональной окраской - оценивали позицию Москвы в Кишиневе. М. Снегур, еще до дубоссарского расстрела, в своем интервью "Известиям" (22 октября 1990 года) с особым удовлетворением подчеркнул: "Президент СССР похоронил надежды сепаратистов на поддержку их притязаний. Он высказался недвусмысленно: любые проблемы могут сегодня решаться только на пути законности, сохранения целостности республики".

Но о какой законности могла идти речь, если даже самый поверхностный терминологический анализ текста Лучинского, его ключевых понятий и оборотов ("ЦК", "пленум", "ехать к Горбачеву, чтобы он решил" и т.д.) неопровержимо свидетельствует о том, в какой мере партийно-олигархическое, номенклатурно-клановое доминировало в подходах и Москвы, и Кишинева к ситуации, остро развивавшейся на берегах Днестра. Заявление же Горбачева о "целостности и неделимости" Молдовы, сделанное уже после известного постановления Верховного Совета Молдовы, упразднявшего республику как незаконно созданную, вообще было юридическим абсурдом. Тем не менее, оно прозвучало, возымев своим прямым следствием события 2 ноября 1990 года в Дубоссарах. А отсутствие реакции в Москве на них продемонстрировало то же пренебрежение партократии к попыткам народов разваливающегося СССР осуществить свое волеизъявление через Советы, которое уже наглядно было продемонстрировано в Южной Осетии, Абхазии и Нагорном Карабахе.

Но Приднестровье выделяется и в этом ряду, потому что здесь, в силу полного отсутствия межнациональной напряженности и чего-либо, хоть отдаленно напоминающего этнические чистки, а также в силу общесоюзной лояльности, исключительной юридической тщательности, с какой ПМР прорабатывала всю формально-правовую сторону своего самоутверждения, грубая сдача его московским руководством на кровавый правеж Кишиневу представала особенно вопиющей.

Последние отчаянные попытки ПМР воззвать к союзному руководству состоялись 6 мая, 29 июня и 2 сентября 1991 года, когда, соответственно, были приняты Постановление Верховного Совета Приднестровской Молдавской Республики об участии Приднестровской МССР в подготовке и подписании Союзного договора, Постановление Верховного Совета Приднестровской Молдавской Республики об участии Приднестровской Молдавской ССР в подготовке и подписании Договора о Союзе суверенных государств и Обращение IV съезда депутатов всех уровней ПМССР к президенту СССР,

Верховному Совету СССР, к V внеочередному Съезду народных депутатов СССР с просьбой о поддержке.

Все эти обращения были грубо отклонены - что сделать было тем легче в связи с кампанией политической травли Приднестровья со стороны либеральных российских СМИ и депутатов. Формальным поводом к ней стало приветствие, направленное тираспольским ОСТК в адрес ГКЧП, реальные же причины, конечно, лежали много глубже: как и Горбачев, Ельцин стремился засвидетельствовать свою полную лояльность победителям в "холодной войне" и всячески отмежеваться от "империи". А Молдова, теперь понимая, что у нее развязаны руки, резко активизировала свой натиск на Приднестровье - на всехуровнях.

1 сентября 1991 года спецслужбами Молдовы по пути из Киева был захвачен глава Правительства ПМР И.Н. Смирнов. Одновременно были избиты и арестованы четверо депутатов Верховного Совета ПМР и руководители Гагаузии (Степан Топал и Михаил Кендигелян). И аресты эти могли бы стать роковыми для будущности ПМР, если бы в действие не вступил неожиданный и мощный фактор - Женский забастовочный комитет, иные страницы из истории которого уже стали легендой. Именно ЖЗК (председатель - Галина Андреева) начал и провел беспримерную месячную железнодорожную блокаду - первую акцию такого рода в истории мирового женского движения. Сделанная на флаге ЖСК аппликация знаменитого памятника А.В. Суворову, установленного на центральной площади заложенного им города, была символом в подлинном смысле этого слова. Оно происходит от греческого "симболон" ("знак"): так именовалась часть разломленной пластины, которая должна была при встрече "узнать" другую такую же. И теперь выламываемое из органичного ему исторического и культурного пространства Приднестровье стремилось продемонстрировать России общий, как казалось тогда, для них знак - "симболон".

Акция не была безопасной для начавших ее женщин: в первые дни и ночи, пока не была организована охрана, их забрасывали камнями из кустов, травили собаками. В Бендерах была даже предпринята попытка запугать их, пустив по путям локомотив. Галина Андреева вспоминает: "Подбрасывали в день по 10-15 писем с проклятиями и угрозами семьям, нередко они были написаны одной рукой. Рисовали унижающие человеческое достоинство карикатуры. Вот "цитаты" из открытки, присланной якобы из Бельц в мой адрес: "Красная кровавая бандитка! Мы тебя задушим капроновым чулком. Молимся за твою погибель. Умрешь в страшных муках".

Но все это оборачивалось лишь укреплением нашей веры в правоту своего дела..."

Одновременно в Приднестровье начался перевод всех предприятий и организаций, в том числе прокуратуры и милиции, под юрисдикцию республики, что, естественно, вызвало резкую реакцию Кишинева. К Дубоссарам вновь были выдвинуты отряды ОПОНа (Отряды полиции особого назначения), и к 28 сентября в городе уже было сконцентрировано около трех тысяч полицейских. Как стало известно, одновременно Молдова начала разворачивать госпиталь в Криулянах, а это говорило о подготовке к действиям нешуточным. Немалую роль в предотвращении на сей раз кровавых событий сыграло вмешательство депутата РФ Н. Травкина и направление в Приднестровье новой представительной комиссии из Москвы.

1 октября И. Н. Смирнов и депутаты были освобождены и вернулись в Тирасполь, а 2 октября из Григориополя и Дубоссар были выведены опоновцы. Но, разумеется, это была лишь пауза.

Спецслужбы Молдовы продолжали разворачивать свою деятельность, опираясь при этом и на накопленный Румынией опыт. В Министерстве национальной безопасности под руководством бывшего ответственного работника ЦК КПМ, а затем одного из самых популярных депутатов-"демократов", А. Плугару, были созданы террористические группы из боевиков-волонтеров, проходивших практику в специальных тренировочных лагерях Молдовы и Румынии. Позже группы "Бужор", "Калараш", "Бурундуки" и другие оставили зловещий след на территории Приднестровья. На их счету не только убийства политиков и военных, но также и акции устрашения, направленные против гражданского населения. Время, казалось, благоприятствовало Кишиневу.

Распад Союза создал новую ситуацию. Молдова была принята в ООН - несмотря на то, что Устав последней требует предварительного урегулирования вооруженных конфликтов на территории вступающих в организацию государств. Теперь она могла рассчитывать на международную политическую поддержку. Но что еще важнее - состоялся раздел вооружений бывшей Советской армии, резко изменивший всю ситуацию на берегах Днестра. На парламентских слушаниях "Россия-Молдова-Приднестровье. Стратегические интересы России" (Москва, 9 декабря 1 997 года) был представлен следующий перечень техники и вооружения, переданных Республике Молдова только в декабре 1991 года:

ПЕРЕЧЕНЬ техники и вооружения, переданных Республике Молдова в 1991 году

Передано техники и вооружения:

На основании соглашения между премьер-министром РМ и Главнокомандующим ВС СНГ (11.12.1990):

Реактивно-артиллерийские бригады (Унгены):

реактивных систем залпового огня "Ураган"-9П140 - 29 единиц;

152 мм пушек-гаубиц-Д-20 - 32 единицы;

152 мм пушек-2АЗб - "Гиацинт" - 21 единица.

Противотанкового артиллерийского полка (Унгены):

100 мм пушек - МТ12 "Рапира" - 47 единиц;

ПТУР-9П 149 "Дракон" - 27 единиц;

МТЛБ-АТ - 53 единицы;

БТР-60 ПБ - 27 единиц.

Истребительно-авиационного полка (Маркулешты):

самолетов МИГ-29-34 единицы.

Вертолетного отряда (Кишинев):

МИ-8-4 единицы;

МИ-9-3 единицы;

МИ-24-4 единицы.

Зенитно-ракетной бригады (Кишинев):

ЗРК С-200-12 пусковых установок;

ЗРК С-75-18 пусковых установок;

ЗРК С-125-16 пусковых установок.

Бригаду связи (Кишинев) в составе четырех полевых и одного стационарного узлов.

На основании соглашения между министрами внутренних дел СССР и РМ (декабрь 1991 года) техники, вооружения и имущества частей и учреждений бывшего МВД СССР было передано более чем на мотострелковую дивизию.

Приднестровье, подобно Карабаху и Абхазии, не получило ничего; все разговоры о том, будто Москва вооружала Тирасполь, - ложь. И хотя кое-что из арсеналов 14-й армии в те дни, когда на берегах Днестра занималось пламя войны, действительно досталось "непризнанной", произошло это иными путями и опять-таки при участии ЖЗК. Здесь нет никакой тайны, перипетии захватов оружия подробно описаны Галиной Андреевой в ее книге "Женщины Приднестровья" (Тирасполь, 2000), и те, кому это интересно, могут прочитать о том, как российские офицеры с матом били по рукам стоявших в оцеплении женщин, как таскали их за волосы и выталкивали за ворота, как становились на колени матери, жены и сестры приднестровских ополченцев, умоляя об оружии.

Толчком же к проведению первого захвата (это была техника спецназа, который готовился передать ее Молдове, и она помогла потом держать оборону на Дубоссарском направлении) стали события 13 декабря 1991 года все в тех же Дубоссарах. Захвату их в Кишиневе придавалось особое значение, так как это позволило бы разломить республику пополам.

13 декабря 1991 года полицейские напали на пост ГАИ у въезда в Дубоссары, в упор расстреляв из автоматов троих работников милиции ПМР (Александра Патергина, Юрия Цуркана, Владимира Щербатого). 16 приднестровцев были ранены, 24 - увезены в Кишинев, откуда многие из них вернулись калеками и инвалидами.

Приднестровье взывало к России безыскусными, но подкрепленными всей силой стоявшей за ними правды стихами (их вообще очень много писали в те дни):

"Признай, нас, Россия, и нам помоги, Ты видишь, что нас окружают враги. Народ убивают, он стонет и ждет, Когда же Россия на помощь придет.

Прими нас, Россия, возьми под крыло, А то нам сражаться одним тяжело! Когда от тебя к нам признанье придет, Оплатит сторицей наш дружный народ!"

Однако Россия продолжала вооружать Молдову. Было ясно, что "тело" войны сформировано. Кишиневу оставалось вдохнуть в него приводящую в движение идею. Эту, последнюю, функцию выполнило вновь набравшее силу в 1991 году унионистское движение. Планы воссоединения с Румынией озвучивались на самом высоком уровне Так, еще в мае президент РМ Снегур заявил в интервью "Московским новостям": "Вы понимаете, где два суверенных государства, говорящих на одном языке, имеющих один корень, по-другому быть не может. Этот процесс начался, он необратим". А в декабре Мирча Друк стал председателем национального "Совета воссоединения", включавшего парламентариев Молдовы и Румынии и готовившего акт воссоединения. Премьером же стал Валериу Муравски, с именем которого и оказалось связано начало широкомасштабной войны на Днестре.

Говорит оружие

Оно, это начало, датируется 1 марта 1992 года. К этому времени Постановлением Верховного Совета Приднестровской Молдавской Республики "О мерах по защите суверенитета и независимости Приднестровской Молдавской ССР" от 6 сентября 1991 года состоялся перевод "всех предприятий, организаций, учреждений, органов милиции, прокуратуры, суда, арбитража, КГБ и всех остальных структур и подразделений, расположенных на территории Приднестровской Молдавской Советской Социалистической Республики (таково, до распада Союза, было наименование ПМР; ПМССР, как уже говорилось, не раз заявляла о своем желании войти как самостоятельный субъект в СССР и принять участие в подписании нового Союзного договора), кроме воинских частей Вооруженных сил СССР", под юрисдикцию ПМР, а также была создана Республиканская гвардия. Как пояснялось в Постановлении, "в структурах и количествах, необходимых для защиты безопасности, прав и свобод граждан республики".

Было ясно, что любое вооруженное соприкосновение силовых структур Молдовы с теперь уже собственными силовыми структурами ПМР даже с формально-юридической точки зрения может считаться войной. И Кишинев сознательно пошел на войну.

Судя по многим признакам, провокация, ставшая сигналом к началу войны, была тщательно спланирована и отработана. От здания райотдела полиции ночью обстреляли из автоматов и пистолетов проезжавшую мимо машину дубоссарской милиции, подчинившейся ПМР. Погиб начальник отделения милиции Игорь Сипченко, был ранен гвардеец. Нападавшие укрылись в здании полиции, где были окружены казаками. Премьер Муравски пригрозил Дубоссарам карательной акцией в случае перехода последних к активным действиям. Таковых не последовало, но не последовало и отступления казаков. Под утро полицейские согласились сложить оружие, однако при его сдаче убили одного казака, Михаила Зубкова, и ранили другого. С этого момента начинается широкое движение солидарности казачества России и Украины с Приднестровьем, сыгравшее такую большую роль в разворачивающейся войне.

Именно казаки и гвардейцы сыграли решающую роль и в одном из самых позорных эпизодов в истории распадающейся 14-й армии.

2 марта по льду Дубоссарского водохранилища перешли переодетые в гражданскую форму опоновцы. Они прорвались на территорию Российской воинской части в селе Кочиеры с целью захвата оружия 14-й армии. Военнослужащих, их жен и детей полицейские взяли в заложники. Это был прямой вызов России, но официальная Москва безмолвствовала, как позже будет безмолвствовать перед лицом таких же действий со стороны Грузии.

Более того, командиры Кочиерской воинской части 65161 и Дубоссарской воинской части, выполняя полученный свыше приказ, отказались от защиты подвергшегося нападению полка. Заложников освободили гвардейцы ПМР и казаки, прорвавшиеся на территорию части и в бою потерявшие командира.

3 марта в Дубоссарском районе руководством ПМР было введено чрезвычайное положение и объявлена дополнительная мобилизация. В считанные дни изменилась вся жизнь людей. В те дни я писала, вернувшись из командировки: "Весна пришла в Приднестровье как время похорон. Хоронят едва ли не каждый день - отцов семейств и почти безусых пацанов, хоронят погибших гвардейцев и ополченцев - и совсем далеких от военных действий людей, павших жертвами случайной пули или целенаправленного террора, такого, как ночной расстрел машины скорой помощи на Григориопольском шоссе.

Стало уже привычным зрелище вооруженных мужчин на улицах приднестровских городов, и вид пустынных полей, и покинутые жителями села в зоне боевых действий. Время сеять, но жизнь здесь стала опасной, а бэтээры и миноукладчики сменяют тракторы как примету весеннего пейзажа. Весна пришла сюда одетой в хаки" ("Новое время", апрель 1992 года).

Особенно поражала внезапно возникшая опасность таких оживленных в мирное время, а теперь таких пустынных дорог. С правого берега велся постоянный обстрел - предполагалось, что гвардейцев ПМР, но защищенным не чувствовал себя никто. Отряд опоновцев в районе села Роги под Дубоссарами (особо опасный участок - помню, как напрягались водители, пересекая невидимую черту при въезде в этот сектор) обстрелял автобус с туристами из Харькова, принадлежавший турецкой фирме. Двое из них погибли.

Вообще в этот период действия молдавской стороны имели резко выраженный диверсионно-террористический характер. Бурную реакцию не только в ПМР, но и в Венгрии вызвало зверское убийство 14 марта 1992 года под теми же самыми Рогами Сергея Величко (венгра по происхождению). Жителей захваченных сел ПМР расстреливали за отказ идти служить "волонтерами", обычным явлением стали грабежи и насилия. Снайперы правого берега уничтожали любую "движущуюся цель", будь то военный или гражданский человек. 24 марта полицейские расстреляли на окраине Дубоссар двух подростков, собиравших стреляные гильзы. Через день в селе Дороцкое снайпер Молдовы застрелил тракториста, который перевозил цыплят. 26 марта были совершены две диверсии в Григориополе - взрыв распределительной электроподстанции и выведение из строя насосной станции, обеспечивавшей окрестные села энергией и водой. 30 марта группа боевиков расстреляла и машину "скорой помощи", которая везла из села Спея роженицу в родильный дом и семилетнего мальчика, которому требовалась срочная операция. Акушерка была убита, трое человек, в том числе больной мальчик, - ранены. Как стало известно 27 марта, когда в Григориополе была задержана группа диверсантов с правого берега, в ее состав входили уголовники-рецидивисты, выпущенные из тюрьмы в обмен на соглашение участвовать в военных действиях против ПМР. Аналогичная группа несколькими днями раньше была задержана в Дубоссарах.

Одновременно разворачивались кровопролитные бои в районе сел Кочиеры и Кошница (Кошницкий плацдарм).

Диспаритет в вооружениях в этих условиях становился нетерпимым, и снова активизировался ЖЗК. Уже 4 марта комитет принял решение пикетировать штаб 14-й армии с требованием к ней вывести бронетехнику на границу ПМР и стать разделительным валом между враждующими сторонами. Требование осталось без ответа, зато 23 марта маршал Шапошников, тогда командующий ВС СНГ, отдал распоряжение о передаче Молдове всех частей, дислоцированных на правом берегу Днестра. В том числе и авиаполка. А ведь в это время Молдова уже получала вооружения и из Румынии, о чем свидетельствовали трофеи, захваченные в бою под Кошницей два БТР-80. Командование объединенными ВС СНГ заявило, что таковые на вооружение 14-й армии не поступали. Водителем одного из бэтээров также был румын, и румынские волонтеры были замечены разведкой в Кицканском монастыре (рядом с Бендерами).

В таких условиях новые захваты оружия становились неизбежными, и женщины блокировали 59-ю дивизию. Одновременно, как то имело место и в других непризнанных, развернулась бурная деятельность местных "кулибиных", мастеривших гранатометы из водопроводных труб, делавших мобильные установки на базе имевшихся автомобилей и т.д. Легендой стали два самодельных броневика - "Дракон" и "Аврора", бодро громыхавшие по пустынным дорогам.

28 марта в 14.30 по радио Молдовы прозвучало выступление президента Снегура, который объявил о введении в республике с 20.00 чрезвычайного положения и о переходе к наведению конституционного порядка средствами, которые он сочтет необходимыми. Это можно было считать формальным объявлением войны, о чем, плача, сообщили мне женщины в Рыбницком горсовете; и это сочетание женской слабости с неброской, но непреклонной стойкостью вновь поразило меня, вызвав в памяти образы далекого военного детства.

А уже на следующий день в ЖЗК узнали, что по распоряжению командующего 14-й армии из строя выводятся оптические приборы, установленные на боевой технике.

* * *

1 апреля 1992 года происходит первое вторжение в Бендеры. В 6 часов утра в город ворвались два бронетранспортера Молдовы, направившиеся к месту пересечения улиц Мичурина и Бендерского восстания, где происходила смена поста милиции. Бэтээры Молдовы расстреляли из пулеметов рафики милиции и гвардии (погибли несколько человек), а также случайно оказавшийся поблизости автобус, перевозивший очередную смену рабочих хлопкопрядильной фабрики. Среди них также оказались жертвы, в их числе - некая И., ярая противница ПМР, как и ее муж, полицейский, в то роковое утро оказавшийся в одном из молдавских БТРов в качестве проводника. В Бендерах часто рассказывают эту историю, обнажившую суть гражданской войны. А война между двумя берегами населением еще недавно единой страны, по большей части, воспринималась именно как гражданская.

Тем временем события развивались своим чередом. 3 апреля опоновцы спровоцировали стычку в пригороде Бендер, селе Гыска, а ночью 5 и 8 апреля обстреляли гвардейские заставы приднестровцев на кицканском направлении. 1 б апреля произошло одновременное нападение на гвардейские посты ПМР с кишиневского и кицканского направлений - несмотря на подписание 12 апреля рабочего протокола об урегулировании конфликта. В ходе боя обе стороны понесли потери ранеными и убитыми. И 19 апреля начинается разведение соединений из зоны опасной близости. Через день гвардейцы разбирают завалы и баррикады на въездах в город, сдают и складируют оружие, ставят на прикол знаменитые "утюги", или "крокодилы" - мирную гусеничную технику, обшитую стальными листами и превращенную таким образом в броневики.

Возникает естественный вопрос: почему же на это согласилась Молдова, имевшая абсолютное превосходство в вооружениях, международно признанный статус, негласную поддержку российского руководства (На это косвенно указал сам Снегур. В интервью румынской газете "Адевэрул" в феврале 1992 года, отвечая на вопрос корреспондента о роли Москвы в создании и поддержке Приднестровья, он отметил, что таковая оказывается "не со стороны Бориса Ельцина, а консервативных элементов") и к тому же так и не добившаяся выполнения Тирасполем предъявленного ему ультиматума? Причин здесь несколько, и главной из них является, конечно, полная и сразу же обнаружившаяся неготовность Молдовы к ведению сколько-нибудь серьезных военных действий. Ее армия только создавалась, а диверсионно-террористические операции, на которые делалась ставка на этом первом этапе, не только не произвели ожидаемого эффекта устрашения на население Приднестровья, но, напротив, способствовали его духовной мобилизации.

Дороги и мосты, перекрытые завалами, баррикады на городских улицах, отряды ополченцев, расположившиеся в лесных массивах и живо напоминавшие, видом своих стоянок, о партизанах Великой Отечественной, - все говорило о готовности к сопротивлению, не ожидавшемуся в Молдове. Стало ясно, чтозатяжная война, со спорадическими захватами населенных пунктов на территории Приднестровья, неизбежно вызовет здесь массовое партизанское движение, которое не удержится в пределах крошечной республики, но захватит и Украину, и Россию. Требовался "блицкриг", но о нем пока не могло быть и речи.

К тому же в действие начали вступать новые факторы.

Первый из них - усиливающееся брожение в 14-й армии, прорвавшееся, наконец, в постановлении офицерского собрания, адресованном руководству России и Молдовы. В нем говорилось, в частности: "Если после завершения переговоров окончательно не будут прекращены боевые действия и провокации и не начнется отвод вооруженных формирований, личный состав армии приведет соединения и части в полную боевую готовность согласно боевым расчетам. Приведение начинает с 16.00 02.04.1992 года... В целях усиления Бендерского гарнизона осуществить вывод одной из бронегрупп на территорию воинской части в город Бендеры".

В ту пору ни в Кишиневе, ни даже в Москве еще не были уверены, что это пустая угроза; еще трудно было вообразить, что в кратчайшие сроки до такой степени утратила дух великая армия.

Но "консервативные элементы", то есть оппозиция, никак не могли решать вопросы военной и финансовой помощи ПМР, и все последующие разговоры о ней, в том числе и в Кишиневе, можно считать пропагандистским блефом.

А потому после апрельского офицерского собрания Москва засуетилась: в Приднестровье были направлены представители главнокомандующего вооруженными силами СНГ генералы Пьянков и Громов, а вслед за ними прибыл вице-президент РФ Руцкой, сопровождаемый советником Б. Ельцина Сергеем Станкевичем. Оба заняли не слишком популярную в российских верхах позицию поддержки Приднестровья. Правда, она оказалась скорее моральной и информационной, но по тем временам и это значило очень много. Однако добиться вывода 14-й армии на разделительную линию - что могло бы предотвратить многочисленные жертвы летней войны и чего добивалось Приднестровье, а также принявший соответствующее постановление Шестой съезд народных депутатов РФ, - не удалось. Начались новые захваты техники, хотя подходы к складам были заминированы по распоряжению командующего. В этой связи Галина Андреева сообщает любопытную подробность: "...Примечателен тот факт, что не русские солдаты, а узбеки и таджики показывали нам не заминированные проходы".

Видимо, в известной мере прав журналист Ефим Бершин, определивший развернувшееся в Приднестровье движение как "протестный интернационализм". Но можно выразиться еще точнее и без "демократических" экивоков: в последний, видимо, раз заявлял о себе советский интернационализм, который, как показали события и в Приднестровье, и в Абхазии, не был сугубо пропагандистским фантомом, но реально существовал как живая душевная связь людей, привыкших к жизни в своей огромной многонародной стране и любивших ее.

Вторым фактором, вступавшим в процесс, стало казачество - источник особой головной боли для Кишинева и Бухареста.

16 марта состоялся телефонный разговор президентов Румынии и Молдовы, в ходе которого Илиеску заявил: "Нас беспокоит численность вооруженных казаков и приезжих русских, появившихся в этом районе за последние дни. Тревожат акты насилия, в результате которых гибнут люди, а также преднамеренная дезинформация о вмешательстве Румынии в эти события" (ИНФО-ТАСС, 17 марта 1992 года). На вопросе о позиции Румынии во время конфликта я остановлюсь несколько ниже, что же до казаков, то в Кишиневе обозначились признаки некой не вполне адекватной реакции на их присутствие - почти одержимости. На демонстрациях здесь несли плакаты: "Казак, казакуй дома!", "Русские, казаки приехали за вами!" и прочее в том же роде.

Пресса же, забавным образом позабыв о своей "антикоммунистичности", рисовала казаков приемами самых грубых агиток революционной поры и эпохи расказачивания - эдакие "каратели", "слуги царского режима" с нагайками в руках и т.д. и т.п. Возмущенно звучал совсем уж нелепый вопрос: "Что делают здесь эти пришельцы?" Нелепый - потому что, как мы видели, о казаках, создавших в Приднестровье на просторах Дикого поля "рыцарскую республику", писал еще Богдан Хашдеу. Позже местные казаки вошли в состав Черноморского казачества Российской Империи, и оно - в пределах республики, разумеется, - еще до начала конфликта было легализовано специальными постановлениями руководства ПМР, представляя, таким образом, не "пришлую", а вполне законную часть его собственных вооруженных формирований. Верно, что на помощь к ним приехали донцы и кубанцы, восторженно встреченные здесь как "ниточка связи с Россией", и воевали они превосходно, однако численность их вовсе не была так велика, чтобы рационально обосновать раздуваемую вокруг проблемы казаков панику.

Причина кроется в другом: в 1992 году казачество только начинало заявлять о себе, оно еще не было поражено теми внутренними расколами и распрями, что появились позднее, имело резко выраженную ориентацию на "Большую Россию", и лидеры вновь созданных государств панически боялись, что, развиваясь, оно приведет к реставрации "Империи", стягивающим поясом которой являлось исторически. Только этим общим страхом можно объяснить позицию, занятую Украиной, принявшей решение преградить путь для въезда дополнительных формирований казаков, за что М. Снегур выразил специальную благодарность. Черноморское казачество заявляло о себе уже и в Крыму, а потому официальный Киев, вопреки общему настроению и даже требованиям радикальных националистов из УНА-УНСО, решил поступиться интересами приднестровских украинцев. Равным образом, пообещал отозвать казаков из Приднестровья и Б.Н. Ельцин, однако, как ехидно писала парижская "Фигаро", "он вряд ли способен помешать им помогать русскому населению Приднестровья".

Так оно и было, и только присутствие казаков, наряду с другими добровольцами, а еще больше - страх Кишинева перед расширением их присутствия помогли республике устоять в те дни, когда у нее еще не было собственной армии и когда М. Снегур сделал последнюю попытку сломить ее волю, введя в конце марта чрезвычайное положение на всей территории Молдовы и дав приднестровцам всего двое суток на разоружение военных подразделений и самороспуск республики. В ответ Игорь Смирнов ввел в ПМР комендантский час и отдал приказ всем военным формированиям готовиться к самообороне. Одновременно от имени ПМР он обратился к ООН и к России, указав на угрозу широкомасштабной гражданской войны. Та же "Фигаро" прокомментировала: "На это Москва заверила в принятии "практических мер", которые кажутся мифическими. Реальной поддержкой может оказаться лишь присутствие в Приднестровье казаков и других, по формулировке Кишинева, "наемников"..."

Этого присутствия, в сочетании с очевидной военной недееспособностью Молдовы, оказалось достаточно, чтобы вынудить ее к прекращению огня. Обе стороны, однако, понимали его временность.

А потому 10 апреля 1992 года президент ПМР И. Смирнов подписал Указ № 90 "О создании вооруженных сил Приднестровской Молдавской Республики". Последние создавались на базе республиканской гвардии и воинских частей, дислоцированных на территории Приднестровской Республики, перешедших под ее юрисдикцию.

21 апреля 1992 года президент ПМР И.Смирнов на встрече с офицерами 14-й армии объявил о создании национальной армии Приднестровья и пригласил их поступать на службу в вооруженные силы ПМР. Надо сказать, что в республике, в том числе и в ее руководстве, было немало сторонников гораздо более радикального варианта, а именно: взятия дислоцированных на территории Приднестровья частей 14-й армии, вместе с их вооружениями, под контроль ПМР, подобно тому, как это делали выходившие из СССР союзные республики. Однако была выбрана средняя линия поведения - и не только потому, что с дипломатической точки зрения она была более перспективной, но и потому также, что в Приднестровье никто искренне, "по сердцу", не хотел бросать вызов России. Ведь для подавляющей части приднестровского населения, независимо от национальной принадлежности, священными оставались имена Суворова и Кутузова, и не существовало иной идентичности, кроме общероссийской. Однако удержаться от крайнего шага было нелегко - война ужесточалась.

Уже к середине мая погибли 60 и были ранены более 150 человек, десятки пропали без вести - для крошечной республики это были большие потери, сопоставимые с ежемесячными потерями ОКСВ в Афганистане. В апреле - мае Молдова наращивает мощь военной техники, обстреливавшей позиции гвардейцев и казаков по всему фронту.

Уже в начале апреля имелась информация о том, что к Бендерам скрытно подтягивается техника, а на Суворовской горе оборудуются огневые точки. Обострялась обстановка и в районе Дубоссар, куда со стороны Кочиер и Кошницы тоже подтягивалась техника - из Бельц, Кагула, Унген. По плотине Дубоссарской ГРЭС били зенитные установки.

В середине апреля дальнобойные орудия начали устанавливаться и напротив относительно спокойной Рыбницы, где находится знаменитый металлургический завод - одна из опор не только приднестровской экономики, но и приднестровского ВПК. Именно здесь теперь стоит в музее знаменитая "Аврора", так потрудившаяся в те тяжкие для республики дни. Прицельный огонь из артиллерийских орудий, минометов, ракетных установок велся не только по окопам и позициям приднестровцев, но и по жилым кварталам Дубоссар. Грядущее обострение представлялось неизбежным. Вот почему вопросы обороны и строительства вооруженных сил взял под свой непосредственный контроль Верховный Совет ПМР.

В Постановлении от 12 мая 1992 года И. Смирнову было указано "на явно слабую организацию деятельности государственных органов, призванных обеспечить безопасность граждан Приднестровской Молдавской Республики". Одновременно было заявлено о необходимости "немедленно приступить к осуществлению Закона Приднестровской Молдавской Республики от 8 января 1992 года "О вооруженных силах", привлекая для этого соответствующие предприятия и организации по материально-техническому обеспечению вооруженных сил, включающих войска наземной обороны, специальных формирований и частей специального назначения в срок до 20 мая 1992 года" ("Непризнанная республика. Очерки, документы, хроника", Москва, 1997, том 1, стр. 219).

Время торопило: войска Молдовы стояли совсем рядом с Бендерами - в Копанке, Каушанах, в Гырбовецком лесу, в нескольких минутах езды от города. Активизировались террористические группы, подготовленные под эгидой бывшего КГБ Молдовы. Официально они назывались в Молдове "группами по борьбе с терроризмом", а наибольшую известность в Приднестровье получила группа "Бужор", руководимая тираспольским "фронтистом" Илие Илашку. 23 апреля ее члены, переодетые в милицейскую форму, остановили на южной окраине села Карагаш машину председателя исполкома Слободзейского райсовета народных депутатов Николая Остапенко и в упор расстреляли из автоматов всех находившихся в ней. Через две недели, 8 мая, террористами был похищен, убит и сожжен в автомобиле один из организаторов ополчения Слободзейского района Александр Гусар. О том, откуда он получал указания, рассказал сам позже арестованный Илашку: "Я жертва политических интриг Мирчи Снегура, потому что он - глава правительства. Я встречался, он задание ставил" ("Приднестровье", Тирасполь, 12 мая 1995 года).

Тем временем продолжалось наращивание военных сил Молдовы под Дубоссарами. Активизировалась работа снайперов: тогда здесь впервые заговорили о "белых колготках" из Прибалтики, что в Москве было поднято на смех - и редакция "Нового времени" даже вычеркнула соответствующий эпизод из моей статьи "Весна цвета хаки". России нужно было дождаться войны в Чечне, чтобы убедиться в правоте приднестровцев.

И в это же время в Приднестровье вслух и на официальном уровне (в частности, в Постановлении Верховного Совета Приднестровской Республики о мерах по прекращению войны и установлению мира от 2 июня 1992 года), опираясь на соответствующую информацию, полученную от источников в 14-й армии, заговорили о военных поставках из Румынии.

Как уже упоминалось выше, еще в мартовском телефонном разговоре со Снегуром президент Румынии Илиеску выражал недовольство распространяемыми слухами о каком бы то ни было участии Румынии в конфликте. А некоторые российские политологи и спустя годы упорно защищали ту же позицию (например, В. Разуваев, "Сегодня", 15 мая 1996 года), что, на мой взгляд, свидетельствует о полном незнании вопроса. А он совсем не так умилительно прост.

Весной 1992 года румынская газета "Express-magazin" писала: "Дальнейшее развитие событий в Транснистрии (!) ставит Румынию в сложную ситуацию. Наша страна осуждает акции приднестровских сепаратистов... С этой точки зрения румынские политические силы демонстрируют свое единство. Все осложняется лишь в момент, когда поднимается вопрос конкретных мер. Что должна будет предпринять Румыния, если положение в Молдове ухудшится и будет грозить катастрофа? Пойдет на военную интервенцию? Выделит Молдове вооружение (курсив мой - К.М.) или останется на позициях морально-политической и дипломатической поддержки? Эти вопросы переплетены с эмоциями, потому ответить на них трудно.

Республика Молдова - не Южно-Африканская Республика и даже не Босния - Герцеговина, а исконно румынская (!) земля. По ту сторону Днестра погибают не черные зулусы, но румыны, которых исторический абсурд заставил называться молдаванами" (курсив мой - К.М.).

Да, Илиеску сдержал тот порыв к прямому вмешательству в события на Днестре, о которых красноречиво повествовал тот же Илашку, говоря еще в декабре 1990 года, то есть об обстановке сразу же после первого нападения на Дубоссары: "Когда тут были все эти события, со всей Румынии двигались составы с добровольцами. Только в Яссах их находилось пятьдесят тысяч...

К сожалению, к власти в Румынии пришли не те люди".

Однако и эти "не те люди", судя по тому, что рассказывал Илашку о подготовке планировавшегося взрыва Дома Советов в Тирасполе ("...Я получил четыре бомбы из Румынии" и еще "мин противотанковых - больше полмашины"), а также по тому, что летом, после агрессии в Бендерах, на пресс-конференции приднестровского руководства неоднократно демонстрировались осколки гранат румынского производства, не остались в стороне.

На парламентских слушаниях, проведенных Госдумой РФ, в экспертной справке, представленной Главным военным инспектором Вооруженных сил ПМР, генерал-майором С. Кицаком, сообщалось: "Огромную помощь в обеспечении техникой, вооружением и боеприпасами оказывает Молдове Румыния. Только за период с мая по сентябрь 1992 года поставлено вооружения и боеприпасов на сумму более трех миллиардов лей, в том числе 60 танков, более 250 бронетранспортеров и боевых машин пехоты, большое (необходимое для ведения боевых действий) количество стрелкового оружия и боеприпасов. Поставка продолжается и по сей день (15.04.1996 года)".

Довольно бурно на позицию Румынии весной 1992 года отреагировала Болгария - не только по причине беспокойства за судьбу проживающих в Молдове и ПМР болгар, но потому, прежде всего, что усмотрела в возрождении "доктрины Транснистрии", как части доктрины "Великой Румынии", угрозу для себя и общего равновесия в регионе. Газета "Отечествен вестник" напомнила: "...Известное время назад президент Илиеску прямо сказал, что румыны должны быть готовы воевать, вероятно, имея в виду события в бывшей Югославии и Молдове... По существу, Румыния нарушает территориальное равновесие на Балканах".

* * *

Развитие событий на берегах Днестра не вызывало сомнений, что, по крайней мере, "доктрину Транснистрии" Кишинев, ощущающий за спиной полную моральную и дипломатическую поддержку (даже если ограничиться только ею) Бухареста, намерен решить военной силой. 17 мая 1992 года шквальный огонь, в том числе и из ракетных установок, был обрушен на Дубоссары из крупнокалиберных пулеметов, установок "Алазань", зениток ЗУ-23-2 и ЗУ-23-4, минометов и артиллерийских установок. При этом прямой наводкой били и по жилым кварталам. Более десятка жилых домов было разрушено, было повреждено здание больницы и, кроме того, возникли пожары в производственных корпусах Дубоссарской ГЭС. Из разбитого трансформатора в Днестр потекла ядовитая жидкость, угрожая экологической катастрофой; опасность заражения реки усугублялась тем, что опоновцы сбрасывали в нее разлагавшиеся трупы, скопившиеся в верхнем бьефе водохранилища. За три дня обстрелов погибли 20 человек, 60 получили ранения. Попытка опоновцев прорваться в Дубоссары со стороны села Коржево была пресечена гвардейцами и ополченцами. Но только появление у Дубоссар бронетехники, танков и БТРов одной из частей 14-й армии, перешедшей на сторону ПМР - разумеется, под давлением ЖЗК - обеспечило перелом в развитии событий. Впрочем, этот отдельный эпизод не изменил общей нейтральной позиции 14-й армии, Военный Совет которой предупредил обе стороны, что в случае обстрелов армейских объектов военные нанесут ответный удар. Остатки Советской армии уже привыкали защищать только самих себя.

Но даже и это - весьма слабо. В ночь на 19 мая в штабе 14-й армии состоялся военный совет, на котором присутствовала и группа директоров ведущих предприятий. Итогом работы стало заявление, в котором сообщалось об обстреле, 18 мая, шестью минами военного городка и четырьмя минами - городка, где проживали семьи военнослужащих и делалось предупреждение: "...В случае повторного обстрела военных городков, жилых домов с той или иной стороны, мы оставляем за собой право ввести в районы конфликта для непосредственной охраны военных объектов, воинских частей, жилых городков и семей военнослужащих имеющуюся на вооружении боевую технику и огневые средства и НАНЕСТИ ОТВЕТНЫЙ ОГНЕВОЙ УДАР".

Загадочная формулировка "с той или иной стороны" означала, что даже в сложившейся ситуации, даже после обстрела молдавской стороной семей военнослужащих в штабе 14-й армии избегали (по причинам слишком явно конъюнктурно-политическим) говорить о прямой агрессии со стороны Кишинева, а свои угрозы адресовали также и Тирасполю. Что касается выделенного крупными буквами "ответного огневого удара", то он, в результате, оформился в поход вновь выбитой женщинами техники на Дубоссарское направление. Правда, на сей раз нашлись и добровольцы-водители, а само прибытие колонны оказалось благом, переломив соотношение сил, а еще больше - психологическую атмосферу не в пользу Молдовы. Правда, было бы несправедливо рисовать картину только одной краской. 23 мая прозвучало "Обращение офицеров и прапорщиков в/ч 48414 к Военному совету 14-й гв. армии и к личному составу частей и подразделений, дислоцирующихся на территории ПМР", в котором коллектив подтверждал свое принятое еще в ноябре 1991 года решение о переходе под юрисдикцию ПМР. А также - сообщал о "прессинге командования", что "выразилось в прекращении снабжения батальона продовольствием, горюче-смазочными материалами и другими видами материальных средств, в угрозе лишения выделенных квартир. Был выдвинут ультиматум об увольнении всех нас из вооруженных сил..." Стоит запомнить имя командира "взбунтовавшегося" батальона: Игорь Дудкевич. Потому что только такие "бунты" - в кавычках, ибо реально офицеры стремились именно к выполнению долга перед народом и страной, которым присягали, - отчасти снимают с армии позор бездействия.

Кроме того, "бунты" эти показывают, что и в армии был реальный потенциал, использование которого руководством страны позволило бы избежать многих роковых событий. Напротив, поддержка Москвой именно худшей, конформистской части Вооруженных Сил предуготовляла и соучастие армии в расстреле Верховного Совета РФ год спустя, и предательство в Хасавюрте, и продажу офицерами оружия и даже солдат чеченским боевикам. Но это будет позже.

А 2 июня 1992 года Верховный Совет ПМР обратился к Украине и России с просьбой стать гарантами мирного разрешения конфликта и, в случае его продолжения Молдовой, оказать помощь в отражении агрессии. Обе ответили молчанием, и в ночь с 4 на 5 июня позиции гвардейцев вновь подверглись шквальному артиллерийско-минометному обстрелу. Затем огонь был перенесен на город и плотину, которые интенсивно обстреливались на протяжении трех суток.

6 июня в результате артобстрела из установок "Град" в молдавском селе Цыбулевка погибли 7 человек, в том числе шестилетний мальчик и девочка-подросток 15 лет, оба - молдаване. Около 20 человек были ранены, большое количество домов разрушено. И примерно в те же дни газета "Цара" перепечатала написанную в 1942 году статью румынского историка А. Концеску "Румыны - коренные жители территорий между Днестром и Бугом", в которой говорилось, что "у молдаван не было ни своего языка, ни своей культуры, ни своей истории".

Была также приведена карта, опубликованная в том же 1942 году бухарестским журналом "Транснистрия" (№ 2). Текст под ней гласил: "Румыны проживали далеко за Днепром... русские и украинцы появились здесь после 1700 года во времена Петра Великого".

Как видим, не один канцлер Коль вел отсчет "новой эры" от времен гитлеровского рейха.

Именно в эти дни ставший министром обороны Ион Косташ высокопарно обратился к депутатам парламента: "Слезы матерей, детей, близких родственников погибших, разрушенные дома и села на Днестре, построенные потом и кровью, незасеянные и необработанные поля - все это на совести пришельцев, и никогда настоящие мужи Молдовы не смирятся с мыслью, что Приднестровье следует уступить..."

Тем временем, как стало ясно позже, уже шла полным ходом подготовка к военно-полицейской акции в Бендерах, и активизация артобстрелов Дубоссар, равно как и последовавшая за ним имитация штурма города играли роль обманного маневра. Разумеется, от этого они не стали менее разрушительными.

С марта по август 1992 года в Дубоссарах погибли 53 человека, около 200 были ранены, более 20 стали инвалидами. За то же время были убиты пятеро детей, четверо подорвались на минах и двое из них остались без ног. Семеро детей стали круглыми сиротами, 45 остались без отца или матери. Последняя попытка мирного урегулирования, предпринятая 16 июня 1992 года депутатами ПМР совместно с парламентариями Молдовы, была сорвана милитаристски настроенным кишиневским руководством, уверенным в успехе блицкрига. Направление же главного удара было выбрано с расчетом на то, что ПМР, стянувшая свои силы под Дубоссары, не сумеет дать отпор.

19 июня - трагический день в истории Бендер. Война началась здесь с заранее подготовленной провокации. Около 17.30 полицейские захватили офицера гвардии ПМР. Группа гвардейцев, прибывшая к нему на помощь, попала в засаду и была обстреляна.

По другой информации, гвардейцы приехали в типографию забирать газету "За Приднестровье". Трое были задержаны и увезены в полицию. "Командир батальона Бендерской гвардии направил группу для выяснения обстоятельств. У здания полиции в 17.00 началась стрельба. Погибли двое гвардейцев и бендерский журналист Валерий Воздвиженский, успевший все это заснять" (Г. Андреева, соч. цит., с. 14а).

А ведь как раз накануне в бендерской типографии была отпечатана листовка с обращением военнослужащих республиканской гвардии к полицейским Молдовы, где содержался ряд мирных предложений и говорилось, в частности: "Братья! Мы обращаемся к вам так, потому что долгие годы жили вместе, делили радость и беду, а сегодня в окопах противоборствующих сторон оказались настоящие братья и дальние родственники, хорошо знакомые друг с другом люди..."

Почти весь тираж листовки был уничтожен при нападении на Бендеры. Одновременно началась стрельба во многих местах города: шел обстрел постов милиции, гвардейских казарм, стреляли с крыш. Начались уличные бои, а в 19.00 по Кишиневской и Каушанской трассам в Бендеры вошли колонны бронетранспортеров, артиллерии, МТЛБ, танков Т-55 (всего более 40 единиц бронетехники). Механизированные колонны двигались из Варницы (пригородного села, между прочим, известного как место пребывания Карла XII после его бегства из-под Полтавы), Хаджимуса и других районов. Город оказался совершенно не готов к этому и в течение нескольких часов был оккупирован; главной же жертвой в этот первый день агрессии стало мирное население.

Чем же объяснить, что город оказался застигнут врасплох? Ведь информация о концентрации сил и готовящемся нападении поступала достаточно регулярно. По словам председателя Рабочего комитета Бендер Ф. Доброва, было известно, что в город проникали молдавские военнослужащие. Депутату Верховного Совета ПМР от Дубоссар В. Дюкареву буквально накануне позвонил неизвестный и сообщил о проводимой в Молдове мобилизации. Он же сказал, что из-под Бельц в южном направлении под командованием подполковника Карасева движется большое количество техники, в том числе танки. Утром 19 июня кто-то вновь позвонил и сообщил, что техника прибыла под Бендеры. И тем не менее город, по решению Бендерского Совета, был разблокирован - по сути, под международные гарантии безопасности. И даже в самый день нападения в городе находились международные наблюдатели - с тех пор в Приднестровье крепко усвоили, что значит полагаться только на их гарантии.

Первый отчаянный бой гвардейцы приняли на мосту через Днестр, и хотя он сыграл, быть может, даже и решающую роль, остановив прорыв опоновцев на левый берег, все же 20 июня в 04.00 при поддержке бронетехники армия Молдовы заблокировала мост, что создало реальную угрозу для Тирасполя. В 04.30 был предпринят штурм горисполкома, но этим дело не ограничилось.

На рассвете 20 июня был подожжен промкомбинат, обстреляны узел связи и подстанция у завода "Молдкабель", захвачены вокзал Бендеры-1, Жилсоцбанк и другие объекты. Огонь вели танки, САУ, БТРы, минометы. Танки вооруженных сил ПМР не смогли прорваться по мосту через Днестр и были остановлены огнем противотанковых пушек "Рапира". В этот день военными действиями оказалась затронута и 14-я армия: одна из мин попала в склад ГСМ ракетной бригады 14-й армии, что привело к гибели российских солдат.

Вряд ли это было случайное попадание: ведь вслед за ним последовало нападение на бендерскую крепость, где располагалась сама ракетная бригада, причем при отражении этой атаки со стороны российской армии были убитые и раненые, а Снегур заявил в парламенте, что Молдова находится де-факто в состоянии войны с Россией.

Россия отреагировала на удивление мягко. Никакого "ответного удара", как о том заявлял Военный Совет месяц назад, не последовало, но вряд ли в этом можно винить только командующего 14-й армией генерала Юрия Неткачева. В свое время патриотическая печать неистовствовала по его поводу ("Генерал Неткачев - позор России" и прочее), однако, существует и другая точка зрения - что в сложившейся ситуации он делал все, что мог, а по некоторым данным, и больше, чем мог. Об этом в Тирасполе спорят до сих пор. Есть веские аргументы в пользу того, что если ПМР не осталась совсем безоружной, то в этом заслуга и генерала Неткачева. Известно также, со слов самого Неткачева, что им был получен приказ Б. Ельцина "технику не давать, в конфликте не участвовать". Однако, как и под Дубоссарами, здесь, в Бендерах, часть военнослужащих 14-й армии своевременно "перешла на сторону народа" и вывела в помощь приднестровцам несколько единиц 59-й мотострелковой дивизии, на которой гвардейцы, казаки и ополченцы сумели прорваться в город, смяв противотанковые батареи бывшего офицера Советской армии, теперь служившего в армии РМ, Карасева. Мост был разблокирован, но дорогой ценой: в Указе президента И. Смирнова, которым с 21 по 23 июня в ПМР объявлялся траур, говорилось, что в первые два дня агрессии республика потеряла более 200 человек убитыми и более 300 ранеными.

На улице Суворова танки ПМР разгромили войска Молдовы, усеяв все ее полтора километра искореженной техникой, и освободили из кольца засады горисполком. Части Молдовы отошли в село Варница, однако в городе осталось много снайперов; продолжался и обстрел города из тяжелых орудий и минометов. Это напоминало Цхинвал - здесь тоже хоронили во дворах; но, в отличие от Цхинвала, где наиболее интенсивные обстрелы пришлись на осенне-зимнее время, в Бендерах стояла 30-градусная жара, что создавало угрозу эпидемий. Она, эта жара, и осталась в моей памяти материализовавшейся метафорой ада: пустынный, слепящий под солнцем Днестр, к которому не подойти - стреляют, и в котором время от времени всплывают трупы; густой запах разогретого - или обгоревшего - металла на улицах и окровавленных бинтов в полевом лазарете, что разместился в бендерском Рабочем комитете. А во дворе качаются, под легким жгучим ветерком, высокие розовые кусты ("штамбовые розы", называют их здесь), бросают прозрачную подвижную тень.

Знойное струящееся марево обтекает в упор, в сердце расстрелянный опоновцами памятник Пушкину, фигуры гвардейцев, ополченцев. У многих вокруг лбов как траурные ленты повязаны церковные пояса "Живый в помощь". Это, объясняют мне, значит, что у них кто-то погиб. Было 22 июня, и война продолжалась.

В этот день жесточайшему обстрелу подверглось село Парканы, с преобладающим болгарским населением, погибли 6 человек, 14 были ранены. А самолеты Молдовы МИГ-29, пытаясь разбомбить мост через Днестр, чтобы отрезать Бендеры от Левобережья, сбросили на село бомбы. Как раз в это время в Тирасполь прилетела российская правительственная делегация, во главе с министром транспорта России А. Ефимовым, который тут же связался с министром обороны Молдовы и потребовал прекратить бомбардировки. "Он сказал мне, - рассказал Ефимов в интервью газете "Известия", - что у меня неверная информация, и это не что иное, как коммунистическая пропаганда И. Смирнова. Все происходило на моих глазах, и я говорил с ним уже на "шоферском" языке... Мы въехали в Бендеры под рев сирен гражданской обороны - город в руинах, всюду убитые и раненые, горят оставшиеся после ночного боя молдавские танки и БТРы, ведется интенсивный огонь со всех сторон...

Я убежден, что это была спланированная Молдовой акция. 18 июня на встрече с президентом Снегуром руководители полиции Бендер потребовали решительных действий по ее защите. Через два часа после возникновения конфликта молдавская сторона повела наступление на город с трех сторон колоннами бронированной техники Эксперты считают, что подтянуть и рассредоточить силы в столь короткое время невозможно. У захваченных в плен 16 солдат были изъяты повестки с призывом в армию накануне акции - 19 июня. Они подтвердили, что их срочно призвали, вооружили и бросили в бой. И это далеко не все факты.

Я лично убедился, что Молдова, ее правительственные круги дезинформируют как молдавское население, так и мировое сообщество, отрицая расстрел мирных жителей Бендер".

Разумеется, "мировое сообщество" вообще и США, в частности (эвфемизмом для обозначения которых в начале 1990-х годов нередко служило само это понятие), были прекрасно осведомлены о происходившем на берегах Днестра. И соответственно отнеслись к событиям. 27 июня 1992 года на заседании Конгресса США выступил сенатор Ларри Пресслер. Лишенное даже протокольных выражений соболезнования жертвам с приднестровской стороны и выдержанное не просто в духе, но даже и в дремучей, почти маккартистской лексике времен "холодной войны" ("коммунисты - убийцы" и т.д.), это выступление имело главной своей целью подвести обоснование под требование о скорейшем выводе 14-й армии, на которую возлагалась вся ответственность за острое развитие конфликта.

Это означало, что на международном уровне была поддержана позиция президента Снегура, заявленная им в Бухаресте в середине февраля 1992 года. Тогда он подчеркнул, что армейские подразделения бывшего СССР в Молдове имеют статус иностранной армии, которая по численности превосходит вооруженные силы республики. "Мы надеемся, что в результате переговоров, которые сейчас ведутся, военные части России в ближайшее время будут выведены с территории Молдовы", - добавил он.

И вот теперь ту же цель в данном регионе объявляла своей "единственная сверхдержава". В подкрепление такой позиции США на третий день войны предоставили Молдове статус наибольшего благоприятствования в торговле - это был один из самых вопиющих примеров политики двойных стандартов.

Речь шла об открытом поощрении открытой же агрессии. Ведь совсем незадолго до вторжения в Бендеры министр обороны Молдовы Ион Косташ, выступая в парламенте, по сути, уже нарисовал ее картину: "Была проделана огромная работа в отношении создания военных сил. Военное достояние, полученное от бывшей Советской армии, сегодня готово к бою. Офицеры министерства сделали все возможное и невозможное, чтобы оружие и военная техника за короткое время были приготовлены к бою. В настоящее время мы располагаем частями артиллерии, которые могут быть использованы в полной мере в случае необходимости... Самолеты МИГ-29 уже пилотируют наши летчики, молдаване. У нас не было своих частей, но мы за очень короткий срок частично призвали некоторые категории резервистов, подготовили их и сейчас они защищают наше государство не хуже, чем "бравые" воины 14-й армии России. Одновременно были призваны допризывники на обязательную военную службу, которые после необходимой военной подготовки смогут заменить резервистов". И далее, посетовав на избыток миролюбия в Молдове, даже среди людей на ответственных постах (видимо, имелись в виду парламентарии, большая часть которых, действительно, склонялась к переговорному процессу), министр обороны жестко сформулировал альтернативу "сейчас или никогда": "Главное - воспрять, понять... что и у нас есть умные офицеры, имеющие большой военный опыт, и смелые солдаты, что и у нас есть оружие и военная техника... Сейчас мы еще способны защитить свое государство и обеспечить его территориальную целостность; завтра может быть поздно".

Такая речь вступала в кричащее противоречие с бухарестским же заявлением Снегура в феврале 1992 года о том, что "армия Республики Молдова численностью 20 тысяч солдат создается только с оборонительной целью". Разумеется, никто в ПМР не верил в это - и все же события в Бендерах застали ее врасплох: подобной жесткости, откровенной агрессии здесь все-таки никто не ожидал. Реакция США и других стран "семерки" на нее дает все основания полагать, что кишиневское руководство прозондировало почву и получило не афишируемое "добро" на свою попытку блицкрига Однако каковы же были конкретные цели этой военной авантюры, какие задачи ставились перед вооруженными силами Молдовы?

* * *

Раньше, чем попытаться ответить на этот вопрос, нужно сказать несколько слов о Бендерах, об удивительной, причудливой до фантастичности истории этого города и о ситуации, сложившейся в нем на момент вторжения.

Расположенный на правом берегу Днестра, он, казалось бы, должен иметь судьбу, общую со всей Бессарабией Но это далеко не так Старинная Тягина (или Тягинь) в Х-XI веках, действительно, вместе со всей Бессарабией входила в состав Киевской Руси, однако затем их пути разошлись Бессарабия еще и в XII-XIII веках входила в Галицко-Волынское княжество, но уже без Тягины, которая в XII веке была завоевана генуэзцами и оставалась в их власти вплоть до завоевания турками, то есть никогда не принадлежала Молдавскому княжеству, заявившему о себе в XIV веке и рухнувшему в XVI под ударами османов Ими Тягина была переименована в Бендереабаси, что значит "Я хочу!". Лишь при господаре Иоане Водэ, на короткое время (1571-1574 годы) молдаване овладели Тигиной - Бендерами, но затем город оставался под властью турок вплоть до перехода всей Бессарабии в состав Российской империи в 1812 году. С тех пор жизнь его теснейшим образом оказалась сплетена с общероссийской, между прочим, здесь работал писатель и инженер Гарин-Михайловский (автор "Детства Темы", столь памятного многим хотя бы по эпизоду с Жучкой), строивший железную дорогу от Бендер до Рени, небольшого, но важного порта на Дунае.

В 1918 году Бендеры, вместе со всей Бессарабией, оказались в составе Румынии, но непокорный город на новое свое состояние ответил восстанием 1919 года Отчаянно сопротивлялся он и в годы румынской оккупации, и реакция на румынофильство НФМ здесь оказалась предельно резкой. Конечно, формально для его независимого самоопределения пресловутое Постановление Верховного Совета Молдовы по оценке советско-германского договора 1939 года не давало таких безупречных, как для Левобережья, оснований Однако этот город, с крепкой революционной закваской, с большим количеством промышленных предприятий и очень сильным Рабочим комитетом, всегда отличался высоким уровнем активности населения. Оно и воспользовалось своим правом на самоопределение, которое давал ему Закон о выходе из СССР.

Как и повсюду в Приднестровье, право это было реализовано через институт референдума Первый (общеприднестровский) состоялся 1 июля 1990 года; в нем участвовало 79,5% населения, которому предоставлялось право своим голосованием дать ответ на четыре вопроса Среди них два имели особое значение для ближайшего будущего вопрос о создании ассоциации городов Бендеры и Тирасполь в рамках закона о местном самоуправлении ("за"- 98,1%, "против"- 2,6%) и о целесообразности вхождения в Приднестровскую автономию (тогда речь еще шла только об этом), в случае ее образования ("за" - 97,4%, "против" - 1,5%) Отвергнут подавляющим большинством был и триколор.

В отличие от всей остальной правобережной части, где официальный Кишинев сорвал проведение Всесоюзного референдума 17 марта по вопросу о сохранении СССР, Бендеры не только участвовали в нем, но и огромным большинством ("за" - 98,9%) выступили за сохранение Союза.

За подчинение Бендерам (99,3% голосов) проголосовало и пригородное село Гыска; так сложился анклав ПМР на правом берегу. Положение в нем по ряду черт заметно отличалось от того, которое сложилось на левом берегу Днестра. Являясь органической частью Бессарабии, не имея такого безупречного юридического основания для своего отделения, как Левобережье, город, во избежание обвинений в агрессии, вынужден был мириться с присутствием в городе молдавской полиции, подчиняющейся Кишиневу (разоружить ее можно было бы только силой). Соответственно, существовали органы власти и управления той и другой стороны, и подобное положение создало идеальные условия для агрессии 19 июня. А она, согласно информации из достоверных источников, должна была завершиться присоединением Молдовы к Румынии. Один из предполагаемых вариантов был следующим: сразу же после взятия Бендер установить границу по Днестру и созвать так называемое Великое Национальное Собрание (по сути - митинг Народного фронта), который проголосовал бы за форсированное объединение Правобережья Днестра с Румынией, под предлогом "агрессии Российской армии в Транснистрии".

На этом основании кое-кто, в том числе и в самом Приднестровье, высказывает точку зрения, согласно которой ПМР, может быть, и следовало бы пойти на "жертву Бендерами", получив в обмен желанное признание. Она не кажется убедительной: возможно, на короткое время так бы оно и случилось, однако теперь уже законное выдвижение румынской армии на Днестр, а также то упорство, с которым официальные лица в Молдове говорили и продолжают говорить о ее правах на земли за Днестром, скорее всего поставили бы на повестку дня вопрос об аналогичном блицкриге теперь уже в Левобережье. Думать так заставляет еще и упорное нежелание Молдовы согласиться с таким вариантом создания общего государства, как союз двух равноправных субъектов, который предлагает Приднестровье и в котором автоматически разрешается проблема Бендер. Стало быть, существует некий иной план.

Весь ход событий, последовавших за прекращением собственно военных действий, подтверждает обоснованность такой гипотезы. Но до прекращения огня еще надо было дожить, а при этом не следует забывать, что одновременно обстреливались также Григориополь, Дубоссары, села Парканы, Копанка. Кишинев явно не собирался ограничиваться отторжением лишь Бендер, и только масштабность боевых действий в этом городе позволила на какое-то время ослабить внимание к общей картине.

Практически потеряв к 21 июня контроль над большей частью города, молдавская сторона перешла к планомерному уничтожению не только промышленности Бендер, но также жилого фонда (к концу военных действий он был разрушен почти на 50%) и социальной инфраструктуры. По сообщению пресс-центра ПМР, в одном из телефонных разговоров, о котором стало известно из радиоперехвата, министр безопасности Анатол Плугару дал распоряжение подчиненным: "Даже если не удастся захватить город, ничего сепаратистам не оставлять".

Артобстрелом и поджогами были уничтожены или сильно повреждены хлопкопрядильная фабрика, детский сад № 5, комбинат "Фанер-деталь", железнодорожная больница, завод "Прибор", хлебокомбинат, молочная кухня, баня, несколько кинотеатров, торговые склады и базы, разграблена известная обувная фабрика "Флоаре". Обстрелу подвергались пожарные машины и машины скорой помощи. Участились случаи грубейшего террора и издевательств по отношению к гражданскому населению. Так, ночью 21 июня жителей микрорайона Ленинский (ул. Дружбы, 42) выгнали на улицу и заставили танцевать. Многие жители села Гыска были вывезены в неизвестном направлении и пропали без вести. Зафиксировано несколько случаев расстрела - именно расстрела, а не гибели при обстреле - несовершеннолетних. Сегодня почти достоверно известно, что в Каушанах располагалась база "эскадронов смерти", где чудовищным пыткам и казням подвергались мирные граждане - даже не ополченцы и даже не с целью получения от них сведений, но для "повязывания кровью" членов банд. Был открыто виден почерк засылаемых МНБ спецгрупп, официально именовавшихся "группами по борьбе с терроризмом", которые тот же Плугару аттестовал так: "Мы оказывали и будем оказывать помощь набирающему темпы массовому движению сопротивления в Приднестровье".

Примерно тогда же прозвучал взрыв на территории инженерно-саперной части 14-й армии; по сведениям из хорошо информированных источников, он был делом одной из действовавших в Приднестровье диверсионных групп. При взрыве пострадали 28 российских военнослужащих, но Россия, как и в случае объявления ей войны президентом Снегуром, отклонилась от внятной реакции и никоим образом не изменила своей, в целом, прокишиневской позиции.

Решение о вводе миротворческих сил России в регион (ликование этого дня в Бендерах можно сравнить лишь с сохраненными кинохроникой эпизодами встреч Красной армии в годы Великой Отечественной войны) было принято лишь под давлением обстоятельств: конфликт грозил охватить весь регион. Украина, как уже говорилось, была крайне встревожена активизацией Черноморского казачества, блестяще проявившего себя летом 1992 года в Приднестровье; в Румынии, для которой вступление в НАТО еще даже не маячило на горизонте, также далеко не все разделяли крайнюю точку зрения сторонников "Великой Румынии". К тому же последние начинали откровенно высказывать свои притязания и на территории, вошедшие в состав Украины все в том же 1940 году. Транслировавшая эти настроения газета Народного Фронта Молдовы "Цара" писала, даже не думая о том, сколь двусмысленно звучат эти речи применительно к самой Молдове, с ее притязаниями на Приднестровье: "...Нормами международного права не предусмотрено обязательное признание территориально-административных делений внутри самих государств. Иными словами, в случае распада одного государства необязательно, чтобы государственные единицы, возникшие в результате этого распада, признавали бывшее административно-территориальное деление".

Вывод? Вот он: "Следовательно, провозглашение 12 сентября 1991 года Украиной бывшей административной границы между УССР и МССР в качестве государственной границы не имеет никакой юридической силы" (курсив мой - К.М.). В этих условиях, когда еще не обозначились контуры новых надгосударственных структур стабильности, продолжение войны становилось опасным для всего региона. 26 июля смешанная четырехсторонняя комиссия (дипломаты России, Украины, Молдовы и Румынии) встретилась с руководителями исполкома Бендерского горсовета В.В. Когутом и В.И. Харченко, в начале июля была достигнута договоренность о прекращении огня, однако она постоянно нарушалась молдавской стороной, продолжавшей планомерное уничтожение экономической и социальной инфраструктуры города. 23 июля 1992 года приднестровская сторона пошла на беспрецедентный - и вызвавший немалое негодование у многих гвардейцев и ополченцев - шаг, запретив, после подписания соглашения о перемирии, личному составу защитников Бендер отвечать на провокационные выстрелы. Возникла какая-то "третья сила", в один из дней из стрелкового оружия обстрелявшая одновременно позиции молдавского ОПОНа и Черноморского казачьего войска с целью вызвать перестрелки. Тираспольские казаки, невзирая на запрет, подавили эти огневые точки.

А 1 августа в соответствии с договоренностью, достигнутой между президентами России и Молдовы, и решением смешанной контрольной комиссии о прекращении огня и разводе вооруженных формирований конфликтующих сторон началась подготовка к выводу из Бендер 2-й механизированной бригады ПМР. 102-й мотострелковый батальон из состава этой бригады в полном составе был передан миротворческим силам. С 19.00 появление в Бендерах людей с оружием категорически запрещалось. Одновременно начался вывод вооруженных подразделений Молдовы и ПМР.

Перемирие или мир?

Последующие месяцы отмечены стремительным восхождением звезды генерала Лебедя, начало политической карьеры которого неразрывно связано с Приднестровьем, где в первый год своего пребывания на посту командующего 14-й армией он был предметом едва ли не религиозного поклонения. Таковым он стал по целому ряду причин: в силу решительно заявленной им жесткой позиции в поддержку ПМР, что по тем временам воспринималась как сенсация, а также потому, что именно после его назначения командармом произошло реальное разделение конфликтующих сторон. Наконец, не в последнюю очередь благодаря оригинальной и казавшейся невероятно смелой манере высказывать свое мнение, он стал восприниматься как демиург не только желанного мира, но и самой победы. Ведь хотя в официальной лексике все избегали этого слова, было ясно, что, по сути дела, речь идет именно о победе ПМР, сумевшей на этом этапе отстоять себя; однако парадокс этого первого этапа пребывания Лебедя в Тирасполе состоит в том, что он появился здесь (вначале тайно, как некий "полковник Гусев") тогда, когда "блицкриг" был уже отбит собственными силами Приднестровья.

Впрочем, в самом по себе таком переносе всех заслуг на одного человека, как бы ни казалось это несправедливым, не было ничего удивительного: подобное неоднократно случалось в истории. Однако наивная восторженность помешала большинству приднестровцев (большинству, но не всем - в то время я общалась с достаточно широким кругом осведомленных людей в ПМР и говорю не с чужих слов) задаться вопросом относительно той странной, развязной свободы высказываний генерала Лебедя в адрес Кишинева, которая никогда бы не сошла с рук его предшественнику Неткачеву. Она вызывающе и даже нарочито контрастировала с прокишиневской позицией официального руководства России, чьим назначенцем он был. Притом был вряд ли случайно: позиция, занятая А. Лебедем в августе 1991 года, изначально соединила судьбы его и Б.Н. Ельцина.

А молчание последнего в ответ на странные, поначалу вызвавшие почти истерическую реакцию не только в Кишиневе, но и на Западе пресс-шоу генерала давало основания думать, что речь идет о некоей новой стратегии действий в отношении Приднестровья. Довольно быстро это поняли и в Кишиневе, где первоначальный неподдельный испуг вскоре сменился крепнущим пониманием того, что в Тирасполе появился скорее союзник, нежели противник.

Возможно, этой догадкой, а также, не исключено, конфиденциальной информацией, полученной из Москвы, можно объяснить непостижимый на первый взгляд отказ Кишинева от использования той силы, о наращивании которой сообщал на протяжении июля Военный Совет 14-й гвардейской общевойсковой армии.

В начале месяца им было принято обращение к главам правительств и народам СНГ, где сообщалось, в частности: "В течение последних трех дней в зоне конфликта осуществляются интенсивные полеты авиации ВВС Республики Молдова и Румынии (курсив мой - КМ.). Средствами противовоздушной обороны зафиксированы полеты до 30 воздушных объектов с направления аэродрома Маркулешты и до 10 воздушных объектов со стороны Румынии. Эти факты начисто перечеркивают протест МО РМ о неиспользовании ВВС в конфликте с Приднестровьем...Отмеченные 24.06.92 г. полеты не оставляют сомнений в том, что ведется планомерная и целенаправленная разведка целей и подготовка массированного применения ВВС Молдовы в зоне конфликта, что многократно увеличит и без того многочисленные жертвы среди мирного населения.

Кроме того, для полета боевых самолетов используются гражданские авиалинии. До настоящего времени над Бендерами и Тирасполем продолжают осуществляться пролеты самолетов и вертолетов ВВС Молдовы" (источник: "Трудовой Тирасполь", 1-8 июля 1992 года).

Через две недели последовало новое сообщение из штаба 14-й армии: "Продолжается усиленная переброска свежих батальонов армии Молдовы на Кочиерском направлении и Кошницком плацдарме. С личным составом, только призванным из резерва, проведено учение на полигоне вблизи Кишинева по ведению боя в населенном пункте.

Началась переброска танкового батальона Т-72 на Кошницкий плацдарм. Танки имеют по два-три боекомплекта.

В течение двух-трех дней в район Дубоссар будут переброшены свежие силы для захвата Дубоссарской ГЭС.

Началась переброска мин-игрушек. Подразделениям дана команда: гвардейцев и казаков в плен не брать, расстреливать на месте. Подготовлена артгруппа для применения АКАЦИИ, ГРАДА, УРАГАНА, все установки подтянуты на дубоссарско-кошницкое направление. Помимо МИГ-29 примут участие в боевых действиях и вертолеты МИ-24 румынской армии...

В разработке плана наступления активное участие принимает генштаб румынской армии (курсив мой - К.М.).

УТОПИТЬ ПМР В КРОВИ - основной замысел этого плана. Румыния принимает самое активное участие по всем направлениям по выводу 14-й армии с территории ПМР.

Ежедневно через румынско-молдовскую границу проходит по четыре-пять эшелонов с боевой техникой и боеприпасами. Неподалеку от БРОНЕШТ (юго-западнее города Оргеева) в полутора километрах от исправительно-трудовой колонии в саду стоят шесть танков и три пушки.

В Бронештах готовится группа из 33 человек для заброски до 15 июля в город Тирасполь для диверсионной работы. Вся группа сформирована в Румынии.

Начальник штаба 14-и армии генерал-майор Тихомиров

Помощник командующего 14-й армией Полковник Баранов".

(Источник: "Трудовой Тирасполь", 15-22 июля 1992 года).

Трудно предположить, чтобы вся эта информация, сообщаемая официально и за подписями ответственных лиц, была ложной, а не опиралась на достоверные источники, в том числе и на данные разведки, чтобы она абсолютно не соответствовала действительности - хотя какие-то частности ее и оспариваются: меня, например, многие участники событий уверяли, что танков не было. Но, повторяю, это частность, не отменяющая главного. И, тем не менее, прогнозируемого в этих сообщениях развития событий не последовало. Почему же?

Маловероятно, чтобы молдавская сторона, - а речь в документах идет не только о Молдове, но также и об активном участии Румынии в зловещих приготовлениях - изменила свои планы потому лишь, что всерьез убоялась предупреждения, сделанного Военным Советом 14-й армии в его упомянутом Обращении к главам правительств и народам СНГ: "Уведомляем Вас, что средства противовоздушной обороны армии не позволят ВВС Республики Молдова нанести удары по мирным объектам и воинским гарнизонам городов Бендеры и Тирасполь".

Минувшие месяцы уже показали, что, независимо от воли и желаний конкретных командиров 14-й армии, она, в общем, придерживается нейтралитета, следуя приказам, полученным из Москвы. Иное означало бы бунт со всеми вытекающими для зачинщиков следствиями, и я не считаю морально обеспеченными требования тех представителей радикальной оппозиции в Москве, которые, сами ничем не рискуя, по сути, добивались от 14-й армии именно такого прямого неподчинения. Стало быть, с этой стороны Кишинев мог быть вполне спокоен: никакого "массированного возмездия" ему ожидать не приходилось. Разумеется, акцией такого возмездия нельзя считать и артиллерийский удар по Кицканскому плацдарму, откуда регулярно, уже после официального разведения войск, шел обстрел Бендер.

Состоявшийся уже при Лебеде, он был весьма чувствителен для Молдовы, однако вряд ли сам по себе мог изменить столь тщательно разрабатываемые планы. К тому же, хотя удар этот принято считать инициативой самого Лебедя и он принес ему немало славы и обожания в Приднестровье, по некоторым сведениям из весьма достоверных источников, заслуга по праву должна быть приписана одному из офицеров, принявшему решение о нанесении удара; Лебедь же, оценив политические дивиденды акции, не стал раздувать вопрос о дисциплинарном нарушении. Но, повторяю, это одна из версий. И, как бы то ни было, Молдова имела все основания расценить этот удар, сколь бы он ни был болезнен для нее, как спорадическое, а не систематическое действие. И все же - в августе уже можно было уверенно говорить о том, что новой эскалации военных действий не последует.

Разумеется, одну из причин этого можно видеть в том, что Молдова получила жестокий отпор и могла измерить, до какой степени она недооценила энергию сопротивления приднестровцев. А о силе последнего, в частности, свидетельствует и такой факт: в течение нескольких месяцев важнейший Кошницкий плацдарм удерживали 400-500 человек, к тому же хуже противника вооруженных (рассказы о запусках "Алазани" с тюфяка, положенного на спину, по причине отсутствия вначале пусковых установок, стали хрестоматийными, но они абсолютно достоверны). Между тем Красная армия в 1944 году при освобождении МССР потеряла здесь две дивизии.

Разумеется, не будем сравнивать гитлеровскую военную машину (даже в румынской ее части) с тем, что являла собою в 1992 году армия РМ. И все же: соотношение сил было 1 к 4, в пользу Молдовы. Тем не менее, потери ее составляли, по данным 1994 года (их называют в ПМР), около 3 тысяч убитых и около 9000 раненых. Приднестровье потеряло 675 человек убитыми, около 4 тысяч ранеными. Соотношение примерно такое же, как и в Абхазии, где вооруженное вначале чем попало ополчение защищало свою землю. Что ж, еще Наполеон, не последний знаток военного дела, говорил, что в мире есть две силы - меч и дух, и дух, в конечном счете, всегда побеждает меч.

Дух Молдовы, после провалившегося блицкрига, был в далеко не лучшем состоянии. Но все же военный кулак снова стягивался - так что же остановило удар?

Причина, думается, в том, что именно в это время начинает исподволь, а затем все более явно проявлять себя новая стратегическая линия, целиком связанная с именем генерала Лебедя, - линия на всестороннюю дискредитацию ПМР в лице ее руководства, полную маргинализацию республики, удушение ее санкциями и, если удастся, организацию "народного восстания", сбрасывающего "негодных правителей". Первые шаги к этому были сделаны еще летом 1992 года, когда быстро ставший правой рукой нового командарма комендант Тирасполя, полковник Михаил Бергман, развернул необыкновенную информационную активность особого свойства. В регулярных сообщениях последнего красной нитью стала проходить тема "бесчинств", будто бы устраиваемых приднестровскими гвардейцами, ополченцами и казаками. Разумеется, как и повсюду, где развернулись жестокие междоусобные конфликты и где появилось большое число вооруженных людей, к тому же еще не организованных в регулярную армию, прискорбные инциденты были. Но подобной информации в сообщениях Бергмана было так много и подавалась она столь специфическим образом, что Кишинев охотно тиражировал ее даже без всякой редакции.

Довольно загадочной представляется роль Лебедя и в истории с комбатом Юрием Костенко, бросившей мрачную тень на ПМР. Костенко - один из тех персонажей, которых выдвигает любая, особенно же гражданская, война и в которых подлинная удаль и отвага сочетаются с уголовщиной и очень большой жестокостью. По типу он близок к знаменитому сербскому Аркану (Желько Ражнатовичу), снискавшему мрачную славу во время войны в Хорватии и Боснии. Подобная слава окружала Костенко к концу военных действий в Бендерах, и по сумме предъявленных ему обвинений прокуратурой ПМР против него было возбуждено уголовное дело, а сам он помещен в СИЗО, со строжайшим запретом прокурора Б. Лучика кого-либо допускать к подследственному без его, Лучика, личной санкции.

Далее, однако, - это известно мне со слов самого Лучика - произошло следующее: в СИЗО прибыла группа людей из комендатуры 14-й армии и, пользуясь магически звучавшим тогда для всех в Приднестровье именем командарма, потребовала выдачи Костенко. Последний был увезен в неизвестном направлении, а позже полуобгоревший его труп был обнаружен в окрестностях города в сожженной машине. Экспертиза установила как личность убитого (Юрий Костенко), так и то, что предварительно он был застрелен. Кисти рук были отрезаны, и это еще и сегодня дает основания многим в Приднестровье (где оценка Костенко остается неоднозначной) утверждать, что он жив. Лица же, увезшие его из СИЗО, исчезли и, по имеющимся данным, представляли группу, специально присланную для проведения данной операции из Москвы.

Поскольку Костенко подозревался в том, что он занимался нелегальным рынком вооружений, и при этом речь шла об очень высоком уровне его связей в Москве, возможные неприятные разоблачения были предотвращены устранением Костенко. Напротив, все грехи последнего - в той мере, в какой о них, конечно, можно говорить без материалов так и не состоявшегося судебного расследования - пали на Приднестровье. Поползла грязная сплетня о здешней оружейной мафии, а затем генерал Лебедь пошел в открытую атаку на руководство ПМР, щедро раздавая охочей до скандалов прессе интервью на тему о чудовищной коррупции, будто бы до мозга костей разъевшей "мафиозную республику".

Вряд ли нужно долго распространяться на тему о том, как подрывала позиции республики эта целенаправленная кампания по ее дискредитации: будучи непризнанной, она в несравненно большей степени, чем государства, обладающие официальным статусом, зависела от благоприятного или неблагоприятного общественного мнения о пей. А в какой мере даже и "признанные" зависят от такого мнения, прекрасно показал пример Ирака, Югославии - теперь вот и самой России. Собственно, управляемая кампания Лебедя по разоблачению "приднестровской коррупции" была явлением того же рода. Корни ее лежали не в области нравственности, а в сфере московской и международной параполитики, в свою очередь тесно связанной с геополитическими интересами ведущих мировых игроков.

Все большее подтверждение получала информация, полученная от одного из офицеров Министерства национальной безопасности Молдовы, согласно которой Лебедю отводилась роль "тарана в сбросе правительства ПМР" ("День", №38, 1993 год). А час окончательного презрения наступил в октябре 1993 года, когда командарм пошел ва-банк и, пользуясь сложившейся политической ситуацией, с целями, относительно которых вряд ли можно иметь сомнения, выступил с заявлением об участии граждан Приднестровской Молдавской Республики и военнослужащих батальона "Днестр" в качестве "наемников" в защите здания Верховного Совета Российской Федерации. Генерал, как рассказывали мне в Кишиневе, при просмотре видеозаписей не брезговал самолично обводить карандашом на стоп-кадрах лица "виновных".

Однако не исключено, что игра генерала была еще более "черной", и об этом довольно подробно пишет в своей книге "Дубоссары: 1989-1992 гг." (Тирасполь, 2000 год).

В. Дюкарев, опираясь при этом на информацию, прозвучавшую на сессии Верховного Совета ПМР, депутатом которого Лебедь был еще совсем недавно триумфально избран. Очевидцы событий у Останкинского телецентра говорили, что подразделения, штурмовавшие его под приднестровскими флагами, отличались выправкой и слаженностью действий, которыми могут похвастать даже не все военные. И уж тем более не отличались лишь начинавшие складываться в регулярную армию приднестровцы. Кроме того, вылететь последние могли только на самолетах 14-й армии, но для этого требовалось запрашивать воздушный коридор у Украины и России, что мог сделать исключительно сам командарм. Напрашивался зловещий вывод, но раньше, чем он был озвучен, генерал поднял руки вверх и со словами: "Сдаюсь! Вы меня переиграли! Честь имею!" - покинул зал.

Кроме того, Лебедь еще раз попытался использовать ситуацию для того, чтобы свести счеты с обретшими новое место жительства в Приднестровье бывшими сотрудниками рижского ОМОНа. Именно А.И. Лебедем были раскрыты для "широкой общественности", а конкретнее - для латвийских спецслужб и пристрастных, антиприднестровски настроенных СМИ псевдонимы В. Шевцова (Антюфеева) и Н. Матвеева (Гончаренко). Особую пикантность ситуации придавало то, что предварительно они были "раскрыты" самим Шевцовым в личной доверительной беседе с Лебедем. В начале 1995 года МВД и МНБ Республики Молдова совместно со спецслужбами Латвийской Республики была разработана спецоперация по захвату и вывозу Матвеева и Шевцова в Латвию. Подобное уже было проделано в ноябре 1991 года: несколько сотрудников рижского ОМОНа, при содействии полиции Молдовы были вывезены из Тирасполя в Латвию, где их заключили в тюрьму и, по слухам, пытали. Нечто подобное готовилось снова.

Для координации операции в первой декаде января 1995 года в Кишинев спецрейсом из Риги прилетел министр внутренних дел Латвии Адамсонс с сотрудниками своего спецподразделения, и вслед за ним прибыл руководитель этого подразделения Раймондс Рожкалис. Дело, однако, кончилось мыльным пузырем - не в последнюю очередь благодаря оперативным действиям руководства ПМР, сумевшего опередить ход событий. 10 февраля 1995 года президент Игорь Смирнов направил информационное письмо Филиппу Хану, главе миссии ОБСЕ в Молдове, в котором говорилось, в частности: "...Спецподразделению МВД Молдовы, подготовленному к осуществлению этой операции, дано распоряжение в случае провала операции по захвату ликвидировать Шевцова и Матвеева". Дело грозило резким обострением ситуации в регионе, и подготовленную операцию свернули.

Что же до доносов командарма осенью 1993 года, то они сыграли колоссальную роль в переходе российского руководства к политике экономических санкций по отношению к Приднестровью, что резко понизило и без того не слишком высокий жизненный уровень населению. Было очевидно, что ставка откровенно делалась на "восстание масс". Когда же в марте 1995 года приднестровская делегация выехала в Москву в надежде добиться ослабления блокады, комендант Бергман тут же обрушил на столицу новый шквал сигналов о будто бы направляющихся в нее все тех же "ужасных боевиках" с целью сорвать 3-й Конгресс русских общин, где ожидалось выступление Лебедя. Кроме того, генерал уже совершенно открыто поддерживал немногочисленных, но очень активных сторонников перевода молдавского языка на латиницу и в ПМР. Было ясно, что вмешательство командарма в острый и отнюдь не чисто лингвистический спор о графике языка, носителем которого сам он к тому же не являлся, было откровенным вызовом и преследовало сугубо политические цели.

Еще большим вызовом было пристрастное вмешательство генерала в дело Илашку (напомню, руководителя диверсионно-террористической группы "Бужор", имевшей на своем счету немало кровавых дел). В дело это уже активно вмешались румынский Патриарх, обе палаты румынского парламента, президент и МИД Румынии. К нему было привлечено пристальное внимание Вашингтона. "Нарушение прав человека"- страшное для целых стран, не подлежащее обжалованию обвинение - нависло над Приднестровьем. Уже тогда крошечная непризнанная республика столкнулась с тем, с чем только во время чеченской кампании столкнулась Россия: с холодным равнодушием в ответ на предъявляемые, казалось бы, бесспорные свидетельства зверств террористов, с тем, что "мировое сообщество", говоря о правах человека, подразумевает всегда и везде только права тех, кого, по сугубо политическим соображениям, считает "своими". Вот и почти восемь лет спустя делегация ОБСЕ, прибывшая в Тирасполь, поспешила встретиться с отбывавшим заключение Илашку - несмотря на собственное признание последнего: "Сколько людей убил я здесь, в Тирасполе, только просто пропадали, и все - нету" ("Приднестровье", 12 мая, 1995 года). И вот этой-то заведомо крапленой картой "прав человека" в бытность свою в Приднестровье решил поиграть генерал Лебедь.

События развернулись по уже обкатанному сценарию: комендант Бергман запустил по армейскому каналу местного ТВ выступление некоего Владимира Гарбуза о якобы насильственно выбитых у него "людьми Шевцова" показаниях против Илашку. Затем последовал комментарий Лебедя: "Мы вынуждены содержать Гарбуза под охраной, так как ему угрожает месть тираспольских спецслужб. Но поскольку такое положение не может продолжаться вечно, я уже проконсультировался с представителями ОБСЕ в Молдове о передаче им (!) дела Илашку".

Разумеется, Лебедю было прекрасно известно, что в компетенцию ОБСЕ входят лишь вопросы, связанные с урегулированием конфликта. Однако представитель ОБСЕ в Молдове Ричард Ричмонский с готовностью принял протянутую руку: "она (то есть ОБСЕ - К.М.) готова взять на себя дело о возможном нарушении прав человека".

"Большой скандал" (собственные слова Лебедя) казался неизбежным, следствием же его должны были стать отставка В. Шевцова и такая полная смена руководства ПМР, которая непременно привела бы к полному же крушению республики, всесветно ославленной как "криминальная" и нарушающая "права человека". Однако ввиду бесспорной доказанности вины Илашку и опасности с его стороны разоблачений высоких властных уровней не только Молдовы, "скандал" мог пойти не по сценарию. Дело замяли.

Но никаких сомнений в том, что Лебедь знал, какие "намазанные кровью руки" (собственное выражение Илашку) он и Бергман берут под защиту, пет. Забегая несколько вперед, можно с определенными основаниями высказать предположение, что отставка Лебедя с поста секретаря Совета безопасности в 1996 году предотвратила некие еще более масштабные и разрушительные провокации по отношению к Приднестровью, на которые намекал все тот же Бергман. Последний даже успел озвучить версию о том, что взрывы в московских троллейбусах летом 1996 года "организовали люди Шевцова, чтобы дискредитировать Александра Лебедя". Тогда же Игорь Ротарь писал в "Московских новостях": "Например, выдача Шевцова и Матвеева в руки латышского правосудия - дело принципа и для руководства Молдовы, и для нового секретаря Совета безопасности России". А Вадим Дубнов в резко антиприднестровской статье "Нового времени" (№32/96) уже почти все договаривал до конца: "...Полковник Бергман не сидит сложа руки. И очень часто наезжает в Москву".

По ряду признаков, должна была разыграться карта угрозы для европейской безопасности со стороны ПМР как "контрабандного коридора" (слова Лебедя), по которому оружие из СНГ будто бы идет в Западную Европу. Стремительные перемены на властной сцене смешали карты, однако главное было сделано: за истекший со времени прибытия генерала Лебедя в Тирасполь срок удалось придать новое дыхание и развитие теме вывода остатков 14-й армии из Приднестровья, связав ее с угрозой, которую будто бы представляют для европейской безопасности ее арсеналы, расположенные на территории "мафиозной республики".

30 марта 1994 года Тираспольское информационное агентство "Ольвия-пресс" выступило с Заявлением "О позиции Военного совета 14-й армии", в котором достаточно подробно и емко осветила позицию командарма. А также - что особенно важно и что в подобной форме было сделано впервые - указало на органическую связь работы генерала Лебедя, направленной на внутренний подрыв ПМР, с его поддержкой планов вывода 14-й армии из этого региона. Непосредственным поводом к выступлению "Ольвия-пресс" послужило Заявление совета 14-й армии, распространенное 28 марта, в котором к традиционным уже нападкам на руководство ПМР (1993-1994 годы отмечены настоящим шквалом заявлений протеста против линии поведения командарма, исходивших от самых равных уровней приднестровских властей. Последние оказались вынужденными отвечать даже на такие провокационные заявления, как то, что было сделано послом РМ Анатолом Цараном, обвинившим республику в растрате полученного от России технического кредита на "создание отрядов боевиков". Об этом факте сообщалось в Открытом письме Пресс-службы Верховного Совета ПМР руководителям и журналистам телерадиокомпании "Останкино", радиостанции "Маяк", газет "Комсомольская правда", "Известия", "Труд", "Независимая газета" и других изданий, под общим названием "СМИ создают имидж тоталитарного режима в ПМР") добавилась прямая поддержка кампании гражданского неповиновения, объявленной группой прокишиневски ориентированных педагогов - сторонников латиницы. В этой связи "Ольвия-пресс" напомнила, что еще месяц назад в одном из своих интервью генерал назвал 28 марта "последним днем существования Приднестровской Молдавской Республики".

"Убедившись в очередном своем просчете, - говорится далее в заявлении "Ольвия-пресс", - командарм именно в этот день распространяет новое угрожающее заявление. В нем явно прослеживается мысль о желании командарма (или определенных политиков) вывести 14-ю армию из Приднестровья, прихватив с собой технику и вооружения. Поэтому поправки к закону "О статусе войск Российской Федерации на территории ПМР", согласно которым все имущество армии в случае ее вывода или расформирования остается в собственности народа Приднестровья, названы провокационными.

Хотя и генерал, и Военный совет, и все жители республики хорошо помнят, с какой легкостью передавалась военная техника Молдове, причем в период ее агрессии против ПМР. А ведь это именно те, переданные танки ворвались летом 1992 года в Бендеры и подаренные Молдове МИГи бомбили Парканы..." (источник: "Трудовой Тирасполь", 6- 13 апреля 1994 года).

Здесь следует добавить то, о чем не упоминает "Ольвия-пресс": что передача вооружений Молдове происходила и в 1994 году, уже при Лебеде и как раз в то время, когда он громко заявлял о нарушениях Парижской хартии, являющихся следствием наличия арсеналов на территории Приднестровья.

"Всего в 1992-1994 годах Республике Молдове было передано:

На основании соглашения между министрами обороны РФ и РМ (1992-1994 годов):

Парашютно-десантного полка (Кишинев):

БМД - 55 единиц;

БТР-60ПБ - 20 единиц;

122 мм гаубиц Д-30 - 18 единиц;

122 мм самоходных гаубиц "Нона" - 6 единиц.

Двух баз хранения (Флорешть и Кагул) техники, вооружения и имущества на мотострелковую дивизию каждая, за исключением вывезенной ранее бронетанковой техники.

Ракетной бригады (Бельцы), за исключением самих ракет, вывезенных на территорию РФ.

Огромную помощь в обеспечении техникой, вооружением и боеприпасами оказывает Молдове Румыния. Только за период с мая по сентябрь месяцы с 1992 года поставлено вооружения и боеприпасов на сумму более трех миллиардов лей, в том числе 60 танков, более 259 бронетранспортеров и боевых машин пехоты, большое (необходимое для ведения боевых действий) количество стрелкового оружия и боеприпасов. Поставка продолжается и по сей день.

Главный военный инспектор Вооруженных сил ПМР Генерал-майор С. КИЦАК 15.04.1996 года". (Материалы слушаний в Госдуме РФ, соч. цит.).

Главным образом, это явилось следствием вывода из РМ 300-го десантного полка, которым командовал Алексей Лебедь, младший брат генерала, а ныне губернатор Хакассии. При этом полковник, суливший не оставить даже "пряжки от солдатского ремня", оставил не только имущество полка, но и четырех офицеров личного состава, привлеченных к ответственности молдавской полицией, что было прямым нарушением российского законодательства.

В заключительной же части заявления "Ольвия-пресс" излагалась принципиальная позиция ПМР по вопросу о размещенных на ее территории вооружениях бывшей 14-й армии, которой руководство республики придерживается по сей день и изложение которой в 1994 году по тактическим соображениям было поручено "Ольвия-пресс". В заявлении агентства это звучало так: "Приднестровцы всегда с теплотой и любовью относились и относятся к находящейся здесь армии. И по закону, и по совести российская 14-я армия будет пользоваться имуществом столько, сколько будет находиться на территории ПМР. В случае ее вывода народ Приднестровья, являясь 70 лет налогоплательщиком, имеет полное право на свою долю в вооружении бывшей Советской армии. А поправки к закону, которые так возмутили генерала Лебедя, справедливо приняты депутатами, они законодательно защищают интересы народа, исключают бесконтрольный вывоз техники из республики и ограничивают некоторым высокопоставленным военным чинам возможность незаконного личного обогащения. Как политическую провокацию следует рассматривать и отданный командирам воинских частей и соединений 14-й армии приказ в случае захвата техники и вооружения принимать меры, включая применение оружия и боевой техники на поражение. Подобное заявление об угрозе применения танков, артиллерии и авиации уже было недавно сделано генералом по поводу якобы готовящегося покушения на полковника Бергмана. Таким образом, анализируя действия генерала Лебедя, к сожалению, можно предположить, что мир в Приднестровье может оказаться на грани нового вооруженного конфликта, но теперь уже внутри ПМР.

Руководство Приднестровской Молдавской Республики воздерживается от каких-либо комментариев по поводу заявления Военного совета, дабы избежать нагнетания обстановки и вбивания клина между 14-й армией и народом ПМР..."

К счастью, худшего - то есть внутреннего конфликта в ПМР - не произошло, что еще раз подтвердило консолидированность республики и закономерность ее рождения. Сама же проблема 14-й армии и ее вооружений с уходом Лебедя внешне из острой фазы перешла в латентную, скрытую, что, однако, вовсе не сделало ее менее напряженной. Изменилась лишь форма движения к цели, сама же цель (кстати, вывод 14-й армии был поставлен одним из условий принятия России в Совет Европы) осталась неизменной - покончить с военным присутствием России на обоих берегах Днестра и, соответственно, создать условия для втягивания всего этого региона в сферу НАТО.

* * *

За годы, прошедшие с распада СССР и Варшавского Договора, позиции России на западном театре военных действий ослабели в такой же мере, в какой укрепились позиции США и их союзников. Последние фактически подошли вплотную к границам России, на расстояние в несколько сот километров, получив в свое распоряжение военные, военно-воздушные и военно-морские базы, расположенные на территории не только бывших членов ОВД - новых членов НАТО, но и бывших союзных республик. Наращивание присутствия Североатлантического альянса здесь происходит, главным образом, под прикрытием программы "Партнерство ради мира", которая крайне упрощает процесс вхождения сил НАТО на эти территории, позволяя избежать "излишних" формальностей. Именно по этому пути и движется РМ на протяжении нескольких последних лет, а после операции НАТО в Косово, позволившей блоку прочно обосноваться на Балканах, продвижение на Карпато-Дунайско-Днестровском направлении обрело особую актуальность.

В конце июня 1998 года, посетив Софию и Бухарест, госсекретарь США Мадлен Олбрайт, поблагодарив их за позицию, занятую во время конфликта, заявила на пресс-конференции в Румынии, что последняя "играет ключевую роль в регионе и что она готовый член НАТО". Внутренняя политическая неустойчивость в РМ, сохраняющееся влияние идеологии унионизма, энергичность сторонников воссоединения с Румынией остаются факторами, значения которых не может не учитывать Приднестровье. Тем более при упорном отказе от создания общего государства с ПМР в форме союза двух равноправных субъектов.

Начиная с марта 1994 года, Молдова, отказывающаяся участвовать в Договоре по коллективной безопасности стран СНГ, принимает постоянное активное участие в военных учениях, проводимых под эгидой НАТО в рамках "Партнерства ради мира". В маневрах "Голубой щит - 99" (август 1999 года) приняли участие 45 американских военнослужащих Национальной гвардии из штата Северная Каролина и 70 молдавских военнослужащих из мотопехотной бригады "Штефан чел Маре". Характерна тема учений: организация и проведение совместных операций по поддержанию мира подразделениями миротворческих сил в зоне вооруженного конфликта. Однако военные эксперты считают, что дело обстоит еще более серьезно и что на учениях отрабатывалась оперативная переброска войск США в Молдову, то есть проверка расчетов по использованию военного аэродрома в Маркулештах, расположенного в 30 км от ПМР и уже оборудованного под стандарты НАТО.

Переоборудование аэродромов Молдовы под стандарты НАТО было начато еще в 1994 году, что позволяет альянсу в настоящее время осуществлять руководство полетами военной авиации блока в регионе. По словам заместителя председателя Верховного Совета Приднестровской республики Владимира Атаманюка, "Североатлантический альянс уже выделил Кишиневу свыше 70 миллионов долларов на переоборудование аэродромной сети и навигационных систем по натовским образцам".

Учениям предшествовали и дипломатически обеспечивали их активные двусторонние контакты на правительственном уровне. Результатом поездки в США президента РМ П. Лучинского явилось подписание соглашения о сотрудничестве с американским штатом Северная Каролина, и суть данного соглашения о сотрудничестве в военной области обозначилась после визита в Кишинев командующего Национальной гвардией штата Северная Каролина генерала Дж. Рудизила (17-21 мая 1999 года). В рамках визита генерал Рудизил провел ряд встреч с должностными лицами военного ведомства Молдовы, на которых обсуждались вопросы двустороннего военного сотрудничества между Национальной армией РМ и Национальной гвардией США. Генерал Рудизил совершил также ознакомительные поездки в мотопехотную бригаду "Молдова", смешанную военную базу "Децебал" (парадокс: Децебал - имя последнего царя легендарных даков, который, после разгрома их римлянами, не снес позора и покончил с собой. Потомки же, как видим, рвутся в "Четвертый Рим") и центральный военный госпиталь. После визита Рудизила 13 офицеров Национальной армии РМ приняли участие в командно-штабных учениях НАТО GS-99 (22 мая - 2 июня 1999 года), на которых отрабатывались меры, направленные на унификацию планирования и проведение миротворческой операции с привлечением многонациональных сил. В учениях принимали участие около 2 тысяч военнослужащих из 14 стран НАТО и 13 стран - участниц программы "Партнерство ради мира".

7 июня 1999 года США посетил спикер парламента РМ В. Дьяков, причем все расходы по обеспечению этого визита взяла на себя американская сторона. Во время своего пребывания в США В. Дьяков предложил Конгрессу США выделить 74 млн долларов США для оказания технической помощи Молдове и 30 млн долларов США для вывоза российского вооружения из Приднестровья. Эта сумма была заложена в Закон о финансовой помощи США бывшим советским республикам, который, как сообщает агентство "Ассошиэйтед Пресс", был одобрен в августе 1999 года палатой представителей.

Такова, вкратце, хроника событий, предшествовавших Стамбульскому саммиту, на котором было принято требование к России о выводе 14-й армии и ее вооружений с территории Приднестровья. Но уже до этого, на закрытом пленарном заседании Госдумы РФ (октябрь 1999 года), куда были приглашены министр иностранных дел России Игорь Иванов и министр обороны России Игорь Сергеев, у депутатов сложилось впечатление странной солидарности российских министров со странами НАТО в стремлении ликвидировать военное присутствие России в стратегически важном для нее регионе. "...На свой главный вопрос - насколько законны действия Министерства обороны (действия эти совершаются, как известно, с благословения Министерства иностранных дел) по вывозу оружия и военной техники из региона, если отсутствуют в настоящий момент основополагающие правовые документы для таких действий, - депутаты ответа не получили" ("Независимая газета", 04 ноября 1999 года). Более того, как оказалось, МО уже дало согласие на посещение военных складов с военным оружием и техникой экспертам из тех стран ОБСЕ, которые готовы - "пока, правда, на словах", как заметил сам министр, - участвовать в утилизации российского вооружения, по перед этим, мол, должны лично проинспектировать эти склады, чтобы определить объем потенциально необходимых средств.

Между тем, на референдуме в марте 1995 года народ Приднестровья высказался за присутствие на территории ПМР российских войск, которое рассматривается здесь как гарант мира и стабильности в этом регионе. Такую же позицию руководство ПМР занимает и сегодня, хотя за годы, прошедшие со дня прекращения огня, ситуация заметно изменилась. Сегодня в Приднестровье, разумеется, никто не связывает с остатками 14-й армии тех надежд, которые здесь властвовали до войны. Это даже не были надежды - это была всеобщая уверенность, которую буквально накануне вторжения молдавского ОПОНа в Вендоры выразил министр обороны ПМР Штефан Кицак: "При крупномасштабной агрессии мы рассчитываем и уверены, что 14-я армия окажет нам помощь. Несомненно".

Романтические иллюзии сгорели в огне бендерской бойни, но и после войны определенные надежды, конечно, более прагматического толка, связанные с присутствием 14-й армии в ПМР, все же оставались. 21 июля 1992 года в Приднестровском регионе для руководства миротворческой операцией была учреждена как работающая на постоянной основе Объединенная Контрольная комиссия (ОКК), состоящая из представителей РФ, РМ и ПМР. Решением ОКК уже 30 июля 1992 года было создано объединенное военное командование (ОВК) и сформированы совместные миротворческие силы (CMC) в количестве 5100 человек (из них 800 - резерв).

ОВК были также приданы вертолетная эскадрилья и подразделения обеспечения. Присутствие вертолетной эскадрильи было особенно важно. В октябре 1993 года газета Вооруженных сил ПМР "За Приднестровье" писала: "...Очевидно, что для полной гарантии ПМР необходимы мобильные, хорошо оснащенные вооружением и техникой Вооруженные Силы. Разумеется, количественно они не смогут превзойти подразделения национальной армии Молдовы, да это и не нужно. Нужно другое: умение наносить в случае конфликта серию поражающих ударов по потенциальному противнику до той поры, пока тот сможет развернуть и ввести в действие основные силы. Очевидно, здесь среди прочего будет велика роль боевых вертолетов - истребителей бронетехники.

В случае вооруженного конфликта большие силы необходимо будет выделить на оборону правобережных населенных пунктов ПМР: Бендер, Кицкан и других. Уже исходя из одного этого, можно понять, насколько важен для Приднестровья военный союз с Россией".

Ясно же, вертолеты МС - это не то же самое, что вертолеты ПМР. Однако предполагалось, что в случае агрессии они все же не останутся вполне бездейственными. А кроме того, Приднестровье предлагало России самые разнообразные формы военного сотрудничества: преобразование 14-й армии в группу войск, создание одной или нескольких баз Вооруженных Сил России, присутствие в ПМР российских военных специалистов и советников, наконец, проведение серии российско-приднестровских военных маневров. Моделью могли служить ежегодные американо-южнокорейские маневры "Тим спирит", совместные маневры Вооруженных Сил США и Кувейта; указывалось также на военную базу США Гуантанамо, откуда Вашингтон категорически отказывается уйти, несмотря на все протесты Гаваны.

Однако, начиная с 1994 года, РФ в одностороннем порядке приступила к сокращению своего участия в миротворческой операции. По Одесским соглашениям от 20 марта 1998 года ее военный контингент бып сокращен до 500 человек, из которых 175 человек являются военнослужащими частей обеспечения. До 500 человек тем же соглашением были сокращены и контингента CMC от РМ и ПМР. Таким образом, общий потенциал сдерживания, на случай возможной эскалации напряженности в регионе сократился в 3,5 раза.

В этих условиях ПМР уже не рассчитывает на российский контингент. В самой республике организована подготовка младших командиров по годичной программе, которую осуществляет Учебный центр МО ПМР. Подготовка офицеров по восьми основным военным специальностям (артиллеристы, танкисты и т.д.) организована на военной кафедре Приднестровского государственного университета. Составной частью мобилизационных ресурсов Приднестровья является Черноморское казачье войско, поддерживающее постоянные связи с Союзом казаков России, который в не меньшей мере, чем Вашингтон, но с гораздо большими основаниями считает приднестровский регион сферой своих интересов.

Следует добавить также, что Приднестровье, индустриально развитый район, к тому же сумевший сохранить в тяжелейших условиях свой производственный потенциал, располагает собственным ВПК. Последний позволяет не только осуществлять ремонт бронетехники и автомобилей, но и создавать собственные "ноу-хау", образцы которых можно было видеть на военном параде, посвященном 10-летию республики.

Разумеется, все при этом понимают, что 5-6-тысячная армия Приднестровья, даже мобилизовав все резервы и несмотря на свои уже известные боевые качества, для противостояния 20-тысячной армии РМ, получившей вооружения СССР, а теперь получающей помощь НАТО, в случае возникновения конфликта нуждается в нестандартном ресурсе. Таким нестандартным ресурсом является, во-первых, сам факт российского военного присутствия здесь, пусть даже в его нынешнем минимизированном варианте. А во-вторых - вооружения бывшей 14-й гвардейской армии, оставшиеся на территории ПМР. Сегодня эта проблема выходит на первый план.

По сведениям из различных источников, в том числе и по данным печати ПМР, на приднестровских складах хранятся 120 танков, 130 артиллерийских орудий, 100 бронетранспортеров, 50 тысяч единиц стрелкового оружия, примерно полмиллиона тонн боеприпасов и другое военное снаряжение - всего примерно на 200 эшелонов. Охрану этого вооружения несут российские солдаты (источник: "Добрый день", август 1999 года, № 32, ПМР, Рыбница). "Независимая газета" (23 мая 2001 года) приводит такие данные: "Сейчас на армейских складах бывшей 14-й армии находится 49 476 единиц стрелкового оружия, 805 артсистем, 655 единиц боевой техники, 4000 автомобилей", всего на 150 эшелонов. "Этих средств хватит, чтобы вооружить четыре мотострелковые дивизии". Как видим, цифры, в общем, сходятся.

10 ноября 1999 года, то есть еще до саммита ОБСЕ в Стамбуле, официальный представитель МИД РФ Владимир Рахманин сообщил, что первые три эшелона в ближайшее время будут отправлены из Приднестровья в Россию. Он отметил, что "одновременно своими силами начнется уничтожение и утилизация части боевой техники", а также и то, что при этом "в полной мере будут соблюдаться требования адаптированного Договора об обычных вооруженных силах в Европе... Имеется в виду, что при проведении этих мероприятий смогут присутствовать международные наблюдатели. Открыты по-прежнему мы и для контактов с экспертами ОБСЕ".

Прозвучавшее накануне саммита, это сообщение обретало особое значение и наводило на мысль о закулисном сотрудничестве, поводом к которому и явилось соответствующее требование ОБСЕ в Стамбуле. Оно как бы легализовало в глазах российской общественности усердие России на протяжении последних лет, плодом которого явилось то, что, по словам Рахманина, "за последние годы российское военное присутствие в Приднестровье было сокращено более чем в пять раз".

Несмотря на это, в Приднестровье все-таки теплились некоторые надежды, связанные с тем, что официально Россия сохраняла статус гаранта соблюдения ранее принятых договоренностей; но они в Стамбуле были просто перечеркнуты. Конечно, в ходе одесской встречи 1998 года Россия заявила о выводе войск и вооружений к 2003 году, так что Стамбул лишь ненамного приблизил эту дату. Однако надежды возлагались на то, что за это время удастся договориться об участии Тирасполя в решении вопросов военно-имущественного характера. В июне 1998 года Совет атаманов Союза казаков России сделал заявление, направленное в адрес президента России, в котором выражалась поддержка Приднестровья и озабоченность казачества в связи с экспансией НАТО на Восток, а также содержалось требование сохранения военного присутствия России в регионе как необходимого условия ее собственной безопасности. Аналогичное обращение было направлено и в адрес Патриарха Алексия II.

Однако Стамбул показал, что руководство России, пренебрегши этими обращениями, сделало свой выбор; и тогда вопрос о вывозе вооружений снова вступил в фазу обострения.

Еще 12 ноября 1999 года российское информационное агентство "Ореанда" в сети Интернет сообщило, что в Тирасполе, по распоряжению командующего оперативной группой российских войск генерал-лейтенанта В. Евневича, производится расстрел из гранатометов танков Т-64, САУ, БМП и БТРов. Тогда же первый заместитель министра государственной безопасности ПМР Олег Гудыма подтвердил, что уничтожение бронетехники ОГРВ таким варварским способом действительно имеет место. Все это выглядело тем более странно, что в ходе прошедших 4 ноября 1999 года переговоров премьер-министра РФ В. Путина и президента ПМР И. Смирнова в Москве была достигнута договоренность об условиях вывоза военного имущества, вооружений и боевой техники бывшей 14-й армии. Вывод напрашивался сам собой: очевидно, налицо была двойная игра, и МО РФ начало форсировать ликвидацию российского военного присутствия в Приднестровье.

Ясно, что это не могло быть сделано без согласия, а уж тем более без ведома премьера и президента РФ, поэтому логично будет заключить, что такое форсирование и варвар-скос уничтожение российского военного имущества были той формой, в которой Москва посылала своим партнерам по предстоящему саммиту сигнал о своем согласии на определенные уступки в Закавказье и Приднестровье в обмен на смягчение в заключительном коммюнике формулировок по Чечне.

После Стамбульского саммита президент ПМР Игорь Смирнов направил телеграмму тогда еще премьеру Владимиру Путину, в которой предложил начать консультации по проблеме. В свою очередь, министр обороны Приднестровья письменно предупредил командующего оперативной группой российских войск Валерия Евневича о том, что пока Игорь Смирнов не договорится с Владимиром Путаным, никаких подрывов боеприпасов, боевой техники, "находящихся во временном пользовании ОГРВ", российские военные не имеют права производить. В противном случае... Пикетчики, выстроившиеся у штаба ОГРВ, пообещали лечь на рельсы, если российские военные эшелоны двинутся из Приднестровья. Каждому, кто хоть сколько-нибудь знаком с историей республики, ясно, что это не пустые слова.

В марте 2000 года появилась информация о том, что приднестровскими военными специалистами разработан план операции под кодовым названием "Сиреневый туман" на случай не согласованного с Тирасполем вывоза оружия. Операция, по данным российских военных, рассчитана по часам и включает два этапа: один мирный и один с применением силы. В отличие от положения на август 1999 года, сейчас склады бывшей 14-й армии в селе Колбасном, помимо российских солдат, охраняют приднестровская зенитная батарея и военнослужащие местных ВС, в задачи которых, очевидно, входит предупреждение нежелательных действий России.

Как заявил Игорь Смирнов, теперь Тирасполь в принципе не возражает против того, чтобы Россия вывезла военное имущество, но при этом либо оставила часть Приднестровью, либо выплатила Тирасполю компенсацию. Означает ли это, что традиционная пророссийская ориентация Приднестровья ослабевает? Разумеется, нет - и все по-прежнему зависит от России, которая всегда может иметь плацдарм здесь, если только она сама этого пожелает. Но вот в том, что она этого пожелает, сомнении все больше. А годы потерь, блокады, унижений, грубого давления - и все это только за верность России! - не прошли даром. Люди устали, да человеку и вообще не свойственно жить без перспективы. А потому, начинают рассуждать они, если мы России и впрямь не нужны... И вот уже лидеры приднестровской обороны в Бендерах лета 1992 года говорят теперь: "Мы не можем заставить Москву защищать ее собственные геостратегические интересы в этом регионе. Если Россия вознамерилась отсюда уйти и вывести армию, Приднестровью лишь остается позаботиться о собственной безопасности".

В переводе на общепонятный язык это означает, что ПМР должна рассматривать проблему присутствия миротворческих "голубых касок" ОБСЕ, с соответствующим их размещением на своей территории, как возможную реальность. Реальность опасную, особенно доколе ОБСЕ не согласится на участие ПМР в общем государстве с Молдовой в качестве равноправного субъекта. О том, что для республики приемлем только такой статус, Игорь Смирнов весной 2000 года еще раз заявил во время пребывания представителей парламентской ассамблеи ОБСЕ в Тирасполе.

А чуть позже глава миссии ОБСЕ в РМ Вильям Хилл, говоря о российском миротворческом контингенте, "исключил (!) возможность его дальнейшего присутствия для обеспечения достигнутых договоренностей по политическому урегулированию" ("Независимая газета", 29 апреля 2000 года). Еще сегодня Россия могла бы легализовать свое военное присутствие здесь - тем более что ни в одном из принятых Государственной думой РФ постановлений решение о выводе российских войск из Приднестровья не ратифицировано. Да и сами решения Стамбульского саммита были приняты в отсутствии представителей Приднестровья, что вступает в противоречие с Меморандумом 1997 года, в котором оговаривалось обязательное участие приднестровской стороны в обсуждении внешнеполитических вопросов, затрагивающих ее интересы.

Между тем Меморандум об основах нормализации отношений между республикой Молдова и ПМР 8 мая 1997 года, подписанный в Москве представителями Молдовы, Приднестровья, Украины и России, пока остается основным документом, регулирующим весь ход переговоров по данной проблеме. Любое его нарушение - это выход за пределы правового поля, и таким выходом, конечно же, является игнорирование заключительного пункта Меморандума об общем государстве в границах Молдавской ССР на январь 1990 года и признание правосубъектности, на данном пространстве, только за РМ.

Позиция России выглядит тем более алогичной, что даже при самом спокойном развитии событий она вряд ли сможет осуществить вывоз вооружений, боеприпасов и техники ОГРВ в установленный Стамбульским саммитом срок. Об этом в апреле 2000 года в ходе встречи миротворческой группы Межпарламентской ассамблеи СНГ с руководством законодательной и исполнительной власти в Кишиневе и Приднестровье заявил председатель комитета Госдумы РФ по делам СНГ и связям с соотечественниками Борис Пастухов. По его словам, это не значит, что Россия не намерена выполнять свои обязательства: но вывод российских формировании следует осуществлять синхронно процессу урегулирования - во избежание возможных негативных последствии.

Однако процесс урегулирования продолжает буксовать. В конце апреля 2000 года президент Молдавии Петр Лучинский заявил, что в нынешнем году в приднестровском конфликте будет поставлена точка. Такое заявление вызвало в Приднестровье скорее тревогу, нежели оптимизм, - прежде всего потому, что речь идет всего лишь о согласии РМ на предоставление ПМР статуса автономии, хотя и с сохранением всех существующих политструктур и даже президента. Отдельной строкой оговаривается право региона на самоопределение "в случае изменения статуса самой Молдовы".

С предложением автономии Кишинев явно опоздал: вопрос о ней стоял еще на первом из приднестровских референдумов, который прошел 3 декабря 1989 года в городе Рыбница. Тогда Кишинев встретил инициативу в штыки, а с тех пор утекло не только много воды в Днестре, но и пролилось немало крови, и чисто словесным гарантиям в ПМР никто не поверит. Все здесь прекрасно понимают, что упомянутая строка окажется пустой фикцией, если объединение Румынии и Молдовы и впрямь произойдет, а Приднестровье к тому времени лишится немалой доли дорогой ценой завоеванной экономической независимости и, что еще важнее, собственных вооруженных сил. В ПМР очень многих настораживает упорный отказ Кишинева от создания единой демилитаризованной зоны, что неоднократно предлагалось Тирасполем.

В частности, предлагалась идея создания "зоны безопасности", то есть "создания значительных территорий, свободных от воинских формирований". Но Кишинев отвечал решительным отказом. "Мы задаемся вопросом, - говорит приднестровский спикер Г.С. Маракуца, - против кого Молдове нужна ее армия. Она несопоставима с румынской - в десять раз меньше, но зато в четыре раза больше нашей. Отсюда мы делаем свои выводы - мы ведь не забыли 1992 год. Да, мы не исключаем, что против нас могут быть применены международные экономические санкции - Кишинев не раз призывал к этому. Но от экономической блокады региона пострадают и Украина, и Россия, и сама же Молдова. А для нас важнее всего безопасность народа Приднестровья".

Действительно, несмотря на все усилия Молдовы оторваться от общего восточного пространства, они пока не увенчались заметным успехом. Ни ее участие, наряду с Грузией, Украиной и Узбекистаном, в альтернативном СНГ альянсе ГУУАМ, ни строительство собственного терминала Джурджулешты в низовье Дуная, с целью покончить с зависимостью от поставок энергоресурсов из России и обеспечить в обход ее транзит туркменского газа, пока не принесли желаемых результатов.

Парафирование в апреле 2000 года парламентами обеих стран базового Договора о привилегированном партнерстве между Румынией и Молдавией еще больше осложнило ситуацию. Хотя радикальные румынские правые договором недовольны, полагая, что идея "воссоединения" в нем не прозвучала, в Приднестровье его оценили иначе. Исходя из того, что по духу Меморандума 1997 года такой договор не мог разрабатываться без участия представителей Приднестровья, руководители которого, однако, даже не получили возможности ознакомиться с текстом, здесь не исключают, что документ в действительности направлен на создание основ молдавско-румынской конфедерации.

Особенно тревожит их резкий рост числа лиц, уже получивших румынское гражданство (более 300 тысяч на 1 января 2000 года), на что кишиневские власти смотрят сквозь пальцы - тогда как лица, принявшие российское гражданство, лишаются молдавского, так как формально законодательство РМ до недавнего времени не допускало двойного гражданства. Это, в сочетании с фактическим превращением молдавского языка в румынский, введением в школах предмета "история румын" и т.д., неуклонно толкает Республику Молдова к тому порогу смены идентичности, за которым перспектива объединения "двух румынских государств", в той или иной форме, станет естественной и даже неизбежной. Ведь посол Румынии в России г-н Василе Шандру еще в январе 1992 года заявил в интервью "Независимой газете": "...Воссоединение (Румынии и Молдовы) естественно. И оно должно когда-нибудь произойти". Сегодня, несмотря на победу компартии РМ на парламентских выборах 2001 года и объявленную перемену курса, эта перспектива по-прежнему остается реальной; а вызванная победой КПМ эйфория в московских политических кругах, поспешивших перейти к новому витку давления на Приднестровье, не имеет под собой никаких серьезных оснований. Новый президент РМ В. Воронин, независимо от его субъективных желаний, должен действовать в условиях, сформированных минувшим десятилетием, а оно крепко привязало Молдову к западной колеснице - прежде всего, "золотой цепью" долга МВФ, составляющего около 2 млрд долл. Это, разумеется, сужает поле возможного маневра, на что заимодавцы уже достаточно откровенно указали президенту РМ. "Новое руководство страны, - заявил один из из представителей МВФ, - должно осознать ограниченные возможности в условиях тяжелых долгов и низких доходов... У нас есть данные, что в Молдавии существует мнение о том, чтобы вообще не платить по долгам. В таком случае республика не сможет получать новые кредиты и окажется в компании стран, которым объявлен дефолт. Таким государствам очень трудно восстанавливать свою репутацию".

Главное, стало быть, сказано, и Кишинев откровенно предостерегли от попыток смены предписанного МВФ экономического курса. Не менее откровенно ему указали и на другое. Ян Бжезинский, сын автора "Великой шахматной доски", работающий в Комитете по международным отношениям сената США, подчеркнул: "Украина делает большую ошибку, что не выявляет желания вступить в НАТО. Молдова также делает ошибку, если она действительно хочет присоединиться к союзу России и Белоруссии".

Остается добавить, что и Россия делает большую ошибку, форсируя давление на ПМР, в том числе и в вопросе о вывозе вооружений, надеясь скомпенсировать утраченное усилением своих позиций в Молдове. Некоторые убеждены даже, что РФ может сохранить свое военное присутствие на столь важном приднестровском плацдарме, именно силой вынудив Тирасполь к объединению с Кишиневом, который, но этой логике, тогда и примет нужное России решение о создании ее военной базы на собственной территории, каковой будет считаться Приднестровье.

Опасные иллюзии. Во-первых, Кишинев уже отклонил как "бредовое" предложение Тирасполя выступить с инициативой аннулирования решений Стамбульского саммита применительно к данному региону. Во-вторых, речь идет о выборном президенте, исключительно с личностью которого было бы верхом легкомыслия со стороны России связывать свои долгосрочные интересы на столь значимом для нее юго-западном рубеже.

Все может измениться через несколько лет (предупреждения, как видим, уже прозвучали), и тогда новое руководство РМ уже на вполне законных основаниях может потребовать аннулирования российской базы в Приднестровье, усилиями России втиснутом в единую Молдову.

Не может не вызывать удивления и странное, прозвучавшее еще в апреле 2001 года предложение о снятии миротворческих блокпостов, стоящих между Приднестровьем и Молдавией. "Уйдут все", - подчеркнул Воронин, отвечая на вопрос корреспондента "Сегодня" о том, означает ли такое снятие, что должны уйти также и российские миротворческие силы. Однако МС России вошли в регион в 1992 году по соглашению, подписанному молдавским и российским президентами и выведены могут быть лишь по аналогичному соглашению - какового, на момент озвучивания Ворониным его странной инициативы, не существовало. Так что же стоит за ней?

Ответ, похоже, был получен 28 июня 2001 года в Брюсселе, где была озвучена мысль о присоединении Молдовы в качестве полноправного члена к Пакту стабильности для Юго-Восточной Европы. А это значит, что ее будущее связывается с таким устройством Юго-Восточной Европы, которое явилось прямым следствием серии балканских войн последнего десятилетия XX века и обвальной утраты Россией практически всех исторически приобретенных позиций на Балканах.

* * *

Еще за несколько лет до событий в Косово был озвучен план Балканского Версаля - иначе говоря, проект "кооперации стран Юго-Восточной Европы: республик бывшей СФРЮ, Венгрии, Болгарии, Греции и Турции" и объединение их в союз, страны которого вовлекаются в НАТО без юридического оформления членства в нем, что, собственно, и происходит сегодня. Тогда же бывший посол США в Югославии Д. Андерсон выступил с предложением провести "балканскую версальскую конференцию", на которой и связать воедино членов союза. Развивший идею директор Американского института безопасности Дж. Фридман пришел к выводу о необходимости "создать ось Загреб-Белград-Афины". Которая, добавлю, на Север продолжается тоже давно проработанной осью: Белград-Будапешт. Именно это имеет в виду Пакт стабильности для Юго-Восточной Европы, к осуществлению которого приступили сразу же после операции в Косово.

Последняя, как, впрочем, и все войны 1990-х годов на Балканах, и была предназначена обеспечить необходимую реструктуризацию "мягкого подбрюшья Европы". А "план, - откровенно заявил Дж. Сорос, имея в виду Пакт стабильности, - завершил бы то, что не сумели сделать бомбардировки". Конечный же смысл всего проекта состоит в том, чтобы, с учетом изоляции Ирака и давления на русско-иранские связи, окончательно оформить охват России со стороны Юго-Восточной Европы и Передней Азии широким фронтом, выходящим к ее границам. Контур этот, в целом, воспроизводит тот, что рисовался во время Второй мировой войны Германией, которая не только горячо поддержала идею Пакта, но, по некоторым сведениям, являлась его инициатором. Картину довершали прозвучавшие уже тогда предложения включить в Пакт и Молдавию, а это резко актуализирует проблему Приднестровья, особенно после политических перемен, совершившихся осенью 2000 года в Белграде и обозначивших дрейф Югославии в орбиту Запада, не исключено - и НАТО.

Полнота повторения стратегических планов Третьего рейха в этом случае становится почти абсолютной, а плоды победы Приднестровья, не позволившего в 1992 году реализовать "доктрину Транснистрии" образца 1942 года, могут быть утрачены - с самыми тяжелыми для России последствиями. Сегодня есть много признаков того, что Запад еще колеблется - пересекать ли ему "днестровский Рубикон" или остановиться на этом историческом пограничье двух миров. Приднестровье уже успело продемонстрировать, что оно "крепкий орешек"; ясно также, что любая нестабильность здесь - а республика не примет без сопротивления втягивания ее в Румынию - грозит распространиться за пределы самой ПМР, вовлекая в конфликт также Украину и Россию.

Молдова сама по себе никому не видится достаточно убедительной силой, а вступление в конфликт Румынии - это уже серьезная угроза большой войны. В нее, вполне вероятно, окажется втянутой и Венгрия: при любом изменении границ в этом регионе она может поставить больной вопрос о Трансильвании. А румынско-украинские территориальные проблемы? И не с учетом ли всего этого, выступая в апреле 2000 года на пресс-конференции по итогам визита в РМ, председатель Сената Румынии Мирча Ионеску-Кинтус заявил, что "в рамках расширения Евросоюза на Восток его граница должна проходить по Днестру, а не по Пруту"? (А значит, не по Бугу).

Но это - "программа-минимум", а ясно, что существует и "максимум". Иначе к чему бы регулярно проводить молдово-румынские учения (5-20 мая 2000 года на полигоне румынской армии "Смырдань")? А главное - упорно форсировать вопрос не только о выводе остатков 14-й армии и арсеналов из ПМР, но даже и о замене российских миротворцев "голубыми касками" самого пестрого состава, которые, при отсутствии подлинного решения проблемы, вряд ли удержат ситуацию под контролем, а в Приднестровье по определению будут вызывать глубочайшее недоверие и опаску как, по меткому выражению Бершина, возможные вершители "Варфоломеевской ночи".

Здесь, коль скоро в оборот вошел этот образ из эпохи ожесточенных религиозных войн, уместно будет заметить, что именно на берегах Днестра более всего обнаружила себя незначимость конфессиональных разделений для конфликтов на постсоветском пространстве. Под Кошницей и в Бендерах насмерть бились православные, чьи догматы, обряды и религиозно-бытовые привычки не разнились ни на "единый аз". Подлинный водораздел был культурным: Приднестровье хотело и хочет сохранить как базовую русскую, шире - восточнославянскую культуру, а также стремилось остаться в геополитическом поле России.

Все это оказалось сфокусировано в памяти о Великой Отечественной войне, и покуда Запад в качестве своего "полномочного посла и представителя" будет рекомендовать Румынию (тоже, между прочим, православную, что отнюдь не делает воспоминания о румынской оккупации более идиллическими), он лишь продолжит стимулировать приднестровское сопротивление. Удивительно, что это не понимается до сих пор, и в Вене на Сессии ОБСЕ летом 2000 года находили возможным благосклонно выслушивать речи бывшего премьера РМ Иона Стурзы и бывшего советника президента Лучинского Анатола Царану, выдержанные в духе НФМ образца 1989-1990 годов.

Но впрямь ли не понимается? Даже с учетом стереотипности, присущей западной ментальности, - особенно во всем, что касается России и восточнославянской цивилизации в целом, - трудно поверить в подобную неспособность учитывать реальную ситуацию. Тем более, что ПМР сегодня - это не ПМР в 1992 году, мышление здесь стало гораздо более прагматичным, а надежды на Россию ослабели. Иными словами, Европа получила шанс относительно мягкого инкорпорирования этой территории, коль скоро таково ее стремление. И тем не менее, она с завидным упорством продолжает репрезентировать себя Румынией, депутаты которой на встрече с молдавскими парламентариями в Яссах весной 2000 года даже пообещали поддержать стремление Молдовы подключиться к Пакту стабильности для Юго-Восточной Европы.

Но коль скоро продолжает педалироваться так раздражающий Приднестровье румынский фактор, то напрашивается другая гипотеза. А именно: Запад потому и делает это, что ему нужно поддерживать здесь перманентную нестабильность. Накопленный опыт уже показал, как легко и быстро тлеющие угли можно раздуть в пламя. Новая же война - коль скоро ее начнут нужным развязать - позволит уже, так сказать, в полевых условиях решить проблему "голубых касок" по балканскому образцу. Это, разумеется, крайний вариант, однако вполне исключать его нельзя.

Пока все еще зависит от России - даже в ее нынешнем состоянии. Радикальный вариант имеет на Западе не только сторонников, но и противников - ввиду связанных с ним опасностей разрастания конфликта, о которых речь шла выше. А потому тем большее удивление вызывает линия, проводимая начавшей свою работу в регионе в июле 2000 года Государственной комиссии под руководством Евгения Примакова.

Последний, кажется, хочет быть большим католиком, нежели сам Папа, и по ряду вопросов руководимая им комиссия заняла такую промолдавскую позицию, что вызвала удивление даже у европейских дипломатов и заставила вспомнить времена Андрея Козырева. В частности, это касается концепции общего государства (в составе РМ и ПМР как равноправных субъектов), по которой некоторые представители ОБСЕ готовы были идти на уступки. Предложенный же Примаковым вариант явно возвращает ситуацию к идее единого государства РМ, а это далеко не одно и то же. Хуже того: в октябре 2000 года в руках приднестровцев оказался конфиденциальный документ под названием "Базовые принципы Мандата сил по поддержанию мира и стабильности (СПМС) ОБСЕ в Приднестровском регионе Республики Молдова (ПРРМ)" (курсив мой - К.М.).

Как стало известно, он готовился к Венскому совещанию министров иностранных дел ОБСЕ при активном участии комиссии Примакова и содержит, в частности, коварный пункт о вменении в обязанности СПМС "обеспечения охраны и содействия беспрепятственному вывозу российского вооружения и боеприпасов из Приднестровского региона Республики Молдова".

Иными словами, речь идет о прекращении переговоров с ПМР по этому больному для нее вопросу и переходе к силовому его решению. Впрочем, как указывает лексика, упразднению подлежит и сама ПМР. Является ли сам Примаков инициатором этой линии, либо же он проводит курс нового руководства РФ? Скорее второе: ведь и о создании комиссии было объявлено в ходе визита В. Путина в Кишинев, состоявшегося летом 2000 года. Как заявил тогда российский президент, отвечая на вопрос об обязательствах Москвы по Стамбульскому саммиту, Россия будет учитывать и решение международных организаций, и Конституцию Молдавии (не допускающую существования иностранных военных баз) и стремиться их выполнить.

Разумеется, и Путин, и Примаков прекрасно понимают, что как только Россия окончательно уйдет с берегов Днестра в качестве самостоятельной силы, здесь тотчас же появятся другие иностранные базы. Ведь по информации самого Кишинева, РМ в 2000 году участвовала более чем в ста совместных с НАТО "военных мероприятиях". И, стало быть, Россия сама "зажигает зеленый свет" дальнейшему наращиванию такого партнерства, итогом которого почти наверняка станет полное перекрытие для нее выходов в Причерноморье на Юго-Западе. А ее собственная армия, которую, как любят повторять в Приднестровье, привел сюда Суворов, в лучшем случае обрекается на "косовский формат" присутствия в качестве подчеркнуто неравноправной и несамостоятельной силы, уже утратившей позиции в Средиземноморье и на Балканах. То есть - там, где, в итоге цепи самых жестоких их локальных войн последнего десятилетия XX века и II-тысячелетия, оказались утраченными плоды ее собственной вековой работы, а в более широком плане - пошатнулись и позиции славянства. В определенном смысле Косово-99 стало реваншем не только для албанцев-мусульман, но и для Альфреда Розенберга. А это имеет непосредственное касательство к вопросу о возможном дальнейшем развитии событий на берегах Днестра.

Опыт истории, в том числе и Великой Отечественной войны, выявил некоторые особенности геополитической динамики данного региона. Процесс обретает здесь парадоксально-диахронный характер, так что, например, Тирасполь был оставлен советскими войсками 8 августа 1941 года (Кишинев пал 16 июля), то есть - спустя месяц после того как немцы подошли к Киеву.

Так же обстояло дело и в конце войны: Тирасполь был освобожден 12 апреля 1944 года, когда Витебск был еще в руках немцев, и лишь 20-29 августа прошла Ясско-Кишиневская операция; а уже 31 августа пал Бухарест. Как видим, разница в сроках, для тогдашней скорости движения фронта, впечатляющая, и она рождает ощущение почти мистических свойств приднестровской "капли".

Но дело, разумеется, не в мистике, а в том, что Россия, ввиду этих свойств Приднестровья, его резко выраженных качеств плацдарма, получала жизненно необходимое ей время для собирания сил. Отсрочка была дана и в конце XX века. Бесконечно длится она, однако, не будет. И если отпущенное время окажется потраченным понапрасну, то макропроцесс, разворачивающийся на Юго-Востоке Европы (или на Юго-Западе бывшей "Большой России"), рано или поздно захлестнет и берега Днестра - с самыми тяжкими для Российской Федерации последствиями.


Глава IV. Под звёздами балканскими

Приговор

Новый миропорядок, который на наших глазах устанавливается после распада СССР и которому, по-видимому, надлежит определять облик планеты по крайней мере в первых десятилетиях XXI века, по ряду принципиальных положений глубоко отличен от того, что был доминирующим во второй половине XX века. Тот, уходящий миропорядок стал итогом Второй мировой войны; именно это и было, кроме определения послевоенных границ, главным содержанием "Ялты и Потсдама", подтвержденным Заключительным актом Хельсинки 1975 года - так, во всяком случае, предполагалось замыслом СССР, главного инициатора Хельсинского совещания. В правовом смысле он основывался на фундаментальном понятии государства-нации как субъекта международного права, в идеологическом - на признании полной равноправности таких субъектов, вытекающей именно из их суверенитета, а не соответствия каким-либо и где-либо установленным критериям "цивилизованности" и "демократичности".

Разумеется, послевоенный порядок, явившийся результатом победы антигитлеровской коалиции, по определению не мог даже косвенно намекать на "неполноценность" и какую-то исходную "порчу" целых народов, а также на возможность карательных международных операций против них.

Правовое оформление эти принципы получили в Уставе ООН, и пока существовал СССР, они, с теми или иными отклонениями, регулировали жизнь международного сообщества и формировали соответствующее общественное мнение. Однако с резким ослаблением Советского Союза в горбачевскую эпоху, а затем и его исчезновением зашаталось и обрушилось все здание послевоенного международного регулирования.

Теперь только Запад, а еще точнее, одно государство, США, единолично устанавливая критерии добра и зла, разделяет страны и народы на "чистых" и "нечистых", "овец" и "козлищ", направляя первых в рай "цивилизованного сообщества", а вторых - в ад. И это даже в буквальном смысле слова, что может засвидетельствовать каждый, кто видел изуродованные пытками трупы в Гагрипских ущельях, обугленные Бендеры и, особенно, ввергнутые в новый цикл многовековых распрей Балканы.

То, что произошло за истекшее десятилетие с Югославией и в Югославии, подвело черту не только под "Ялтой и Потсдамом", но и под "Хельсинки". Н. Нарочницкая справедливо отметила в своем докладе на III Международной конференции "Россия и Центральная Европа в новых геополитических реальностях" (Москва, 10-11 сентября 1999 года): "Агрессия против Югославии - суверенного государства, основателя ООН и участника Заключительного акта Хельсинки, совершенная под надуманным предлогом, завершила целую эпоху в международных отношениях XX века, которую еще вспомнят с сожалением".

Правда, на конференции речь шла, главным образом, об агрессии США в Косово, но эта агрессия стала лишь кульминацией десятилетнего процесса. Притом - не только событии, происходивших на протяжении этих лет в самой бывшей СФРЮ, но также и тех, что совершались в то же самое время на просторах бывшего СССР. С той лишь разницей, что вмешательство внешних сил в конфликты на постсоветском пространстве все же было опосредованным, и это по определению исключало как прямое применение ими военной силы, так и наиболее разрушительных экономических санкций. И сколько бы ни была ныне зависимой от Запада сама РФ, сколь бы ни было, по большей части, неадекватно ее поведение в конфликтных зонах, все же даже вялых ее поползновений было довольно, чтобы остаточной тенью своего величия прикрыть тяготеющие к ней народы от самого худшего.

А каким может быть это худшее, воочию увидела Югославия, ставшая объектом давления и террора со стороны новых структур международного управления в еще большей мере, нежели Ирак, избавленный, по крайней мере, от кровавых междоусобиц и прямой оккупации. Суть же нового миропорядка состоит в появлении всевластных и мощных надгосударственных структур, выполняющих функции не столько регулирования международных отношений, как то предполагалось Заключительным актом Хельсинки, сколько управления и господства. Сеть транснационального чиновничества бесчисленных международных структур и организаций, их уполномоченных представителей, которых никто из народов, чьими судьбами они теперь самовластно распоряжаются, не выбирал, быстро трансформируется в инструмент обслуживания транснациональной олигархии - того, что Н. Рокфеллер в свое время с вызовом определил как "сверхнациональную власть интеллектуальной элиты и банкиров".

В международно-правовом смысле становление такой власти означает не только "конец Ялты и Потсдама", но и открытие эпохи пост-Хельсинки, что делает особенно бессмысленными выборочные, ad hoc, апелляции Запада к Заключительному акту, в особенности же к пресловутой гуманитарной "третьей корзине". Положение о правах человека откровенно превратилось в руках Запада в инструмент реализации его и только его геостратегических и финансово-экономических интересов. Нарушение прав человека толкуется исключительно в связи с последними и чем дальше, тем больше приобретает прямо-таки устрашающий смысл, как обвинение в ереси, звучащее из уст инквизитора: свирепая кара должна последовать неотвратимо. Югославия познала это в полной мере.

Если же говорить о России, то для нее "конец Ялты и Потсдама" означал возвращение к эпохе "до Тегерана". Депутат Госдумы первого и второго созывов С.Н. Бабурин напомнил на уже упоминавшейся Московской конференции: "До Тегеранской конференции 1943 года США и Великобритания, представлявшие, по сути, тогда всю европейско-атлантическую цивилизацию, рассматривали СССР лишь как союзника по войне.

Начиная с Тегеранской конференции, и особенно это проявилось в период Ялты и Потсдама, им пришлось исходить из того, что и в вопросах послевоенной организации и устройства мира наша страна не может не быть равноправным партнером" ("Национальные интересы", Москва, N 4/5, 1999 год, с. 4).

События в Косово сделали уже совершенно очевидной для всех утрату Россией роли не только сверхдержавы, но даже и великой державы регионального, европейского масштаба. Наглядной предстала ее не просто экономическая и политическая, но, что еще важнее, глубокая психологическая зависимость от Запада, резче всего сказавшаяся в унизительном положении российского миротворческого контингента в составе КФОР международных сил ООН в Косово. А то, что оно создалось уже после знаменитого броска российских десантников из Тузлы в Приштину, на краткий миг ожившего воспоминания о канувшей в Лету великой стране, лишь довело до логического конца тенденции, формировавшиеся на протяжении десяти лет. Суть их - превращение российских контингентов в составе сил ООН во вспомогательные части НАТО, обслуживающие цели Альянса, к формированию которых Россия как держава не имеет ровным счетом никакого отношения и реализация которых подрывает ее собственные позиции в мире - даже там, где закрепленные за ней историей плацдармы влияния были на диво прочны и устойчивы.

Именно это произошло в Югославии, именно это продемонстрировал уже российский миротворческий контингент в Боснии, и потому особенно нелепы все попытки журналистов, да нередко и самих наших солдат говорить о "новой встрече на Эльбе".

Так, летом 1997 года "Литературная газета" (06 августа 1997 года), поместив посвященную российским миротворцам статью Валентина Запевалова, сопроводила ее фотографией с напыщенной подписью: "Лето 1997 г. Босния-Герцеговина. Внуки тех, кто когда-то так же стоял плечо к плечу на Эльбе, восстанавливают, охраняют сегодня мир на Балканах. Американо-российское братство по оружию". Сам Запевалов рисовал не менее патетическую картину: "1387 российских солдат и офицеров участвуют в первой (давалось, видимо, понять, что не в последней - К.М.) крупной интернациональной миротворческой миссии. А дважды в неделю - вот уж действительно братья по оружию - патрулируют регион вокруг Тузлы".

Эти розовые иллюзии (или, может быть, сознательное выдавание желаемого за действительное?) были особенно смехотворны на фоне того, о чем "Вашингтон пост" откровенно повествовала еще в феврале того же 1997 года, поведав об интенсивных занятиях, проводимых американскими военнослужащими с "мусульманскими бойцами".

А еще двумя годами раньше, осенью 1995 года, "Телеграф Интернейшнл" писала: "Клинтон произносил свои тирады против отмены эмбарго на поставку вооружения (сербам - К.М.) как раз тогда, когда, как это стало теперь известно, США тайно сбрасывали с самолетов на парашютах боевое снаряжение для мусульман, а американские военные советники тайно обучали мусульманскую и хорватскую армии". Один из таких учеников позже, в беседе с корреспондентом "Вашингтон пост", небезосновательно - что и показало Косово - уповая на подобную помощь и поддержку, угрожал в новой войне "довести до конца решение сербского вопроса" (курсив мой - К.М.).

Лексика эта настолько специфична и узнаваема, настолько явно отзывается Третьим рейхом, что особо зловещий и циничный смысл получает новая "встреча на Эльбе", когда Россия теперь сотрудничает с США в переустройстве Балкан по картам и схемам, намеченным еще в эпоху Drang nach Osten. События в Югославии, особенно после Косово, ярче всего на сегодняшний день показали, до какой степени гитлеровская политика в Восточной Европе была лишь частным, конкретным вариантом общезападного проекта, к реализации которого возвращаются вновь и вновь с завидной настойчивостью.

Конечно, весь процесс "на западном рубеже", как мы уже могли видеть, в целом также развивается по той же схеме, а в Приднестровье уже оказались "отмыты" и геополитические притязания одной из стран гитлеровской оси. Однако в Югославии прямая связь "конца Ялты и Потсдама" с гитлеровскими планами на Балканах была явлена в формах особо масштабных и впечатляющих.

Авиация НАТО бомбит Белград 5 апреля 1999 года, почти в точности, с разницей лишь в сутки, повторяя гитлеровскую операцию "Кара" 6 апреля 1941 года. И вновь единым строем, только на сей раз предводительствуемые США, выступают против сербов Германия, хорваты, боснийские мусульмане, албанцы и венгры, при благожелательном нейтралитете Румынии и Болгарии. Такое не объясняется простым совпадением, игрой исторических случайностей. Равно как и специфическое отношение "цивилизованного сообщества" к сербам, убийство которых вообще перестало считаться преступлением, как это было и для гитлеровцев во время Второй мировой войны, не объяснишь радением о "правах человека". Руководитель Центра по изучению современного балканского кризиса института славяноведения РАН, доктор исторических наук Е.Ю. Гуськова пишет: "Согласно данным экспертов ООН, на Балканах в последних войнах было совершено самое маленькое 55 тысяч военных преступлений. Из них большинство над сербами в Хорватии". Но "до сих пор ни одному хорвату или мусульманину не предъявлены обвинения в преступлениях против сербов" (Предисловие к: Лиляна Булатович. "Генерал Младич: военный преступник?" М., 1998, с.6).

Большая часть западных СМИ, в особенности электронных, вообще ничего не сообщала о насилиях, совершавшихся по отношению к сербам; была ли то война в Хорватии, Боснии или Косово, сербы неизменно рисовались патологическими насильниками и убийцами, с едва ли не генетически запрограммированной склонностью к зверствам. Показательна в этом отношении книга англичанина Тима Джадака, корреспондента журнала "Экономист" и газеты "Таймс", в годы новых балканских войн находившегося в Югославии.

В отличие от большинства своих коллег, Джадак делает хотя бы слабые попытки быть объективным и, по крайней мере, упоминает и о зверствах, чинившихся по отношению к сербам в войнах последнего десятилетия, и о страшном терроре хорватских и мусульманских усташей периода Второй мировой войны. Но как он это делает!

Абсолютно мотивированный, как мы увидим ниже, страх сербов перед новым пришествием усташей он иронически описывает как проявление застарелого невроза. Только представим на минуту, какова была бы реакция "цивилизованного сообщества", коль скоро кто-нибудь бы вздумал так иронизировать по поводу еврейского невроза, связанного с той же эпохой.

А вот по отношению к сербам оказался допустимым почти непристойно-гаерский тон, которым отличались многие западные репортажи с Балкан. Зубоскальство ("им повсюду мерещатся усташи!") соединялось с фарисейски-инквизиторскими копапиями в сербской национальной психологии, с целью доказать, что усташи в общем-то ни при чем, поскольку "преступные наклонности" этого народа коренятся гораздо глубже. В качестве подтверждения такого тезиса Джадак предъявляет не более не менее, как поэму национального классика Петра Петровича Негоша "Горный венец", до сих пор изучаемую в сербских и черногорских школах.

Петр Петрович Негош - светский и духовный правитель независимой Черногории (в сан митрополита был рукоположен в России), а его знаменитая поэма, увидевшая свет в 1847 году, была посвящена событиям двухвековой давности и касалась такой больной проблемы национальной истории, как отношения сербов, сохранивших православную веру и сербскую идентичность, с "потурченами" - соплеменниками, принявшими ислам и, в соответствии с законами Османской империи, получившими ряд социальных привилегий. Разумеется, отношения эти были далеки от идиллических, отмечены множеством взаимных жестокостей, что, естественно, нашло отражение в поэме. У нас в стране "Горный венец" известен мало, но некое представление об атмосфере этой братоубийственной розни русский читатель может составить по аналогии с "Гайдамаками" Тараса Шевченко, где, например, отец убивает своих окатоличенных малолетних сыновей.

Надо ли читать мораль поэту по поводу изображенной им исторической трагедии? И кто вообще имеет право на это? Оказывается, когда речь идет о сербах, то не только читается такая мораль, но дается понять, что сербам, если они хотят быть принятыми в "цивилизованное сообщество", следует вообще исключить Негоша из числа изучаемых в школе классиков. "Можно ли представить себе, - риторически вопрошает автор, - чтобы, например, в Германии могла быть приемлемой сегодня побуждающая к убийству евреев и сожжению синагог поэзия, каковы бы ни были ее литературные достоинства?" (Tim Judack, "Serbs", New Haven-London, 1997; р.78).

Коварство этого приема, вводящего в историю Сербии никакого к ней отношения не имеющую, но предельно криминализующую ее в глазах западного общественного мнения тему холокоста, очевидно. Но также очевидна, при сколько-нибудь внимательном рассмотрении, его недобросовестность. Разумеется, в Германии очень тщательно относятся к теме Холокоста, что не мешает, однако, чтить Карла Великого, методом этнических чисток, выражаясь современным языком, освободившего от славян земли будущей Померании, Пруссии и берега Эльбы, славянской Лабы. А для самих евреев, как, впрочем, и для христиан священной книгой остается Ветхий Завет, который - если подходить к нему с той же меркой - с его рекомендациями истреблять "каждого мочащегося к стене" (то есть даже младенцев мужского пола) при вхождении евреев в Землю Обетованную остается непревзойденным пособием по проведению этнических чисток.

Следуя предложенной логике, следовало бы объявить неприемлемым и все, перечисленное выше, но, разумеется, об этом и речи нет. Как справедливо заметил другой англичанин, так и назвавший свою работу, посвященную проблеме этой вопиющей предвзятости: "Сербия - исключение из всех правил" ("Serbia - The Exception to all the Rules").

"Исключением" она является до такой степени, что Джадак, выражая, несомненно, основную ориентацию западного общественного мнения, находит возможным, говоря о сербах, ставших жертвами не только этнических чисток, учиненных хорватами и мусульманами, но и экономических санкций, высказать прямо-таки чудовищный взгляд на вещи: "Равным образом, сербов тоже терзали хорваты и мусульмане, но после множества преступлений, совершенных сербскими группами, было невозможно донести до общественного мнения это послание. На международном уровне тот факт, что дети страдали и могли умереть в Белграде потому, что там больше не было лекарств от лейкемии, произвел мало впечатления (курсив мой - К.М.) на фоне того, что сотни детей умирали в Сараево от сербских ракет" (соч. цит., с. 282).

По сути, перед нами не только факт селекции страдающих детей, но и прямое утверждение Западом своего права на равнодушие к страданиям "неправильного" народа - а этого, в общем-то, никто не позволял себе делать, по крайней мере вслух, даже и по отношению к немецким детям в годы Второй мировой войны. Налицо явная мутация бывших до сих пор обязательными норм поведения, которую можно считать психологической составляющей той глобальной мутации послевоенного миропорядка, о которой речь шла выше и которая стала результатом "конца Ялты и Потсдама". Несомненно, решиться сказать так можно было лишь в твердой уверенности, что общественность не будет шокирована - и она, действительно, не была шокирована.

Более того, напрашивается весьма обоснованный вывод, что именно крах СССР и "конец Ялты и Потсдама" позволили наконец-то общественному мнению Запада заговорить на более органичном для него языке права на господство, права быть одновременно "предназначенными человечеству судьей, присяжными заседателями и исполнителем приговора в одном лице", как пишет политолог Артур Шлезингер о своей родине, США. Наконец, удовлетворить свои затаенные желания и комплексы, в ряду которых склонность к дегуманизации сербов и стремление увидеть Сербию вообще исчезнувшей с карты Европы, исторически играли далеко не последнюю роль.

Устойчивая неприязнь к этому народу заявляет о себе еще в английской энциклопедии 1664 года, где он характеризуется как "грубый и неотесанный, к тому же все пьяницы; люди здесь так лживы, что доверять им можно с большой осторожностью". Великие французские энциклопедисты (1765 год) объявили, что эта страна не имеет "ни культуры, ни денег", и насчитали здесь "едва ли тысячу христиан" - великолепные древние православные монастыри, видимо, в счет не шли. Позже император Франц-Иосиф выскажет откровенное желание, чтобы Сербия вообще перестала существовать. А в 1915 году увидит свет доклад Фонда Карнеги, посвященный Балканским войнам и, в частности, теме восстания албанцев в Косово (1913-1914), откровенно демонизировавший сербов.

Корни такой крепкой неприязни, а также столь устойчиво преемственной политики Запада в этом регионе (за немногими исключениями, о которых речь впереди) уходят в глубокое прошлое. В своем выступлении на Московской конференции директор Института истории Сербской академии наук Славенко Терзич напомнил о том, что исторически Сербия всегда была точкой, где лицом к лицу сходились "Рим" и ненавистная ему "Византия", западно-христианская и восточно-христианская цивилизации. "Стратегия США и НАТО по отношению к Юго-Восточной Европе до крайности схожа со стратегией, проводившейся Австро-Венгрией в XIX и в начале XX века. И в то время, и теперь явные стремления к захвату чужих территорий и нарушение основных принципов международного права маскируются разговорами о преследовании, якобы, высших цивилизацион-ных и культурных целей".

Один из идеологов этого направления, Беньямин Калай, подчеркивал "невозможность сосуществования (курсив мой - К.М.) духовного мира Юго-Восточной и Западной Европы", а баварский историк Якоб Фалмерер в своих трудах призывал к решительной расправе с "наследниками Византии".

Параметры такого уничтожения, а также его геополитические цели, не мудрствуя лукаво, обозначали военные. Так, начальник Австро-Венгерского Генерального Штаба, генерал Бек, в меморандуме, датированном декабрем 1915 года, подчеркивал, что "стратегический ключ к Балканам находится скорее в Косово и Македонии, чем в Константинополе. Кто будет владеть этими областями, обеспечит себе военно-политическое превосходство и в Юго-Восточной Европе". Турки, напоминал он, овладели Балканами после битвы на Косовом поле (1389), а не после падения Константинополя (1453). Вот почему, настаивал Бек, в орбите Австро-Венгрии должны быть удержаны Косово и Македония - "даже ценой большой войны"; однако для достижения этих стратегических целей следует вывести из игры фактор сербской силы.

Меморандум Бека, написанный в начале XX века, как видим, во многом является ключом к событиям, развернувшимся на Балканах в последнее его десятилетие. Достаточно взглянуть на размещение сил НАТО после лета 1999 года, чтобы убедиться в этом. И хотя нити процесса теперь сходятся не к Австро-Венгрии, цель его остается той же. Терзич справедливо определяет ее как стремление создать в Юго-Восточной Европе давно запланированную систему маленьких государств-сателлитов, располагающих одинаковыми силами и испытывающих постоянное недоверие к своим соседям. Как говорят американцы, без "локальной силы регионального масштаба", каковой здесь исторически являлась Сербия, ставшая не только не нужной, но и - со своей устойчивой "византийской" и пророссийской ориентацией - даже опасной, едва лишь в качестве глобальной цели Запада вновь обозначилось продвижение на Восток.

Исторически отношение западных держав к Сербии/Югославии всегда было прагматичным и циничным. В годы Первой мировой войны, когда Англия и Франция увидели в ней сильного союзника но борьбе против Германии, Австро-Венгрии и Турции, в Европе, на очень короткий срок, воцарился настоящий культ сербов, чью доблесть воспевали и чьи воинские подвиги прославляли.

После "Версаля" в качестве противовеса поверженной, но по-прежнему опасной Германии было создано (1918) крупное балканское Королевство сербов, хорватов и словенцев, в пользу которого были принесены в жертву - временно, как показало будущее - и цели создания независимой Македонии. По мере того, как грозовые тучи вновь начинали сгущаться над Европой, дипломатические игры вокруг Югославии интенсифицировались. Гитлер добивался, по крайней мере, невмешательства "сербской силы" в его действия и в 1941 году, перед нападением на СССР, предложил Белграду пакт о нейтралитете. Но, подписанный в марте 1941 года, он в считанные дни был аннулирован народным восстанием, участники которого вышли на улицы югославской столицы под лозунгами: "Боле рат него пакт!" "Боле гроб него роб!" ("Лучше сразиться, чем с пактом смириться!", "Лучше лежать в гробу, нежели быть рабу!").

Тогда-то, в апреле 1941 года, и последовала операция "Кара" - страшная бомбардировка Белграда. Одна из бомб попала в зоопарк, и хищники разбежались но городу, зловеще символизируя то, что вскоре должно было обрушиться на маленькую бесстрашную страну. Факт этот произвел огромное впечатление на Уинстона Черчилля, который, выражая свое восхищение сербами (опять Европа, нуждаясь в них, снимала перед ними шляпу!), комментируя разрыв Югославии с Трехсторонним пактом и восстание 26-27 марта 1941 года, заявил: "Ранним утром этого дня югославская нация обрела свою душу... Патриотическое движение рождается из гнева доблестной и воинственной расы при виде того, как слабыми правителями и грязными интригами стран Оси предается их страна".

Бесстрашная дерзость Югославии сыграла огромную роль в дальнейшем ходе Второй мировой войны, о чем Европе, а уже тем более России никогда не следовало бы забывать: фашистская Германия вследствие начала "Кары" оказалась вынуждена отложить план Барбаросса с 16 мая на 22 июня, а впоследствии должна была держать здесь 37 дивизий, которые не могла отвести даже под Сталинград. Но Югославия и дорого заплатила за эту дерзость - не только бомбежками, скорым и неотвратимым поражением и последовавшей за ним гитлеровской оккупацией, но и, самое страшное, детонированной ею гражданской войной, жестокой междоусобицей, продолжением которой явились и события 1990-х годов. Стремясь, для достижения своих геостратегических целей, к де-монизации сербов, Запад настойчиво отрицает такую связь. Однако не зная, хотя бы вкратце, о том, что происходило на Балканах в середине века, невозможно с достаточной мерой объективности судить и о том, что произошло в его конце.

Югославия капитулировала 17 апреля 1941 года, но уже 10 апреля от нее отложилась Независимое Хорватское государство, руководимое лидером фашистской организации усташей, "поглавником" Анте Павеличем. Возложив на сербов и их упрямство ответственность за обрушившиеся на Югославию несчастья, НХГ, в состав которого вошла и Босния, заключило военный союз с Гитлером и Муссолини, с которыми и разделило Югославию. Раздел этот, конечно, был марионеточным, так как бал правила, разумеется, Германия, за ней шла Италия, которой уже 17 мая 1941 года Павелич оказался вынужден уступить большую часть Далмации. Свои права предъявила и другая союзница Гитлера - Венгрия, завладевшая Баранией и частью Словении. Остальная часть Словении была разделена между Германией и Италией. Это не помешало усташам воевать в составе гитлеровских войск, в том числе и под Сталинградом, но самое главное - они получили карт-бланш на расправу с сербами, которой воспользовались вполне, своими изощренными и ритуализованными зверствами подчас шокируя даже немцев, не говоря уже об итальянцах.

Стоит заметить здесь, что, вопреки довольно распространенному заблуждению, усташами были не только хорваты, но и боснийские мусульмане (именно они изображены в знаменитом романе Вука Драшковича "Нож"), в НХГ именовавшиеся "цветом хорватской нации". Объяснение этому лежит в самой доктрине хорватского фашизма, корни же сербско-хорватского конфликта уходят очень глубоко в историю, к той разделительной линии между Западной и Восточной Римской империей, которая получила имя "линии Феодосия" и которую, например, авторы вышедшей в 1997 году в Берлине книги "От войны до войны" Вальтер фон Гольдендах и Ханс-Рюдигер Минод считают едва ли не первопричиной всех балканских бед.

Действительно, линия эта всегда кровоточила, а кроме того, что особенно важно, она рассекла живое тело только начинавших закрепляться на Балканах славян, так что "протохорваты" оказались по западную ее сторону, а "протосербы" - по восточную. С дальнейшим расхождением частей распавшейся великой Pax Romana, а в особенности - по мере конфессионального оформления этого расхождения, "латинская" и "византийская" части некогда единого этноса начинают сталкиваться все более непримиримо - так же как Рим, теперь католический, и православный Константинополь, которому, в качестве центра православного мира, наследовала Москва.

Латинизация исходно славянского богослужения по западную сторону "линии Феодосия" осуществлялось методами очень жестокими (вплоть до клеймения раскаленным железом и пожизненного заточения священников, продолжавших служить на славянском языке). Однако различия касались не только богослужения. Хорватия все больше тяготела к Западной Европе - ив привычках внешней жизни, и в политическом укладе своих городов, эталоном для которых являлись итальянские города, управляемые местной знатью; Сербия оставалась страной крестьян-воинов, чьим политическим идеалом являлись богопомазанные цари, подобные Стефану Первовенчанному и Душану Сильному.

Это общецивилизационное расхождение, по линии которого произошло размежевание двух формирующихся этносов, психологически имело гораздо большее значение, чем даже различие вероисповеданий. Сколь бы ни было велико значение православия для сербской идентичности, история свидетельствует: Стефан Первовенчанный получил свою корону из рук Папы Гонория III, перед которым ходатайствовал о том старший брат Стефана, великий сербский святой царевич Савва. В этом первый король сербов ничуть не отличался от первого короля хорватов, Томислава. Такова была политическая система средневековой Европы, в которой обеспечить свою легитимность сербское государство могло лишь по благословению Папы, и св. Савва, как видим, легко пошел на это из соображений национально-государственной целесообразности. Но это была чистая прагматика, за которой не стояло никакой мистики "Европы", болезненного желания отождествиться с ней, снедавшего хорватов и являвшегося несущей структурой их национальной ментальности.

Данную особенность уже после Второй мировой отметил хорватский политик эпохи Тито, Душан Биланджич: "Знаете, чем обычный хорват отличается от обычного серба? Убеждением, что он не проживет, если его страна не будет представлять собой часть Европы и мира. Меньше пяти миллионов хорватов живет в самой Хорватии, более трех миллионов - в диаспоре. Поэтому сон, идефикс хорвата - войти в Европу. В Сербии тенденции изоляционизма куда более сильны, там уже 200 лет сражаются сторонники проевропейских и антиевропейских тенденций. У сербов другой менталитет, они не ищут исторических попутчиков".

Эта особенность хорватского национального сознания оформилась уже в XVI веке, когда Балканы (за исключением Черногории) оказались поделены между Австро-Венгрией и Турцией и когда Вена, дабы защитить себя от постоянно угрожавших ей нападений турок, создала (1578) хорошо укрепленную оборонительную полосу протяженностью около 1000 км и шириной от 30 до 100 км (так называемую Vojna Krajina), идущую от Лики на Адриатическом побережье в Далмации на север и восток, через Словению и Венгрию, вплоть до устья Дуная, и фактически прекратившую свое существование лишь в 1881 году. Хорватия оказалась разделенной этой "стеной" на две части: гражданскую, управляемую национальным духовенством и нобилями (знатью), и военную, управляемую из Вены. Последняя расселила на территории Краины сербов, уже имевших репутацию отличных воинов; это было некое подобие балканских казаков - вольные хлебопашцы, за свою воинскую службу получавшие земельный надел и податные льготы, что, естественно, вызывало раздражение хорватского крестьянства. Так что довольно быстро первоначальный смысл, который хорваты "Мирной Краины", то есть граждански управляемой части своей страны, вложили в лестное для себя самообозначение Antemuralem Chrstianitatis (буквально - передовая, предстенная часть христианской цивилизации), подразумевая противостояние Европы туркам, заменился другим: противостояния "наследникам Византии".

Не зная об этом тяжелом историческом наследии в сербско-хорватских отношениях, нельзя по-настоящему понять и природу усташского хорватского национализма, который заявил о себе уже в конце XIX века и более всего был связан с именем Анте Старчевича (1823-1896). Французский историк Жерар Бодсон так характеризует его: "Он - творец хорватской национальной доктрины и мечты о создании Хорватии - могущественнейшего государства на Балканах. Это хорватское государство должно стоять на двух главных принципах: на союзе с Австро-Венгрией и на антисербском расизме. Старчевичу мы обязаны фантастической идеей, согласно которой хорваты - иранского происхождения, следовательно, "арийцы". Он первым написал, что единственное лекарство от сербов - "топором по шее", и для "этой нечистой расы каждый есть судья и экзекутор, как для бешеной собаки..." ("Генерал Младич...", соч. цит., с. 101).

Между прочим, и сегодня в Дубровнике есть улица Анте Старчевича, и никого ни в Хорватии, ни на Западе, столь ревностно отыскивающем в Сербии признаки "фашизма", это не смущает. Старчевичу же принадлежит и провозглашение боснийских мусульман наичистейшей частью хорватской расы, которая уже сама по себе, согласно этой доктрине, "является самой древней и самой чистой частью элиты Европы". Как видим, кровь в этой доктрине ставилась намного выше конфессии, что делает особенно позорным сотрудничество Ватикана с усташами. Для последних же лозунг окатоличивания сербов и зверские приемы такого окатоличивания были лишь формой - на мой взгляд, выбранной не без сознательного черного, циничного юмора, - реализации гораздо более глубокой и застарелой сербофобии. Только из глубин этой давней неутолимой ненависти могли родиться дикие слова усташской песни, которые приводит Драшкович в "Ноже": "Мы, усташи, не пьем вина, Кровью сербов чаша полна".

Мир "Ялты и Потсдама" предполагал, что с этим покончено навсегда, хотя самому Анте Павеличу, как и множеству усташей, удалось эмигрировать и обосноваться в Латинской Америке, где они и продолжили разработку доктрины "хорватства" ("hrvatstvo"), которой, как показало будущее, предстояло быть востребованной вновь. Новое рождение государства Югославия, на сей раз в форме СФРЮ, целиком явилось следствием победы антигитлеровской коалиции, в которую сербы внесли огромный вклад. Югославия была в числе государств-учредителей ООН, а с 1948 года опять на 41 год стала баловнем Запада как буфер между блоками и фрондирующая по отношению к СССР страна. С приближением конца последнего пробил час и для Югославии. Для нее, как и для Советского Союза, переломным стал 1989 год - год падения Берлинской стены, "бархатных революций" в Восточной Европе и роковой "встречи на Мальте". Синхронность событий будет удивительной и далее, и ее не объяснишь одними лишь случайными совпадениями.

По данным Е.Ю. Гуськовой, опирающейся на оценки Штаба верховного командования СФРЮ, с конца 1989 года "управление событиями в Югославии осуществлял уже преимущественно иностранный фактор". Все дальнейшие "гуманитарные" обоснования конструировались ad hoc, к тому же даже без тени намека хоть на какую-либо объективность.

Разумеется, речь не идет о планомерной и гладкой реализации "заговора"; но в том, что сильное государство на Балканах, к тому же имеющее одну из самых сильных армий в Европе, стало в пост-ялтинском мире излишним, сходится большинство писавших о балканских событиях последнего десятилетия XX века, независимо от их собственного отношения к отдельным участникам этих событий. Главное было запустить процесс, а там уже зашевелились все скелеты, которых так много накопилось в балканском шкафу. Те, кто запускали этот процесс, безусловно, знали об их существовании - ведь событиям-то предстояло развернуться "на Балканах... на третьем адовом дне, где человеческой надежде только снится спокойствие, такое недостижимое". Так писал югославский (македонский) писатель Славко Яневский, представляя советскому читателю свой известный роман-трилогию "Миракли". Писал в один из ноябрьских дней 1989 года, когда часы истории уже начали отсчитывать последние месяцы жизни и СССР, и СФРЮ. Скоро, очень скоро фантастические реалии его романа, где действуют живые мертвецы, хранящие память обо всем, что приключилось с ними за четырнадцать веков, снова обретут плоть.

Балканы - хрестоматийно известное, заповедное место преданий о таких мертвецах, и, наверное, только здесь могло произойти событие, которое описывает в своей книге Тим Джадак, когда группа театральных деятелей организовала, уже в разгар трагедии распада, своеобразный хэппенинг в Белграде. По его улицам прошелся актер, загримированный под Тито, и люди обращались к нему как к реальному, живому персонажу: кто-то падал на колени, другие плакали и говорили, что будь жив маршал, ничего подобного не случилось бы с Югославией, третьи упрекали его. У вокзала аккордеонист, приветствуя процессию, заиграл популярную мелодию времен Тито. Сами участники акции были ошеломлены и даже испуганы, увидев до какой степени прошлое никогда не умирает на Балканах.

Итак, на Западе прекрасно знали, нар в каком котле начинают нагнетать. Именно поэтому у истоков процесса (и здесь тоже можно говорить о полной аналогии с тем, что происходило в СССР) Запад остерегался полного распада Югославии. По крайней мере, США, Англия и Франция первоначально выступали за сохранение ее целостности, стремясь лишь к разрыхлению и такому ослаблению федерации, которые создали бы ниши для проникновения сюда элементов внешнего управления. Это представлялось делом тем более легким, что - опять-таки, как и в СССР, - "штурм и натиск" демократии, попытки стремительного и директивного внедрения парламентаризма европейского образца на деле обернулись подъемом региональных националистических движений, руководимых лидерами авторитарного типа.

Исключением явились разве что Словения и Македония. Что же до Хорватии и Боснии и Герцеговины (а именно здесь сразу и развернулись войны), то их национализм сразу же оказался окрашен в узнаваемые усташские цвета. Отрицать это, как делает большинство (к счастью, не все) западных исследователей и наблюдателей, - значит сознательно игнорировать очевидные исторические факты. К сожалению, приходится сделать обоснованный вывод, что, по большей части, СМИ выполняли задачу идеологического и информационного обеспечения политики, целью которой, после периода колебаний, а в особенности в связи с уже очевидным крахом СССР, теперь являлся демонтаж Югославии. А поскольку таковой, конечно же, был невозможен без выведения из игры Сербии, союзники выбирались в полном соответствии с известной рекомендацией Генри Киссинджера в "Дипломатии": "Америке потребуются партнеры в деле сохранения равновесия в ряде регионов мира, и этих партнеров не всегда придется выбирать исходя из одних лишь моральных соображений".

Что и говорить, Франьо Туджман, поднявший над Загребом шахматный флаг усташского НХГ, и лидер боснийских мусульман Алия Изетбегович, в свое время отбывавший наказание за участие в военных действиях на стороне немцев, автор фундаменталистской "Исламской декларации", разумеется, были выбраны в качестве таковых отнюдь не "из моральных соображений".

Путь к войне

20-22 января 1990 года в Белграде состоялся XIV-й и, как оказалось, последний внеочередной съезд Союза Коммунистов Югославии, на котором делегации Хорватии и Словении покинули зал. СКЮ фактически самораспустился и прекратил свое существование. А уже 24 января начались антисербские выступления в автономном крае Косово, где в столкновениях погибли 19 человек. Напряжение возрастало также в Хорватии, Словении, Боснии и Герцеговине. Уже 4 февраля 1990 года в Войниче (административном центре одной из общин Книнской Краины в Хорватии) было объявлено о возможности образования здесь Сербского автономного края, и это стало ответом на стремительно возраставшее давление неоусташского национализма хорватов.

24-25 февраля 1990 года состоялось первое общее собрание партии Хорватское демократическое Содружество, на котором ее лидер Франьо Туджман заявил буквально следующее: "НХГ не было только квислинговским образованием и фашистским злодеянием, но и выражением исторических чаяний хорватского народа".

С этим заявлением в новое качество переходил процесс послевоенного возрождения хорватского национализма, который, как это всегда бывает и как это было и в СССР, "дебютировал" обострением вопроса о языке еще в 1967 году, когда группа хорватских писателей выступила с заявлением о том, что хорватский и сербский языки не суть одно и то же и потому не пристало говорить о сербско-хорватском языке. Одновременно было заявлено, что Сербия эксплуатирует экономически более развитую Хорватию ( Эта последняя тема также излюблена националистами всех мастей и активно будировалась в распадающемся СССР. А я вспоминаю, что, будучи зимой 1992 года в Испании, те же речи слышала и в Каталонии. До сих пор у меня хранится листовочка из Барселоны с броским выкриком: Espana nos roba! "Испания нас грабит!". Однако Каталония и Страна Басков по-прежнему пребывают в Испании, что лишний раз наводит на мысль об управляемости процессов распада ставших "лишними" стран).

В 1971 году Тито обратился к нации с вопросом: "Хотим ли мы снова получить 1941 год?" Вопрос, стало быть, стоял достаточно остро еще при жизни Тито, как никто другой своей харизмой цементировавшего федерацию. С начала же последнего десятилетия события понеслись вскачь. Еще в июне-августе 1989 года (опять поразительная синхронность с событиями, происходившими в то же самое время в СССР) из Конституции Хорватии было выброшено положение о сербском языке как языке сербов в Хорватии. Здесь в апреле 1990 года к власти пришло победившее на выборах Хорватское демократическое Содружество (ХДС) во главе с Туджманом. Одним из первых его шагов стало принятие (декабрь 1990 года) новой Конституции Хорватии, в которой ее сербское население объявлялось национальным меньшинством. Формулировка же прежней Конституции, согласно которой Хорватия являлась государством хорватского и сербского народов, была изменена. Теперь Хорватия стала государством лишь хорватов. Но и этого было мало. Для полноты своей реализации "hrvatstvo" (центральная идея в программе Туджмана и возглавляемого им ХДС) требовало гораздо более радикальных шагов.

Таким шагом и стала объявленная ХДС стратегия национального примирения ("pomirba"); суть ее сводилась к тезису, согласно которому исторической национальной ошибкой являлось то, что в годы Второй мировой войны усташи и коммунисты оказались по разные линии фронта, - тогда как им следовало бы вместе бороться против сербского доминирования. Идея эта развивалась усташскими эмигрантами в Латинской Америке еще за 20 лет до распада СФРЮ. Вывод отсюда было сделать нетрудно: стало быть, главную ошибку совершили коммунисты, которые вместо того, чтобы поддержать Гитлера и усташей в их терроре против сербов, заодно с последними партизанили в горах.

Поднятие усташского флага над Загребом как государственного флага утверждающейся на таком преемстве новой Хорватии довершило картину, и итальянская "Манифесто" с немалыми основаниями писала позже о Туджмане (последнему, между прочим, принадлежит не раз цитировавшиеся прессой слова: "Слава богу, я не женат ни на сербке, ни на еврейке", которые, тем не менее, не произвели никакого скандала в международном сообществе и не изменили его пристрастий на Балканах): "Жестокий неофашист, который начал свою деятельность с того, что сравнял с землей братское кладбище в Ясеноваце, уничтожив оставшиеся там помещения югославского музея, посвященного памяти жертв усташского геноцида. И на первом же съезде своей партии призвал вернуться на родину покинувших ее в 1945 году усташей".

Ясеновац - страшный лагерь смерти на территории усташского НХГ, в котором в годы войны, кроме сербов (они составляют большинство из погибших 800 тысяч), были зверски убиты также десятки тысяч евреев и цыган и который был единственным из всех фашистских лагерей подобного типа, основанным и управляемым не немцами, - являлся "пунктиком" Туджмана. Еще до начала военных действий он опубликовал в Хорватии книгу "Bespuca" ("Беспутье"), где ревизовал - в сторону уменьшения, конечно, - статистику жертв Ясеноваца. Известно, как бурно реагирует Запад на аналогичные попытки ревизии статистики жертв Холокоста, и потому, естественно, было бы ожидать хотя бы минимально сходной реакции и в данном случае. Однако ее не последовало, как не помешала туджмановской Хорватии в складывающейся ситуации остаться фавориткой Запада и странная идея ее лидера, в целях избавления хорватов от того, что он именовал "комплексом Ясеноваца", превратить мемориал в бывшем лагере смерти в общий памятник как жертвам усташей, так и им самим.

Напрасно сербы взывали к общей, еще недавно такой безусловной памяти о войне против Гитлера и его союзников. Мир уже пересекал тот рубеж, за которым на первый план для Запада выдвигались задачи устроения нового международного порядка, невозможного без налаживания прочных отношений с объединенной Германией. А она тоже жаждала освобождения от "комплексов", и ей это было - разумеется, дозированно и под контролем - позволено. Память о гитлеровском геноциде народов была скорректирована таким образом, что таковым теперь представал только Холокост. О нем Германии забывать не только не позволяют, но и постоянно гальванизируют эту тему (недавний пример - скандал с золотом Третьего рейха в швейцарских банках, который многие наблюдатели интерпретируют как попытку "взнуздать" слишком уж самоуверенный швейцарский нейтралитет), позволяющую держать Германию на коротком поводке на тот случай, если в ней опять начнет слишком сильно заявлять о себе "тевтонский дух". В порядке компенсации было позволено забыть об уничтожении славян и коммунистов; более того, уничтожение последних стало вообще представать едва ли не заслугой, и сербы внезапно увидели себя демонизированными в двойном качестве - и как славяне, сопротивлявшиеся Гитлеру, и как "большевики". В ответ на все свои напоминания об усташах, к которым слишком явно возводила свое родословие новая Хорватия, они слышали только насмешки.

В новое качество вступал процесс, в 1985 году детонированный Рональдом Рейганом, который, произведя в мире бурный скандал, возложил венок в день 40 годовщины великой Победы на немецком военном кладбище в Битбурге, открыв тем самым процесс частичной декриминализации фашистской Германии. Сейчас об этом, так нашумевшем тогда, жесте уже многие забыли, но именно он значится в начале пути, приведшего через 5 лет к тому, что в Сербии назвали союзом четвертого рейха с восставшим из пепла усташским государством. А затем - к повторению в апреле 1999 года гитлеровской операции "Кара" авиацией НАТО, в составе которой участвовали и самолеты немецких "люфтваффе", впервые со времен Второй мировой войны взлетавшие с аэродромов Германии.

Германия и Ватикан (что делало призраки Второй мировой войны особенно реальными) сразу же заняли резко прохорватскую позицию и, по мнению также и ряда западных исследователей, несут огромную долю ответственности за кровавое развитие событий на Балканах. Выходя далеко за пределы того, что дозволялось его саном, папский советник по делам беженцев в 1992 году ни много ни мало обозвал сербов "нацистами", которые стремятся установить "чистую расу", ни словом не обмолвившись ни об этнических чистках, которые устраивали хорваты и мусульмане, ни, тем более, об усташах и странных способах преодоления Франьо Туджманом "комплекса Ясеноваца".

А Стипе Месич откровенно рассказывает: "Мне хотелось увлечь идеей распада Югославии тех, кто обладал весомым влиянием в Европе - Геншера и Папу. С Геншером я встречался даже три раза. Он помог мне получить аудиенцию у Папы. И тот, и другой согласились, что было бы лучше, если бы СФРЮ перестала существовать" (цит. по: Нина Васильева, Виктор Гаврилов, "Балканский тупик. Историческая судьба Югославии в XX веке". М., Гея Итэрум, 2000 год, с. 327-328).

Что до Германии, то ее особая роль в балканском процессе 1990-х годов стала общим местом в литературе, посвященной данному вопросу. Прежде всего об этом говорят сами участники конфликта - как хорваты, так и сербы. Как сообщает в своей наделавшей много шума книге "Властелины из тени" белградский публицист Деян Лучич, германская БНД (спецслужбы), в конце 1970-1980 годов возглавлявшаяся будущим министром иностранных дел Клаусом Кинкелем, уже тогда действовала в Хорватии, сумев создать на уровне самых высоких деятелей будущей независимой Хорватии сеть разветвленных связей и в значительной мере направить события в СФРЮ в нужное русло, то есть к ее распаду. В этот круг, по данным Лучича, входил и С. Месич, последний Председатель Президиума СФРЮ Югославии. Да и сами хорваты подтвердили заслуги Германии, запретив демонстрацию в кинотеатрах новой Хорватии фильмов о немецко-усташских зверствах. Огромную популярность приобрела песня "Спасибо тебе, Германия!", заполонившая хорватский эфир.

И благодарить было действительно за что. Так, в Лондонском институте стратегических исследований достаточно широко распространено мнение, согласно которому Германия буквально "изнасиловала" своих союзников, добиваясь раскола СФРЮ, и сознательно провоцировала войну на Балканах.

Точку зрения генерала Младича на особую роль немцев среди "богов войны", как называет он закулисных режиссеров зловещего процесса, разделяет и уже упоминавшийся Жерар Бодсон. Он констатирует: "Из-за проекта европейского единения, ставящего целью сохранение мира в своем доме, но больше всего из-за невыносимого давления Германии, стремившейся ускорить дезинтеграцию Югославии и быстрее, любыми путями получить признание новосозданных государей - Хорватии, Словении, Боснии, - Европа, откровенно говоря, толкнула Югославию в гражданскую войну... Европа и первая из всех стран Германия способствовали возникновению и развитию войны".

Точка зрения, согласно которой следовало Германию немного "подкормить" - в лице которой хотели иметь надежного и управляемого партнера в Европе, а это было невозможно без удовлетворения хотя бы некоторых из ее амбиций (Не следует забывать, что именно "голодание" Германии, не получавшей в Европе и мире соответствующей ее весу сферы влияния, во многом лежит у истоков двух мировых войн. Со свойственным им прагматизмом американцы учли этот исторический опыт), - победила и в колебавшихся вначале США. Судьба Югославии была предрешена. Оставалось дать процессу ее расчленения соответствующее обеспечение, каковым и стал миф конца XX столетия о "великосербском фашизме". Идеологическая кампания была проведена так агрессивно, оперативно и умело, что миллионы людей в мире и сегодня искренне полагают, будто война началась лишь по вине воспитанных на "кровожадной" поэзии Негоша, всегда неуемных сербов (Сегодня ставить знак равенства между сербами и эсэсовцами стало своего рода хорошим тоном, признаком респектабельности в Европе. Притом делают это люди, самый статус которых, казалось бы, обязывал их и к объективности, и к простому знанию фактов, не укладывающихся в благообразные схемы, с помощью которых Европа облегчает свою совесть. Так, новый депутат Европарламента от Швеции, Марит Паулсен, очень популярная у себя в стране, где ее именуют "мама-Швеция", вздыхает, проводя параллель с судьбами детей эсэсовцев: "Страшно быть ребенком врага, ребенком дьявола. Сегодня страшно быть сербским ребенком!"), без всякого повода набросившихся на своих миролюбивых и жаждущих национально-культурного плюрализма соседей, вынудив последних к самообороне и, в конечном счете, сецессии.

То, что эта умилительная картинка никак не подтверждается ходом реальных событий и даже буквально выворачивает его наизнанку, сегодня, похоже, мало кого заботит. Война в Боснии и Герцеговине, а затем в Косово отодвинула на задний план начало пути к войне. А ведь события того, такого недавнего, но уже изрядно подзабытого прошлого неопровержимо свидетельствуют: если бы призрак усташско-германского союза не материализовался буквально в мгновенье ока и на глазах (еще помнивших прикосновение усташского ножа) ошеломленных сербов, нового схождения на "третье адово дно", весьма вероятно, удалось бы избежать.

Демонический миф о Сербии, созданный западной пропагандой, утверждает, что единственной причиной кровавого разворота событий на Балканах в последнем десятилетии XX века стало "великодержавное" ее стремление любой ценой удержать стремящиеся к сенцессии части федерации. Это, в общем-то, совершенно естественное для любого государства стремление само по себе было сочтено чудовищным преступлением; однако в тень были задвинуты факты, говорящие скорее об обратном, о том, за что в Югославии многие укоряли и до сих пор укоряют Милошевича - о недостатке упорства в отстаивании целостности Югославии, что многие наблюдатели объясняют тайным стремлением лидера Сербии "скорректировать" границы рыхлой СФРЮ и сделать ее более компактно-сербской (аналогию являли некоторые русские национальные движения той же эпохи, да и солженицинский проект "обустройства России" построен на таком же основании). В качестве подтверждения ссылаются и на его некие тайные договоренности с лидером Словении Миланом Кучаном, а позже - на такие же переговоры с Туджманом о разделе Боснии и Герцеговины.

Как бы то ни было, весь ход событий, начиная с 1990 года, показал, что главной силой сопротивления распаду были сербы не самой Сербии, но те, кто оставался на отделяющихся территориях (а это - 3 млн. из общей численности сербов в СФРЮ, 8 млн.) и кто снова увидел над собой усташский нож. Точно так же весь ход событий неопровержимо свидетельствует о том, что именно отказ международного сообщества в праве на самоопределение тем (в подавляющей части сербам, хотя были представители и других "нетитульных" народов), кто ни под каким видом не соглашался остаться на отделяющихся территориях, можно считать первопричиной конфликтов. В этом смысле генезис воины в Хорватии и Боснии и Герцеговине был таким же, как и в отделившихся республиках бывшего СССР, но опирающимся на еще более жестокие воспоминания. Любой, кто наблюдал развитие югославского кризиса с момента его вступления в острую фазу, не мог не обратить внимания на разительное несходство развития ситуации в Словении и Хорватии - тем более разительного, что сепаратистский процесс развивался в обеих республиках параллельно и норою даже синхронно.

Уже в 1990 году Союз коммунистов (СК) Словении, позже трансформировавшийся в Партию демократического обновления, объявляя в своей программе о "словенской весне", выдвинул лозунг: "СК Словении - за конфедеративную Югославию" и настоятельно подчеркнул право республики на отделение (его назвали "раздружением") и суверенитет.

Хорватия же, в принятой в декабре 1990 года Конституции в ст. 140 провозгласила: "Республика Хорватия остается в составе СФРЮ до нового соглашения югославских республик или до тех пор, пока Хорватский сабор не примет другого решения". В этой же статье дальновидно утверждалось право Хорватии защищать свою целостность - проблема краинских сербов уже остро давала о себе знать, и поэтому принимались превентивные меры.

Одновременно - 25 июня 1991 года - обе республики заявили о своей независимости и начали процедуру сецессии (отложения) от Югославии. При этом на торжествах, состоявшихся по этому случаю в Любляне, присутствовали австрийский и швейцарский консулы, что было прямым вызовом Белграду и столь же откровенным поощрением Любляны в тот момент, когда она, без согласования с Белградом, приступила к проведению акции, которую авторы одного из самых относительно объективных исследований по проблеме последних войн на Балканах определили как "пощечину, заведомо предназначенную вызвать жесткую реакцию" (Jasminka Udovicki and James Ridgeway, ed. "Burn this nouse. The making and unmaking ot Yugoslavia". Durham-London, 1997; p. 159). Речь идет о так называемой "border action", то есть о замене указателей "Югославия" на границах с Италией и Австрией на указатели "Словения". Именно эта "акция на границе" послужила формальным поводом для начала войны между Белградом и Любляной, получившей имя "десятидневной". Она трактовалась СМИ как попытка Милошевича военной силой удержать непокорную республику - попытка, отбитая героическим словенским народом. В реальности же все выглядело несколько иначе.

И хотя мнения историков по этому вопросу разительно расходятся (одни утверждают, что военных действий вообще не было, другие говорят о "затяжных боях"), на мой взгляд, правы, скорее, первые. Речь шла скорее об имитации войны, весьма похожей на действия Горбачева в Литве. Словения потеряла 9 человек, югославская армия (ЮНА) - по разным оценкам, от 40 до 44. И это при том, что контингент ЮНА, дислоцированный на этот момент в Словении, составлял около 20 тысяч. Кроме того, были направлены дополнительные контингенты: один из Южной Сербии и другой из Хорватии. Ясно, что, будь у Белграда серьезные намерения, отряды территориальной самообороны, хотя и хорошо организованные, вряд ли бы устояли против одной из лучших армий Европы. Да и сама статистика потерь убедительно говорит о том, что боев как таковых не было.

А уже 7 июля на острове Бриони состоялась встреча представителей ЕС, руководства Словении и Хорватии, членов Президиума СФРЮ, председателя Союзного Исполнительного Вече, министра внутренних дел и Союзного секретаря по народной обороне. Итогом стали декларация о мирном разрешении югославского кризиса и принятие трехмесячного моратория на реализацию решения о выходе Словении из состава СФРЮ. Однако уже 20 июля начался вывод ЮНА из Словении, что означало признание ее независимости де-факто.

Вот почему широко бытует мнение, согласно которому Милошевичу нужна была такая имитация военной активности для поддержания его репутации в сербском народе как сторонника целостности Югославии; в действительности же он полагал, что уход Словении создаст более благоприятные условия для реализации проекта Великой Сербии, то есть объединения всех сербов в одном государстве - в чем, собственно говоря, не было ничего "шовинистического", как то упорно подавалось на Западе. По другим сведениям, инициатором движения частей ЮНА к границам Словении был премьер-министр СФРЮ Анте Маркович, хорват по национальности, еще надеявшийся на сохранении целостности Югославии.

В любом случае, именно отсутствие сколько-нибудь значительного сербского населения в Словении (всего 2,2%) определило сравнительно мягкий характер ее ухода. Это, в свой черед, свидетельствует о том, что главной причиной разворачивания жестоких конфликтов на территории Хорватии, а затем и Боснии и Герцеговины стало упорное нежелание признать право на определение своей судьбы за теми сербами, которые проживали в СФРЮ за пределами собственно Сербии, в первую очередь в Хорватии и Боснии.

Земли Краины, сербское население которой, вследствие описанной выше истории его складывания, всегда отличалось воинственным и независимым характером, в состав Хорватии (НХГ) вошли при Гитлере. И, очевидно, возымевшей самые трагические последствия для будущего ошибкой Тито следует считать оставление в силе этого решения. Для того чтобы память о жестоких этнических чистках военного времени ожила в сознании местных сербов, требовалось совсем немного. Сразу же после прихода к власти Туджмана и его ХДС сербы Краины поставили вопрос о культурной автономии. Принятие в декабре 1990 года повой Конституции, лишавшей сербов статуса государствообразующего народа, и низведение их до положения национального меньшинства, резко обострили ситуацию. Начались увольнения сербов с работы (поголовные - из силовых структур), руководители сербского культурного общества (СКО) "Зора", провозгласившего своей целью "защиту культурного наследия сербов в Социалистической Республике Хорватии, особенно на стыке Лики, Далмации и Боснии", были арестованы хорватскими властями. В г. Даруваре две партии - правящий ХДС и Инициативный комитет по созданию Хорватской демократической партии - распространили циничный текст-плакат, предназначенный помочь хорватам распознавать среди соседей "пятую колонну", то есть сербов. Предлагалось узнавать их по употреблению сербских слов. "по нежеланию отказаться от родительного падежа", по направленности их телевизионных антенн на восток и многому другому. Появились надписи: "Запрещен вход ЮНА, четникам и собакам". В Пакраце, маленьком городке, расположенном в пятнадцати километрах южнее Дарувара, стены были исписаны лозунгами: "Сербы, убирайтесь из Хорватии!". Поднятие 25 июля 1990 года усташского "шахматного" флага стало рубежом, за которым последовали первые столкновения сербского населения Краины и хорватской полиции.

Непосредственным поводом для столкновений стала попытка запретить референдум, проводимый сербским населением, а также отказ жителей сербских сел устанавливать новые хорватские флаги с символикой НГХ периода Второй мировой войны. В конце июля 1990 года в местечке Србо (или Срб) в Лике в присутствии 150 тысяч человек было сформировано Сербское национальное вече как единственный легитимный орган сербов в Хорватии. В августе среди сербского населения был проведен референдум, а в декабре 1990 года после принятия хорватской Конституции, сербы провозгласили создание Сербской автономной области Краины (САО) и приняли Устав.

Нельзя не обратить внимания не только на разительное сущностное сходство, но и на почти полную (а иногда и полную, как мы увидим ниже) синхронность процесса, развивавшегося в Краине, с тем, что происходило в это же самое время в Приднестровье - отчасти также и в Абхазии. Повсюду на этих маленьких территориях новый, пост-ялтинский миропорядок испытывался на полноту соответствия его реальной стратегии лозунгам защиты демократии, приоритетности прав человека и народов. Результат повсюду оказался катастрофическим, но особо гипертрофированные масштабы эта катастрофа приобрела в Югославии; то, что надвигается буря, было ясно уже в те дни, когда Словения, с ничтожными человеческими потерями для себя, осуществила искомое ею "раздружение" (так Словения предложила, золотя пилюлю, обозначить отделение от Федерации). Было очевидно, что в Хорватии события пойдут по иному сценарию, и поэтому главная вина за пролитую здесь, а затем и в Боснии и Герцеговине кровь ложится не на Сербию и, конкретнее, Милошевича (хотя и они совершили ряд ошибок и даже преступлений - могло ли быть иначе в гражданской войне?), а на США и Европу, которые, поколебавшись вначале, уже к концу 1991 года заняли односторонне пристрастную позицию, даже не находя нужным выслушать сербскую сторону, а затем прямо вмешались в конфликт - чего удалось (пока!) избежать и Абхазии, и Приднестровью.

Итак, 16 августа 1990 года созданное краинскими сербами национальное вече приняло решение о проведении референдума по вопросу об автономии сербов в Хорватии; в ответ хорватские власти заявили, что воспрепятствуют референдуму "всеми средствами правового государства".

17 августа, в ответ на ночное нападение "отряда особого назначения" на милицейский пост в Бенковце, сербы изымают оружие у резервного милицейского состава и возводят баррикады на транспортных путях. Этим событием практически началось "сербское восстание" в Книнской Краине.

Требования Союзного исполнительного вече (СИВ), во главе с Анте Марковичем, к хорватским властям не препятствовать плебисциту сербов, а к сербскому населению Краины - убрать баррикады, ни к чему не привели. Было ясно, что стороны идут к военному столкновению. Для сербов Книнской Краины войти в состав Хорватии на предложенных условиях было немыслимо; для Хорватии же значение Книна, крупного узла всех железнодорожных линий далматинского побережья, определялось прежде всего тем, что от него зависела столь важная для адриатической республики туристическая индустрия. Вот почему Туджман потребовал "вернуть книнский район под контроль Загреба". Однако сделать это мирным путем, не идя ни на какие уступки сербам (а именно отказ от каких-либо уступок составлял принципиальную основу краинской политики Загреба), было уже невозможно.

Уже к началу 1991 года самовооружение сербских общин можно было считать совершившимся фактом; въезды во все города и села с преобладающим сербским населением были заблокированы и контролировались вооруженными отрядами самообороны. Началось формирование собственных силовых структур: 4 января 1991 года решением Исполнительного вече Сербской автономной области Краина было создано МВД Краины. Соответственно, президент Республики Хорватии Франьо Туджман принял решение о создании Вече по народной обороне и защите конституционного порядка Республики Хорватия. Оно сразу же приобрело огромную силу, по сути, присвоив себе всю полноту власти в военной области. Когда 31 января военный трибунал в Загребе отдал распоряжение об аресте Мартина Шпегеля, министра обороны Хорватии, в связи с причастностью к афере с нелегальным ввозом оружия, Вече народной обороны Хорватии, отвергло эти обвинения, и Шпегель так никогда и не был арестован.

Попытка Президиума СФРЮ вмешаться в процесс оказалась безуспешной: 9 января им был издан Указ о расформировании всех нерегулярных вооруженных формирований и о передаче оружия, нелегально ввезенного в страну, ближайшим учреждениям или частям ЮНА, однако Словения и Хорватия решительно заявили, что не допустят его реализации на своих территориях. 17 января состоялась встреча делегаций Словении и Хорватии в Мокрицах, где была достигнута договоренность о сотрудничестве в делах обороны и безопасности. С учетом дальнейшего развития событий, эту роль Словении можно считать достаточно двусмысленной и в чем-то сходной с ролью Прибалтики: будучи лидером "раздружения", она, с минимальными человеческими потерями, воспользовалась плодами, причем в период войны в Боснии и прямо в денежном выражении, уничтожения федерации, которое другие оплатили огромной кровью: одна лишь сербско-хорватская война унесла, по разным оценкам, от 20 до 30 тысяч человеческих жизней, не говоря уже о приближающемся к полумиллиону (по иным оценкам - примерно миллиону) числе беженцев.

20 января, 11 дней спустя после Указа СФРЮ, на предвыборном собрании ХДС заместитель председателя Президиума СФРЮ Степан (Стипе) Месич сказал, что Хорватия через торговые связи вооружила свою полицию, что она взяла курс на самооборону и что единственные нелегальные военизированные формирования в Хорватии - это те, которые сформированы сербами в Книнской Краине. 24 января 1991 года органы военной прокуратуры ЮНА в Хорватии сделали еще одну попытку обуздать процесс, взяв под стражу значительное число лиц, подозревавшихся в организации и вооружении нелегальных военизированных формирований. Одновременно Президиум СФРЮ издал уведомление об обязательной демобилизации резервного состава милиции в Хорватии, мобилизованного после создания Вече народной обороны. В ответ на это хорваты развернули полицейские силы в и так уже лихорадочно возбужденном Пакраце.

В том же месяце сербы под руководством одного из лидеров национальной самообороны (в западной литературе принято наименование "парамилитарные отряды") Милана Мартича овладели важным районом Плитвицкого национального парка. 31 марта хорватская полиция попыталась отбить его, при этом в завязавшейся перестрелке были убиты один хорват и один серб. Части ЮНА были выдвинуты в район Плитвицких озер, но ситуация уже окончательно выходила из-под контроля. Мартич требовал от Милошевича передачи вооружения отрядам самообороны, а похороны убитого Райко Вукадиновича прошли под знаком устрашающих воспоминаний об усташах. Как сказала на похоронах одна женщина, "в 1941 году было почти то же самое. Похоже, что все это снова повторится".

Что до Хорватии, то здесь, неделю спустя после событий, все хорватские граждане, способные носить оружие, были призваны записаться в Добровольческие отряды Национальной защиты. Звучали лозунги: "Всё для Хорватии! Все для Хорватии!"

Ответ сербов был адекватным: еще 19 марта все общины САО Краины приняли решение о выходе из Республики Хорватия, а 1 апреля Исполнительный совет Национального вече САО Краины принял решение о присоединении Краины к Республике Сербия и о том, что на территории Краины действуют законы Республики Сербия и Конституция Югославии. В этих условиях предотвратить войну можно было только одним способом: признать за сербами Краины такое же право на самоопределение, как за хорватами, но это исключали как сама Хорватия, так и Европа (хотя чуть позже, именно сформулировав устами одного из политиков тезис "если делима Канада, то делим и Квебек", эта североамериканская страна сумела не допустить распада). "Европейское сообщество, взяв на себя роль арбитра в разрастающемся национальном пожаре, изначально исходило из свершившегося факта распада югославской федерации..." ("Югославия в огне", соч. цит., с. 114). И что сыграло, как и в случае распада СССР, особо роковую роль, оно исходило из уравнивания внешних границ федерации и внутренних - между составляющими ее субъектами.

Тезис о нерушимости внутренних границ единого государства, приравнивание их статуса к статусу границ международных в сложившихся условиях делал абсолютно фарисейским пожеланием "мирного и демократического" самоопределения Хорватии, а затем и Боснии и Герцеговины, с их многочисленным сербским населением и его памятью о недавнем геноциде. Это было прямое "приглашение к войне", и оно было принято обеими сторонами.

Конфликт охватывал все большую территорию: стычки начались уже и в сельских местностях Восточной Хорватии, где центром сербского неповиновения стало Борово Село под Вуковаром. В середине апреля впервые была применена артиллерия - группа хорватов под командованием Гойко Шушака, впоследствии министра обороны Хорватии, выпустила три ракеты по Борову Селу, а в ночь на 1 мая в него попытались войти 4 хорватских полицейских, которые были застрелены. На следующий день попытку повторила целая группа, в завязавшейся перестрелке погибли 12 хорватов и 5 сербов. В село вошла ЮНА, но она уже представала здесь второстепенной силой. Инициативой завладели "парамилитарные отряды", в том числе прибывшие из самой Сербии: "Тигры" Желько Ражнатовича (Аркана) и "Четники" Воислава Шешеля. Влияние их было очень велико, позиции, как и у четников периода Второй мировой войны, радикально националистичны, а действия достаточны круты. Те эксцессы жестокости, которые имели место и с сербской стороны (что, отнюдь, не отменяет ее исторической правоты "по крупному счету", как такие же эксцессы движения антифашистского Сопротивления не отменяли его правоты) в основном, связаны именно с деятельностью этих групп. То, однако, что для Запада она одна оказалась достаточной для того, чтобы нарисовать демонизированный образ сербов-нацистов", говорит само за себя.

Его выбор был продиктован соображениями "большой политики", а потому был пристрастен до крайней степени. С) каких критериях демократии, о какой объективности могла идти речь, когда глаза и уши закрывались на устроенные 3 мая в Задаре и Шибенике сербские погромы, а также на выступление Франьо Туджмана в Трогире (5 мая), в котором он призвал к переводу предприятий на выпуск военной продукции и к бунту против ЮНА? Ответом на призыв 6 мая стали демонстрации в Сплите и нападения на ЮНА, в ходе которых один военнослужащий погиб и несколько было ранено.

В ответ союзный секретариат по народной обороне издал уведомление, в котором подчеркнул, что ЮНА будет отвечать огнем на любое нападение на личный состав, подразделения и объекты армии. 12 мая 1991 года краинским сербам было предложено высказаться на референдуме по вопросу о том, хотят ли они стать частью Республики Сербия и, таким образом, остаться в Югославии. В западной печати, в соответствии с духом двойных стандартов, этот референдум был осмеян "как фарс, прикинувшийся демократией" (Тим Джадак), и, разумеется, политики не собирались хоть сколько-нибудь считаться с выраженной на нем волей краинских сербов. Зато с трепетным уважением восприняли прошедшее 19 мая 1991 года в Хорватии голосование за "суверенное и независимое государство". Хотя, но свидетельству того же Джадака, когда толпы шли по улицам с криками: "НХГ! НХГ!", даже и у иных хорватов бежали мурашки по коже.

Что до чувств сербов, то их выразил Младен Йович, лидер повстанцев Борова Села: "Все выглядит так, как если бы хорватскими лидерами стали те же самые люди, что зверски убивали сербов во время войны ... мы не хотим, чтобы нами правили такие люди".

28 мая началось многодневное заседание Сабора Хорватии, в повестке дня которого было принятие ряда законов в связи с отделением от Югославии, подкрепленное выразительным жестом: на стадионе в Максимире состоялся смотр Сбора гвардии как ядра будущей хорватской армии. Присутствовали высшие власти Хорватии и Стипе Месич, председатель Президиума СФРЮ. После этого можно было уже и предъявлять территориальные требования к Югославии. 17 июня Хорватская партия права обнародовала Июньскую хартию, в которой выдвинула требование "обновления (!) и восстановления НХГ на всей исторической и этнической территории с восточными границами: Суботица - Земун - Дрина - Санджак - Которская бухта". Очерченная граница далеко выходила за пределы республики Хорватия, означала практическое включение в нее всей Боснии и Герцеговины, частей Воеводины, Черногории и Сербии и, по сути, действительно свидетельствовала о стремлении не только к выходу из Югославии, но к восстановлению именно государства Анте Павелича. Однако и это не изменило вектора симпатий Запада.

25 июня, одновременно со Скупщиной Словении, Сабор Республики Хорватии единогласно принял декларацию о провозглашении самостоятельной и суверенной Республики Хорватия и приступил к осуществлению отделения от Югославии. Была принята и хартия о правах сербов и граждан других национальностей, однако, в воцарившейся в республике атмосфере неоусташского национализма ее, разумеется, всерьез никто не воспринял. 26 июня последовал ответ СИВ, оценившего решения Словении и Хорватии как незаконные. Издано распоряжение о запрете на установление пограничных пунктов на территории СФРЮ, а федеральные пограничные службы и ЮНА уполномочены ликвидировать эти пункты и установить контроль за государственными границами СФРЮ.

Что касается Словении, дальнейшее известно: вооруженные столкновения ЮНА и сил Территориальной обороны Словении в Орможе и близ Езерского, блокировка дорог бойцами Территориальной обороны по всей Словении, "десятидневная война", вывод частей ЮНА из Словении. Иначе развивались события в Хорватии.

Уже в середине июня хорватское руководство приступило к проведению крупномасштабной операции по борьбе с отрядами самообороны сербов, которые были созданы практически во всех пунктах сербских автономий - в Сербской Краине, Восточной Славонии, Западной Славонии, Баранье и Западном Среме. После провозглашения декларации о независимости руководство Хорватии объявило федеральный закон о военной службе недействительным и приступило к формированию собственных вооруженных сил, численность которых с июня но август 1991 года возросла в 6 раз (с 20 до 120 тысяч).

Шел интенсивный процесс их вооружения - на основе как закупок за рубежом, так и налаживания военного производства на республиканских заводах. По сообщению газеты "Народна армия", из-за рубежа Хорватией были получены средства ПВО, аналогичные имевшимся у ЮНА; а позднее - малые переносные ракетные системы американского производства типа "Стингер".

Тем не менее, после ожесточенных летних сербско-хорватских столкновений в треугольнике Осиек - Вуковар - Винковцы, а также в Придунайской Хорватии к середине августа, сербы при поддержке ЮНА завладели примерно 15% территории Хорватии. И тогда хорватское руководство пошло, но сути, уже на формальную реабилитацию и легализацию усташества. В республику был разрешен въезд усташей из стран латинской Америки, Австрии, Германии, и страхи сербов, связанные с первыми заявлениями Туджмана, обеляющими НХГ Анте Павелича, материализовались в полной мере.

Опубликованы документальные данные, согласно которым, захваченных в плен сербов усташи, опьяненные реваншем, сажали на кол, выкалывали им глаза, отрезали уши, живыми бросали в шахты ("Югославия в огне", соч. цит., с. 189).

Тем не менее, ни по одному из этих фактов не возбуждено дело Гаагским трибуналом, что позволяет, даже с формально-юридической точки зрения, считать его наследником той линии на коллаборацию с бывшими союзниками Гитлера, которую повели на Балканах в конце XX века и Запад, и - к нашему сожалению и стыду - Россия.

* * *

Примечательно, что уже 28 июня ЕС, направивший в Югославию миротворческую министерскую "тройку" - Жака Поса, Джани де Микелиса и Ханса Ван ден Брука, - принимает решение заморозить всякую экономическую помощь Югославии. Это было начало политики санкций, диктовавшейся вполне прагматичными и достаточно циничными мотивами: ведь до обстрелов Вуковара и Дубровника артиллерией ЮНА (а именно они выдвигались в качестве ударных аргументов тем самым "мировым сообществом", которое в начале 1990-х всеми, включая Россию, признавалось неким высшим арбитром и которое Кондолиза Раис, помощник нового президента США по национальной безопасности, теперь назвала "иллюзорным") еще оставались месяцы, а угроза санкций уже замаячила на горизонте. Было ясно также, кто станет их жертвой: разумеется, сербы, но никак не хорватские националисты, напротив, правильно истолковавшие значение жеста как выдачу им своеобразной индульгенции на все последующие действия, каковы бы они ни были.

Разумеется, в этих условиях переговоры и не могли привести ни к какому сколько-нибудь значимому результату. А 1 июля ситуацию взорвало убийство Иосипа Рейхл-Кира, молодого шефа полиции в Осиеке (Восточная Славония). Рейхл-Кир отличался умеренными взглядами и вполне искренне стремился к мирному урегулированию споров с сербами. Убийцей его, согласно большинству источников, был не серб, а хорват Антун Гуделя, эмигрант из Австралии; поручение же ему было дано крайним хорватским националистом Вранимиром Главашем, объединившим хорватских экстремистов в тайную армию в районе Осиека. Они ненавидели Кира за его миролюбие, а также - и это, конечно, еще важнее - за то, что он, как им стало известно, собирал на них досье.

Тотчас же весь состав ХДС объявил (по крайней мере, в Восточной Славонии), что мира с сербами быть не может. И это, конечно, дает основание считать убийство Рейхл-Кира продуманной провокацией хорватской стороны, а не поступком экстремиста-одиночки. Сербы ответили тем, что потребовали от Милошевича дать им вооружение. В г. Глина, в 40 км к югу от Загреба, сербские радикалы, "четники", со своей стороны сделали все, чтобы разрушить единство пользовавшейся поддержкой гражданского сербского населения Хорватской Демократической Партии (ХДП). Раздуть же огонь взаимного недоверия было здесь тем легче, что именно в Глине в 1941 году усташи за один день уничтожили 800 сербов, зверски растерзанных и сожженных в местной православной церкви.

Разумеется, в обстановке, сложившейся после убийства Кира, никакого позитивного отклика со стороны краинских сербов не встретило предложение Комиссии Сабора Хорватии о защите и равноправии народов и народностей, о расширении политической и территориальной автономии. По этому предложению сербы в Хорватии являлись суверенным народом со всеми правами, кроме права на отделение. Но это предложение повисло в воздухе: было уже слишком поздно. А последовавшая 1 августа кровавая расправа сил МВД и Сбора народной гвардии над сербами г. Даля положила конец всяким разговорам на эту тему.

К сентябрю 1991 года боевые действия распространились уже почти на всю территорию Хорватии. Контроль сербских сил и самообороны и ЮНА был установлен почти над 40% Хорватии, вследствие чего руководство последней поставило вопрос о сербской агрессии. Оно было поддержано в этом Западом и РФ, не взирая на то, что сербы защищали территорию, на которой проживали сотни лет и которую буквально залили своей кровью в годы Второй мировой войны.

Сегодня довольно многие склонны считать тогдашнее упорство краинских сербов ошибкой: ведь, в конечном счете, им пришлось вообще покинуть землю, на которой они проживали в течение почти четырех веков, к тому же предварительно вновь заплатив страшную цепу кровью. Но можно ли и впрямь говорить об ошибке? Не думаю. Во-первых, весь ход дальнейших событий, дух крайнего национализма, утвердившийся в Хорватии, позволяют с основанием предположить, что все обещания, выданные, заметим, лишь под давлением сербского сопротивления (как это было и в Приднестровье), с окончанием такого сопротивления были бы благополучно забыты, а во-вторых - и это еще важнее, - мало кто из сербов мог предположить, какой будет эта война. Готовились к одному из многих, сходных с уже пережитыми, внутрибалканскому конфликту, в действительности же столкнулись с принципиально иным. Тим Джадак пишет в этой связи, выражая широко распространенный на Западе взгляд на события сербско-хорватской войны 1991-1992 годов: "ЮНА, а затем армии краинских и боснийских сербов полагали, что они сражаются в одной из традиционных балканских войн. Они упорно отказывались понять, что со времен 1914 года война как таковая получила дополнительное измерение - международное мнение, управляемое телевидением и другими СМИ" ("The Serbs...", p. 184).

Слово "управляемое" здесь является ключевым. Разумеется, сербы прекрасно понимали роль международного общественного мнения, но вот к чему они действительно оказались совершенно не готовы - так это ни к тому, что оно, утратив даже подобие независимости, будет лишь прикрытием прямой политической, а затем и военной агрессии Запада, ни к тому, что управляться через СМИ международное общественное мнение будет таким образом, как это произошло на деле, а именно: что "цивилизованное сообщество" сознательно закроет глаза на откровенно усташские реминисценции новой Хорватии и столь же откровенно станет смеяться над попытками сербов воззвать к общей памяти о войне против Гитлера. Словом, они оказались не готовы - это и не удивительно, ибо в подобной жесткой форме они с таким новым качеством новой эпохи столкнулись первыми - к тому, что конец ялтинско-потсдамского мира станет означать именно ревизию той самой памяти, к которой они безнадежно взывали. Геополитические замыслы Третьего рейха в их сердцевине, которой являлись Drang nach Osten и строительство Mittel-Europa (Центральной Европы), вновь оказались востребованы, и потому работа западных СМИ целенаправленно была сосредоточена на разрушении всех психологических установок и представлений, способных актуализации подобных замыслов помешать.

Разумеется, в этих условиях потребовался новый объект демонизации, каковым и были выбраны сербы. И чем отчаяннее они стремились напомнить о своих заслугах во Второй (как, впрочем, и Первой) мировой войне, тем более ожесточенному давлению и поношению со стороны Запада подвергались - как раз за то, что, верные алгоритму своего исторического поведения, снова могли встать на пути реализации планов атлантического союза, в который, в полном соответствии с рекомендациями адмирала Мэхена, удалось включить и Германию, наконец-то из соперницы англосаксонского мира превратившуюся в его союзницу.

Разумеется, такого рода пропагандистская работа лишь очень условно опирается на реальные факты. И в данном случае эта истина снова подтвердилась самым убедительным образом, о чем говорит прежде всего то, что начавшаяся именно с событий в Хорватии демонизация Белграда и лично Слободана Милошевича весьма мало соотносилась с реальным ходом событий. Очень многие сербы решительно утверждают, что как раз Белград и Милошевич, в конечном счете, бросили краинских сербов на произвол судьбы.

По словам Шешеля и полковника Милана Миливоевича, председателя Ассоциации ветеранов войны, "парамилитарные отряды" вначале действительно создавались по решению и при поддержке Милошевича, но затем оказались брошены на произвол судьбы. Причиной тому считают начавшиеся примерно в марте 1991 года - или даже еще раньше, в июле 1990 года тайные переговоры Милошевича и Туджмана о разделе Боснии и Герцеговины. Имели ли они место реально?

Начало нового века ознаменовалось решением правительства Хорватии о закрытии в архивах сроком не менее чем на 30 лет нескольких тысяч магнитофонных кассет с записями разговоров покойного президента Франьо Туджмана с различными политиками, в том числе и с Милошевичем. Решение это, принятое в канун запланированного визита в Загреб высоких представителей Гаагского трибунала, вызвало немало комментариев в прессе; вновь возникла версия раздела Боснии и Герцеговины по взаимной договоренности двух президентов. В подкрепление ее ссылаются на то, что среди частично опубликованных материалов есть и такие, которые подтверждают существование договоренностей Милошевича и Туджмана о взаимной поддержке в охране некоторых лиц, именуемых преступниками периода боснийской войны.

История этих переговоров изобилует детективными подробностями. И хотя до сих пор никто не доказал вполне достоверно их реальность, есть основания думать, что такие переговоры о разделе были - коль скоро, повторяю, они имели место, - одной из причин невнятных действий ЮНА, положение которой на территории Хорватии резко и стремительно ухудшалось. 22 июля 1991 года на заседании Президиума СФРЮ в расширенном составе было принято Заявление о неприменении силы для разрешения разгорающегося конфликта. Хорватия, однако, оговорила принятие Заявления безусловным возвращением ЮНА в гарнизоны, но и этого хорватскому руководству показалось мало. И на пресс-конференции Франьо Туджман сделал, можно прямо сказать, подстрекательское заявление: "Население должно быть готово, возможно, и к всеобщей войне за оборону Хорватии". Оно резко контрастировало со словами Милошевича: "Сербия не воюет", и этих слов до сих пор не могут простить ему многие краинские и боснийские сербы, считая, что именно они развязали руки хорватской стороне.

20 августа 1991 года хорватские отряды территориальной обороны блокировали два небольших гарнизона ЮНА в Вуковаре. В их действиях активное участие принимали военизированные группировки ("парамилитарные отряды") Добросава Параги, которого даже западные журналисты именовали неонацистом и в отряды которого, по большей части, вливались прибывающие из-за рубежа усташи. 21 августа председатель кризисного штаба Восточной Славонии и Бараньи Владимир Шеке оповестил общественность, что югославская армия лишается снабжения электроэнергией, водой и продовольствием. Международное общественное мнение безмолвствовало, на что позже в беседе с итальянскими журналистами Ратко Младич, в 1991 году командующий 9 корпуса ЮНА в Книне, указал как на вопиющее проявление политики двойных стандартов. 25 августа казармы были блокированы и в Сплите, а 27 августа Белград обратился в Министерский Совет ЕС с просьбой повлиять на хорватские власти с тем, чтобы они прекратили террор против сербов. Просьба осталась без ответа.

В сложившейся ситуации сербам оставалось действовать самостоятельно, и 24 сентября 1991 года части ЮНА (390 БМП с резервистами, 400 танков и 280 других моторизованных единиц) через плодородную равнину, окружающую Вуковар, двинулись на город. Этот день и можно считать началом войны, хотя сама операция началась 3 сентября (командовал генерал Панич). Она имела специфический характер: не было ни одного крупного сражения, однако в течение двух месяцев город обстреливался из сотен орудий различного калибра, с самолетов, а также с военных судов, бросивших якорь на Дунае. Гражданское население - и сербы, и хорваты - пряталось по подвалам.

И лишь после того, как город был разрушен, танки и нехота двинулись вперед, почти не встречая сопротивления: соотношение атакующих и обороняющихся было 30 или даже 50 к 1, в зависимости от направления атаки. Означало ли это, что Хорватия, так тщательно готовившаяся к войне и так хорошо вооружаемая, оказалась к ней не готова? Многие беженцы из Вуковара утверждали иное: по их словам, Туджман сознательно, в целях пропаганды, пожертвовал городом, в котором погибли 2300 человек и тысячи были ранены, и около 60 тысяч стали беженцами. Версия представляется слишком уж циничной и хитроумной, однако начавшаяся война предлагала и не такие загадки.

Еще более непонятным было поведение сербской стороны. Она немало проиграла в пропагандистском плане при осаде Вуковара - осаду нельзя не признать жестокой; более того - в начале октября ЮНА начала обстрел знаменитого Дубровника, города-памятника, охраняемого ЮНЕСКО и излюбленного места отдыха немецких туристов. Особой стратегической необходимости в этом не было, зато реакция западного общественного мнения была предсказуема и, хотя обстрел вовсе не имел массированного и регулярного характера (а некоторые эксперты утверждают; что обстрелов вообще не было), не замедлила последовать. При этом, разумеется, был полностью проигнорирован тот, упоминавшийся даже в западной печати факт, что хорваты преднамеренно размещали снайперов на крепостных стенах, окружающих историческую часть города, чтобы провоцировать сербов на шокирующий мировую общественность обстрел именно этой части. Тем временем в Краине господствовал хорватский террор: Госпич (здесь было убито около 80 сербов - притом гражданских лиц), Дарувар, Карловац, Вировитица, Сисак, Огулин - все эти точки на карте уже осенью 1991 года окрасились кровью сербов, и сотни тысяч их бежали от репрессий, воскрешавших самые страшные страницы Второй мировой войны. Но об этом западные СМ И молчали, тогда как антисербская истерия нарастала.

Тем более странными и непоследовательными выглядели действия руководства Югославии. Добыв победу под Вуковаром такой дорогой ценой (город пал 20 ноября 1991 года, и вернувшиеся в Белград части ЮНА прошли под специально сооруженной в честь этого триумфальной аркой, многие получили награды и повышения), оно уже 23 ноября согласилось с планом Сайруса Вэнса, уполномоченного представителя ООН. План Вэнса предусматривал вывод ЮНА из Хорватии, возвращение беженцев, создание полиции на мультиэтнической основе и разоружение краинских сербов. Три последних условия, в сложившейся ситуации, были абсолютно невыполнимы; что же до первого, то Белград приступил к его исполнению. Это вызвало крайне негативную реакцию краинских сербов, которую Милошевич проигнорировал. И хотя поставки оружия из Сербии в Краину через Боснию продолжались, в целом краинские сербы оказались предоставлены своей участи.

* * *

Мотивы такого решения сложны и до сих пор интерпретируются по-разному. Ясно, однако, что помимо нарастающего давления Запада и предполагаемых закулисных игр с Туджманом, немалую роль сыграли тяжелые процессы, развивавшиеся в югославской армии. Победа под Вуковаром, овладение полуостровом Превлака, господствующим над стратегически важной Которской бухтой, - все это был фасад, за которым царили хаос, внутренние распри и, что самое печальное и самое непривычное для сербов, отсутствие высокого боевого духа. Сколь бы ни было неприятно говорить об этом, но истину отрицать невозможно, особенно когда речь идет о вещах, во всеуслышание и с большим прискорбием уже признанных самими югославскими военными и политиками высокого ранга.

Увы, сербские (то есть не краинские и не боснийские) сербы не хотели воевать. Борис Йович, председатель Президиума Югославии, в дни начала войны констатировал: "Ключевым условием и для ведения мирных переговоров и для ведения войны - этих двух параллельных процессов - является исполнение в стране воинской повинности. Мы хотели для начала призвать около пяти тысяч. Но ответ был ужасающим: призыв оказался выполненным на двадцать пять процентов. Мучительно говорить об этом..."

Резко увеличилась эмиграция молодежи (притом даже из самой Краины, а затем из Боснии) с целью избежать призыва, практиковались и другие, самые причудливые формы уклонения, притом даже и среди краинской и боснийской сербской молодежи. Разумеется, это не ускользнуло от пристального взора "богов войны", оценивавших возможный потенциал югославского сопротивления. И, после согласия Милошевича на вывод ЮНА из Хорватии и размещение здесь "голубых касок", он был сочтен достаточно слабым для того, чтобы начать форсированную подготовку к признанию Словении, Хорватии, а затем БиГ и Македонии, то есть к закреплению фактического расчленения СФРЮ де-юре. Дипломатическая активность на этом направлении достигает температуры кипения, и при этом интересы сербов игнорируются уже самым грубым и откровенным образом.

Еще 23 октября 1991 года на Конференции по Югославии, проходившей в Гааге, ее председатель, министр иностранных дел Великобритании лорд Каррингтон представил новый проект ЕС о будущем югославском государстве, в котором было исключено ранее принятое положение о действии специального статуса конкретно для сербов в Хорватии. И это - несмотря на то, что руководство Югославии представило факты политики геноцида, проводимой хорватскими властями по отношению к сербскому населению. А уже 29 октября министры иностранных дел стран ЕС в Брюсселе объявили о решении ввести экономические санкции, если Сербия до 4 ноября не примет предложение лорда Каррингтона. Санкции и были введены 7 ноября 1991 года, одновременно с совещанием НАТО в Риме, на котором был создан Совет НАТО по сотрудничеству со странами Восточной Европы. СССР присоединился к санкциям в части эмбарго на поставки вооружений.

Как и Запад, он проигнорировал принцип по крайней мере равной ответственности, а также конкретную сложность ситуации и то, что не далее как 3 ноября хорватские военизированные группировки разорили 18 беззащитных сербских сел на территории Западной Славонии, учинив показательную этническую чистку. Среди убитых было пятеро детей в возрасте до 5 лет. И хотя формально СССР еще существовал (этой его призрачной жизни оставался ровно месяц), было ясно, что как фактор международной силы он уже прекратил свое бытие. Разумеется, "концерт мировых держав" делал отсюда свои выводы. Позже Альфред Шерман, бывший советник Маргарет Тэтчер, создавший вместе с нею Центр политических исследований в Лондоне, говоря о возникновении антисербского фронта, объединившего англосаксонские страны, Германию и ислам, констатировал: "Была бы, как раньше, сильна и авторитетна Россия, никогда бы Германия не посмела раньше всех признать независимость Хорватии и Словении. После этого шага Бонна и началась война..."

Ну, во-первых, война, как мы видели, началась раньше, а во-вторых, несмотря на верность этого утверждения по сути, оно несколько сгущает краски в том, что касается персональной ответственности Германии. Да, последняя не скрывала своих целей и напористо поддерживала своего былого союзника, Хорватию (за что удостоилась от Туджмана звания "респектабельной военной силы"); но что заставляло другие западные державы идти у нее на поводу? Разумеется, осознание единства фундаментальных целей в пост-ялтинском мире и незначимость чьих-то там воспоминаний о том, кто и по какую линию фронта находился во Второй мировой войне, - всей этой "лирики", столь ничтожной в глазах серьезных людей, "богов войны". Самоуничтожение СССР/России в качестве великой державы лишь окончательно развязало им руки. Случайность ли, что еще в августе 1991 года (опять удивительная синхронность), то есть еще даже до Вуковара и Дубровника, события в которых стали формальным поводом к антисербской истории и введению санкций, произошло событие, о котором Жерар Бодсон пишет: "Без тени сомнения можно присудить награды за несознательность и безответственность участникам 14 Конференции Европейской демократической унии, собравшей в Париже в августе 1991 года лидеров демократических, либеральных и консервативных партий Европы, глав правительств, министров и представителей Хорватии, Словении и Боснии и Герцеговины, которые без колебаний высказались за независимость этих трех югославских республик".

Между прочим, это респектабельное собрание имело свою мрачную, откровенно фашистскую "тень", певшую вполне в унисон с Европейской демократической унией. Вот только если на поверхности сербов клеймили нацистами, то в подполье (не слишком, впрочем, потаенном), призывая добровольцев помочь Хорватии (генерал Младич оценивает их численность примерно в 13 тысяч), сражающейся с "безобразным чудовищем сербо-коммунизма", откровенно отсылались к прецеденту борьбы иностранных добровольцев СС против Красной армии.

Пункт вербовки размещался в интегристской (интегристами именуются правые католики - последователи кардинала Лефевра, не принявшие постановлений Второго Ватиканского Собора; в вопросе о Сербии, однако, и интегристы, и Ватикан оказались едины) церкви Сент-Никола де Шардонне в Париже, тесно сотрудничавшей с парижским хорватским приходом, вокруг которого группировалось немало бывших усташей. Листовки, распространявшиеся при поддержке в том числе и Национального фронта Ле Пена, были достаточно красноречивы: "Товарищ! Во имя защиты тысячелетней идентичности мужественного хорватского народа мы призываем тебя влиться в ряды национальных сил, объединившихся в армию европейских добровольцев. Подобно твоим немецким, австрийским, бретонским, итальянским, венгерским, словацким, словенским... товарищам, помоги нам в начавшейся героической борьбе. Как это делали вчера твои ровесники на равнинах Украины или Белоруссии, в болотах Померании или песках Курляндии (курсив мой - К.М.), в свой черед сразись во имя спасения европейского гения и культуры".

Вспомним, как бурно реагировало несколько лет спустя европейское, да и французское общественное мнение на антисемитские выпады того же Ле Пена, для которого оказался закрыт доступ в Страсбург. А вот в случае Сербии, несмотря на откровенные отсылки апологетов Хорватии к прецеденту СС - по никем еще не отмененному вердикту Нюрнбергского трибунала, преступной организации, - Франция промолчала.

Впрочем, все эти психологические нюансы абсолютно второстепенны по сравнению с главным. Главное же заключалось в том, что начавшееся после крушения "Ялты-Потсдама" строительство нового миропорядка востребовало в качестве органического элемента этого строительства не только немецкие планы Первой и Второй мировых войн (в их восточной части, разумеется), но и доведенную Третьим рейхом до наиболее чудовищного выражения, но исторически также присущую Западу как целому политическую практику создания стран - и далее народов-изгоев. Наряду с Ираком, Югославия оказалась полем огромного эксперимента по отработке технологии конструирования таких изгоев.

Предав свою многовековую роль, которая, в международном плане, как раз и состояла в недопущении подобной политики как универсальной, более того, присоединившись к санкциям и против Ирака, и против Югославии, Россия выпустила из бутылки джинна, жертвой которого, возможно, падет и сама, коль скоро ее перестанет надежно прикрывать ядерный щит. Тогда же, в начале 1990-х годов, она своим решением окончательно открыла путь к переходу всего разворачивавшегося на Балканах процесса в новое качество.

9 ноября 1991 года, то есть буквально на следующий день после введения санкций, Президиум СФРЮ предпринял отчаянную попытку предотвратить неизбежное и направил Совету Безопасности ООН письмо, в котором просил о немедленном направлении миротворческих сил ООН в Хорватию. 27 ноября Совет Безопасности принял резолюцию N 721 о необходимости такого направления, но уже 1 декабря, на совещании стран "шестерки" в Венеции, еще до формального признания отделяющихся республик, было объявлено, что "Югославия в прежнем виде больше не существует". 2 декабря Совет министров ЕС решил, что экономические санкции будут применены только в отношении Сербии и Черногории, и тем самым свой полный смысл раскрыло принятое 19 ноября (напомню, это день падения Вуковара) решение Совета Министров ЗЕС о направлении кораблей Франции, Великобритании и Италии в Адриатическое море. Их функцией теперь становилось обеспечение непроницаемости блокады очередной "страны-изгоя".

Запад сделал свой выбор. И уже 5 декабря Хорватский Сабор отозвал Степана Месича из Президиума СФРЮ. По этому поводу Месич произнес исторические слова: "Спасибо за оказанное мне доверие бороться за интересы Хорватии на том участке, который был мне поручен. Думаю, я выполнил задание - Югославии больше нет" ("Hronologia krize ugoslovenske drziave // Raspad Yugoslavije produzetak ili kraj agoniae". - Beograd, 1991, Русский перевод опубликован в книге "Югославия в огне, Документы, факты, комментарии", М., 1992).

Германия официальное заявление о признании независимости Словении и Хорватии сделала в декабре 1991 года, и тогда же, 17 декабря, на заседании министров иностранных дел стран-членов ЕС, была принята Декларация о признании независимости тех югославских республик, которые выдвигают такое требование.

В ответ на это 19 декабря 1991 года население Краины провозгласило Республику Сербская Краина (РСК). Скупщина Краины приняла постановление, согласно которому на территории РСК должна была действовать Конституция Югославии; и поскольку такое самоопределение краинских сербов произошло еще до формального признания Хорватии, никаких оснований считать сепаратистами именно их и только их не было. Как не было таких оснований и в аналогичных ситуациях на советском, а затем постсоветском пространстве. Однако и в данном случае права меньшинства оказались попранными.

25 января 1992 года Рубикон был перейден: Хорватия и Словения получили признание ЕС, Германия же признала их еще 23 декабря 1991 года. Об этом роковом шаге в сентябре 1995 года, после окончательного падения СФРЮ, немецкий политик Петер Глоц писал в журнале "Дас Нойе Гезельшафт"; "Неоспорим факт, что первым агрессивным фактом в бывшей Югославии явилась сецессия, и особенным грехом стало признание шовинистической Хорватии без международных гарантий автономии для хорватских сербов... Не надо забывать также, что бомбардировке Вуковара сербами, которая считается началом военных действий на Балканах, предшествовало зверское убийство хорватами в этом городе свыше тысячи мирных сербов".

О последнем, однако, все предпочитали не вспоминать - все, включая, к сожалению. и Россию, которая, напрочь позабыв об усташской дивизии на собственных просторах, со своим признанием опередила даже США. Ее поведение было столь же алогично, сколь логичным было поведение Германии - последняя столбила свое место в новом мировом порядке, кроившемся не без ее старых лекал. Но на что рассчитывала Россия, с рвением, достойным лучшего применения, буквально взрывая созданные трудами прежних поколений свои весьма прочные позиции на Балканах? Ведь даже о признании Македонии (провозгласившей свою независимость 21 ноября 1991 года), с которым не спешил Запад, опасавшийся осложнений с Грецией, его, театрально прижимая руку к сердцу, просил президент Ельцин. Просил политик, отказавший в законном праве на самоопределение народам Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья. И просил, заметим, глава государства, руководители которого вообще-то традиционно понимали исключительное, известное еще с древности и подтвержденное событиями в Косово геостратегическое значение македонского плацдарма.

Римляне, напоминал в свое время австрийский генерал Бек, для того, чтобы завладеть Балканами, прежде всего начали войну в Македонии. Косово показало, что и здесь Pax Americana следует по стопам Pax Romana. И президенту России следовало бы тревожиться за судьбу своей страны в условиях бурной экспансии "Четвертого Рима", а не споспешествовать его утверждению. Разумеется, абсурдная эта линия поведения России в балканском вопросе мотивировалась заботами о стабильности и мире в регионе. Но воспринимать подобную аргументацию всерьез было затруднительно даже тогда, когда всем разрушительным последствиям такого курса международного сообщества, ревностно поддержанного Россией, еще только предстояло развернуться в полной мере.

Уже сам по себе тот факт, что Хорватия получила международное признание, совершенно не урегулировав вопрос о краинских сербах и не контролируя около 1/3 обозначенной как своя территории, создавал крайне неустойчивую ситуацию, которая никак не обещала прочного мира.

Железнодорожная линия Загреб-Сплит оказалась перерезанной надвое; движение по автостраде Загреб-Сплит также прекратилось, в Задаре и Шибенике, двух больших городах на Адриатическом побережье, из-за незатухающих военных действий спорадически нарушалось водоснабжение. Стремясь вернуть Краину под свой контроль, хорватское руководство на протяжении 1992-1993 годов продолжало вести военные действия малой интенсивности. Зимой и ранней весной 1993 года сербские позиции были атакованы по линии Задар - Белград - Бенковац. Затем последовал обмен артиллерийскими ударами в зоне Бенковац - Масленица - Обровац. В марте на линии огня оказались деревни окрестности Скрадина (Чиста Мала, Чиста Велика, Морполача и Братисковцы). Расстояние между сербскими и хорватскими позициями порою составляло не более 50- 100 м. В сентябре 1993 года хорватские силы атаковали так называемый Медакский карман - группу деревень на адриатическом побережье к северу от Задара. 17 сентября контроль над этой территорией был передан "голубым каскам", по до того она была полностью "очищена" от сербов - беспомощного гражданского населения, не оказавшего никакого сопротивления. Все дома были сожжены, скот вырезан, сельскохозяйственный инвентарь разграблен или безнадежно испорчен, колодцы отравлены - а это, последнее, считается особо тяжелым военным преступлением. В октябре наблюдатели ООН составили целый доклад о событиях в районе Медака, но и до сих пор но изложенным фактам бдительным Гаагским трибуналом не возбуждено ни одного уголовного дела; и не Хорватии, а новой Югославии было отказано в членстве ООН.

А если "окончательное решение" проблемы краинских сербов но усташскому образцу оказалось отложенным на три года, то это отнюдь не по причине доброй воли Хорватии или ее покровителей. Речь шла о выжидании более благоприятной ситуации, каковая и создалась вследствие гражданской войны теперь уже на территории Боснии и Герцеговины.

Боснийский котел

Удивительно, до какой степени профессиональной недобросовестности может доводить политическая ангажированность! Казалось бы, после войны в Заливе, так открыто продемонстрировавшей управляемость и направляемость западной прессы, а тем более электронных СМИ, после событий в Хорватии, где уровень пристрастности Запада поставил под сомнение один из основополагающих принципов римского права "audiator et altera pars" ("да будет выслушана и противоположная сторона"), удивляться уже не приходилось. И все же я была удивлена, обнаружив, что примитивные стереотипы, с сознательным искажением фактов, сконструированные теми же СМИ, способны проникать и в серьезные, казалось бы, исследования.

Так, Стивен Барг и Пол Шоуп, авторы считающейся лучшей книги о войне в Боснии и Герцеговине (Steven L.Burg, Paul S.Shoup, "The war in Bosnia - Herzegovina". Armouk, N.Y.,London, England, 1998), утверждают, что Запад безусловно поддержал в этом конфликте мусульман потому, что они (по крайней мере на словах, осторожно добавляют авторы) выступали сторонниками модели мультикультурализма. Слов нет, мультикультурализм является фетишем современного Запада, особенно США. Хотя сам по себе он явление довольно коварное и вовсе не обязательно предполагает равноправное и, главное, полноценное развитие национальных культур. Напротив, не случайно явившись как спутник глобализма, доктрина эта заведомо отводит большинству из них статус реликтово-этнографический, отказывая в праве на главное: на свободную разработку своих идеалов, создание своих моделей мироздания и мироустройства - вот оно-то, самое главное, без чего нет полноценной жизни культуры, как раз и узурпировано "агентами глобализма", если воспользоваться выражением А.С. Панарина. Тезис о возможности использования НАТО "для защиты западных ценностей", во время войны в Косово озвученный госсекретарем США Мадлен Олбрайт, говорит сам за себя. Так что для лиц, принимающих решения и олицетворяющих Запад как субъект политической воли, высшей ценностью, конечно, является именно глобализм, мультикультурализм же ценен лишь в той мере, в какой способствует, а не препятствует реализации целей последнего.

Но и будь это не так - допустимо ли приносить подобные жертвы на алтарь любезной кому-то абстрактной доктрины? Главное же и самое конкретное состоит в том, что говорить о "мультикультурализме" боснийских мусульман, представляемых Алией Изетбеговичем, - значит откровенно искажать всю картину событий. Подобную позицию, связанную с традиционным исламом, представляли скорее Адиль Зульфикарпашич, выходец из знатной семьи боснийских мусульман, проживавший в Швейцарии, и Мухамед Филиппович, которые в июне 1991 года встретились с лидерами боснийских сербов Радованом Караджичем, Николой Колиевичем и Момчило Краищником и достигли договоренности о сохранении Боснии и Герцеговины в составе Югославии на условиях ее суверенитета и неделимости.

Зульфикарпашич вышел из Партии демократического действия, руководимой Изетбеговичем, и вместе с Филипповичем создал Мусульманскую бошняцкую организацию, за два месяца до выборов 1990 года. Именно она, наряду с Союзом реформистских сил Анте Марковича, а вовсе не партия Изетбеговича, еще во время выборов ноября 1990 года считалась представительницей умеренного направления, нацеленной на сохранение межэтнического равновесия в Боснии и Герцеговине. С ней же вел переговоры Милошевич - правда, недолго, так как партия не получила поддержки влиятельных сил на Западе, не добилась сколько-нибудь впечатляющих результатов на выборах и вскоре сошла с политической сцены.

Что же до победившей ПДД и ставшего фаворитом Запада ее лидера Алии Изетбеговича, то ее платформа изначально не имела ничего общего с мультикультурализмом. В основу ее была положена "Исламская декларация" Изетбеговича, написанная еще в 1970 году и нелегально распространявшаяся среди боснийских мусульман. Ее подзаголовок - "Программа исламизации мусульман и мусульманских народов", и эта программа, едва лишь будучи опубликованной (Сараево, 1990 год), не могла не насторожить и даже не напугать немусульманское население республики. Вот несколько ее принципиальных положений: "...Исламский порядок - это единство религии и закона (курсив мой - К.М.), воспитания и власти, идей и интересов, духовной общности и государства, желания и силы. Будучи синтезом этих компонентов, исламский порядок включает два фундаментальных понятия: исламское общество и исламское правительство. Первое - это сущность, а второе - форма исламского порядка..."

"...Ислам - это идеология, панисламизм - это политика".

"...Исламский порядок может быть установлен только в тех странах, где мусульмане составляют большинство населения... Немусульманские меньшинства в мусульманском государстве пользуются свободой вероисповедания и государственной протекцией при условии соблюдения лояльности к режиму" (курсив мой - К.М.}.

Последний тезис особенно выразителен, как и само слово "режим": совершенно ясно, что, согласно такой программе, устанавливают его мусульмане и только мусульмане, и только они, в сущности, имеют право на государство и власть. И даже на такое чувство как патриотизм - ибо, гласит "Исламская декларация", "в мусульманском мире не существует патриотизма вне ислама".

От остальных же требуется лишь "лояльность к режиму", и такой идеал общественно-государственного устроения, конечно, живо напомнил немусульманской части населения Боснии и Герцеговины принципы организации Османской империи, в которой оно являлось "райей" - стадом. Провозгласить подобные идеалы при том соотношении этноконфессиональных групп, которое на 1990 год существовало в Боснии и Герцеговине, значило намеренно раскачивать конфликт. При этом именно немусульмане составляли большинство (31,4% - сербы, 17,3% - хорваты), хотя и ненамного, но все же превосходящее долю мусульман -43,7%. Общеюгославская идентичность была выражена крайне слабо (югославами себя считали всего лишь 5%), и при довольно широком распространении межнациональных браков (1/4 от общего числа), наименее склонными к заключению таковых были именно мусульмане. А вот наиболее склонными - всесветно ославленные как "шовинисты" и "нацисты" сербы. Уже одно это позволяет предположить не без оснований, что именно на последних, в основном, и держалось то чаровавшее многих многоцветье Боснии и особенно Сараево, о котором тоскует эмигрант-усташ в романе Вука Драшковича "Нож".

"Атеф чуть не прослезился. Что-то в нем оборвалось. Он разнежился, его охватила тоска по родному краю, перед глазами возникли сараевские минареты и мостарские харчевни, магазины и ремесленники, выставившие свои изделия на Башчаршии; он услышал, как они постукивают молоточками по медным сосудам и круглым подносам, представил, как снуют перед магазинами гибкие и воздушные девушки в легких и колышащихся при ходьбе шароварах, увидел парней в низких красных боснийских фесках на головах, ходжей и попов, сербские шапочки и сербских девушек... увидел их собравшимися все вместе, вперемешку друг с другом, как когда-то давно, пока он еще был там и пока не наступило тревожное и страшное время ножей..."

Однако же "время ножей" сильно подрезало корни этого многоцветья, которое ведь и цвело, между прочим, под эгидой короля Александра из сербской династии Карагеоргиевичей. Усташская резня оставила страшные, неизгладимые рубцы в памяти сербов, а мусульмане накрепко запомнили четников; и хотя насилия последних нельзя и отдаленно сравнивать с тем, что творили усташи под покровительством оккупационных властей, они все же были, о чем можно прочесть в том же "Ноже". Война и усташский геноцид сильно повлияли на этнический состав Боснии и Герцеговины, заметно сократив здесь численность сербов.

И если все-таки и послевоенное Сараево, вплоть до 1990-х годов, все еще имело тот особый климат, который в чем-то напоминал атмосферу Баку до того же последнего десятилетия XX века, то умалять заслугу сербов в этом было бы более чем недостойно. Напротив, именно Алия Изетбегович, поддержанный Западом, грубо покончил с тем единственным планом ("план Кутильеро", и о нем будет сказано ниже), который еще давал какие-то шансы избежать новой резни. Отчаянные попытки предотвратить ее делало и многонациональное население Боснии, идентичность которого очень сложна, но, которая, несомненно, вопреки концепции религиозных фундаменталистов, существовала как таковая на протяжении веков.

Некоторые исследователи возводят ее истоки ко временам еще до османского завоевания и связывают с таким малоизученным явлением, как боснийская христианская церковь (ее называют "богомильской", отождествляя со знаменитым и мощным "еретическим" движением на Балканах. Однако исследования показали, что такое название будет не совсем точным, и Боснийская церковь, не отрицавшая ни Христа, ни Креста, была гораздо мягче самого богомильства). Немаловажную роль играло и то обстоятельство, что, при всех превратностях балканской истории, границы Боснии оставались на удивление устойчивыми и неизменными, и это резко выделяло ее из других республик СФРЮ. Наконец, следует сказать и о том, что, при всех накопившихся за время турецкого владычества напряженностях между сербами и "потурченами" (так принято называть югославских мусульман, считая их "потурчившимися" уже под властью Османской империи сербами, что не отражает всей полноты и сложности картины: часть сербов приняла ислам еще до битвы на Косовом поле и в составе турецкого войска принимала участие в осаде Константинополя в год его падения - 1453), ислам, лидером которого стал Изетбегович, весьма условно соотносится с традиционным исламом.

Перед нами скорее одно из проявлений того, специфического явления конца XX века, которое, получив имя моджахедизма, окончательно сложилось и оформилось за годы пребывания ОКСВ в Афганистане и которое, как уже было сказано, представляет собою союз упрощенного, до крайности политизированного и лишь по видимости фундаменталистского ислама с ведущими западными и, стало быть, по определению не исламскими державами. В этом союзе исламисты-моджахеды представляют силовой, а отчасти и психологический ресурс ислама, поставленный на службу глобальным целям, сформулированным за его пределами. Спорадические прецеденты имели место уже в XIX веке (и даже раньше); весьма масштабно подобное сотрудничество обнаружилось в годы Крымской войны (коалиция стран Западной Европы и Турция), в поддержке англичанами Шамиля, а затем антирусских сил в Средней Азии еще в дореволюционный период. Еще более близкий и масштабный пример являет басмачество.

Однако, на Балканах прецедент современного моджахедизма, несомненно, явило мусульманское усташество, действовавшее под эгидой гитлеровцев в годы Второй мировой войны. И биография самого Изетбеговича образует живой мост между мусульманскими эсэсовскими дивизиями эпохи Второй мировой войны (боснийским "Ханджаром" и албанским "Скандербегом"), с одной стороны, и боснийским моджахедизмом последнего десятилетия XX века, облеченным в одежды "демоислама" и сотрудничающим с США в строительстве пост-ялтинского нового мирового порядка - с другой.

Во время Второй мировой войны Изетбегович входил в фашистскую организацию молодых боснийских мусульман, был завербован в горнолыжную дивизию войск СС из добровольцев-мусульман, которая предназначалась для отправки на Восточный фронт. Он и сам занимался вербовкой, за что после войны был приговорен к трем годам тюремного заключения. Удивительная мягкость наказания объясняется особенностями послевоенной политики Тито, стремившегося снять угрозу дальнейших междоусобиц в Югославии путем, по сути дела, поголовной амнистии усташей - не лучший, как показало будущее, способ.

К куда более длительному сроку (14 лет) Алия Изетбегович был приговорен за свою 60-страничную "Исламскую декларацию", где о Боснии говорилось, в частности: "Ислам вправе самостоятельно управлять своим миром и потому недвусмысленно исключает возможность укоренения чужой идеологии на своей территории". Тут не о мультикультурализме речь - тут открытое заявление идеологии, которая не могла не обрушить державшуюся в неустойчивом равновесии сложную систему отношений этнокультурных общин Боснии и Герцеговины и которую взяла за основу созданная в 1989 году Исламская партия, позже переименованная в Партию демократического действия. Именно она и получила большинство депутатских мест (86) на выборах в Скупщину Боснии и Герцеговины, состоявшихся 18 ноября 1990 года. Соответственно, 72 и 44 места получили также достаточно радикально национальные Сербская демократическая партия и Хорватский демократический союз. Все считавшиеся умеренными партиями, в том числе и партия Зульфикарпашич - Филипповича, в Скупщину не прошли, и первые трещины уже тогда начали глубоко раскалывать БиГ. Однако вплоть до конца 1991 года, то есть до официального признания независимости Словении и Хорватии, процесс в Боснии и Герцеговине развивался в тени событий сербско-словенской, а затем сербскохорватской войны.

Уже 26 апреля 1991 года была сформирована Скупщина объединенных общин Босанской Краины, вопреки рекомендации Скупщины и правительства Боснии и Герцеговины воздержаться от подобных действий, а 24 июня в Баня-Луке был подписан договор о сотрудничестве Босанской Краины и САО Краины. Три дня спустя, 27 июня, в Босанском Грахове было объявлено об объединении Босанской Краины и САО Краины и обнародована Декларация, в которой подчеркивалось, что объединение сербов - непреложная задача.

Несмотря на стремительно обостряющуюся обстановку в республике, Алия Изетбегович отказался от участия в состоявшейся 12 августа 1991 года в Белграде встрече высших представителей Сербии, Черногории и Боснии и Герцеговины, на которой была принята Инициатива но мирному и демократическому решению югославского кризиса. И уже к октябрю того же 1991 года стало ясно, что руководство ПДД и Скупщины Боснии и Герцеговины держит курс на сецессию. Это побудило лидера Босанской Краины Радована Караджича выступить в ночь с 14 на 15 ноября, когда вопрос о суверенитете Боснии и Герцеговины обсуждался в парламенте, с нашумевшим заявлением о том, что выбранный руководством Боснии и Герцеговины путь ведет в ад, в котором исчезнет мусульманская нация. Депутаты покинули зал заседаний.

9 ноября 1991 года в сербских общинах Боснии и Герцеговины был проведен плебисцит, на котором сербы выразили желание остаться в югославском государстве.

* * *

Ясно, что недоставало лишь искры, чтобы весь накопившийся горючий материал вспыхнул, и вот в такой-то раскаленной атмосфере Арбитражная комиссия (ее часто именуют комиссией Бадинтера, по имени руководителя этой группы председателей конституционных судов пяти европейских стран) делает роковой и вряд ли не преднамеренный шаг: она назначает "дедлайн" (то есть предельный срок) для обращения каждой из югославских республик в международные инстанции с просьбой о признании их независимости - 24 декабря 1991 года. Выбранная дата - сочельник западного Рождества - наводит на мысль о том, что столь циничным образом Запад, на языке мощных символов, обозначал, каким подарком является для него распад Югославии. Моя гипотеза выстроена не на песке: весь ход событий истекающего последнего десятилетия последнего века второго тысячелетия показал, что стратегия развернувшегося в эти годы мощного наступления Запада на Хартленд включала в себя весьма внимательное отношению к выбору дат, которому, очевидно, придавалось немаловажное значение.

Что до Югославии, то ей решение комиссии Бадинтера уже несомненно сулило войну в Боснии, еще более кровавую и жестокую, нежели та, что только что с трудом была приостановлена в Хорватии. Говорят, будто даже Изетбегович заметил, что ему навязывают выбор "между лейкемией и опухолью головного мозга". Так это или нет - выбор был сделан, и соответствующая просьба Боснии и Герцеговины о признании ее независимости была направлена в условиях, когда не только боснийские сербы отказывались подчиниться Сараево, но и в Западной Герцеговине повсюду висели хорватские флаги. В условиях, когда республики уже захлестывали не только повсеместные локальные стычки, но и волны войны, идущей в Хорватии. Уже в конце 1991 - начале 1992 года произошли масштабные перестрелки в Мостаре и Босанском Броде - правда, еще сербско-хорватские, а не сербско-боснийские. Босанский Брод обменялся ударами со Славонским Бродом, расположенным как раз на противоположном берегу Савы, в Хорватии.

Что же до Мостара, крупнейшего города Герцеговины, где мусульмане составляли 35% населения, хорваты - 34% и сербы - 19%, то он стал настоящим яблоком раздора. Во время Второй мировой войны Мостар был оплотом, цитаделью усташей, и в 1991 году вновь быстро стал местом средоточения самых крайних хорватских националистов, надеявшихся превратить его в столицу собственного мини-государства Герцег-Босна (что и произойдет 5 июля 1992 года).

Разумеется, сербы, понимая стратегическое значение города, стремились удержать его, при любом развитии событий, в составе Югославии, для чего в Мостар были направлены части резервистов.

Муниципальные власти потребовали демилитаризации города, но это уже был голос вопиющего в пустыне: все развивалось так, как и предсказывал в письме Хансу ван дер Бруку от 2 декабря 1991 года министр иностранных дел Великобритании, предупреждая, что "поспешное признание" неизбежно приведет к войне.

Войне тем более жестокой, что Босния и Герцеговина занимала совершенно особое место в оборонной системе СФРЮ. Здесь были сосредоточены крупные танкодромы, аэродромы, ракетные базы, резервные командные пункты. Кроме того, здесь было сосредоточено 65% военной промышленности бывшей СФРЮ, в том числе заводы по ремонту крупной военной техники (танков, артиллерийских орудий, самолетов). Трудно представить, чтобы где-либо (разумеется, за исключением постсоветской России, чье поведение уникально по своей эксцентричности) сецессия подобной территории могла произойти совершенно бесконфликтно.

Тем временем комиссия Бадинтера продолжала свою работу, которую трудно определить иначе, как провокационную и разрушительную. 9-10 декабря 1991 года в Маастрихте, где главы государств и правительств 12 стран ЕЭС рассматривали югославскую проблему, она заявила, что демаркационные линии между республиками бывшей Югославии могут подвергаться изменению только но "свободному и взаимному" соглашению, при отсутствии которого они считаются "защищенными международным правом". Это буквально дублировало ситуацию, складывавшуюся на пространстве бывшего СССР, и неизбежно должно было повести к аналогичным последствиям. И какую цену перед лицом этих последствий могут иметь запоздалые (1993 год) сожаления Франсуа Миттерана о поспешности признания произвольных, очерченных решениями Политбюро границ, да еще и без получения хотя бы тени гарантий для меньшинств! А кто поверит, в свете событий весны-лета 1999 года в Косово, о которых речь впереди, в искренность озабоченности видного американского политика Уоррена Кристофера, высказанной примерно тогда же, зимой 1993 года: "В Боснии в наследство мы получили самую трудную проблему, с которой я когда-либо сталкивался!"

Уместнее, конечно, было бы говорить о проблеме, которую Запад вовсе не "получил в наследство" (да и что за странная формула - при еще живой-то и суверенной, по крайней мере, де-юре, Югославии?), а создал в итоге целого ряда именно к цели дезинтеграции СФРЮ и направленных действий. Тотчас же вслед за решением Маастрихта о нерушимости внутренних (но, отнюдь, не внешних, а это принципиальная разница!) границ СФРЮ Комиссия Бадинтера 11 января 1992 года сделала следующее важное заявление: "Арбитражная комиссия пришла к мнению, что стремление народа Боснии и Герцеговины объявить СР БиГ независимым и суверенным государством не может быть принято как полностью осуществленное. Эта оценка могла бы быть изменена, если бы были даны гарантии со стороны Республики, которая обусловила требование признания референдумом, к участию в котором под международным контролем допускались бы все без исключения граждане СР БиГ..." ("Генерал Младич...", соч. цит, с. 104).

Это был решающий толчок к окончательному распаду республики и, как следствие, к войне. Сербы бойкотировали референдум 29 февраля 1992 года; хорваты же приняли в нем участие, имея в виду свои дальние цели (создание государства Герцег-Босна), для чего сецессия Боснии и Герцеговины была необходимой предпосылкой. Накануне проведения референдума обстановка в Сараево, подогреваемая еще и извне (Накануне референдума газета "Мусульманский глас" поместила текст, озаглавленный "Спасибо Германии". В нем сообщалось о мусульманско-хорватских демонстрациях, в поддержку независимости Боснии и Герцеговины, состоявшихся в Штутгарте, а также была помещена фотография Алии Изетбего-вича с организаторами этих акций), была взвинчена до предела. Давление средств массовой информации переходило в психологический террор, а Велимир Остоич, министр информации правительства Боснии и Герцеговины, заявил, что специальные подразделения Министерства внутренних дел республики в течение двух дней заняли здание РТВ в Сараево. Взрыв в мечети в Баня-Луке - по всем признакам столь же провокационный, что и убийство Рейхл-Кира в Хорватии,- еще больше раскалил атмосферу, и, выступая накануне референдума в переполненном зале гостиницы "Холидей Инн", Караджич заявил по этому поводу: "Алия Изетбегович совершенно недопустимым образом сваливает на сербов вину за участившиеся диверсии в Боснии и Герцеговине. Взрыв в мечети в Баня-Луке дело рук не какого-либо народа, а преступников! Все это сделано накануне их референдума, чтобы показать европейскому сообществу новую вымышленную серию преступлений сербов. И поэтому мы рады приходу голубых касок - пусть они будут объективными наблюдателями..."

И далее Караджич сказал едва ли не самое главное: о единой Боснии и Герцеговине больше не может быть и речи, размежевание по этническому принципу - единственный способ избежать войны. "Господин Изетбегович может присоединять свое государство к кому хочет, но без сербской Боснии и Герцеговины. Он отлично знает, где обладает властью, а где нет. Будем разумными, признаем, что мы разные", - призвал председатель Сербской демократической партии.

Словно бы в подтверждение этих слов пришло сообщение о том, что возле Нови-Травника, перед военным заводом "Братство", сооружены хорватские баррикады и в окружение взят недавно построенный пустой склад для горючего, охранявшийся десятком солдат ЮНА. Акцию провели отряды Параги, вторгшиеся сюда с территории Хорватии и выдвинувшие властям Боснии и Герцеговины и ЮНА ультиматум о выводе ЮНА с окруженных объектов - ибо, утверждали они, "это территория Герцег-Босны". Для урегулирования ситуации были привлечены представители мирной миссии ЕС, наряду с представителями местных властей и ЮНА. Но, странным образом, инцидент - по сути, прямой акт агрессии со стороны уже иностранного государства против республики, еще входящей в Югославию, - никоим образом не изменил ни отношения ЕС к Хорватии, ни основного вектора работы западных СМИ, направленной на предельную демонизацию сербов. А ведь это были первые баррикады в Боснии и Герцеговине и одна из первых военных операций на ее территории!

Между прочим, югославская журналистка Лиляна Булатович рассказывает характерный эпизод, проливающий свет на внутреннее состояние ЮНА и во многом объясняющий внутренний хаос в ней, своим следствием, в отсутствие консолидированной, уверенной в себе и авторитетной для всех военной силы, имевший хаос насилия, анархию многочисленных военизированных группировок и разгул черного рынка вооружений уже по всей стране. По словам Лиляны Булатович, когда они с генералом Куканяцем вошли в здание, где располагалось воинское подразделение, то увидели пятерых отдельно обедающих солдат; как оказалось - албанцев, которые сами попросили разрешения есть отдельно от остальных. Поручик прокомментировал: "Остальные больше опасаются возможных внутренних разборок, чем снайперов" (имелись в виду хорватские снайперы, расположившиеся на окрестных пригорках).

Кстати сказать, никакого беспокойства по поводу хорватской агрессии не выказал и Алия Изетбегович, что лишний раз наводит на мысль о скоординированности хорватско-мусульманских действий, направленных против "общего врага" - Белграда и ЮНА. Мостом, связующим их, и на сей раз оказался Ватикан: еще до признания Боснии и Герцеговины Папа направил телеграмму солидарности Алии Изетбеговичу, что имело характер молчаливого признания. А к тому же - повторяло алгоритм "времени ножей", когда хорватский кардинал Степинац (ныне канонизированный Ватиканом) благословлял усташей-католиков, вместе с усташами-мусульманами вырезавших и сжигавших сербов.

Сходство довершалось откровенным патронажем Германии, что, разумеется, усиливало тревогу сербов и их стремление защищаться, первым шагом к чему было всеобщее самовооружение. А развитие событий в Боснии и Герцеговине оживило к тому же и болезненные воспоминания, относящиеся к эпохе османского владычества. В отношении признания Боснии и Герцеговины Турция проявила такую же ретивую поспешность, как Германия в отношении Хорватии и Словении, и во многом - с теми же роковыми последствиями для многонационального сообщества республики. На следующий день после референдума на пресс-конференции руководителей партии демократического действия, то есть официальных боснийско-герцеговинских властей министр иностранных дел Боснии и Герцеговины Харис Силайджич заявил: "Традиционно дружественная и братская нам страна Турция признала нас независимым и суверенным государством еще до референдума..." (Курсив мой - К.М.).

Это было прямое нарушение действующих норм международного права, но в атмосфере антисербской истерии и с учетом общей стратегии Турции и ее западных союзников по НАТО оно сошло ей с рук совершенно безнаказанно. Более того, как и в случае с попытками сербов указать на угрозу возрождения усташества, их новые страхи и воспоминания о тяжких событиях прошлого, совершившихся под властью полумесяца, вызывали откровенные насмешки западных СМИ. И это - несмотря на то, что еще до начала открытого конфликта в Боснии одно из мусульманских экстремистских изданий, выходивших в Сараево, предлагало читателям образчик такого вот черного юмора: "Лучшая игра всех времен - Башня из Черепов".

Намек делался на башню, в 1809 году воздвигнутую турками возле Ниша после поражения антитурецкого восстания под водительством Карагеоргиевича; в стены ее были замурованы 952 сербских головы, и останки их можно видеть и сегодня. "Используйте ваш талант, - призывал журнал, - ваше воображение и декоративные черепа, чтобы показать миру, какими мастерами-строителями были турки. Вы можете поиграть в эту игру сами или с вашими хорватскими друзьями. Замысел игры состоит в том, чтобы в алфавитном порядке и как можно быстрее расположить двадцать (или больше) сербских голов".

Что именно скрывалось за этими шутками, все увидели 1 марта, точнее - после референдума. В этот день, который можно считать днем начала войны в Боснии и Герцеговине и который точно совпадает с датой начала войны в Приднестровье, произошло событие, по-балкански мрачное и зловещее, словно сошедшее со страниц романов Славко Яневского или Вука Драшковича. На той самой Баш-чаршии, что виделась в воспоминаниях старого Атефа еще озаренной солнцем эпохи, ушедшей с наступлением "времени ножей", перед православной церковью люди в масках обстреляли свадебную сербскую процессию. Погиб отец жениха, Никола Гардович, несколько человек было ранено. Нападавшие скрылись (личности их не установлены до сих пор), а город тотчас ощетинился баррикадами, на которых появились люди в масках, в черной униформе, еще в какой-то форме с непонятными знаками. Формальным поводом для нападения, как понимали все, стало то, что люди в свадебной процессии по обычаю несли сербский национальный флаг. И делали отсюда вывод: быть сербом в Боснии и Герцеговине становилось смертельно опасно.

Поразительно, но и в этом случае западные журналисты виновной стороной умудрились назвать пострадавших сербов. Лиляна Булатович, на следующий день покидавшая Сараево, рассказывает характерный эпизод: "В автобусе возле меня сидит маленький человек. От страха он еще больше сжался. Француз. Говорит и по-английски. От гостиницы и до аэродрома он насчитал девять баррикад. Столько их и было. Больше сербских, чем мусульманских. Расстояние между ними кое-где даже менее сотни метров. Поскольку мой сосед каждую минуту повторяет: "Сумасшедшие люди, сумасшедшие люди, глупость...", я спрашиваю его, к кому это относится. Отвечает - к сербам.

- Почему?

- Потому, что вызвали этот хаос.

- А чем они его вызвали?

- Тем, что спровоцировали мусульман, пронося свой флаг по мусульманской улице!

- А вы в Париже убиваете людей, которые несут какой-то другой флаг, а не французский?

- Нет, но это совсем другое дело.

- Но ведь Сараево город всех граждан, или сербы не граждане?

- Граждане, но сербы не смели провоцировать мусульман на мусульманской улице..." Тотчас же после "кровавой свадьбы" Кризисный штаб СДС (партии Караджчича) направил президиуму Боснии и Герцеговины ультиматум, в котором требовал приостановить процесс провозглашения и международного признания республики "до тех пор, пока не будут достигнуты окончательные решения, удовлетворяющие все три народа Боснии и Герцеговины".

Мы предупреждали, заявил Караджич, что "Северная Ирландия покажется кемпингом по сравнению с Боснией".

Война уже разгоралась; вопреки довольно распространенному мнению, будто она началась после признания Боснии и Герцеговины Европейским Сообществом 6 апреля 1992 года, уже в тот самый день, когда в Сараево были воздвигнуты баррикады, начались перестрелки в Босанском Броде. Требовались неординарные усилия, чтобы остановить сползание к всеобщей бойне, и они были предприняты как на уровне международных переговоров, о чем известно довольно хорошо, так и на уровне самой боснийской общественности - о чем известно гораздо меньше.

14 февраля 1992 года в Сараево открылась Международная конференция по Боснии и Герцеговине под патронажем ЕС и руководством португальского дипломата Жозе Кутильеро. 21 февраля работа была продолжена в Лиссабоне, 9 марта - в Брюсселе. 18 марта был подписан документ, именуемый "Основные принципы конституционного решения проблемы БиГ", которым объявлялось о создании единого государства из трех конституционных образований, созданных по национальному признаку. Иными словами, речь шла о кантонизацин по швейцарскому образцу, и при таком решении вопроса за пределами национальных кантонов оставалось бы всего 12-15% населения республики, что много ниже опасного порога. Радован Караджич так прокомментировал принятое решение: "Сейчас, если будем уважать то, о чем мы договорились, то можем сказать, что причин для гражданской войны в Боснии и Герцеговине нет. Осталось только разграничить компетенции между общими институтами и органами конституционных единиц, что, как нам кажется, намного легче".

Увы, ожидания эти оказались тщетными. Алия Изетбегович, в Лиссабоне давший согласие на реализацию плана Кутильеро, по возвращении в Сараево дезавуировал свою подпись - и сербы часто говорят, что войны не случилось бы, если бы не внезапная перемена позиции лидера боснийских мусульман и формального руководителя Боснии и Герцеговины.

Сама же эта перемена произошла после встречи Изетбеговича с американским послом в Югославии Уорреном Циммерманом, на которой, согласно утечке информации, Изетбеговичу была обещана вся Босния и Герцеговина в случае, если он откажется от лиссабонского варианта кантонизации. Позже Радован Караджич заявил: "Америка вызвала эту войну... Уоррен Циммерман и не скрывал этого. Он сказал, что сам убедил Изетбеговича отказаться от Лиссабонской карты" (Е.Ю. Гуськова, "От Бриони до Дейтона", М., с.10).

Правда, в западных источниках проходила и другая информация: будто Циммерман публично отрицал подобный разговор и свое давление на Изетбеговича. Однако дальнейшее развитие событий скорее подтверждает правоту Караджича: в апреле 1992 года Европейское Сообщество поспешно признало Боснию и Герцеговину - республику, в которой не было и намека на пути решения острейших национальных проблем, а также и подобия гарантий для проживающих на ее территории сербов. Предложенная мотивировка - мол, таким образом стремились избежать войны - не выдерживает никакой критики. Было ясно, что в условиях разгорающейся войны, в республике, нашпигованной оружием, которое можно было купить в Сараево прямо на площади перед фешенебельной гостиницей "Холидэй Инн", наконец, в республике, которая просто не существовала как таковая (компетенция правительства не распространялась дальше Сараево, Баня-Лука отказывалась платить налоги, хорватская Листица в Западной Герцеговине - пропускать какие-либо чужие армейские части по своей территории), формальное признание лишь ускорит силовое столкновение всех участников конфликта. Даже Комиссия Бадинтера сочла решение ЕС ошибкой, но на сей раз уже не приходилось кивать на Германию как главную виновницу: 7 апреля, тотчас же следом за ЕС, независимость Боснии и Герцеговины признали США. Даже Стивен Барг и Пол Шоуп замечают: "Критика Соединенными Штатами Германии за действия, приведшие к признанию Боснии, которую США затем горячо обняли, представляется крайне недобросовестной".

10 марта 1992 года была принята Декларация США - ЕС о позитивном рассмотрении вопроса о признании независимости Боснии и Герцеговины. А уже 4 апреля 1992 года Изетбегович объявил в Сараево мобилизацию всех полицейских и резервистов, вследствие чего сербские лидеры призвали сербов покидать город, из которого выехали и сербские официальные лица. Официальное признание Боснии и Герцеговины стало финалом "увертюры"; теперь занавес поднимался над кровавым действием, над настоящей войной, которая еще в большей степени, чем война в Заливе, изменила весь порядок и строй международных отношений, существовавших на протяжении почти 50 лет. С ялтинско-потсдамским миропорядком было покончено, и путь к прямому, в том числе и военному вмешательству Запада, во главе со США как единственной оставшейся в мире сверхдержавой в дела третьих стран открыт.

Вначале осторожно, словно ступая на тонкий лед, Запад начинает продвигаться но этому пути. Советского Союза уже нет, но пятидесятилетнее ощущение присутствия в мире другого мощного полюса силы, разумеется, не проходит сразу, и все вовлеченные в конфликт стороны еще инстинктивно оборачиваются на Россию, фантомно ощущая ее былую мощь и роль. А затем крепнет осознание того, что эта мощь и роль истаяли, как снег по весне, и отсюда начинается отсчет новой эпохи. Динамика военного конфликта в Боснии и Герцеговине наглядно показывает, как в материи реальной истории, в потоке реальных событий, иные из которых можно зафиксировать с точностью до дня, если не до часа, происходило становление нового миропорядка - без России как сколько-нибудь значимого фактора силы и носительницы собственного проекта устроения мира в XXI веке. "Звезды балканские", видевшие столько высочайшей ее славы, теперь становились свидетелями ее столь же глубокого падения.

* * *

Сам ход войны можно разделить на несколько этапов, на каждом из которых, за видимой поверхностью жестокой локальной войны, развивался и нарастал процесс трансформации ее в войну субмировую, своим результатом имеющую изменение общего баланса сил в Европе и самой конфигурации возможного будущего ТВД. В процессе такой трансформации битвы и даже стычки вокруг ранее никому не известных городков, сел, мостов обретали масштаб поистине эпический. В конце концов, о чем повествует "Илиада", как не о локальной войне двух больших деревень, где все знают друг друга по именам? Но она на века определила течение истории в Средиземноморье и, стало быть, мировой истории. То же можно сказать и о Балканах конца XX века.

Впрочем, выбранный ЕС для признания Боснии и Герцеговины день - 6 апреля 1992 года исполнялся 51 год со дня гитлеровской операции "Кара"- вводил боснийскую войну в соответствующий ряд аналогий и самым выразительным образом символизировал "конец Ялты и Потсдама". В этот же день сербские силы начали обстрел Сараево с окружающих высот, что, разумеется, говорит о заблаговременной подготовке позиций. А 7 и 8 апреля сербские силы форсировали Дрину и осадили мусульманские города Зворник, Вишеград, Фочу. К середине месяца уже вся Босния была охвачена междоусобной войной, которой население кое-где пыталось отчаянно сопротивляться, что приводило к трагическим инцидентам. Так, в Виилене люди Аркана убили сербов, пытавшихся защитить мусульман; в Горажде, в попытке остановить взаимное этническое насилие, был создан многонациональный гражданский Форум, в Добое сербские и мусульманские полицейские одно время вместе патрулировали город, стараясь не допустить хаоса и насилия. В Сараево же, где после "кровавой свадьбы" люди стали, выходя на улицу, надевать на лицо чулок, чтобы скрыть свою идентичность, уже в декабре 1992 года была предпринята попытка восстановить общегражданскую солидарность.

Десятки тысяч людей со всех концов Боснии съехались на митинг, где выражали желание и дальше жить в мире и добрососедстве. Звучал лозунг: "Юго, мы любим тебя!" В кафе исполняли шутливую песенку "Чулок на твоем лице", но было ясно, что одними этими добрыми намерениями войну не остановить: требовалось вмешательство мощной "третьей силы" на международной арене, способной парализовать стратегию разрушения Югославии, уже четко обозначенную Западом, но такой силы не было. СССР перестал существовать, Россия, чьей дипломатией в это время руководили Андрей Козырев и его заместитель Виталий Чуркин, все отчетливее солидаризировались с антисербской позицией Запада, а ООН, СБ и другие международные организации двигались по траектории превращения в инструмент реализации глобальных целей "единственной сверхдержавы".

Югославии, вслед за Ираком, первой предстояло в полной мере вкусить плоды такого миропорядка, ибо война в Боснии, развернувшаяся в условиях исчезновения СССР и самоликвидации России как альтернативной сверхдержавы, открыла путь к ранее невозможному: прогрессирующему подчинению ООН и СБ целям Соединенных Штатов. Подчинения до такой степени, что ООН, в конце концов, стала соучастницей в деле расчленения, посредством военной агрессии НАТО, одной из стран-учредительниц ее самой. Е.Ю. Гуськова справедливо отмечает: "Если мы посмотрим на динамику конфликта, то станет ясно, что итогом бурной деятельности международных организаций явилось его разрастание, углубление и расширение".

Добавлю только, что на каждом этапе конфликта, а затем и войны нарастающее вмешательство международных организаций не просто расширяло масштабы трагедии, но и радикальным образом меняло вероятный и даже почти неизбежный исход военных действий.

Иными словами, в Боснии, но в форме еще более жесткой, повторилось то же, что имело место в Нагорном Карабахе, Абхазии, Приднестровье. Повсюду "непризнанные" выиграли на поле боя, и в классические времена этого оказывалось достаточно для утверждения тем или иным народом своей государственности. Но конец XX века радикальным образом упразднил такую норму и продемонстрировал, что победа, добытая, образ но говоря, мужеством Вильгельма Телля, достаточно легко отнимается на уровне того что лицемерно и цинично именовалось "мировым сообществом". Герой становится не нужен, а грань между простым убийцей и воином стирается, что показал Ирак и в еще большей мере Косово. Но уже развитие событий в Боснии сделало очевидным, что международный арбитр, которым в пост-ялтинскую эпоху стали США и превратившиеся в их инструмент международные организации, но сути, лишает поле боя всегда присущих ему оттенков "ордалии", Божьего суда.

Хуже: оно - и это тоже показали войны "непризнанных" - превращается в арену сражения гладиаторов, судьбы которых все равно будет решать "Рим", удобно и безопасно расположившийся в амфитеатре цирка, каковым отныне ему видится вся планета. Шаг за шагом и день за днем события в Боснии возвращали понятию "международная арена" этот ею утраченный было исходный, жестокий и циничный, смысл. Разумеется, обнаружилось это не сразу, а раскрывалось, следуя за этапами войны.

Первый из них занимает краткий (немногим более месяца), но насыщенный бурными событиями период от первых военных столкновений до провала попытки сербов овладеть Сараево 2 мая 1992 года. Мусульмане в этот период показали полную неготовность к регулярным военным действиям, и одно из немногих классических сражений, которое произошло в те дни на севере в Посавинской долине, было вовсе не сербско-мусульманским. Здесь части регулярной хорватской армии, пересекшие границу по Саве с целью поддержать местные отряды самообороны из плохо вооруженных хорватов и мусульман, перерезали сербские позиции. Это вызвало панику в Баня-Луке, но к середине июля сербы прорвались сквозь коридор, хотя и дорогой ценой. Они овладели Дервентой, Модрицей и рядом других населенных пунктов, а Хорватия вывела свои войска, опасаясь санкций.

К этому времени, однако, сербы уже потерпели поражение при решении главной стратегической задачи, с которым связывали быстрое (генерал Никола Колиевич говорил даже о десяти днях!) окончание войны: им не удалось взять Сараево, чему предшествовал ряд политических событий, видимо, и сыгравших решающую роль в этой, во многом определившей все будущее, неудаче. 27 апреля 1992 года руководство Боснии и Герцеговины потребовало вывода ЮНА из Боснии либо же передачи ее под гражданский контроль республики. Это поставило Белград, уже столкнувшийся с санкциями, в достаточно сложное положение: возникла та ситуация невнятности команд, которую боснийские сербы с горечью определяли как "шагом марш - стой". К тому же казармы ЮНА оказались, подобно тому, что раньше имело место в Хорватии, блокированы вооруженными людьми, и попытка боснийских сербских отрядов, хотя и поддержанная артиллерией, разрезать Сараево пополам, форсировав протекающую через город речку Миляцка, была, после тяжелого боя на мосту Братства и Единства, отбита мусульманами из группировки "Зеленые береты". Последнюю составляли, в основном, боевики из многочисленных преступных группировок, вообще игравших исключительную роль в военных действиях со стороны мусульман - хотя западные СМИ предпочитали говорить не о "Черных лебедях", "Зеленых беретах" и т.д., а исключительно о сербских "Тиграх" и "Красных беретах".

Как бы то ни было, поражение оказалось весьма чувствительным для сербов, а 3 мая офицерами ЮНА в Сараевском аэропорту был захвачен возвращавшийся из Лиссабона Изетбегович. Условием его освобождения было поставлено обеспечение вывода частей ЮНА из блокированных казарм. Несмотря на обещание Изетбеговича и, как говорят, его личные попытки обеспечить выполнение договоренностей, мусульманские группировки нарушили их и обстреляли колонны ЮНА при выходе из казарм.

18 мая 1992 года было подписано соглашение о полном выводе ЮНА из Боснии, а 20 мая боснийское руководство объявило ее оккупационной, что в точности повторяло ситуацию, складывавшуюся с Советской армией в бывших республиках Союза. К чести Белграда, однако, надо сказать, что при всем внутреннем хаосе, царившем в ЮНА, резких межнациональных противоречиях в офицерской среде (чего, в общем, не было в Советской армии даже и после распада СССР), он не пошел на раздел армии и ее военного имущества между бывшими республиками СФРЮ. Растерянная, потерпевшая поражение, по сути, без серьезных сражений, потерявшая национальные контингенты, она все же как целое вернулась на территорию Сербии, тогда как Советская армия перестала существовать вообще, даже как опорная точка, плацдарм для строительства армии Российской.

У событий 3-18 мая, по некоторым утечкам информации, был подтекст: по крайней мере, по словам командующего Боснийской армией Шефера Халиловича, существовал заговор с целью свержения руководства Боснии и Герцеговины, которым с мусульманской стороны руководили министр внутренних дел Алия Делимустафович и член Президиума Боснии и Герцеговины Фикрет Абдич. Речь будто бы шла о реинтеграции большей части Боснии и Герцеговины в Югославию, с передачей западной Герцеговины Хорватии.

Так это или нет, до сих пор остается неясным. Однако было ясно, что война вступает в новую стадию, и что эта новая стадия характеризуется, по меньшей мере, тремя особенностями: возрастающим одиночеством боснийских сербов, все более очевидным крахом надежд на возможную роль России и, соответственно, все более прямым вмешательством в ход событий международных организаций во главе со США.

Последние, в начале войны явно опасавшиеся увязания на Балканах, подобно тому, что случилось во Вьетнаме, теперь, когда все более очевидно становилось отсутствие второго полюса силы, в конце концов, и определившего своим весом исход войны во Вьетнаме, начинали вести себя все более и более "раскованно". Днем начала этого второго этапа можно считать 20 мая 1992 года, когда генерал Ратко Младич был назначен командующим заново формируемой армии Боснийской Сербской Республики.

Младич. чья решительность приводила его к столкновению не только с Милошевичем, но порою и с Караджичем, интенсифицировал обстрелы Сараево, что вызвало бурную реакцию Генерального секретаря ООН Бутроса Гали. После 27 мая, когда снаряд попал в хлебную очередь, СБ ввел жесткие санкции против Сербии и Черногории. В тот же день, 30 мая, поощренные этим боснийские силы атаковали казармы ЮНА в Сараево, что вызвало ожесточенные уличные бои. 5-6 июня части ЮНА покинули Сараево, но это отнюдь не умилостивило международное сообщество, которое потребовало разблокирования сербами сараевского аэропорта, мотивируя свои требования необходимостью доставки в город гуманитарной помощи. 26 июня сербам был предъявлен ультиматум: им давалось 48 часов для приостановления атак на Сараево и передачи аэропорта под контроль сил ООН, а также вывода сербских тяжелых вооружений. Одновременно СМИ сообщили, что Буш обсуждает со своими советниками вопрос о применении военной силы под контроль ООН. Условие было сербами выполнено, и, как признают даже и западные журналисты, открытие аэропорта, а это значит - и доступа СМИ в Сараево - означало открытие второго, "медийного", фронта против сербов, что знаменовалось новым витком их демонизации.

Объявление этих ультиматумов и возрастающее давление на сербов происходили на весьма своеобразном фоне, когда мусульмане сжигали сербские деревни по Дрине, а на севере и в Центральной Боснии в мае началось совместное наступление боснийских мусульман и боснийских хорватов (Боснийская Хорватская армия - не путать с регулярной армией Хорватии!). Воспользовавшись ситуацией, воцарившейся среди сербов после вывода ЮНА, мусульманско-хорватские группировки овладели большей частью Посавинского коридора и продвинулись к югу, осадив город Добой. В результате западная и восточная части Босанской Краины оказались отрезанными друг от друга. В середине мая мусульманские отряды отбили у сербов Сребреницу, занятую ими 18 апреля. Здесь, под Сребреницей, сербы потерпели самое жестокое на этом этапе войны поражение, когда в результате артиллерийского обстрела потеряли около 400 человек. 10-11 июня хорваты, поддерживая мусульман, перешли в наступление в западной Герцеговине, вынудив сербов к середине июня покинуть Мостар, вскоре, однако, вновь отбитый. В руках мусульман остался Бихач, важнейшая узловая станция на железнодорожной линии Баня-Лука - Книн; "бихачский карман" оставался за мусульманами на протяжении всей войны, что могло бы стать проблемой для сербов, если бы здесь не возникла своеобразная мини-республика во главе с лояльным к сербам Фикретом Абдичем.

Тем временем в западную Герцеговину вновь вошла регулярная хорватская армия, занявшая и удерживавшая в своих руках до конца войны (в нарушение резолюции Совета Безопасности № 752 от 15 мая 1992 года о немедленном выводе частей хорватской армии из Боснии и Герцеговины) населенный сербами город Требинье - под предлогом защиты Дубровника. Однако, международное сообщество совершенно спокойно смотрело на это вмешательство в конфликт хорватов, хотя поступали сообщения о том, что их артиллерия участвовала также и в защите Сараево. А 3 июня 1993 года Бутрос Гали получил соответствующий доклад от представителей ООН в Загребе об агрессивных действиях хорватов, а также о проводимых ими среди сербского населения этнических чистках. Невмешательство это продолжалось вплоть до конца 1993 года, и лишь когда начались военные столкновения хорватов и мусульман в районе Киселяка, Витеза, Прозора, куда Хорватия ввела свои регулярные части и где начались этнические чистки среди мусульманского населения, СБ ввел (3 января 1994 года) экономические санкции против Хорватии - весьма, впрочем, мягкие и непродолжительные, так как после рокового взрыва на Маркале 5 февраля 1994 года американцам удалось создать под свои патронажем мусуль-манско-хорватский альянс, но об этом речь впереди.

Пока же вернемся в осажденный Сараево, осада которого начинала приобретать все более странный характер. Передача аэропорта под контроль 00Н привела к интенсификации не только гуманитарных поставок, о чем с энтузиазмом повествовал кричавшей "Vive la France!" толпе Франсуа Миттеран, 29 июня эффектно ускользнувший с переговоров в Лиссабоне для однодневного визита в Сараево. Благодаря попустительству сил ООН, мусульмане прорыли под аэропортом тоннель, которым вначале, будто бы "в глубокой тайне", пользовались военные и По которому в город хлынули не только продукты, сигареты и т.д., по и оружие. Еще более пышным цветом расцвел черный рынок; а что еще важнее - по туннелю стали уходить из Сараево сербы и приходить мусульманские беженцы из находившихся под контролем сербов районов. Это заметно изменило состав населения в городе, а еще более всю атмосферу в нем, вследствие чего война начинала обретать не столь резко выраженный вначале характер беспощадного этнорелигиозного противостояния. К сожалению, приходится констатировать, что и сами сербы, гипертрофируя "зеленый" аспект войны, довольно долго - собственно, вплоть до натовских бомбардировок - склонны были недооценивать как угрозу со стороны Запада и США, так и их альянс с демоисламом.

Феномен моджахедизма приобретал в Боснии небывалый, после Афганистана, масштаб; сам Младич в 1994 году оценивал численность мусульманских добровольцев примерно в десять тысяч (Число русских добровольцев - 500 по сведениям, предоставленным Югославией, совершенно ничтожно по сравнению с этой цифрой: что не умаляет мужества бойцов, но не позволяет говорить о солидарности России с Югославией как целого). На апрель 1995 года, по оценке журнала "Сербия", их было уже 20 тысяч, тогда как Франьо Туджман уже в январе 1992 года в интервью газете "Фигаро" говорил о тысяче моджахедов, прибывших из Пакистана, Ирана, Судана или Ливана, а также о поставках оружия в Боснию из мусульманских стран, в частности, из Ирана, в чем, как стало позже известно, соучаствовали США. Но еще 5 ноября 1993 года, давая интервью мадридскому журналу "Камбио-16", тот же Ратко Младич подчеркнуто акцентировал тему общей опасности мусульманского фундаментализма для Европы: "Фундаментализм достиг Парижа. На юге Испании, у самых ворот Европы, находится 150 миллионов мусульман, которые не могут прокормиться у себя дома и должны расширять свой ареал. В последующие 50 лет численность мусульман возрастет втрое. Через Дарданеллы, юг Болгарии, Албанию и Боснию с Герцеговиной они осуществят прорыв в Западную Европу. Этот вход они зовут зеленым трасверсалом (Зетра). На Зимних Олимпийских играх 1984 года в Сараево они определили этот зеленый транспуть. Только сейчас, спустя 8 лет, мы узнали, что обозначает слово "Зетра"".

Если этот акцепт был сделан Младичем из тактических соображений, то выстрел в цель не попал: испанский журналист вообще никак не отреагировал, переведя разговор на другую тему. И, к слову сказать, Испания приняла участие в агрессии НАТО против Югославии в 1999 году - не слишком, стало быть, опасаясь "Зетры". Но, возможно, генерал выражал и некоторые весьма распространенные тогда в Сербии иллюзии, что США и Европа все-таки осознают "общую опасность" и вспомнят о той роли, которую исторически играла их страна в борьбе с ней. Ведь писал же художник Милич в своем дневнике 6 сентября 1994 года, восторженно комментируя жест Уэсли Кларка (да-да, того самого, что будет настаивать в 1999 году на круглосуточных бомбежках Югославии!), который при встрече с Младичем в Баня-Луке обменялся с ним головными уборами, и якобы имевшее место по этому поводу смятение в американской администрации: "Не стоит обращать внимания, администраторы совсем ничего не смыслят в том, как держат фасон в армейской среде. Им как раз недостает одного военного переворота в США. Пришли бы и там однажды генералы к власти и навели бы некоторый порядок в затуманенных американских мозгах. Знают ли они, что в мире уже идет столкновение цивилизаций и Сербия находится на передней линии фронта, обороняя нашу общую евро-американскую цивилизацию? (курсив мой - К.М.). Что вы задумали, если нас непрерывно подвергают бомбардировкам еще с Пасхи 1941 г. Вот так, ровно 50 лет ("Генерал Младич...". с. 213).

Трудно сказать, что подразумевал Милич под "50-летними бомбардировками"; зато теперь хорошо известно, что именно носители "евро-американской цивилизации" не метафорически, а буквально повторяли гитлеровские пасхальные бомбардировки и что именно они сбрасывали на сербов бомбы с циничными пожеланиями "Happy Easter!" ("Счастливой пасхи!"). А для России этот опыт утраченных сербами иллюзий сегодня - в свете того, что и в ней нашлось немало охотников (и даже на официальном уровне) толковать проблемы, с которыми она сталкивается в Чечне и, шире в целом на южной дуге, в ключе "общей опасности", будто бы грозящей и нашей стране, и "евро-американскому" миру, - приобретает кричащую актуальность.

Уже весной 1993 года, параллельно с разработкой предложенного летом-осенью 1992 года плана Вэнса-Оуэна, предусматривавшего раздел территории Боснии и Герцеговины в соотношении: сербам -42,3%, мусульманам -28,8%, хорватам - 25,4%, обозначилась четкая линия Запада на сдерживание военных успехов сербов, при столь же четко выраженной поддержке действий мусульман. Зимой 1993 года американцы напомнили о "Буре в пустыне", а весной в эпицентре событий снова оказалась Сребреница. Отбитая у сербов мусульманами в мае 1992 года, она стала плацдармом для мусульманских набегов на сербские города и села Восточной Боснии; попятно, что овладение ею было для сербов насущной необходимостью. На Западе, однако, апрельское (1993 год) наступление сербов на Сребреницу односторонне расценили как преднамеренную попытку срыва плана Вэнса-Оуэна, и лорд Оуэн, который еще в феврале предлагал прибегнуть к бомбардировкам для обеспечения "равновесия сил", теперь, после взятия сербами Сребреницы, предложил сосредоточить карательные акции исключительно на них, чтобы помешать им овладеть другими удерживаемыми мусульманами стратегически важными населенными пунктами.

Бомбардировки сербов становятся положительно "идефикс" западной демократии, и в общий хор с особым усердием включаются неофиты. Именно в это время Чехия вписала в свою историю позорную страницу, когда президент Вацлав Гавел, посетивший Белый Дом, с прямо-таки нездоровым усердием настаивал на вмешательстве воздушных сил НАТО. Притом - в контексте открытия музея Холокоста в Вашингтоне, что придавало специфический привкус и без того уже разнузданной кампании СМИ по демонизации сербов. Реальность угрозы воздушных ударов привела к осложнению отношений Милошевича, настаивавшего на уступках, и Караджича, требовавшего соответствующих гарантий для сербов. 18 апреля последний направил письмо секретарю Совета Безопасности, в котором давал согласие на вывод сербских сил из окрестностей Сребреницы при условии, что ООН разместит свои силы в городе в течение 72 часов.

В тот же день в Сребреницу вошли канадские части, но сербов обманули: в соответствии с заявлением Кофи Аннана, тогда заместителя Генерального секретаря ООН, о недопустимости "разоружения жертв", мусульман разоружать не стали. Миротворческие силы тем самым превращались из нейтрального арбитра в пособника одной из сторон конфликта, в инструмент евроатлаптического сообщества, реализующего на Балканах свои масштабные геополитические замыслы. "Гуманитарная" озабоченность страданиями почему-то только одной из сторон была лишь прикрытием этих целей, а выпадение России из разряда великих держав позволяло и вовсе уже не стесняться в своих действиях.

* * *

Необычайно ярко это проявилось во время июльского кризиса 1993 года вокруг Сараево.

Надвигалось то самое, от чего еще в 1992 году предостерегала Декларация о признании и поддержке всех гуманитарных акций международного сообщества, принятая Скупщиной сербского народа в Боснии и Герцеговине 11 августа в Баня-Луке. Подчеркнув, что сербская сторона, передав аэродром Сараево под контроль ООН, не препятствует никаким гуманитарным акциям, в том числе и международной инспекции тюрем, Скупщина предупреждала:

"...3. Хотя сербские солдаты не представляют себе столкновения с солдатами из Великобритании, Франции, США или из какой-либо другой страны - старой сербской союзницы. все же международное военное вмешательство переросло бы в неконтролируемый процесс, результаты которого невозможно было бы предугадать.

4. Прибытие каких бы то ни было других войск, кроме беспристрастных сил как гаранта мира, может привести к эскалации войны и непредсказуемым последствиям.

Ошибка преждевременного признания Боснии и Герцеговины не может быть исправлена совершением новой ошибки - военным вмешательством, которое превратилось бы в военный арбитраж во вмешательство в межэтническую войну на стороне одного из соперников.

...б. Сербская сторона в Боснии и Герцеговине требует, чтобы Совет Безопасности объяснил, что сербский народ должен сделать, чтобы избежать военного вмешательства и кровопролития, которое за ним бы последовало".

Словесного объяснения так и не последовало, зато действия евроатлантической коалиции, ровно как и СБ, не оставляли сомнений: сербская сторона вообще должна была перестать существовать.

Надо заметить, что сербская сторона и, в частности, генерал Младич решительно отвергали термин "блокада Сараево", настаивая на том, что речь идет лишь об удержании и защите сербских территорий вокруг Сараево. Кроме того, ссылаясь на многочисленность сербского населения в самом Сараево, Младич выдвигал план раздела столицы Боснии и Герцеговины на две части по национальному признаку - по образцу Иерусалима или Берлина. В апреле 1993 года генерал так излагал свой план французскому генералу Филиппу Морийону: "Первое, самое лучшее для мусульман и для нас - найти политическое решение и Сараево разделить на две части но национальным структурам населения. Установить границы по улицам и домам, кварталам, чтобы между нами оказались силы СООНО (миротворческие силы ООН - К.М.), разделяя нас, и тогда коммуникации откроются и они смогут проходить так, как немцы приезжали в Берлин.

Второе. Пусть сдадут оружие и живут в своей части города. Они могут сделать оружие и Вам, но вы тогда гарантируете, что они не будут стрелять в моих солдат..." (Генерал Младич...", с. 134).

На дальнейших, весьма дробных деталях этого плана останавливаться не стоит, так как ему не было суждено даже приблизиться к осуществлению, а генерал Морийон нарушил все договоренности, касавшиеся Сребреницы и Тузлы, но поводу чего Главный штаб армии Республики Сербской был вынужден опубликовать специальное сообщение. В нем до сведения международной общественности доводилось, в частности, что генерал Морийон вывез из Сребреницы на автомашинах не раненых, как предусматривалось соглашениями, а 675 гражданских лиц; при этом из Тузлы не был эвакуирован ни один серб, в том числе и никто из раненых. Кроме того, как оказалось, в составе гуманитарных конвоев мусульманам направлялась и военная техника: например, в город Жепа было послано 13 боевых бронетранспортеров.

Запад не скрывал своей пристрастности, что сказалось уже летом 1993 года, когда 23 июля СБ принял резолюцию, осуждающую блокаду Сараево, по уже в середине месяца Клинтон начал обсуждение со своими советниками способов недопущения падения Сараево. Перспектива такого падения становилась вполне реальной, особенно после успешных сербских операций на окружающих Сараево горах - Белашнице и, особенно, Игмане.

В конце июля ЦРУ проинформировало администрацию Клинтона, что сербы находятся накануне победы в Сараево, и уже 2 августа страны НАТО заявили о "решимости организации предпринять эффективные действия" и начали подготовку военно-воздушных сил для предупреждения того, что они именовали "удушением Сараево". Речь шла об обеспечении нормального функционирования путей доставки в город горючего и продовольствия. Западные СМ И, однако, умалчивали о том, что этому функционированию более всего препятствовали сараевские власти, откровенно стремившиеся к обострению кризиса с целью вынудить Запад к прямому военному вмешательству, на что, в частности, в специальном докладе указали сотрудники аппарата Конгресса США Юсеф Бодански и Вон Форрест.

Ни в американской администрации, ни, тем более, среди военных ООН не было полного единодушия по этому вопросу, и, разумеется, как и на всех предыдущих этапах событий на Балканах, дальнейший их ход зависел от твердости, на которую окажется способной Россия. Зондаж ее позиции показал, что в своем натиске на Югославию Запад без всякого риска может продвигаться дальше; будь это иначе, никогда бы не произошли события 5 февраля 1994 года на рыночной площади Маркале в Сараево, обозначившие рубеж, за которым начинается прямое военное вовлечение НАТО и США в боснийский кризис.

Выпуск снаряда, которым были убиты 68 человек, немедленно приписали сербам, и с подозрительной скоростью заработала машина ультиматумов: 7 февраля Евросоюз потребовал немедленного снятия осады Сараево, 8 февраля США предъявили ультиматум о выводе сербской артиллерии из его окрестностей, на следующий день, 9 февраля, уже НАТО выдвинул требование о выводе сербских тяжелых вооружений за пределы 22-мильной зоны - разумеется, под угрозой бомбардировок. Такая скорость не оставляла даже времени на расследование инцидента; стало быть, хотя бы с тенью "презумпции невиновности" для сербов было покончено, а журналист Первого канала французского телевидения Бернар Волкер, сразу сообщивший, что "мусульманская артиллерия стреляла в свой народ, чтобы спровоцировать вмешательство Запада", подвергся грубому остракизму и только через два года выиграл в Париже судебный процесс о защите своей чести и достоинства.

Между прочим, в своем письме Волкер цитировал и Франсуа Миттерана: "Несколько дней назад господин Бутрос Гали (курсив мой - К.М.) сказал мне, что он уверен: снаряд, упавший на сараевский рынок, был мусульманской провокацией". Законно возникает вопрос: чего стоит ООН, Генеральный секретарь которой не считает нужным остановить опасное развитие событий, ставшее следствием провокации, да и о самой провокации говорит лишь конфиденциально, а не urbi et orbi? Уже одно это может считаться концентрированным выражением новой ситуации, утверждавшейся с концом ялтинско-потсдамского миропорядка.

Сообщение Волкера канал ТФ-1 передал примерно за двое суток до истечения ультиматума НАТО боснийским сербам. В тот же день Волкер сообщил, что информация передана и Бутросу Гали, который, однако, не обнародовал ее из соображений "высокой политики". По тем же соображениям молчанием встретили американские СМИ это сообщение, переданное также и агентством "Ассошиэйтед пресс".

А имеющий репутацию "сербоненавистника" лорд Оуэн позже писал: "Люди из окружения Роуза (речь о британском генерале Майкле Роузе, командующем сухопутными силами СООНО в Боснии - К.М.) никогда не скрывали: он говорил мусульманским лидерам, что именно он получил информацию, указывающую, что снаряд был выпущен не из района, подконтрольного сербам, а из мусульманской части города". Но, откровенно продолжает лорд Оуэн, "сегодня вопрос о том, кто выпустил снаряд по Маркале, не имеет политического веса, который имел два года назад, когда он был поводом для ультиматума НАТО, а затем и для бомбежки боснийских сербов" (курсив мой - К.М.).

Сегодня свидетельств, говорящих о том, что официальные лица на самом высоком уровне знали о провокационном характере обстрела Маркале, множество. Стоит привести лишь одно из них, ибо оно принадлежит не кому иному, как самой Мадлен Олбрайт, чье отношение к сербам вообще и к боснийским сербам, в частности, не нуждается в комментариях: "Трудно поверить в то, чтобы какое-нибудь правительство сделало своему народу что-нибудь подобное, и все же, хотя мы не знаем всех фактов, кажется (курсив мой - К.М.), однако, что боснийские сербы несут наибольшую долю ответственности..."

И вот на таких-то зыбких основаниях - "кажется", "не знаем всех фактов" - были предприняты действия сверхжесткие, свой шанс воспрепятствовать которым в очередной раз упустила Россия.

Позиция ее руководства в случае с обстрелом Маркале представляется тем более недостойной, что "еще в сентябре 1995 года офицеры российской разведки известили общественность, что западные спецслужбы разработали план обстрела гражданского населения путем запуска снаряда с крыши дома вблизи рынка Маркале. Этот план реализовали люди Расима Делича (командующий военными силами мусульман). Все это было осуществлено в соответствии с секретным планом "Циклон-2", утверждают российские разведчики..." (Генерал Младич...", с. 160). Особо надо выделить честную позицию бывшего начальника штаба ООН в секторе Сараево, российского полковника Андрея Демуренко, который не только во всеуслышание заявил, что сербы не несут никакой ответственности за события на Маркале, но в своем обширном интервью "Комсомольской правде" сообщил ряд весьма выразительных подробностей всей ситуации, которые могли быть известны лишь человеку, находившемуся "внутри". Вот, например, яркая зарисовка жизни в боснийской столице: "В блокированном Сараево, где люди по талонам получали 150 граммов хлеба и сажали картошку на кладбищах, по ночам гремели дискотеки, а в ресторанах подавали рыбные деликатесы и отборную телятину. Не был закрыт ни один ювелирный магазин. Здоровые сараевские мужчины, место которых было в то время в окопах, в роскошных машинах развозили на гулянки роскошных женщин в шубах и бриллиантах..."

Что касается оставшихся в Сараево сербов, то они, "в основном, убирали улицы". И, как известно из других источников, почти ничего не получали из "гуманитарной помощи", щедрым потоком текшей с Запада в Сараево.

Необычайно ценной для понимания общей позиции России, несущей свою долю ответственности за натовские бомбежки, является деталь разговора Демуренко с Младичем. Генерал, которого русский полковник оценивает чрезвычайно высоко, без обиняков обвинил Россию в предательстве. "Как мог, я объяснил, что мы охотно помогли бы, но никак не можем справиться со своими трудностями. Но при этом мне было стыдно".

"Как Вы так можете, - удивлялся Младич. - На протяжении всей Второй мировой войны великие державы-союзницы, разделенные океанами и морями, имели телефонные аппараты прямой связи. Черчилль поднимал трубку и говорил Сталину: "Джо, нужно решить такую-то проблему", так почему мы сегодня в конце XX века разделены, как будто между нами какая-то пропасть. Мы, те, кто этнически и по менталитету родственны! Почему меня, будто вшивую собаку, далее не пустят к вашему министру обороны, когда он приедет в Югославию? (Курсив мой - К.М.). Объясни мне это все, товарищ полковник..."

А ведь в июне 1996 года и Ясуси Акаси (во время событий на Маркале - глава миссии ООН по Боснии) в эксклюзивном интервью немецкому агентству ДПА подтвердил, что существование секретного сообщения, согласно которому взрыв на Макале не был делом рук сербов, "никогда не было тайной". Однако никто из членов ООН или СБ не потребовал расследования и объяснений, хотя первой это могла и должна была сделать Россия. Заняв твердую и последовательную позицию, безупречную с точки зрения международного права, она могла бы предотвратить второй и еще более откровенно провокационный взрыв в Сараево (28 августа 1995 года), ставший непосредственным поводом к бомбардировкам. О нем, однако, речь пойдет впереди, но уже и в февральский 1994 года взрыв на Маркале одной из своих важнейших целей имел "экспериментальную проверку" реакции России, в том числе уже и на прямые угрозы применения силы по отношению к сербам. Результат оказался более чем удовлетворительным, и новый этан развития боснийского кризиса показал, что теперь Запад уже перешел к активному режиссированию спектаклей о "сербах-нацистах", прямой целью которых являлась подготовка общественного мнения к его прямому военному давлению на сербов.

Решающая роль на этом этапе принадлежит узлу событий вокруг Горажде, небольшого, но стратегически исключительно важного анклава, населенного, в основном, мусульманами. Горажде, оказавшись анклавом на территории, которой завладели боснийские сербы, позволял, с одной стороны, поддерживать связи Сараево с населенными мусульманами Санджаком в Сербии, а с другой, в случае развития военных успехов мусульманской стороны, открывал путь на Черногорию. Кроме того, Горажде стал одним из опорных пунктов моджахедов, а затем - экспериментальным полем прямого соединения их действий с военно-воздушной мощью НАТО, что в таком виде происходило впервые. В годы пребывания ОКСВ в Афганистане прямое военное вмешательство Запада, конечно, исключалось, и в этом смысле Горажде, будучи концентрированным выражением всего, что происходило в Боснии, непосредственно предвосхищал не только разгром Республики Сербской летом 1995 года, но и весну-лето 1999 года в Косово.

Для сербов овладение этим анклавом было необходимо в еще большей степени, нежели овладение Сребреницей, ибо как раз в силу большого сосредоточения здесь моджахедов, он служил плацдармом для набегов на сербские села, а также был постоянной угрозой для границ Сербии и Черногории. Боевики действовали отрядами по 15-20 человек. чрезвычайно хорошо обученных и вооруженных (в чем можно увидеть прообраз того, с чем Россия столкнется в Чечне), и, что немаловажно, с марта 1993 года, когда мусульмане начали превращать Горажде в военный центр, и перебрасывает сюда значительные силы, "многие сторонники сил боснийских мусульман прибыли в анклав под защитой гуманитарных конвоев ООН" (курсив мой - К.М.)ю Об этом в июне 1994 г. сообщила в своем досье, переданном также и агентством ТАНЮГ, специальная комиссия по терроризму и незаконному ведению войны Республиканского исследовательского центра при американском представительстве. Возможным это оказалось потому, что пособником выступил также и Верховный комиссариат ООН по делам беженцев, потребовавший отхода боснийских сербов из района непосредственной близости к дороге, соединяющей Сараево и Горажде.

Резко возросший в силу этого поток военных поставок боснийским мусульманам позволил им в конце апреля 1993 года прорвать осаду, которую сербы возобновили летом, что, однако, не помешало в течение всего 1993 года боснийским мусульманам заниматься контрабандой оружия через каналы ООН. При этом последняя цинично прикрывалась интересами мирных жителей. Так, например, восстановление в Горажде завода "Победа" по производству боеприпасов обосновывалось тем, что его резервуары с водой используются для водоснабжения самою города, восстановление химзавода (по данным комиссии, превращаемого в завод по производству химического оружия) было будто бы необходимо для производства удобрений и т.д. В действительности же шло (при согласии и соучастии международных организаций) превращение Горажде в центр событий, которые позволили бы перевести военное вмешательство НАТО на Балканах на качественно новый уровень.

Сам состав мусульманских войск в Горажде показывает, какое значение придавалось этому анклаву. "Главным подразделением боснийских мусульман в Горажде, - сообщается в досье, - была Вторая бригада (более 2000 солдат), непосредственно подчинявшаяся Первому корпусу, также известному под названием Первая Боснийская оперативная группа в Сараево. Сараево также разместило в Горажде некоторое количество моджахедов и исламских командос, действовавших под командованием Первой тактической группы. Кроме того, в Горажде было направлено несколько единиц специальных сил, ставших наилучшей частью подразделений "Дельта" и "Ласта". Все эти силы дополняли отряды, составленные из местного населения. Их организовало МВД..." В целом, по оценкам специалистов, боснийское командование имело 12-15 тысяч вооруженных людей в Горажде и 8 тысяч солдат, организованных в три бригады.

В начальный период событий вокруг Горажде сербские силы уступали, и это позволило мусульманам развить наступление на полосу между Фоче и Чайниче (в 17-18 км от центра Горажде), которая, будучи захваченной, могла бы стать плацдармом для вторжения в Черногорию; а и в Сербии, и в Республике Сербской были уверены, что стратегической целью наступления на Фоче-Чайниче является втягиваиие в войну Белграда, что создало бы условия для обоснования военных акций Запада против Югославии. Однако, как представляется, сербы, строя эти схемы, все же пребывали в иллюзиях ялтинско-потсдамского миропорядка, при котором прямая военная агрессия против суверенного государства считалось чудовищным эксцессом и, стало быть, для своего проведения требовала огромной политико-дипломатической работы по выстраиванию сколько-нибудь адекватной "интриги".

Но уже Панама показала, что с крушением второй сверхдержавы ситуация чрезвычайно огрубляется и упрощается. В Косово в 1999 году лишь обрело законченный вид то, что началось в 1989 году в Панаме, а в Боснии же происходила "доводка" метода.

В сущности, запоздалые, уже после Дейтона, сожаления Ратко Младича ("если бы мы вместе, от Белграда до Баня-Луки, вместо ориентации на мир заряжали пушки и снабжали нашу армию всем необходимым, вероятно, итог мог бы быть и другим") можно считать косвенным признанием того, что, вплоть до событий в Косово, сербы не вполне отдавали себе отчет в масштабах и беспощадности совершившихся в мире перемен - и это, разумеется, не укор, а констатация. Будь иначе, военные успехи краинских и боснийских сербов, достигнутые в тяжелейшей ситуации полного одиночества, не оборачивались бы поражениями, как то случилось также и под Горажде.

К 28-29 марта сербы подтянули свои подкрепления к Фоче и Чайниче и, хотя и не имея еще достаточно нехоты, сумели блокировать мусульманский прорыв при помощи тяжелой артиллерии. 29 марта началось сербское контрнаступление в направлении Чайниче при совместных действиях артиллерии, танков и пехоты, в последующие два дня успех удалось развить, и с этого момента Сараево, понимая, что собственными военными силами ему Горажде не удержать, начинает, при поддержке западных СМИ, интенсивную информационно-пропагандистскую кампанию, своей целью откровенно имеющую побудить НАТО к прямому вмешательству в ход событий.

Главным здесь становится активнейшее раскачивание темы страданий гражданского населения и, особенно, детей; при этом не останавливались перед чудовищными, совершенно геббельсовскими фальсификациями, что подтверждают, в частности, и свидетельства военных представителей ООН. В особенности это относится к инциденту с госпиталем, который и послужил непосредственным поводом для нового и еще более жестокого натовского ультиматума.

Западные СМИ были переполнены сообщениями о том, что сербы жестоко обстреливают гораждинский госпиталь, переполненный тяжело больными и ранеными. Слухи оказались совершенно ложными - точнее, речь шла о преднамеренной дезинформации, так как сильно преувеличено было и число пациентов госпиталя, в чем смогли убедиться представители международных сил, вошедших в Горажде.

Истинная причина натиска Запада крылась в другом: в течение первых полутора недель апреля силы боснийских сербов, состоявшие в основном из частей Герцеговинского, Ужицкого и Сараевско-Романийского корпусов, а также специальных сил, прибывших из Ниша (всего порядка 7 тысяч человек), быстро развивали свой успех, прорвали оборонительные линии мусульман на ряде направлений и подошли к Горажде на расстояние всего в несколько километров. Именно в этот момент сараевская пропаганда впервые выдвинула категорическое требование к Западу о спасении Горажде, притом что на уровне закулисных политических переговоров США, НАТО и командования сил ООН уже был согласован соответствующий план действий.

Его особое коварство заключалось в том, что, поскольку, в соответствии с существующими резолюциями ООН, военные акции могли быть предприняты только для защиты персонала ООН, 7 апреля ООН разместила в Горажде 8 солдат, чтобы иметь легитимный предлог для запланированных воздушных налетов. "Кроме того, 7 офицеров связи ООН также были размещены при силах боснийских мусульман в Горажде. Попытки разместить адекватное количество офицеров связи ООН при силах боснийских сербов предпринято нe было", - бесстрастно констатирует досье "Правда о Горажде".

К 9 апреля сербы, овладевшие стратегически важным плато на горе Градина и контролировавшие около 75% территории гораждинского котла, имели полную возможность легко взять город, однако 10-11 на позиции боснийских сербов были совершены налеты НАТО, которыми руководили американские специальные силы по наведению. Цель этих бомбардировок ни у кого из мало-мальских объективных экспертов не вызывала сомнений: остановить продвижение сербов к Горажде. И, как сообщалось, военная разведка боснийских сербов утверждала, что мусульмане в Горажде и Сараево говорили об обоих налетах по радио за 4 часа до того, как они были совершены. Известно также, что специальные силы боснийских мусульман разместились на выступающих позициях, чтобы быть готовыми использовать замешательство, которое, как предполагалось, вызовут среди сербов налеты НАТО.

Иными словами, можно говорить о прямом сообщничестве международных сил с одной из сторон конфликта, о чем свидетельствует также и поразительная безнаказанность вызывающих срывов мусульманами временных соглашений о прекращении огня. Тем самым сербов провоцировали на ответные действия, а уж затем вся тяжесть гнева международной общественности незамедлительно обрушивалась на этих последних. Это признал даже командующий сухопутными силами ООН генерал Майкл Роуз, потребовавший от мусульман "прекратить провокации в Горажде", а в интервью французской телепрограмме ТФ-1 12 апреля заявивший, что мусульмане "стреляют в сербов, чтобы те усилили натиск, и хотят добиться таким образом нового вмешательства НАТО".

Вообще, надо отметить, в высших международных структурах не было полного единодушия по поводу превращения ООН просто в прикрытие прямой натовской поддержки боснийских мусульман. Помимо Роуза, негодовали и другие военные, а против бомбардировок, поддержанных Бутросом Гали, опять выступил Ясуси Акаси. Ситуация вновь благоприятствовала России, создавая ей условия для успешного дипломатического маневрирования, но она вновь не воспользовалась ими, и сербы в одиночку пытались противостоять, объявив самолеты НАТО своими "легитимными целями".

Действительно, 15 апреля боснийские сербы поразили французский "Супер этандар ИВ-П", выполнявший разведывательный полет. А 16 апреля был сбит "Си Хариер", поднявшийся с британского авианосца "Арк Ройял", когда он пытался вместе с несколькими американскими "А-10" поразить сербские позиции. И что до этого, последнего инцидента, то сербы, ссылаясь на то, что самолет был сбит над мусульманской зоной и что пилот приземлился в самом Горажде, отрицали свою причастность к нему. Более того, сербская разведслужба утверждала, что перехватила послание верховного командования Горажде в Генеральный штаб в Сараево, в котором сообщалось, что приказ сбить самолет НАТО успешно выполнен. Но это уже никого не интересовало.

Генсек НАТО Манфред Вернер настаивал на воздушных атаках против сербов, а для США речь теперь шла не только о Горажде, но обо всей Боснии, где было обозначено около двух дюжин сербских целей. Один из натовских офицеров пояснил публично: "План состоит в том, чтобы выбомбить их всех. Смысл же в том, чтобы сделать нечто такое, что навсегда отбило бы у сербов охоту поэкспериментировать еще раз" ("Washington Post", apri l25, 1994 г.).

* * *

22 апреля НАТО предъявил сербам ультиматум с требованием отойти на 3 км от города и одностороннего прекращения огня - условие и без того циничное, а в конкретных условиях, по сути, и невыполнимое, так как мусульмане, провоцируя сербов на невыполнение ультиматума, напротив интенсифицировали огонь. К тому же в условиях гористой местности и мусульманских атак отвод сербских сил происходил медленно, и НАТО запросил у ООН разрешения "подстегнуть" их воздушными налетами. Ясуси Акаси наложил вето на эти требования, заявив, что боснийские сербы и без того делают все, что в их силах.

А уже 26 апреля для групп СООНО стало возможно оценить реальное положение дел в Горажде, и стало ясно, что и Сараево, и западные СМИ безбожно фальсифицировали факты. Так, например, выяснилось, что называвшееся число тяжело раненых (1970) почти в 10 раз превышало их реальное количество (200), к тому же большинство их (70%) составляли солдаты-мусульмане, а не гражданские лица, как о том настойчиво кричала антисербская пропаганда. 28 апреля генерал Майкл Роуз лично инспектировал Горажде и окрестности, результатом чего явилась резкая критика им позиции боснийских мусульман; Роуз без обиняков заявил, что целью последних было подтолкнуть НАТО к военному вмешательству.

Сходную оценку дал и один из высокопоставленных военных функционеров ООН, посетивший город: "События в Горажде были намеренно драматизированы, чтобы мир устыдился и вынужден был что-либо предпринять. Сербские атаки вовсе не имели таких масштабов, как говорилось. У международного сообщества было создано ложное впечатление с тем, чтобы содействовать оформлению образа боснийских сербов как врага" ("New York Times", April 26, 1994).

Разумеется, невозможно поверить в эту (развиваемую также и Роузом) версию, согласно которой хитроумные мусульмане просто-напросто манипулировали пылающим благородным негодованием, но наивно-простодушным "международным сообществом", включая такого же простачка НАТО. Конечно же, и те, и другие на определенных уровнях параполитики действовали вполне сознательно-согласованно, отрабатывая модель, которая полномасштабно и в полевых условиях будет применена в Косово. И о чем шла речь в случае Горажде, на ситуации вокруг которого я намеренно остановилась столь подробно, точно обозначил тот же офицер ООН: "В столицах всего мира последовала очень опасная реакция. Разговоры о более широком использовании воздушной мощи НАТО, о бомбардировке складов боеприпасов и инфраструктуры перешли границу, за которой начинается превращение миротворческих сил ООН в боевые силы" (курсив мой - К.М.).

При этом, заметим, в боевые силы, распорядитель которых, посылая их на позиции, за их спиной ведет странные игры политической солидарности с теми, кто, не стесняясь, обстреливает именно ооновских солдат. Так, в 1997 году газета "Зюддойче цайтунг", ссылаясь на весьма авторитетный источник, сообщила, что около 80% убитых за время операции солдат ООН пали от выстрелов мусульманских снайперов. Теперь такое сообщничество выходило на качественно новый уровень, прежде всего политический, что связано, в первую очередь, с бесславным концом МКБЮ (Международной конференции но бывшей Югославии), в мае 1994 года по сути уступившей свое место сформированной в апреле того же года в Лондоне Контактной группе. В Контактной группе, в состав которой, кроме США, вошли также Германия, Англия и Россия, бесспорное лидерство сразу же перешло к американцам, а саму КГ Е.Ю. Гуськова точно определяет как "мост между ООН и НАТО". Именно с КГ связан переход к доктрине принуждения к миру, а первым опытом ее применения стал разработанный ею без участия сторон план урегулирования, который предлагался в форме ультиматума.

Суть плана сводилась к разделу территории Боснии и Герцеговины, согласно которому уже сформированной к этому времени Мусульманско-Хорватской федерации (МХГ) переходил 51 % территории, а сербам, которые к этому времени контролировали 75% территории - всего 49%. Таким образом, им предлагалось отказаться от 26% удерживаемых ими земель, тогда как от хорватов не только не требовали отказа от приобретений военного времени, но даже еще награждали избытком территории сверх того. Кроме того, оставалось неясным, сохраняется ли за сербами право на самостоятельную республику, не говоря уже об их праве на создание федерации с Сербией - что, казалось бы, было симметричным по отношению к МХГ.

Ультимативный тон не давал даже возможности задать эти вопросы. "Враждебность американцев по отношению к сербам нашла отражение в подходе "бери или уходи", выбранном в 1994 году ведомой США Контактной группой",- так вынуждены комментировать ситуацию Барг и Шоуп. При том, что и они сами, как то свойственно вообще большинству западных исследователей темы, не говоря о журналистах, не слишком склонны сочувствовать сербам. Однако в данном случае пристрастность была уж слишком грубой и вопиющей.

Впрочем, о какой равноудаленности арбитра, роль которого присваивали себе США, оттесняя и ООН, и ВС, могла идти речь после того, как на состоявшейся примерно в те же дни церемонии открытия посольства США в Сараево Мадлен Олбрайт заявила: "Я тоже из Сараево". ("I am Saravian")? Добавив, что еще важнее: "Ваше будущее и будущее Америки неразделимы". Заявления эти вызвали раздражение военных ООН, заметивших, что если что и поощряет мусульман продолжать войну, то это именно подобные декларации. Но такие сетования ооновских функционеров новыми хозяевами процесса воспринимались как что-то вроде бессильного старческого ворчания: ООН, в ее прежнем виде, уходила в прошлое вместе с ялтинско-потсдамским миропорядком, вместе с которым она родилась и органической частью которого являлась.

Впрочем, масштабы перемен с трудом воспринимались даже и самими боснийскими сербами, как с трудом воспринималась ими, казалось бы, уже самоочевидная поддержка боснийских мусульман Соединенными Штатами. Даже уже после предъявления ультиматума КГ многие боснийские (и не только) сербы отказывались поверить в солидарность Запада и мусульман, наивно и в ослеплении ущербной формулой некоего христианско-мусульманского противостояния полагая, что тут заложен какой-то хитроумный план уничтожения (желанного для Запада) мусульман руками сербов, которые, разумеется, ни за что не примут подобный ультиматум (Е.Ю. Гуськова, "От Бриони до Дейтона", соч. цит.).

Этот самообман - одна из причин, хотя и не главная, того, что боснийские сербы, действительно, ультиматум отвергли. Но отвергли именно и только они, Сербия же, входящая в СРЮ, план КГ поддержала, и это был удар. Разумеется, Скупщина Республики Сербской, отвергнув так называемые "конвертные карты" (карты раздела территории Боснии и Герцеговины, именовавшиеся так, ибо подразумевалось, что они скрыты от посторонних глаз) и лишь условно приняв план, не предполагала, что в ответ от Милошевича потребуют закрытия границы с боснийскими сербами под угрозой новых санкций. Одновременно в своем письме министрам иностранных дел стран-членов ЕС от 22 июля лорд Оуэн предложил снять эмбарго на поставки оружия для мусульман и бомбить боснийских сербов.

Особая роль принадлежит России, оказавшей прямо-таки непристойное давление на Белград с целью заставить его принять ультиматум Оуэна; 26 июля сюда, с тайным посланием Б.Н. Ельцина (согласно сербским комментаторам, убеждавшим югославское руководство уступить) прибыли министр обороны П. Грачев и замминистра иностранных дел В. Чуркин. По сведениям из информированных источников, действовали они чрезвычайно грубо, к тому же лгали, обещая Белграду, в случае уступки, ослабление санкций - последнее уже вообще не зависело от России, чей потенциал влияния на сербов теперь только использовался в интересах третьей стороны. Случайно или нет, но боснийские сербы создали соответствующий фон для этой встречи: 27 июля Младич вновь перекрыл дорогу на горе Игман, а 28 июля на экстренном заседании Скупщины PC была принята Декларация, еще раз заявлявшая о несогласии с планом КГ и предоставлявшая право окончательною решения народу, который должен был высказаться в конце августа на референдуме.

КГ отреагировала немедленно, потребовав усиления санкций для СРЮ, и 4 августа Белград закрыл свою границу с Республикой Сербской, дав также согласие на размещение вдоль нее международных наблюдателей. Психологический шок, испытанный при этом боснийскими сербами, был сродни тому, что пережили Абхазия и Приднестровье при введении Россией санкций против них, что не могло не восприниматься как предательство, как удар в спину. Однако положение боснийских сербов оказалось несравненно более трагическим: ровно год оставался до гибели Республики Сербская Краина, ликвидации которой придавалось ключевое значение в том общем плане "окончательного решения сербского вопроса", что вынашивался за кулисами.

В США сформировалась новая стратегия окончания войны, непременным условием своего успеха имевшая обеспечение прочного боснийско-хорватского альянса, чему ни в Сараево, ни в Вашингтоне не считали препятствием присутствие на территории Боснии и Герцеговины хорватских вооруженных сил (как военизированных группировок боснийских хорватов, так и частей регулярной армии Хорватии). На это в 1995 году, когда трагедия уже развернулась в полном масштабе, указал генерал Младич. Однако факт подобного присутствия не вызывал протестов международного сообщества, хотя сколько-нибудь сравнимых с жесткостью его действий в отношении сербов. И не случайно: как показал дальнейший ход событий, это присутствие, напротив, должно было послужить закулисным стратегическим целям, реализация которых обеспечивалась активностью, по меньшей мере, на двух уровнях.

Первый из них может быть назван политико-дипломатическим, и в этом "малом круге" дипломатии, встроенном в видимый всем "большой круг" действий МКБЮ и КГ, решался вопрос о создании мусульманско-хорватского альянса, который представал уменьшенной копией, частным вариантом глобального феномена моджахедизма. На этом направлении качественный прорыв был достигнут 23 февраля 1994 года, когда мусульмане и хорваты, при посредничестве США, подписали соглашение о прекращении огня и окончании мусульманско-хорватского конфликта. Оно и открыло путь к созданию (18 марта 1994 года в Вашингтоне, в присутствии Клинтона) Мусульманско-хорватской федерации и, соответственно, начертанию "конвертных карт" в том виде, в каком Контактная группа предъявила их сербам, заставив их выступить в качестве единственной упорствующей в продолжении огня и, стало быть, заслуживающей наказания стороны.

Однако успех всей операции не стал бы возможен и без предварительной работы на другом уровне, военно-политическом. Она интенсивно велась на протяжении всех лет видимого затишья в Сербской Крайне и за фасадом этою затишья. Быть может, именно обманутый этим затишьем, Милан Мартич, ставший президентом РСК, отказывался от каких-либо переговоров с международными посредниками и хорватскими властями. Когда же он все-таки согласился на таковые с Ясуси Акиси, было слишком поздно. Хорватская армия, тайно подготовленная и вооруженная Соединенными Штатами, уже была готова захватить Краину силой. Об американском участии в подготовке к такому захвату осенью 1995 года в "Нью-Йорк Таймс" подробно писал Роджер Коэн. Он сообщает, в частности, что боеспособность хорватской армии повышалась под бдительным патронажем некой компании из г. Александрия (штат Вирджиния), руководимой группой отставных офицеров. Известная под именем Military Professional Resources Inc, она имеет репутацию крупнейшего объединения военных экспертов в мире. Кроме того, США закрывали глаза на постоянные нарушения Хорватией оружейного эмбарго и закупки ею вооружений на 1 млрд долларов, включая танки и бронированные вертолеты МИ-24.

И уже через год после того, как Республика Сербская Краина перестала существовать, в августе 1996 года английская газета "Observer" опубликовала признания посла США в Хорватии Питера Гэлбрэйта о том, как он - в обход международного эмбарго - давал "зеленый свет" контрабандным поставкам оружия из Ирана и некоторых других стран для боснийской армии. И делал он это не по своей инициативе, а, по его словам, "в порядке реализации политики президента Соединенных Штатов". Инициатором же снабжения боснийских мусульман оружием был Франьо Туджман, поскольку примерно треть доставалась "за услуги" его стране.

Да и сама августовская операция 1995г. происходила по согласованию со США; и по горячим следам силового самопревращения Хорватии, по выражению Франьо Туджмана, в "региональную сверхдержаву", обозреватель газеты "Вашингтон пост" Джим Холэнд писал с подкупающей прямотой: "Нужда в войне (курсив мой - К.М.) не исчезла с ядерными взрывами в Хиросиме и Нагасаки. Даже на пороге XXI века есть места и моменты, требующие (курсив мой - К.М.) развязывания сил разрушения (!). Правительство США негласно передало Хорватии сигнал, что именно такой момент наступил. На языке дорожных светофоров Вашингтон мигнул Загребу желтым светом, сигнализируя одобрение, а не зеленым, означающим команду начинать. Но истинный смысл сигнала не вызывал сомнений".

А директор Лондонского Института войны и мира Энтони Борден полагает, что соучастие США в действиях Хорватии вообще знаменует становление некоего нового качества в системе международных отношений - вернее, регрессию к квази-мафиозным отношениям "патронов" и "клиентов". "Заведомая поддержка Соединенными Штатами действий в Краине, - пишет он, - и открытое, хотя и дозированное последующее их оправдание, зримо знаменуют явный возврат к использованию клиентарных государств и силовой политики в региональных конфликтах" (Anthony Borden, "Zagreb Speaks", in: "Nation", 28 August - 2 Sept. 1995, p. 188).

Операция "Шторм" ("Storm") началась утром 4 августа 1995 года массированным наступлением хорватских сил на Книн. При этом размещенные в РСК силы ООН накануне операции таинственным образом исчезли. Краина была захвачена почти мгновенно, армия краинских сербов, состоявшая из 50 тысяч солдат с устаревшим вооружением, рассеяна. Никакой помощи от Белграда не было, и уже в полдень над Книном взвился 20-метровый шахматный флаг.

За военным разгромом начался крупнейший исход беженцев за всю войну - около 200 тысяч человек, под палящим солнцем, без пищи и воды, двинулись по дорогам, ведущим к Баня-Луке и Сербии. При этом беспомощные люди - как оставшиеся в селах немощные старики, так и беженцы на дорогах - подвергались расправам, о которых даже западная печать поместила несколько ледянящих кровь репортажей. 26 тысяч домов было сожжено. По данным загребской группы Хьюмен Райт Уотч, за время операции "Шторм" исчезло 6 тысяч человек и тысяча - после нее. И, вполне возможно, многие из них стали жертвами той охоты на людей, которая сопутствовала операции, придавая триумфу Pax Americana специфические черты кровавого римского цирка.

Речь идет именно об охоте без кавычек, о своего рода сафари, которое некое подпольное турагентство в Лондоне бралось организовать для европейцев, желающих пощекотать себе нервы убийством сербских беженцев. Недельные "каникулы" подобного свойства стоили всего 2700 долларов. Любители летели в Мюнхен, откуда их доставляли в Загреб, а оттуда - в "мягкую" зону военных действий, где они становились членами Хорватской интербригады (так!). Им выдавалось оружие, и по условиям договора они получали возможность участвовать в грабежах и насилиях над беззащитными людьми, а также фотографироваться рядом с трупами. Такие вкусы имеют свое объяснение: большинство снайперов-туристов составили английские уголовники и богатые немецкие бизнесмены, но, оказывается, как прокомментировала сообщившая эту информацию газета "iностранец", "по существующему в Британии законодательству, английская полиция не может ничего предпринять против своих граждан, совершающих преступления в Хорватии".

Очевидно, не могла и немецкая, так как нигде не случилось шумного общественного скандала, который подобал бы явлению столь чудовищному. И, разумеется, дело здесь вовсе не в каких-то особенностях уголовного кодекса, а в том, что, как справедливо отмечают Удовицка и Риджуэй, на Западе уже прочно укоренился дикий взгляд, согласно которому какие бы страдания ни выпадали на долю сербского гражданского населения, его отказывались воспринимать как нуждающуюся в защите жертву. "В западных столицах полагают, что если что-либо и случится с краинскими сербами, то они вполне заслуживают этого", - заявил в конфиденциальной беседе один из крупных американских военных, притом - примерно за неделю до операции "Шторм".

Отсюда и ошеломляющее цинизмом равнодушие к сотням тысяч беженцев, трагического исхода которых Запад, поднимающий крик, когда ему это выгодно, о нескольких десятках человек, просто-напросто "не заметил". По этому поводу ярче всех высказался один хорватский священник: "Изгнание двухсот тысяч птиц из привычного ареала их обитания наверняка запустило бы механизм бурных протестов со стороны экологических и других движений. Но когда двести тысяч краинских сербов были единым махом выметены из их домов в Хорватии, очень мало кто в Европе или где-либо еще хотя бы заметил это" (Milorad Pupovac, "Srbin njie ptica", NIN, 5 July 1996, p. 21).

А о том, как много зависело и здесь от России, говорит такой выразительный факт: даже и после операции "Шторм" хорватские войска не вошли в ту часть Краины, которую на Западе именуют "восточнославонским карманом" (точнее же это Восточная Славония. Баранья и Западный Срем) и в которой стояли русские части миротворческих сил. Разумеется, преувеличивать значение этого факта не стоит: он лишь молчаливо свидетельствует о масштабе упущенных Россией возможностей активного, хотя и вполне мирного вмешательства в процесс. Но повлиять на всю динамику процесса подобной статикой локального молчаливого присутствия было невозможно, и операция "Шторм" естественно, как и было задумано, перетекла в жестокие военные действия по ликвидации очага сербского сопротивления также и в Боснии.

Последняя попытка ООН выступить в качестве арбитра пришлась на вторую половину 1994 года, когда сербы, 27 июля вновь перекрывшие дорогу на горе Игман, 14 сентября перекрыли также и поступление электроэнергии в Сараево. В ответ мусульмане 18-19 сентября атаковали сербские позиции вокруг города, на что сербы ответили сильнейшим за весь год обстрелом Сараево. Стычки прекратились лишь после того, как генерал Роуз пригрозил обеим сторонам воздушными ударами. Не любимый боснийцами за свои попытки сохранить хотя бы подобие объективности, генерал Роуз сохранял уверенность, что мусульмане, упорно отказывающиеся от заключения долгосрочного соглашения о прекращении огня, попросту выжидают, когда НАТО и США активно выступят на их стороне.

Создание Контактной группы и ее планы, ее ультимативный тон по отношению к сербам, а особенно развитие событий в августе 1995 года показали, сколь небезосновательны были эти надежды. Операция "Шторм" явилась пробным камнем: почти откровенно поддержанная США, она беспомощно критиковалась членами КГ, включая Россию, а это означало, что можно двигаться дальше. Теперь ключевые фигуры в клинтоновской администрации настаивали на аналогичных силовых действиях в отношении Республики Сербской, утверждая, что это будет способствовать окончанию войны, вошедшей, по оценке экспертов, в "патовое состояние".

8 августа соответствующее решение было принято на самых высоких властных уровнях США, а двадцать дней спустя прогремел второй взрыв на Маркале, ставший непосредственным поводом для воздушных атак НАТО на сербские позиции, сочетавшихся с массированным наступлением сил Мусульманско-Хорватской Федерации.

В отличие от взрыва 5 февраля 1994 года, когда соблюдалась хоть видимость расследования, этот новый взрыв, при котором погибли 37 человек, сразу был приписан сербам. Сообщение генерала Смита, отправленное по телексу в Главный штаб ООН, пишет Лиляна Булатович, уместилось на одной странице. И это при том, что по меньшей мере 4 специалиста - один канадец, один русский и два американца - поставили под сомнение заключение генерала Смита. А полковник Андрей Демуренко в интервью, данном корреспонденту ИТАР-ТАСС 30 августа - как раз в день начала натовских бомбардировок сербских позиций, - заявил, что практически невозможно поразить такую узкую, ограниченную цель, как улица шириной 10 метров, с расстояния 3,3 км, на которое были удалены от города сербские позиции. Вероятность попадания в данном случае, по мнению Демуренко, - "один к миллиону".

Аналогичные сомнения высказали пожелавшие остаться неназванными канадский и американский эксперты. Канадец обратил внимание на то, что запал снаряда, извлеченный из воронки, неопровержимо свидетельствовал: снаряд не мог быть выпущен из миномета, выстрел же скорее всего был произведен с крыши или из другого места в самом Сараево. Канадец заявил, что большинство его соотечественников-офицеров из сил ООН убеждено в мусульманском происхождении этого провокационного взрыва, как, впрочем, и взрыва 5 февраля 1994 года.

Американец подчеркнул, что "не было характерного свиста при падении снаряда. Значит, он не мог упасть с большой высоты". Его коллега в одном из своих интервью сказал, что, по крайней мере, 3 из 5 снарядов, упавших на Сараево утром 28 августа, были выпущены с сербской стороны. "Но четвертый, тот, который убил людей на рынке, выпущен с других позиций".

А через месяц, в начале октября, когда ситуация в Боснии уже была радикально изменена натовскими бомбардировками, Министерство обороны Великобритании обнародовало данные расследования британскими военными экспертами минометного обстрела в Сараево, согласно которым этот выстрел 120-миллиметровой миной был произведен с мусульманско-хорватских позиций. И, как заключили некоторые представители британского военного ведомства, именно эта провокация обеспечила успех наступательной операции боснийских мусульман при поддержке авиации НАТО.

Заслуживает внимания и предыстория взрыва. Примерно за неделю до него мусульмане начали интенсивный обстрел сербских позиций вокруг Горажде и Вогошча севернее Сараево, при этом мусульманское руководство требовало воздушных ударов по сербам, но командование СООНО отказало им в этом. ООН, хотя и значительно утратившая свою независимость, явно не "вытягивала" ту роль, которую США предназначали внешнему вмешательству в события на Балканах. И 27 августа помощник госсекретаря США Ричард Холбрук заявил об "активизации НАТО" - заявил, заметим, еще за сутки до взрыва. Это, как и то, что представитель госдепа Ник Бернс потребовал воздушных налетов еще до получения сообщения генерала Смита, говорит лишь об одном: о том, что план воздушных налетов был разработан загодя и что взрыв на Маркале стал лишь специально созданным поводом для них. Первые бомбы были сброшены на цели спустя всего лишь 37 часов после того, как прозвучал этот взрыв - поразительная оперативность.

В довершение всего следует отметить, что 28 августа за первым взрывом, прозвучавшим в 11 часов утра и тотчас же приписанным сербам, в 16 часов раздался второй - в сербском пригороде Илидже. Это разорвался за аэродромом, в районе церкви, мусульманский артиллерийский снаряд. Пострадали 45 человек, 6 погибли. Но об этом промолчали все мировые СМИ.

Бомбардировки начались 30 августа в 2 часа пополуночи. Воздушной атаке сопутствовали артобстрелы сербских позиций вокруг Сараево силами быстрого реагирования Франции и Италии, расположившимися на горе Игман. Бомбежки продолжались и 1 сентября, а затем, после небольшого перерыва, возобновились 5-го - как стало известно, по настоянию Клинтона. 10 сентября ракетному обстрелу подверглись зенитные установки и другие сербские объекты в районе Баня-Луки. 12 сентября последовали новые массированные бомбежки. Говорить о локальной, тем более междоусобной войне теперь уже было просто фарсом. Подтверждалась правота слов Радована Караджича: "Мир в Боснии и на Балканах воцарится лишь тогда, когда этого захотят режиссеры войны - американцы".

И, добавим, мир этот они готовы были утверждать на своих и только на своих условиях, окончательно отказавшись от роли хотя бы внешне беспристрастного арбитра. По сути, Республика Сербская оказалась вынуждена в полном одиночестве вести войну против коалиции НАТО и Мусульманско-Хорватской Федерации. Подобного послевоенная история (а может быть, и вообще история) еще не знала, и с этой точки зрения, в перспективе возможных очагов конфликта, которые в XXI веке смогут возникать там, где народы решат воспротивиться натиску глобализма, оснащенного самой мощной в мире военной машиной - НАТО, опыт Республики Сербской значим еще больше, нежели опыт Вьетнама и Ирака.

Война во Вьетнаме происходила в эпоху противостояния блоков, Вьетнам ощущал за своей спиной Советский Союз, присутствие которого вынуждены были учитывать американцы.

Что же до Ирака, первым столкнувшегося с мощной международной Коалицией в условиях исчезающего СССР, то он, по крайней мере, оказался избавлен от гражданской войны, всю жестокость которой познала Югославия.

Но ко времени войны в Боснии СССР прекратил существование, Россия же в форме РФ не только наследницей его традиционной, в своих геополитических параметрах преемственной к дореволюционной, внешней политики не стала, но заняла, особенно в бытность министром иностранных дел А. Козырева, прямо-таки сервильную прозападную позицию. Об этом неопровержимо свидетельствует секретный меморандум, подписанный 10 августа в аэропорту под Загребом командующим НАТО в Южной Европе адмиралом Лептоном Смитом и командующим миротворческими силами ООН на Балканах генерал-лейтенантом Бернаром Жанвье. Он фиксировал передачу полномочий принятия решения об использовании НАТО от генсека ООН командующему НАТО в Южной Европе и командующему силами ООН на Балканах, чего НАТО добивался уже с середины июля и, по сути, добился 21 июля в Лондоне на заседании Контактной группы с участием министров иностранных дел. "В соответствии с этим решением Сессии НАТО от 25 июля и 1 августа 1995 года и был разработан этот секретный меморандум о соглашении между НАТО и ООН на Балканах... Возражений против меморандума со стороны постоянных членов Совета Безопасности не последовало" ("Правда", 16 сентября 1996 года).

Именно это последнее обстоятельство позволяет расценить последовавший вскоре разнос Б.Н. Ельциным российского министра иностранных дел как один их тех спектаклей, непревзойденным мастером которых был экс-президент.

Разумеется, А. Козырев, присутствовавший на историческом заседании в Лондоне, не мог действовать без ведома и согласия Б.Н. Ельцина, что же до монаршего гнева... Французская "Инфо-матэн", поместив на своих страницах фотографию багрового от этого самого гнева Ельцина, комментировала, вовсе не пытаясь золотить пилюлю: "Дабы сохранить ведущую роль на Балканах, Москва пускает в ход целый набор угроз, но реальных средств воздействия на Запад у Ельцина нет, и как бы он ни скрипел зубами, президенту не остановить военную операцию НАТО".

Добавим, что всерьез он не только не пытался этого сделать, но даже как раз в те самые дни наложил вето на законопроект, принятый российским парламентом, который предусматривал одностороннюю отмену санкций в отношении Сербии и Черногории. Это была впечатляющая капитуляция России, как таковая она и была расценена всеми участниками процесса. И тот факт, что даже в этих условиях боснийские сербы сохранили дух сопротивления - о чем говорят уже итоги августовского референдума в Республике Сербской, подавляющим большинством голосов отвергнувшего план Контактной группы,- в дальнейшей перспективе, пожалуй, может оказаться и повесомее конкретных итогов военных действий коалиции НАТО-МХФ. Сами же эти итоги вряд ли могли быть иными с учетом той военной мощи, что была обрушена на этот крошечный клочок земли.

По подсчетам экспертов, за всю Вторую мировую войну немцы не сделали столько самолетовылетов по Югославии, сколько за короткий срок сделали натовцы. Журнал "Сербия" говорит о 5515 атаках с воздуха. Младич называет цифру 3200 за 15 дней бомбежек, в результате которых погибло 152 мирных жителя, а 273 были тяжело или легко ранены. Натовская авиация разрушила телевизионные передатчики в Козаре, Свиняре, Пецаньи, Майевице, Невесинье. В результате авиационных налетов были разрушены радиостанции в Сокоце, Добое, Србинье и Озрене, резервуары для воды в Калиновике, Хан-Пиеске (где располагался штаб Республики Сербской), Невесинье и Сараево. Сильно пострадала система связи сербских сил, бомбардировкам подверглись также зенитные установки, склады боеприпасов, оружейные заводы вокруг Горажде, Сараево, Тузлы и Мостара; было разбомблено восемь мостов. А ракетные удары по Баня-Луке откровенно продемонстрировали как фиктивность предлога, под которым были начаты бомбежки, так и их истинные цели: демонстрацию всему миру своего военного превосходства и испытание в полевых условиях новых видов вооружений.

Газета "Нойес Дойчланд" писала в те дни: "Война в Боснии мало-помалу приобретает очертания, которые так любят американцы: четко очерченный образ врага, возможность стрелять, не подвергаясь в то же время ответным ударам, показывать миру превосходство собственного оружия. Например, применяя "крылатые ракеты" с борта авианосца "Нормандия" но сербским объектам в Баня-Луке.

Такие же "Тамогавки", которые, по утверждениям американцев, считаются "довольно точными", они уже использовали во время войны в Персидском заливе для разрушения иракских бункеров.

Сербские источники говорят о многочисленных жертвах. Это - жертвы войны, которую уже давно нельзя оправдать решениями ООН. Нельзя оправдать действия американцев и аргументом о намерении защитить "зоны безопасности" - Баня-Лука является не осажденным мусульманским образованием, а городом в сербской части Боснии, до отказа забитым беженцами. Для исхода войны это не важно, но важно для США, которые четыре года спустя после кризиса в Персидском заливе получили возможность испытать свои модернизированные системы оружия в реальных условиях. Не в пустыне, а в центре Европы".

Под прикрытием воздушных ударов НАТО мусульманско-хорватские силы повели массированное наступление но нескольким направлениям сразу. Сербам не только пришлось утратить плоды июльского наступления Младича, когда им удалось снова взять Сребреницу, Жену и создать прочный плацдарм для взятия Горажде. В конце августа началось самое жестокое с начала войны наступление мусульман восточнее Бихача (силами 5-го бихачского корпуса). Наступление на Алибеговичей косе, Езерской главе и Челаре продолжили 505-я бухимская бригада и спецотряды "Пантеры" и "Гиены". От Бихача боснийское наступление распространилось на плато Грабеж, откуда были изгнаны десять тысяч сербов. Совместно с хорватами боснийцы овладели городом Купрес в центральной Боснии; сербы были вынуждены бежать, бросая тяжелую технику. К середине сентября сербы потеряли обширный сектор в Западной Боснии вдоль крупной автомагистрали, связующей Бихач и Доний Вакуф. На дороги бегства хлынули 50 тысяч сербов. На юге хорваты овладели Дрваром и Шипово, городами с традиционно преобладающим сербским населением: сербы также потеряли Яйце, Босански Петровац, Мрконич Град и, в центральной Боснии, стратегически важные пункты на горе Озрен.

О роли Хорватии в разгроме Республики Сербской в конце лета-начале осени 1995 года подробно говорил в своих интервью генерал Младич, приводя конкретные данные: "...На юго-западном фронте в направлении Краины задействовано пять бригад хорватской армии с личным составом из Сплита, Вараждипа, Загреба, Трогира, Беловара и Госпича. Здесь действуют полки домобранов из Метковича, Сплита и Увешича, а также три отдельных батальона. Наряду с этим хорватская армия задействовала 50 танков, 30 бронетранспортеров и 80 артиллерийских орудий крупного калибра. Всего здесь находится 30 тысяч солдат Республики Хорватия".

Кроме того, добавил он, на юго-западном фронте ежедневно действует хорватская военная авиация, совершающая в течение суток от 10 до 15 боевых вылетов.

В направлении сербской Посавины, уточнил генерал Младич, задействовано также 30 тыс. военнослужащих армии Хорватии. Речь идет о бригадах из Винковцев, Жупани, Загреба, Осиека, Нова-Градишки, Славонски-Брода и Нашица. Здесь же - пять отдельных батальонов хорватской армии. На этой территории находятся 100 танков, 80 бронетранспортеров, 36 зенитных орудий и 150 артиллерийских орудий крупного калибра.

"Хорватская армия держит на восточно-герцеговинском фронте 4 бригады из Дубровника, Сплита, Макарске и Загреба. Здесь же - полки домобранов из Имотски и Метковича, а также три отдельных батальона хорватской армии. Кроме нехоты и легкой артиллерии, эти силы (в количестве 10 тыс.) имеют на вооружении 30 танков, 10 бронетранспортеров и 50 тяжелых артиллерийских орудий" ("Генерал Младич...", с. 159).

В октябре 1995 года боснийская армия захватила 150 квадратных километров территории боснийских сербов, согнав около 50 тысяч сербов при продвижении в район Баня-Луки и Приедора.

Сербские дома грабились и поджигались, и это было прямым следствием вмешательства НАТО, в котором, впрочем, тоже не было единства. Речь, поистине, шла о новом курсе, и этот курс вызвал отторжение даже у Генерального секретаря НАТО Вилема Класа, потребовавшего в середине сентября прекратить воздушные рейды авиации Альянса именно потому, что они послужили прикрытием мусульманско-хорватских действий против Сербии.

Однако Клас, вскоре привлеченный к судебной ответственности за коррупцию, оказался вопиющим в пустыне, а на фоне взрывов, пожаров, бесконечных верениц сербских беженцев, не только покидавших родную землю, но уносивших с собой и выкопанные из земли останки своих мертвых, под эгидой США бурно шла подготовка к тому, что в данных условиях лишь в насмешку можно было называть мирным урегулированием. И хотя раздел территории Боснии и Герцеговины, предложенный в Дейтоне, сохранял количественные параметры плана Контактной группы, о равноправии сторон теперь уже не было и речи: полномасштабно разворачивалась деятельность так называемого Гаагского трибунала, специфической организации, созданной в 1992 году, само возникновение которой стало возможным лишь с окончанием ялтинско-потсдамского миропорядка, с его идеей равноправия наций, и последовавшим за этим окончательным утверждением примата глобальных интересов США и их союзников как главного и, по сути, единственного принципа международных отношений.

Е.Ю. Гуськова так характеризует беспрецедентность этого совершенно нового явления в международной жизни: "После Второй мировой войны происходило много войн (французско-алжирская, американо-вьетнамская, советско-афганская, фолклендская, иракско-кувейтская), более ста миллионов людей стали жертвами геноцидов, массовых убийств, военных переворотов, политических режимов, войн. Красные кхмеры Пол Пота за четыре года (1975-1978) убили два миллиона своих соотечественников. Военный переворот в Чили сопровождался многочисленными жертвами. Примеров можно приводить много. И ни в одном случае не было поставлено вопроса об ответственности за преступления в этих войнах. Поэтому Резолюция 827, впервые после 1945 г. (курсив мой - К.М.) создавшая суд для одного несформировавшегося государственного образования, привлекла внимание мировой общественности. Оппоненты критиковали такое решение, поскольку речь шла не об агрессии одного государства, а о гражданской войне на территории распавшейся федерации" ("Генерал Младич...", с. 5).

Тот факт, что летом 2001 года был, наконец, Гаагой поставлен вопрос о выдаче Хорватией высоких должностных лиц, обвиняемых в преступлениях, против сербов в Восточной Славонии и Краине, лишь подтверждает сказанное: ведь вряд ли подобные факты были неизвестны трибуналу и ранее, однако обнародование их было, судя по всему ходу событий, сочтено несвоевременным как могущее помешать осуществлению главной задачи - предельной демонизации сербов.

Председателем и ответственным за сбор и анализ доказательств или улик по военным преступлениям созданной в 1992 году Комиссии экспертов ООН был назначен профессор юриспруденции Мамуд Шериф Бассиуни, которого никак нельзя было назвать олицетворением беспристрастности в данном вопросе. К тому же, как сообщает Гуськова, "в первые месяцы существования Международного трибунала 93,4% его финансирования поступало из двух исламских стран - Малайзии и Пакистана, и каждая из этих стран получила возможность назначить своего представителя в состав судей. В окончательном Докладе комиссии вся вина и за агрессию, и за массовые преступления была возложена на сербов".

К этому следует добавить и другое: в ноябре 1995 года, то есть как раз в дни "Дейтона", в прессу попало сообщение о готовности ЦРУ помогать Международному трибуналу. Директор ЦРУ Джон Дейч сообщил, что высшим приоритетом для американской разведки отныне является сотрудничество с Международным трибуналом, в связи с чем в Лэнгли вплотную займутся сбором и анализом материалов, поступающих из балканского региона. С учетом этого с полным основанием можно сказать, что Гаагский трибунал возник как видимая псевдоправовая надстройка над более скрытым и пролегающим в стороне от права вообще полевым и подпольным уровнем целостного феномена моджахедизма в описанном выше смысле как сотрудничества Запада с радикальным исламом в деле построения нового миропорядка.

И хотя сотрудничество это нельзя назвать беспроблемпым и лишенным риска для Запада, прошедшие со времен создания Гаагского трибунала годы показали, что радикальный ислам обрел в его лице мощную лоббирующую структуру. Разумеется, лоббирование это обеспечивается на определенных условиях и до тех пор, пока условия эти выполняются. России же следовало бы вместо того, чтобы тешить себя опасной иллюзией "сотрудничества с Западом" в борьбе против "общего врага", внимательно изучить многоаспектные проявления моджахедизма на Балканах и, в частности и в особенности, то, что произошло в Дейтоне, на базе ВВС США в штате Огайо. Здесь с 1 по 21 ноября 1995 года и проходила испытания новая стратегия - стратегия "принуждения к миру", так масштабно примененная четыре года без малого спустя в Косово.

Радован Караджич и Ратко Младич, которых Гаагский трибунал уже, с невиданной поспешностью и грубейшими нарушениями всех правовых процедур, объявил военными преступниками, на переговоры не были допущены. Общую сербскую делегацию возглавлял Слободан Милошевич, на которого оказывалось нещадное давление, делегацию боснийских сербов - Момчило Краишник, позже тоже объявленный военным преступником и захваченный в собственном доме представителями международных сил, с грубым нарушением ими же установленных правил. С самого начала боснийские сербы третировались как второстепенная, незначимая часть сербской делегации, которую откровенно дискриминировали. Все документы и карты они получали только из рук делегации СРЮ, которая, спустя три дня после начала работы, вообще перестала ставить сербов из Боснии в известность о своих встречах и переговорах; американцы контактировали исключительно с Милошевичем, обещая ему за уступки снятие санкций.

Результатом всей этой совокупной деятельности стали подписанные 21 ноября Дейтонские соглашения по Боснии и Герцеговине. Они состоят из 20 документов, 19 из которых являются приложением к одному, известному под именем "Общее рамочное соглашение о мире в Боснии и Герцеговине". К нему прилагались карты раздела территории, и на первый взгляд результат мог показаться не таким плохим, как этого следовало ожидать, исходя из урона, нанесенного Республике Сербской действиями коалиции НАТО - МХФ, и дискриминированного положения ее делегации на переговорах. Правда, сербам сразу же было отказано в каких-либо правах на Сараево - под предлогом того, что они три года обстреливали город. Статус города Брчко, на рубеже крайне важного Посавинского коридора, оставался спорным. Зато сам коридор закреплялся за сербами. Но в общем, сербы получали 5% сверх того, чем владели к началу переговоров: все города по Саве, упомянутый северный коридор.

Однако военные аспекты соглашений сводили на нет и сделанные небольшие уступки сербам. В глобальном же смысле они впервые легализовали присутствие военных сил НАТО за пределами альянса. Формально это звучало так: "направление в регион сроком, примерно на один год, сил для оказания помощи в осуществлении связанных с военными аспектами положений соглашения". В тексте не уточнялось, о каких именно силах идет речь, но подразумевались силы НАТО. "СБ ООН предлагалось принять резолюцию, разрешающую государствам-членам или региональным организациям и соглашениям создать многонациональные военные силы но выполнению Соглашения (СВС), в состав которых будут входить сухопутные, воздушные и морские подразделения государств - членов НАТО и государств, не являющихся таковыми, направленные в БиГ для содействия обеспечению соблюдения положений настоящего Соглашения. В Соглашении оговаривалось. что силы будут действовать под руководством, управлением и политическим контролем Североатлантического совета через командные инстанции НАТО (Е.Ю. Гуськова, "От Бриони до Дейтона...", соч. цит., с. 80. Курсив мой - К.М.).

Вот это и было самым главным, вот это и составляло самую суть новой "встречи на Эльбе"; все же остальное, включая положения о передислокации вооруженных сил сторон в течение 30 дней и выводе в течение 120 дней всего тяжелого вооружения в места постоянной дислокации, представляется второстепенным - что было прекрасно понято делегацией PC, возражавшей против подписания документа о военных аспектах в таком виде. Ссылаясь на решение своей Скупщины, они возражали и против размещения сил НАТО на территории Республики Сербской, но в Европе и в мире уже начинали действовать иные правила.

Уже вечером 17 ноября делегация боснийских сербов узнала, что Милошевич полностью принял Соглашение, в том числе и его военные аспекты, и что документ более не подлежит обсуждению. Впрочем, Милошевич вообще перестал информировать делегацию Республики Сербской о своих решениях; и хотя он действовал под давлением обстоятельств, трудно не признать известную правоту тех, кто и в Сербии, и в России последующую тяжкую судьбу самого Милошевича считают наглядным уроком для всех, кто захотел бы облегчить свою участь, пойдя на "сделку с дьяволом". Неплохо было бы усвоить этот урок и России, так много сделавшей для выхода НАТО за границы очерченной в 1949 году зоны действия Альянса.

Полномочия СВС были беспрецедентными, включая право "принуждать к перемещению, выводу или передислокации конкретных сил и вооружений из любого района Боснии и Герцеговины", при этом под предлогом даже всего лишь возможной угрозы "для СВС, или для их миссии, или для другой Стороны". Притом - принуждать с применением силы, "необходимой для обеспечения соблюдения соглашений".

Силам НАТО разрешалось беспрепятственное передвижение по земле, воде и воздуху по всей Боснии и Герцеговине, они могли расквартировываться где угодно, а также использовать любые объекты в целях выполнения своих обязанностей. При этом подчеркивалось, что "СВС и их персонал не несут ответственности за любой ущерб, нанесенный личной или государственной собственности в результате боевых или связанных с боевыми действиями".

Такая свобода от ответственности за ущерб, нанесенный даже "священной корове" Запада - частной собственности, присуща только оккупационным режимам, притом осуществляемым в наиболее грубой форме. И действительно, в том, что касается Республики Сербской, формат присутствия здесь международных сил, их действия даже при самом безэмоциональном подходе, даже при оценке их с позиций сугубо правовой вряд ли могут быть определены иначе, нежели оккупация, составляющая неотменяемую цель и суть доктрины принуждения к миру в том виде, как она была осуществлена на Балканах.

"Миротворцы" - с учетом всего случившегося, взять это слово в кавычки будет не следованием штампу, а выражением сути - должны были остаться в БиГ на год, но находятся здесь уже пять лет и, но прогнозам экспертов, если и уйдут, то не ранее, чем через двадцать пять. И, значит, логично будет заключить, что долгосрочная оккупация этой территории стала, на ближайшие десятилетия, устойчивым элементом складывающейся системы международных отношений XXI века - ведь "договоры аренды заключаются натовцами и международными организациями в БиГ на 50 лет" ("Дипкурьер НГ", № 8, 4 мая 2000 года).

С учетом всего совершившегося в мире уже после Дейтона, а особенно после событий в Косово, есть смысл всмотреться пристальнее в основные черты этой новой формы международного управления недавно еще независимыми и суверенными территориями - формы, которую некоторые исследователи считают новой, адекватной новому мировому порядку формой неоколониализма, допуская, с немалой степенью вероятности, что она может быть опробована также и на некоторых территориях бывшего СССР. Мировое сообщество - "опекуна" - представляют в этой модели, с одной стороны, высокие международные чиновники, а с другой - приданный им военный контингент (в Боснии и Герцеговине сорокатысячный), ядром которого являются войска НАТО. К реализации целей, под предлогом которых была введена "опека", не приблизились ни на шаг: беженцы так и не вернулись к своим очагам, об интеграции наций и пресловутом мультикультурализме не может быть и речи, экономика находится в тяжелейшем состоянии, социальные гарантии населению минимизированы, все возможности развития на корню душит всеохватная коррупция.

Особого внимания заслуживает положение с демократическими правами и свободами: ведь именно под предлогом насаждения демократии как квинтэссенции "западных ценностей" США сегодня осуществляет беспардонное вмешательство в дела суверенных государств - не останавливаясь даже перед военной интервенцией. Представители международной администрации на сербской части Боснии и Герцеговины не останавливаются также и перед смещением избранных народом должностных лиц, - а ведь это посягательство на основополагающий принцип демократической формы правления. Нe менее одиозен, с точки зрения провозглашенных принципов, контроль неоколониальпой администрации над СМИ и вводимая ею откровенная цензура; апогея это вмешательство достигло в апреле 1998 года, когда по административному произволу в PC были сменены 16 главных редакторов радио и телестанций.

Огромны полномочия натовцев - они могут войти в любое помещение, включая Генштаб, потребовать любые документы и открыть сейфы. В сентябре 1998 г., когда для поддержки на выборах угодной Западу кандидатуры Биляны Плавшич в республику Босния и Герцеговина приехала Мадлен Олбрайт, натовские солдаты накануне ее приезда захватили четыре важных телевизионных передатчика, операторы которых критиковали Плавшич. Более того, они глушили (с помощью американских самолетов, оснащенных спецаппаратурой) неугодные им передачи.

При этом, однако, как стало известно из добытой группой российских журналистов с риском для жизни информации, на территории Боснии сейчас располагается не менее 5 лагерей, в которых постоянно проходят обучение около 5-7 тысяч моджахедов. Среди инструкторов есть и чеченцы. Как могли лично убедиться журналисты в одном из лагерей, над ним регулярно пролетают американские вертолеты - то есть существование террористических баз на контролируемой международными силами территории не является тайной для НАТО.

Лагеря подчиняются непосредственно Исламскому центру, созданному в Сараево людьми из Саудовской Аравии. "Студенты" же, по завершении курса, по некоторым данным, перебрасываются в Стамбул, откуда (в том числе и через Баку) направляются в Чечню и другие "горячие" точки.

И в такой вот атмосфере разворачивается главное действие: охота за так называемыми "военными преступниками" (в подавляющей части, сербами), которая ведется с нарушением установленных самим "международным сообществом" правил, как это произошло при задержании Момчило Краишника - в доме его родителей, дверь в котором взломали солдаты. Наконец, международные инстанции по своему произволу решили и судьбу Брчко, а, стало быть, и Посавинского коридора, соединяющего западную и восточную части Республики Сербской. Сегодня его передали под контроль сараевского правительства, что сделало положение PC, разорванной на две части, еще более тяжелым. При этом боеспособность правительственных сил все время наращивалась при поддержке тех же международных сил, которые взялись осуществлять в Боснии и Герцеговине беспристрастный арбитраж, но на деле продемонстрировали крайнюю степень корыстной заинтересованности в предельном ослаблении одной из сторон конфликта и мощном усилении другой. По американской программе "Оснащение и подготовка" (подразумевается - мусульманских войск) в Боснию и Герцеговину были доставлены крупные партии оружия, боеприпасов и систем связи на общую сумму 400 млн долларов ("Дипкурьер ПГ", цит.). Это проливает дополнительный свет на акцию НАТО в Косово, ставшую необходимым элементом в системной целостности общей стратегии Запада, и вопиющим образом подчеркивает отсутствие таковой у России, представшее особенно очевидным как раз весной-летом 1999 года.

Косово-99: НАТО на марше

Картина событий весны-лета 1999 года внешне столь же проста, сколь сложна и запутана она в Боснии; да и три месяца это не три года. И тем не менее, по своим масштабам, по своим последствиям - и непосредственным, и опосредованным - они превзошли все локальные войны, происходившие в мире после 1945 года, включая даже войны в Корее, Вьетнаме и Афганистане. Ибо те были пробой сил между блоками, не ломавшей ни основных принципов и рамок послевоенного миропорядка, ни созданных по решению наций основных структур его поддержания - прежде всего ООН и СБ.

Уход СССР из истории и последовавшая за ним самоликвидация России в качестве великой державы, ее общий упадок, а в особенности ослабление ее мироустрояющей воли создали качественно новую ситуацию, что сказалось уже в Боснии. Заостряя (но отнюдь не искажая существа дела), можно даже сказать, что уже в Боснии Россия продемонстрировала готовность не только отказаться от притязаний на самостоятельную, а тем более главную роль, но и просто-напросто обслуживать интересы единственной оставшейся в мире сверхдержавы. Разумеется, без боснийского пролога не стала бы возможной и косовская драма и последовавшая за ней решительная ломка всей прежней системы международных отношений, с основополагающими для нее понятием государства-нации и принципом невмешательства в суверенные дела этих государств-наций, которые-то - а не какой-то ареопаг избранных, закрытый элитный клуб - в прежнем понимании и образовывали все вместе международное сообщество. Сегодня, после балканских войн конца XX века, само содержание этого понятия, особенно когда к нему добавляют, притом все чаще, словечко "цивилизованное", меняется до неузнаваемости. Не только в обиходной речи, но и в словаре политиков оно начинает обозначать именно западный альянс, охотно отождествляющий себя с мощью США.

Именно в таком духе высказался один из высокопоставленных чиновников вашингтонской администрации, бывший посол США в СССР Т. Пикеринг: "Когда мы говорим о международном сообществе, мы подразумеваем страны восьмерки". Но, с учетом двусмысленной роли России в этой самой восьмерке, все прекрасно понимают, что речь идет о семерке.

Это - новый взлет евро- (или, с учетом роли США) вестоцентризма, как казалось после двух мировых войн уже отжившего свой век. Однако историческая капитуляция СССР в эпоху Горбачева, готовность нынешней РФ не оспаривать тезис о тождественности западных и общечеловеческих ценностей привели к новой бурной экспансии притязаний Запада на роль единственного смыслообразующего лица мировой истории. А утверждение им себя в этой роли требует особой решительности и жесткости в ломке всего, что соотносится с областью национально-исторических преданий как самой мощной основой чьих-либо попыток строить свою собственную национальную идентичность.

Тут "семеркой" осуществляется даже своего рода педагогика. Русским, например, хорошо известно, какому давлению подвергается их собственная национальная память, в поддержании, а тем более, оживлении которой постоянно видят угрозу "фашизма", "великодержавного шовинизма" и "имперских притязаний" - последнее, конечно, особенно опасно для стратегов Pax Americana.

Строуб Тэлботт, выступая в Стэнфордском университете, прямо предложил русским скорректировать их историческую память таким образом, чтобы минимизировать в ней воспоминания о противостоянии России с Западом. Тогда-то и прозвучала циничная, хотя и облеченная в благостную форму дружеского совета рекомендация: "Вам следует уделять меньше внимания образу Александра Невского, побеждающего шведских рыцарей в битве на льду..."

Даже еще и сегодня, хочется думать, каждому школьнику в России известно, что на льду Чудского озера русский князь разбил рыцарей Тевтонского ордена. Их натиск на Восток открыто брал за образец Гитлер. А потому естественно возникает вопрос: неужели советник Клинтона, имеющий репутацию знатока России, столь невежествен? Либо же в такой форме русским давалось понять, что им следует поменьше вспоминать о многовековой угрозе Drang nach Osten? Показательно ведь, что текст выступления Тэлботта был распространен под названием "Какая Россия нужна Америке".

Однако до тех пор, пока Россия прикрыта ракетно-ядерным щитом, по отношению к ней педагогика погружения в амнезию может осуществляться лишь средствами информационного и политического, но не прямого военного давления. С Югославией дело обстояло иначе; а для того, чтобы показать, что в мире Нового мирового порядка никто, кроме избранных, не имеет права как на национальные интересы, так и на национальные священные предания, чтобы атаковать самый этот принцип самоценной и самостоятельной жизни народов, трудно было бы найти территорию, сравнимую но полноте его воплощения с Косово.

"Во всей европейской истории - признает, например, не слишком благосклонный к сербам Т. Джадак, - невозможно обнаружить ничего сравнимого с воздействием Косово на сербскую национальную психику". Ценное признание: стало быть, даже и Ронсевальское ущелье, где пал со своим войском храбрый Роланд, не может быть поставлено в этом плане рядом с Косово. Во всяком случае, современному европейцу такой накал чувств кажется едва ли не "дурным тоном", особенно недопустимым потому, что со священным трепетом хранить предание шестисотлетней давности позволяют себе и без того раздражающие их сербы, тем самым посягающие на уникальное право избранных самовластно распоряжаться историей, стоять у "шарнира времени", как выражался Гитлер. И это желание повелевать временем получило во время военной операции НАТО в Косово весьма конкретное, как мы увидим ниже, воплощение.

Что же до русских (но сознанию) людей, то еще сравнительно недавно они, казалось бы, могли хорошо понимать сербов уже хотя бы по аналогии с собственными чувствами к Севастополю и всей связанной с ним древней Корсуни (Крыму), а также к Куликову полю. Однако легкость, с какой современная Россия рассталась с Севастополем, Крымом, Приднестровьем, позволяет заключить, что и в ней самой матрица священных преданий сильно повреждена, если не вовсе разрушена, и что нынешние россияне перенесут утрату Куликова поля - паче чаяния если бы такое случилось - более безболезненно, нежели то представлялось еще совсем недавно.

Это сделало одиночество сербов в их попытках отстоять свое право на Косово особенно трагическим - еще и потому, что Сербия пыталась, пусть и бессознательно, пусть и не вся нация, отстоять здесь не только свое, но именно общечеловеческое право на историю.

"Пять веков сербским девушкам в Черногории и Герцеговине запрещалось украшать себя цветами и надевать на голову любой другой платок, кроме черного. Мужчины обвязывали свои шапочки черными лептами и под гусли рассказывали о косовской трагедии..."

И уже тогда эта приверженность к священному преданию, более того - само притязание на обладание таковым, вызывало острую неприязнь хорватов и мусульман, прекрасно понимавших, о чем именно идет здесь речь.

В романе Драшковича "Нож" один из мусульманских усташей с издевкой говорит главе вырезаемой на Рождество огромной сербской семьи: "Ну, конечно, известно уж, что вы мученики, страдальцы еще со времен Косово!.."

Именно эту усташскую усмешку над мученичеством переняли западные СМИ, ей подражали в тоне своего освещения событий; да и иные из отечественных публицистов отнюдь не отставали от них. Так, например, летом 1999 года, в разгар натовской агрессии, в "Независимой газете" была дважды опубликована статья Алексея Собченко "История, которая убивает", в которой автор, грубо и с нарочитым вызовом по отношению к самому понятию "священной земли" препарируя историю, стремился доказать, что источником и первопричиной трагедии Косово является упорная приверженность сербов к "мифу".

Что до "мифов", то мне казалось, что Шлиман уже давно убедил всех в необходимости осторожного обращения с ними. За ними нередко стоит реальность, и если мы еще не располагаем абсолютными доказательствами ее достоверности (а возможны ли они вообще в науках неточных, когда и точные не всегда располагают ими? Более того: по Лосеву, мифологична и сама наука, всегда исходящая из некой аксиомы, гипотезы), то это еще не повод для пренебрежительного обращения с основополагающими национальными преданиями. Их всегда не очень много у каждого народа, как не много и связанных с ними мест. Но именно эта их единичность, исключительность и обязывает к особо бережному обращению с ними.

Показательно в статье Собченко и другое: он, целиком адресуя свои упреки сербам, словно бы напрочь забыл о существовании в мире государства, которое целиком утвердилось на предании многотысячелетней давности - Израиля. В его адрес - никаких укоров, хотя Израиль пригрозил Палестине военной акцией (в случае провозглашения независимости, в соответствии с достигнутыми ранее договоренностями, 4 мая 1999 года) в самый разгар антисербской карательной операции в Косово - без всякого ущерба не только для своей безопасности, но и для своих позиций в "клубе избранных". Это ли не пример селекции народов?

С учетом сказанного, не будет преувеличением отметить, что технотронная война в Косово преследовала историософские и даже магические цели не в меньшей степени, нежели политические и стратегические. В сущности, здесь, средствами новейших технологий, пытались реализовать ту же цель, осуществить которую ритуализованными и, на первый взгляд, бесцельными зверствами стремились и усташи, чьи устрашающие спектакли чаще всего вовсе не имели целью нечто конкретное - получение признания и т.д. Речь, помимо "чишченья" (термин, появившийся в официальных документах НХГ и обозначавший этническую чистку), шла о другом - о том, чтобы духовно сломить нацию, лишив ее и посмертной жизни, ибо черный оккультизм исходит из того, что опаснее всего для него бытие в мире - хотя бы и по ту сторону жизни - не погашенной героической энергии человека ли, народа. Такое же погашение стремились осуществить и в Косово, где экран компьютера соперничал с живой памятью поколений и где стремились доказать, что она может быть так же легко стерта и так же легко заменена другой картинкой, как это происходит на дисплее.

Сложившаяся здесь ситуация, само напряжение между двумя уровнями реальности - высшей реальностью священного предания и прагматической действительностью, накал межэтнических и сопряженных с ними межконфессиональных противоречий - делали в глазах технологов войн XXI века это древнее поле битвы идеальной лабораторией для подобного эксперимента.

* * *

Сегодня невероятно трудно восстановить подлинную картину событий того дня, 15 июня 1389 года (28 июня по новому стилю), дня Св. Витта, в Сербии, именуемого Видовдан, когда произошла битва, в своем тигле выплавившая сербское национальное самосознание в его известном всей последующей истории виде. О ней сложено столько легенд, спето столько песен, написано столько стихов - а ведь именно их воспринимал от рождения каждый сербский ребенок, - что под этими напластованиями грозит исчезнуть и то немногое из наследия подлинных исторических свидетельств, что дошло до нас.

Ниспровергатели "мифа о Косово" вовсю пользуются этим, утверждая, что нам и доныне неизвестно даже самое главное: победой, как гласит ряд исторических документов, или поражением, как то утвердила в национальном сознании сербов легенда, окончилась битва. Да и в сербском стане, продолжают они, не было единства, его раздирали противоречия и соперничество вождей, что относится и к зятьям самого князя Лазаря. В хронике инока Пахомия, повествующей о событиях на Косовом поле, есть такой эпизод: накануне дня битвы князь Лазарь просит подать ему золотой кубок с вином и, подняв его, говорит о трех воеводах, готовых предать его и перейти на сторону турок, называя их имена. Нетрудно увидеть здесь реминисценции Тайной Вечери, что придает грядущей гибели Лазаря на поле боя черты мученичества за веру. В еще большей мере отсвет такого мученичества озаряет его последний завет, последнее наставление сербам: "Царствие земное скоропреходяще, но Царствие Небесное вечно".

Но на Западе никогда не считали князя Лазаря и его воинов мучениками за христианскую веру, а потому не особенно интересовались всей этой историей, довольствуясь слухами. Видимо, опираясь на них, французский хронист Филипп Мезьер написал о полном разгроме турецкого султана где-то в районе Албании, что весьма мало соотносилось с реальной картиной событий. Очевидно, за доказательства разгрома турецкого войска было принято известие о гибели султана Мурада, убитого Милошем Обиличем,- одним из тех воевод, которых князь Лазарь несправедливо подозревал в измене.

Правда, о победе в далматинский город Трогир сообщил и союзник Лазаря, боснийский король Твартко I, торопясь приписать ее себе. Первое же письменное сообщение о битве на Косовом поле было сделано через 12 дней после нее одним русским монахом, находившимся неподалеку от Константинополя. Он сообщил о гибели султана Мурада, но ничего не писал о победе или поражении. Вряд ли этой разноголосице стоит удивляться: последствия таких событий проявляются не на следующий день, даже если они и проявляются очень быстро. Так было и в данном случае; и то, что сербы потерпели сокрушительное поражение, потеряв и свое - одно время самое могущественное на Балканах - королевство, и независимость, ясно хотя бы из того факта, что по достижении совершеннолетия сыном князя Лазаря, Стефаном, что произошло уже после битвы на Косовом ноле, он как вассал должен был явиться со своим войском в Стамбул, на службу к сыну Мурада, султану Баязиду.

Так что в главном, как это чаще всего и бывает с масштабными преданиями такого рода, легенда говорила правду, даже в самом простом ее смысле как достоверности. Но и в высшем смысле - как сообщения о некой сокровенной сути события - она тоже говорила правду, давая ключ к той малопонятной западному сознанию загадке, какой является священная память о проигранной битве или войне. Память о Косово печаловалась о мертвых и разгроме и славила духовную готовность выйти на бой в условиях, когда на реальную, земную победу рассчитывать и не приходится, и весь смысл сражения в том-то и заключается, чтобы передать грядущим поколениям священный огонь не сломленного духа - богатство абсолютно реальное, а не туманный мистический символ.

В русской традиции ближайшую аналогию являет, пожалуй, Евпатий Коловрат, после полного разгрома Рязани поспешивший вслед за батыевым войском, чтобы пасть в заведомо безнадежном и, с точки зрения прагматиков, совершенно бессмысленном бою. Но вот хан Батый, в реализме и прагматизме которого вряд ли можно сомневаться, похоже, понял высший духовный смысл поединка. И, как знать, воздавая почести павшему воину, о чем повествует легенда, не ощутил ли он впервые дуновение той силы, что явит себя на Куликовом поле (Позже в русском национальном сознании такое же место после завершившейся тяжелым поражением России Крымской войны занял Севастополь, и мне самой не раз приходилось сталкиваться с недоумением европейцев по этому поводу. Впрочем, современная Россия тоже уже утратила связь с преданием, чем и объясняется легкость, с какой сдали Севастополь).

Без понимания этой стороны событий лета 1389 года невозможно понять и смысл событий весны-лета 1999 года, когда небольшая и уже десять лет терзаемая страна решилась бросить вызов мощнейшей в мире военной машине НАТО.

Что же до событий 1389 года, то епископ Николай Велимирович, сравнивая их с падением Константинополя, подчеркивает, что, несмотря на бесспорную катастрофичность последнего для восточно-христианского мира, в высшем смысле его нельзя сравнивать с битвой на Косовом поле. Потому что здесь была именно битва, а византийцы, не вполне справедливо утверждает Велимирович, отсиживались за стенами, надеясь на чудо, а когда первые турецкие отряды проникли в город, и армию, и горожан охватила паника, при которой не могло быть и речи о каком-либо активном сопротивлении. Не то на Косовом поле. "Как умершие бывают убраны в новые и дорогие одежды, так в лучшие свои платья оделась армия сербов. Блистательное шествие со всех границ империи двигалась, овеянное честью и славой, на Косово поле. Осененная хоругвями и иконами своих семейных святых (именуемыми "Слава") с песнями и кликами, с песнями и радостью армия устремилась к месту ее казни. Разве это не напоминает нам первые группы христиан, которые точно так же шли под меч, или на костер, или на арену с дикими зверями?..." ("Kosovo", Serbian Orthodox Diocese of Western America, Alhambra, California, 2000).

Добавлю: а разве это не напоминает нам, современникам и почти очевидцам Косово-99 (эпоха телевидения позволяет и такое), поющие и танцующие толпы людей со знаком мишени на сердце, собиравшиеся в ночи бомбардировок на площадях и мостах? Вот ведь к каким глубинам восходит этот казавшийся многим столь странным и вызывавший насмешки - увы, даже и в России - тип поведения. Действительно, Сербия - это Косово, это память о Косово, без которой нация станет другой, о чем и напомнил Слободан Милошевич 24 апреля 1987 года в своей речи на Косовом поле, которую теперь столь часто вменяют ему в вину даже и отечественные политологи, усматривая в пей призыв к войне и едва ли не источник всех нынешних бед, обрушившихся на сербов.

"Прежде всего хочу сказать вам, товарищи, что вы останетесь здесь. Это ваша страна, это ваши дома, ваши поля и сады, ваши воспоминания. И вы не покинете ваши земли лишь потому, что жизнь здесь тяжела, потому что вас гнетут несправедливость и унижение. Такая слабость никогда не была присуща сербам и черногорцам... Вы останетесь здесь - как во имя предков, так и во имя потомков... Югославия не существует без Косово! Югославия и Сербия не намерены отдавать Косово".

Что же здесь предосудительного? Называлась проблема - реальная и очень острая, глава страны брал на себя обязательства сохранить ее целостность, а неалбанскому меньшинству обещал, как и требовалось от него но долгу, защиту от произвола и насилия - причем здесь война? О войне в это время заговорили совсем в другом месте - там, откуда она спустя 12 лет и пришла. "Нью-Йорк Таймс" 1 ноября 1987 года поместила большую статью об этническом насилии в Косово, куда откровеннее и резче, чем Милошевич, рассказав о погромах, которым уже тогда подвергались здесь сербы. Албанцы не скрывали и своей дальней цели - создания Великой Албании: "Этнические албанцы, - писала газета, - являются самым быстро растущим сегментом населения в Югославии, и вскоре они могут занять третье место после сербов и хорватов. Цель албанских националистов, как заявил один из них в интервью, заключается в том, чтобы этническая Албания включала в себя западную Македонию, южную Черногорию, части южной Сербии, Косово и собственно Албанию. Это включало бы в себя солидные части республик, ныне составляющих южную половину Югославии. Основной плацдарм для столкновений - область под названием Косово, высокое плато, окруженное горами, но размеру меньше, чем штат Нью-Джерси. Этнические албанцы составляют более 85 процентов населения края в 1,7 миллиона человек. Остальные - сербы и черногорцы. С непрекращающимся бегством славян из охваченного насилием Косово, провинция становится тем, чего и добивались албанские националисты в течение последних лет (это особенно усилилось после кровавых выступлений албанцев в 1981 году в Приштине), а именно: этнически чистой албанской областью (курсив мой - К.М.)... Нынешний уровень насилия, как сказал журналист из Косово, растет, перекрывая рекорды прошедших семи лет".

За исключением небольших неточностей (уже в 1981 году сербы составляли всего 9% от общей численности населения края, а кроме сербов и черногорцев, здесь проживали и другие национальные меньшинства, прежде всего, цыгане), нарисованная картина была достаточно полной, как и верным был прогноз. Показательно слово "плацдарм", да и инициаторами тотальной этнической чистки предстают вовсе не сербы. Так имел ли право Милошевич в этих условиях действовать иначе, нежели он действовал? "Нью-Йорк Таймс" образца 1999 года, ставшая одним из рупоров натовской пропаганды, считает, что сербы все равно не имели права сопротивляться, а журнал "Ньюсуик" от 5 апреля 1999 года назвал Милошевича "громилой албанцев", тем самым подтвердив принципиальную установку клуба избранных, отождествляемого с международным сообществом, на селекцию народов и дозированное наделение их правами, в зависимости от степени их лояльности к "клубу" и общей их полезности - или бесполезности - для него.

Сербы были сочтены нелояльными и бесполезными, и именно по этой, а не по какой-либо другой причине чистка Косово, начатая албанскими, националистами, была продолжена под прикрытием НАТО. За прецедентами такого рода надо обращаться, по крайней мере, в эпоху Второй мировой войны (не говоря уже о более далеких временах истребления североамериканских индейцев, и, тем паче, Конкисты). Специфический же привкус всей этой операции придало то, что для осуществления ее ведущий военный блок Запада вступил в открытый союз с террористами и гангстерами, основной источник доходов которых составляет торговля наркотиками.

Более подробный рассказ об этом впереди, а сейчас хотелось бы вкратце остановиться на той части истории вопроса, в силу которой колыбель сербской государственности, священная земля сербов уже в XIX веке оказалась в большей своей части заселенной албанцами. И на том, как сложилась эта взаимная вражда двух народов, вожди которых плечом к плечу стояли на Косовом поле против общего врага (в их ряду - предок национального албанского героя Скандербега, Иоанн Кастриота, серб по происхождению).

* * *

После гибели сербского войска и князя Лазаря на Косовом поле, после окончательного падения сербского царства под ударами турок сербы, хотя и ставшие "райей", все еще составляли большинство населения в крае. Тем не менее, позиции албанцев усиливались, особенно албанцев-мусульман ("геги"), ибо есть и до сих пор сохранились, правда, в количестве гораздо меньшем, албанцы-христиане ("тоски"). Качественный же сдвиг всей ситуации произошел после 1690 года, когда при Качанике турки разбили войска австрийцев, поддержанные восстанием сербов под руководством Карагеоргиевича; тогда около 30 тысяч сербских семей под угрозой жестоких турецких репрессий, оказались вынуждены покинуть Косово и под руководством патриарха Арсения ушли на север, унося с собой мощи князя Лазаря.

После "Великого Переселения", как принято называть этот поход в исторической литературе, демографическая ситуация в Косово необратимо изменилась в пользу албанцев. А события XIX века - Балканские войны 1912-1919 годов, в ходе которых сербы вернули себе Косово и после которых пытались вытеснить отсюда албанцев, две мировые войны - резко усилили напряженность в отношении между двумя этносами. В обеих мировых войнах сербы и албанцы оказались по разные линии фронта; а в годы Второй мировой войны коллаборация албанцев с оккупационными властями, создание ими дивизии СС "Скандербег" сделали их в глазах сербов соучастниками жесточайшего геноцида, жертвами которого последние оказались в эти годы.

Свое отношение к освобождению страны от фашизма косовские албанцы выразили тем, что не приняли участия в митинге 1943 года в г. Яйце, на котором, как принято считать в исторической литературе, была учреждена новая Югославия. Разумеется, это изначально вносило двусмысленность в положение албанцев внутри СФРЮ - и не столько в вопросе об отношении союзного руководства к ним, сколько - ив еще большей мере - в вопросе об их отношении к государству, в котором они жили, пользовались всеми гражданскими правами, но легитимность которого вроде бы и отказывались признавать со дня его появления на свет. В этом Косово резко отличалось даже от Хорватии, оно представляло собой территорию латентного бунта против государства - бунта, в любой момент могущего принять самые острые формы. И притом - не только политические.

Линия на умиротворение, выбранная Тито, притом, как считают многие, даже в ущерб интересам сербов, оказалась не слишком, мягко говоря, плодотворной. И это следовало бы учитывать тем, кто сегодня так легко обвиняет Милошевича в излишней резкости и жесткости.

Принятое в середине 1970-х годов решение Тито о расширении автономии Косово и Метохии (точное название края) возымело легко предсказуемые, а в чем-то и превзошедшие ожидания последствия: быструю этническую албанизацию края (обусловленную как более высокой рождаемостью среди албанцев, так и вытеснением сербов из края под давлением быстро албанизирующихся местных властей), которая усугубила и без того уже заметный дисбаланс этнического состава населения. При этом, несмотря на все уступки Тито, возрастала и враждебность к Союзной Югославии. Быстро созревала идея сецессии, причем в самых крайних и резких формах; и грубейшей ошибкой, если не сознательной дезинформацией, было бы связывать само ее зарождение исключительно с косовской речью Милошевича 1987 года - а ведь именно это делали, не считаясь с элементарной исторической правдой, и западные, и, к сожалению, российские СМИ.

Массовые студенческие демонстрации под лозунгами "Косово - республика" произошли в Приштине (столице края) еще в марте-апреле 1980 года, как только стало ясно, что Иосип Броз Тито близок к смерти (наступившей месяц спустя). И уже 2 апреля Президиум СФРЮ вынужден был принять решение об объявлении в Косово чрезвычайного положения и о формировании Объединенного отряда сил милиции Союзного секретариата по внутренним делам.

В течение апреля и мая Центральные Комитеты СК Югославии и Сербии провели пленумы, посвященные ситуации в Косово.

17 ноября 1981 года в Белграде состоялся 22-й Пленум ЦК СКЮ, на котором была принята "Платформа действий по развитию социалистического самоуправления, братства и единства и коллективизма в Косово"; 24-26 декабря 1981 года 18-й Пленум ЦК СК Сербии вновь вынужден был обратиться к проблеме конституционного положения автономных краев в Сербии. А два месяца спустя, 26 февраля 1982 года, на IX съезде СК Сербии речь опять зашла о выселении сербов и черногорцев из Косово и о том, как можно его остановить. Три с половиной года спустя, 15 января 1987 года, была опубликована петиция 2000 граждан Косова Поля (не путать с полем битвы, хотя одноименный населенный пункт расположен неподалеку от него) с протестом против албанского национализма и сепаратизма - это была первая организованная акция такого рода со стороны сербов. Но лишь полтора года спустя, 24 апреля 1987 года, Председатель ЦК СК Сербии Слободан Милошевич выступил со своей знаменитой речью, от которой столь многие недобросовестные обозреватели ведут отсчет времени острой фазы конфликта - хотя ей, этой речи, как видим, предшествовали долгие годы поисков взаимоприемлемых решений.

Да и почему, собственно, фразу "Никто не смеет вас бить!", обращенную к косовским сербам, нужно было толковать как посягательство на нрава албанцев? Какие права - сецессии, насилия, наркоторговли? Ведь в Приштине был открыт Албанский университет, выходило около 60 (!) изданий на албанском языке - это ли (допускаем, все же при наличии проблем) может называться ситуацией национального угнетения? И ведь даже после речи на Косовом ноле прошло еще два года, прежде чем 28 марта 1989 года были приняты поправки IX-XLIV к Конституции СР Сербии, которыми края лишались права вето в отношении Конституционных изменении в Сербии и части законодательных, исполнительных и судебных функций.

Это была вынужденная мера, которой предшествовали массовые выступления как сербов, так и албанцев в Косово; погасить их не мог и проведенный 19 ноября 1988 года в Белграде миллионный "митинг братства и единства". Еще 3 марта 1989 года решением Президиума СФРЮ в Косово пришлось ввести комендантский час и арестовать ряд лиц, обвиненных в организации беспорядков - в частности, забастовок шахтеров, которые здесь, как и повсюду в восточном блоке, должны были послужить мощным фактором общей дестабилизации. Сам же день 28 марта был отмечен в Косово массовыми демонстрациями, в ходе которых погибли 22 демонстранта и 2 милиционера. По мере того, как ситуация в Югославии в целом осложнялась, стремительно росла и напряженность в крае.

Следующий, 1990 год, начался здесь бурными демонстрациями сорока тысяч студентов, требовавших отмены чрезвычайных мер 24 января. В ответ 31 января на демонстрацию перед Скупщиной СФРЮ вышли студенты Белградского университета под лозунгом "Не отдадим Косово!"

Уже 1-2 февраля Косово оказалось на грани гражданской войны, и в целях предотвращения дальнейших беспорядков на улицы нескольких городов были выведены войска. В результате 27 демонстрантов погибли и 54 были ранены; среди милиционеров, соответственно, 1 и 43.

21 февраля в Косово вновь пришлось ввести комендантский час, что по времени почти совпало с исторической речью Туджмана, обеляющей НХГ, которая была воспринята здесь как сигнал того, как далеко, не вызывая гнева международного сообщества, можно зайти в отрицании югославского государства. А 22 марта среди албанцев поползли слухи о массовом отравлении албанских детей, что очень доходило на аналогичную историю в армянском Масисе в 1988 году и позволяет предположить одно и то же авторство. Синхронность и общий "почерк" отличают, впрочем, уровень не только теневых действий специальных сил; 2 июля 1990 года, одновременно с принятием Скупщиной Словении Декларации о полном суверенитете, албанские делегаты Скупщины Косово перед зданием Скупщины приняли Конституционную декларацию, в которой провозгласили Косово республикой. 5 июля, в связи с этим незаконным решением, Скупщина СР Сербии приняла решение о роспуске Скупщины Косово; спустя четыре дня албанцы в Косово начинают массовую забастовку, затем ненадолго приостановленную, но возобновленную 3 сентября, одновременно с обострением обстановки в Хорватии и сербско-мусульманскими столкновениями в Фоче.

А уже 7 сентября, на тайном заседании в Качанике делегаты-албанцы распущенной Скупщины приняли Конституцию Республики Косово. С этого момента процесс сецессии (отложения) стремительно нарастает: албанское Косово фактически управляется теневым правительством Ибрагима Руговы. Последнее тесно контактирует, с одной стороны, с отделяющимися республиками СФРЮ (так, 2 февраля 1991 года делегация незаконной Скупщины Косово посещает хорватский Сабор), а с другой - с теневым правительством Буджара Букоши в Мюнхене, представляющим албанцев диаспоры (а это несколько сот тысяч человек в Германии, Швейцарии, Голландии, США), которые уже с начала боснийской войны приступили к подготовке отделения Косово от Югославии. Притом - деятельность эта была открыто поддержана властями стран диаспоры, что ставило Югославию в особо трагическое положение: события, с которыми любой стране было бы нелегко совладать даже в условиях полного уважения другими государствами ее целостности и суверенитета, здесь обретали вид тарана, бревна, которым внешние силы сокрушали последние устои югославской стабильности. Кто же держал в руках это "бревно"?

Мюнхенская штаб-квартира Букоши вводит в искушение первым делом назвать Германию, тем более что косовские албанцы, наравне с хорватами и боснийскими мусульманами, были ее союзниками во Второй мировой войне. Но хотя Германия имела в Косово, как и вообще на Балканах, свои очевидные интересы, выпячивать ее роль на первый план и в данном случае было бы упрощением. Его не избег даже автор фундаментального и блестящего исследования косовского кризиса Юрий Бялый (см. "Школа целостного анализа. Информационно-аналитический альманах 01.10.1998 -30.05.1999. Раздел 2. Горячие точки мира". М., 1999 год).

Он пишет: "Напомним также, что и косовский "ящик Пандоры" также открыла Германия... К 1998 г. стало почти очевидно, что Германия не только проявляет очень высокую активность в Косово, но и постепенно, через наркокриминальные терминалы, приобретает все большие возможности скрытого управления балканской дестабилизацией. В этих условиях более чем естественно то, что США, очень ревниво относящиеся к усилению германских позиций на Балканах, поторопились перехватить инициативу".

Между тем еще в сентябре 1999, по горячим следам событий, испанская газета "Эль Панс" констатировала: "Решение атаковать Югославию было принято не европейцами. Великобритания стала членом ЕС, но с большой неохотой. Своим естественным союзником она считает не Европу, а Соединенные Штаты. Роль Англии внутри ЕС - двойная: не изолироваться от континента, но и помешать быстрому, находящемуся вне англо-саксонского контроля развитию европейского проекта".

И далее - самое важное: "Война позволяет Вашингтону возвести мощное препятствие на пути проекта настоящего европейского объединения, углубив на континенте расхождение с Россией и недоверие к ней. Это облегчило США и контроль над Восточной Европой, ради чего, в частности, и были приняты решения на Вашингтонском саммите НАТО". Контроль же над Восточной Европой, напомнила "Эль Паис", - необходимое условие овладения контролем над Хартлендом, частью которого она является.

С точки зрения Маккиндера, концепция которого рассмотрена мною в первой главе, Восточная Европа представляла собой жизненно важный путь, обеспечивающий доступ к Хартленду (Сердцевинной области, или, как еще принято говорить, Континентальной Сердцевине), а потому он выдвинул идею создания государств-пробок (позже их стали называть буферными государствами). Крах России как великой державы открыл США путь к такому контролю и формированию государств-пробок; разумеется, этим не прочь была бы заняться и Германия, но не она командует в НАТО и не она держательница ядерного потенциала. А потому логично будет заключить, что действия США в Косово имели системный, а отнюдь не реактивный характер, и органически вписались в общую стратегию строительства Pax Americana.

Панорамный обзор исторических фактов также не подтверждает версии о "производности" позиции США в косовском вопросе от активности Германии. Напротив, позиция эта очень самостоятельна, имеет почти вековую историю и восходит к временам Балканских войн (авторы доклада Фонда Карнеги не случайно заняли тогда выраженную проалбанскую позицию) и общей вильсонианской стратегии универсализма. Именно Вудро Вильсон помешал европейским державам разделить Албанию по окончании Первой мировой войны, о чем в 1995 году напомнил на совместных албанско-американских маневрах заместитель начальника Комитета Штатов Джон Шаликашвили: "Какой восторг испытал бы Вильсон, если бы он мог посетить сейчас Албанию и увидеть, что мечта его исполнилась, увидеть, как молодые американские солдаты строят бок о бок со своими албанскими товарищами будущее наших двух стран, основанное на взаимном доверии, дружбе и партнерстве".

И "восторгнуться" Вильсону действительно было бы чем: в то время в прессе уже замелькали заголовки типа "Армия Албании переходит под "крышу" Пентагона" ("Сегодня", 24 ноября 1995 года).

За один только 1995 год состоялось 9 совместных учений и 250 других мероприятий - от семипаров до поездок албанских офицеров в Америку. Более того, Албания стала, на что как-то не обратило внимания большинство обозревателей, первой страной Восточной Европы, попросившейся в НАТО, а также, по некоторым данным, первой из них, купившей американское оружие. В бюджете Пентагона на 1996 год было выделено 2 млн долларов на то, чтобы помочь албанцам приобрести ракетные установки ТОУ и зенитные установки "Вулкан". В конце ноября того же года в Албанию прибыла группа американских военных топографов, с целью подыскать место для учебного центра американских военных моряков морской пехоты - первого военного объекта США на территории одной из бывших социалистических стран. И уже с 1994 года самолеты, принадлежащие ЦРУ и Пентагону, начали бесплатно пользоваться албанскими аэродромами для полетов над бывшей Югославией.

Как видим, интенсивное военное проникновение США в Албанию шло параллельно с развитием общеюгославского кризиса, активизировалось во время войны в Боснии, а особенно после заключения Дейтонских соглашений.

Косовары же, не мелочась, охотно включились в игру "по-крупному", предлагая - в духе старой, доброй традиции - свою помощь в великом деле сопротивления "славянским варварам". Так, в 1995 году Форумом албанской интеллигенции (!) в Косово был принят Меморандум, направленный в адрес различных международных форумов, а также глав государств и правительств. В нем цитировались едва ли не в качестве девиза такие, к примеру, слова албанского писателя Исмаила Кадаре: "...Косово - край, где в раннем средневековье остановлено славянское нашествие (курсив мой - К.М.). Здесь были разрушены славянские грезы: завоевание и славянизация всего европейского полуострова" (Славенко Терзич, соч. цит.).

Соответственно, Косово и Метохия рассматривались как "последние славянские колонии в Европе". Обертоны, как видим, вполне тевтонские, и "албанская интеллигенция" не осталась без взаимности: уже в 1996 году глава МИД ФРГ Клаус Кинкель, а затем и канцлер Гельмут Коль выступили с заявлениями о том, что "права косовских албанцев не должны оставаться в тени Боснии". Разумеется, как и в случае Боснии, Германия пела не "соло", а в "концерте мировых держав", и ведущая партия, особенно после Дейтона, несомненно, принадлежала США. Уже к осени 1998 года США выступают в роли главного косовского "миротворца", инициировав обсуждение косовской проблемы в СБ ООН в форме обвинений Сербии в "геноциде косовских албанцев". Россия не воспользовалась своим правом вето, и результатом в конце сентября стала резолюция СБ ООН №1199, требующая прекращения действий югославских войск в Косово против мирного населения. 2 октября последовала новая резолюция СБ, еще раз осуждающая указанные действия, требующая вывода югославских войск из Косово. Избежать санкции на проведение военной "миротворческой операции" удалось лишь за счет вето России и Китая, но это, как показало дальнейшее развитие событий, уже не имело особого значения. Послевоенный мировой порядок был разрушен, и "бомбы во имя мира" (чудовищный оксюморон, созданный спецпредставителем США на Балканах еще во время войны в Боснии) уже не нуждались даже в видимости юридической санкции ООН.

Разумеется, такую скоординированность активности США в СБ и обострения ситуации в крае трудно оценить иначе, нежели как доказательство существования общего плана, по которому дестабилизация и фактическое отторжение Косово от Югославии должны были последовать за достижением поставленных целей в Боснии и Герцеговине, ибо только при соответствующем решении проблемы Косово происходит качественный сдвиг к полноте их реализации. Одна из важнейших в ряду этих целей - создание второго, после Боснии, мусульманского государства на Балканах, что будет способствовать выстраиванию южной дуги напряженности вокруг России (без чего невозможна искомая реструктуризация Хартленда). А также - и успешной наркоторговле, крупные трассы которой уже пролегли через Албанию и Косово и контроль над которой к началу острой фазы конфликта уже крепко держала в своих руках Освободительная армия Косово (OAK).

Впервые после Афганистана деятельность военных и политических ведомств США так тесно и так откровенно переплеталась со сферой интересов и действий "черного", криминального капитала, своим фундаментом имеющего именно наркоторговлю. И впервые это происходило в Европе, что бросает мрачный отсвет на весь уклад становящегося и в ней, и на планете в целом нового миропорядка.

Отсвет особо мрачный потому, что ни для кого здесь, как и в США, "наркотические" корни OAK и такие же связи косоварской диаспоры не были тайной; а это значит, что творцы нового мирового порядка, в целях созидания его, готовы сотрудничать с самым преступным и кровавым дном мировой параполитики - как, уместно будет ввести здесь этот термин, и параэкономики. Еще весной 1997 года на слушаниях по внешней политике в парламенте в Италии было отмечено, что распространение албанской наркосети идет в мире за счет нелегального вывоза "беженцев", в том числе из Косово, под видом "спасения женщин и детей". Тогда же некоторые эксперты утверждали, что проблема дестабилизации Албании и Косово - это прежде всего проблема борьбы международных наркооружейных мафий за передел сфер влияния и контроль над наркопотоками в "постдейтонскую" эпоху. На счет "прежде всего" есть сомнения, но в том, что "наркофактор" вошел в число важнейших в игру вокруг Косово, сомневаться не приходиться.

Связи и не скрывались: 12 ноября 1998 года глава МИД ФРГ Йошка Фишер принял руководителей теневого правительства косовских албанцев "в изгнании" Б. Букоши и Ф.Агани, а буквально на следующий день комитет албанской диаспоры по сбору денег для OAK установил минимальный уровень "дани", собираемой для косовской войны с зарубежных албанцев: 1000 швейцарских франков в год с человека в Швейцарии, 1000 марок в ФРГ, 1000 долларов в США и Канаде. Суммарный доход OAK от этого "налога" составил около 3-4 млрд долларов в год (Ю. Бялый, соч. цит., с. 20-27). Таким образом, встреча Фишера с Букоши и Агани лишь вывела на поверхность (стесняться было уже не перед кем) то, что до сих пор происходило в тени: деятельное участие Запада (в начале в лице спецслужб, в частности, германских) в создании и пестовании OAK. Именно под этой опекой албанская наркомафия, как утверждает западная пресса, стала одной из самых мощных в мире, тесно связанной и с колумбийскими наркокартелями, и с афганскими опийными плантациями талибов.

Сообщалось также, что нынешние лидеры OAK Хашим Тачи и Якуб Красничи стали полевыми командирами, занимаясь наркобизнесом. И уже в мае 1999 года, когда агрессия НАТО стала фактом, японская "Саккэй ниппо", со ссылкой на источник управления по борьбе с наркотиками США, писала, что управляемые OAK криминальные структуры ввозят в Европу по балканскому коридору (Турция - Болгария - Македония - Косово) не менее 6 тонн героина в месяц, быстро перехватывая значительную часть европейского наркорынка у сицилийских картелей. Примерно тогда же (точнее, 3 мая 1999 года, на следующий день после публикации в "Саккэй ниппо") французское "Геополитическое обозрение наркобизнеса" заявило, что считает OAK ключевым игроком в расширяющемся бизнесе "наркотики за оружие" и что последняя за истекший год (то есть за год наиболее активной, в том числе и вооруженной поддержки Западом "борцов за независимость") переправила в Европу героина на 2 млрд долларов. Через два дня подала голос и английская "Дейли Телеграф", поведав, что кабинет Блэра поручил спецслужбе МИ-6 расследовать сообщения печати о преступной деятельности OAK и что начата проверка подозрительных банковских счетов в Швейцарии, через которые, как предполагается, в OAK поступают деньги наркомафии.

Трогательная синхронность "беспокойств", жестов в сторону общественного мнения - и где же выводы? Под "крышей" НАТО OAK легализовалась на Балканах, да и с самого начала и ООН, и СБ знали, кого берутся защищать. "Примкнувшая" же Россия теперь, делая ставку на совместную со США и Европой "борьбу с терроризмом" (который не существует без связей с наркомафией), рискует, с учетом ее положения в Чечне (о чем речь пойдет в последней главе), окончательно запутаться, если не погибнуть в дебрях этой черной параполитики. Как бы то ни было, уже 6 декабря 1998 года, ничуть не смущаясь донесениями всех спецслужб о присутствии в Косово пресловутого будто бы своего врага Бен Ладена, США обнародовали свой план мирного урегулирования в крае, где уже от себя заявили те же требования, что и албанские радикалы.

Тесная связь косоварской диаспоры с мировой наркоторговлей, львиная доля которой контролируется ЦРУ (см., в частности: Claudia S. Pacheco, "La Multinationale Americaine des drogues". P., 1993) , позволила, в случае Косово, превратить "борьбу за независимость" в канал для отмывания грязных денег - в частности, посредством введения для всех без исключения албанцев весьма существенного "налога на свободу". Уже в 1993- 1994 годы в Косово потекли деньги, снаряжение и оружие, что позволило в 1996 году создать, а в 1998 году легализовать OAK. Обратим внимание на эту синхронность быстрого становления подпольной армии, подпитываемой деньгами от наркоторговли, и активизации США в качестве ревностного покровителя "борцов за независимость". Если переход к эпохе пост-Ялты открыла агрессия США против Панамы, предлогом для которой стала до сих пор не доказанная причастность генерала Норьеги к наркоторговле, то ее апогей ознаменовался открытым союзом "единственной сверхдержавы" с террористами и наркоторговцами.

OAK, бесперебойно снабжаемая деньгами и оружием, развернула в крае настоящий террор, на который власти в Югославии ответили ужесточением полицейских мер; были введены войска, вывода которых потребовали США, Англия, Франция, как никто осведомленные о темном "бэкграунде" OAK, и, увы, примкнувшие к ним Россия и Китай. Политический стиль пост-ялтинской эпохи рождался на глазах у онемевшего общественного мнения.

Резолюции же СБ позволили странам атлантического Альянса занять вопиюще пристрастную позицию односторонней поддержки "жертв сербского полицейского террора" - даже тогда, когда речь шла о таких очевидных и циничных случаях, как гибель в перестрелке с полицией "семьи" (и в прямом, и в переносном смысле слова) местного наркобарона Адема Яшари. Запад сделал свой выбор.

2 октября 1998 года Мадлен Олбрайт и премьер Великобритании Тони Блэр заявили, что для начала операции НАТО в Косово согласия ООН не требуется, что вызвало некоторое замешательство и некий слабый, зачаточный раскол даже среди лидеров западных стран. Канцлер Австрии В. Клима заявил по итогам переговоров с большинством глав правительств стран ЕС, что все они, за исключением Блэра (который потом будет имитировать интерес к происхождению денег OAK), "сошлись во мнении относительно военного вмешательства НАТО в Косово на основе соответствующей резолюции СБ ООН".

Даже И. Фишер заявил, что партия "зеленых" ФРГ считает недопустимым вмешательство в Косово без мандата ООН. К этой точке зрения, в общем, присоединились и социал-демократы. В Брюсселе же на Совете НАТО по Косово идею нанесения бомбовых ударов не поддержала Греция. Мир был явно шокирован и даже напуган разнузданной американской инициативой, но для того, чтобы эта первичная реакция оформилась в связную, действенную политическую позицию, опять-таки не хватило "немногого": лидера, второго полюса мира. Россия явно уже не вытягивала такую роль, и пять дней спустя, убедившись в этом, Олбрайт указала бывшей великой державе ее новое место, заявив: "Позиция России не будет для НАТО сдерживающим фактором".

Похоже, это понимали и косовары: на следующий день после заявления Олбрайт о ненужности санкции ООН, то есть 3 октября 1998 года, Демократическая лига Косово, руководимая Ибрагимом Руговой, которого кое-кто даже называл "албанским Ганди", заявила, что не пойдет на переговоры с Милошевичем, пока НАТО не начнет бомбардировки Сербии. А ведь позже все обоснование бомбардировок будет построено на том, что это Милошевич упорно не желает переговоров. Поражает, однако, не только откровенность фальсификаций, но и скорость развития процесса: в Боснии, чтобы перейти к бомбардировкам, потребовалось почти три года и множество хитроумных, а то и коварных, как взрывы на Маркале, ходов. Здесь шли напролом. И уже 9 октября 1998 года пресс-центр НАТО сообщил, что члены альянса преодолели расхождение в вопросе о правомочности силового воздействия на Сербию. Генсек НАТО Солана заявил в интервью: если Милошевич не подчинится требованиям вывода войск из края, НАТО начнет бомбардировки Сербии. Мировые информагенства со ссылкой на сербские источники заявили, что Милошевич принял все требования, кроме появления контингента НАТО в Косово. На это спецпосланник президента США Р. Холбрук заявил, что это - главное, с чем нужно согласиться.

Заявление принципиальной важности: оно дает и ключ к провалу переговоров в Рамбуйе, вину за который опять свалили на Сербию и который стал формальным поводом к интервенции, и к событиям, последовавшим за вхождением контингента НАТО - и вновь "примкнувшей к нему" России - в Косово в июне 1999 года. Ларчик открывался просто: Западу нужна была именно военная акция, а не мирное урегулирование, нужна была как рычаг, с помощью которого можно было бы перевести всю систему международных отношений в новое качество, что и произошло после Косово-99. Россия же, не понимая (или делая вид, что не понимая), о чем идет речь, сама низводила себя на второстепенную, если не третьестепенную роль в мире. Она то принимала грозный вид, напоминая о своем прежнем величии, то пятилась, пытаясь сохранить на лице все то же "величавое" выражение, но все это уже не могло никого обмануть.

Время, прошедшее от исторического заявления Олбрайт о ненужности санкции ООН для бомбардировок Югославии до начала переговоров в Рамбуйе, не было потрачено Альянсом даром, а оказалось эффективно использовано на проведение "подготовительных операций". В их числе важнейшими можно считать:

- преодоление разногласий в стане союзников по НАТО, свидетельством чего можно считать заявление премьер-министра Италии Д'Алемы о готовности Италии предоставить свои авиабазы для проведения операции (18 января 1999 года) и не менее важное заявление канцлера Шредера о верности Германии Альянсу и ее готовности принять участие в военных действиях альянса (21 января 1999 года);

- формальное согласие ООН, которое было 26 января 1999 года дано Кофи Аннаном, притом в крайне неприглядной, уклончивой и трусливой форме: он заявил, что допускает применение вооруженных сил в Косово, если дипломаты не договорятся о мирном урегулировании конфликта, и это можно было понять как "приглашение к провалу" переговоров;

- наконец, и это сугубо важно, проведение "спецопераций", призванных к началу переговоров должным образом взвинтить и албанскую сторону, и мировое общественное мнение.

Таковой и стала операция в селе Рачак, в которой 16 января 1999 года произошло убийство 45 албанцев. Напрасно югославские генералы заверяли, что военные убивали в Рачаке вооруженных и одетых в форму OAK террористов и что трупы были переодеты в штатское и обезображены самими албанцами (то есть убийцы действовали но методике, масштабно испытанной еще в Тимишоаре). Показания сербской стороны позже были полностью подтверждены независимой международной экспертизой, результаты которой, однако, были "спущены на тормозах": о них СМИ говорили куда меньше, нежели тогда, когда произошел инцидент и когда Милошевичу ответили циничным "нет" на его требования расследования.

Сходная фальшивка в начале августа 1998 года была запущена берлинской газетой "Тагесшпиль"; согласно ей, в районе косовского города Ораховац будто бы были обнаружены массовые захоронения убитых сербами мирных жителей-албанцев. Указывалось и место - "погребены на территории бывшей свалки", и численность - "567 косовских албанцев, убитых сербскими военными, и среди них - тела 420 детей". Как видим, фальшивка была сработана по тем же рецептам создания психологического шока, с целью провоцирования межэтнического конфликта, о которых я подробно рассказывала в главе о Нагорном Карабахе.

Все оказалось ложью, что установили еще тогда же журналисты австрийского информационного агентства, проведшие свое расследование в Ораховаце. Вслед за австрийским "Ди прессе" передали свои опровержения из Ораховаца английское "Рейтер" и американское "Ассошиэйтед пресс". По их заключению, обнародованному в "Интернэшнл геральд трибюн" 8 августа 1998 года, "сведения о массовых захоронениях албанских мирных жителей... не нашли никаких подтверждений".

Несмотря на эту геббельсовскую ложь, Россия не побрезговала присоединиться к начавшимся 17 августа в Албании военным учениям "Ассамблея сотрудничества" с участием США, Германии и Великобритании. Ее партнеры по "сотрудничеству" тем временем продолжали, с ясными и выверенными для себя целями, фальсификации на тему "сербских зверств". Уже в ходе бомбардировок Югославии глава военного ведомства США Уильям Коэн заявлял, что "жертвами сербского геноцида в Косово" стали чуть ли не 100 тысяч человек. И уже после войны ООН, направляя в Косово международных экспертов из 14 стран, ориентировала их на поиск 44 тысяч убитых - на основании данных, представленных Лондоном и Вашингтоном. Реальные цифры оказались в десятки раз ниже, но об этом далее: накануне же событий взвинченная истерия по поводу "акций массового истребления албанцев" позволяла вести интенсивную подготовку к военному вмешательству. С удивительной оперативностью, как мы уже видели, согласие на бомбардировки дали Д'Алема, Шредер и Кофи Аннан, и такая согласованность действий диверсионно-террористических групп, респектабельных правительств и Генсека ООН наводит на мысль о глубоком патологическом перерождении всей ткани международных отношений на пороге III тысячелетия.

* * *

На таком вот фоне и в таком контексте и начались переговоры в Рамбуйе (Франция), о которых многие и до сих пор думают, будто они оказались сорваны исключительно по причине несговорчивости Милошевича. Однако тезис о полноценных переговорах, растиражированный СМИ, являлся всего лишь пропагандистской уловкой, целью которой было затушевать долгосрочный и никак не связанный с реальными проблемами какого-либо этноса характер стратегии НАТО на Балканах, как, впрочем, и в мире. Косово лишь стало плацдармом, на котором впервые удалось в полевых условиях испытать эту стратегию, и Олбрайт ведь еще в марте 1998 года пообещала: "Сербия дорого заплатит за Косово!"

А уже после начала агрессии газета "Нью-Йорк Обсервер" в номере за 5 апреля 1999 года писала, точно обозначая косвенного адресата карательной операции: "Даже если бы Соединенные Штаты не имели никаких гуманитарных интересов в прекращении уничтожения косовских албанцев, даже если бы союз НАТО не подвергался опасности (?), даже если бы поток беженцев не создавал угрозы расползания войны - у нас все равно была бы насущнейшая причина воевать с сербской диктатурой. Вот она: отбить охоту у потенциальных подражателей Милошевичу, которые могут представлять гораздо большую опасность в будущем... Природа этой опасности особенно очевидна в России, где внешняя политика находится под влиянием ультранационалистов и бывших коммунистов со все более отчетливой фашисткой окраской. Если эти силы когда-нибудь и придут к власти, они обязаны знать, что НАТО не будет безразлично относиться к жестокостям, подобным тем, что творятся ныне на Балканах" (курсив мой - К.М.).

С учетом всего этого, ныне столь очевидного, и предрешенности военной операции остается до сих пор непонятным смысл присутствия России в Рамбуйе.

Внешним образом он, похоже, состоял в олимпийском "поучаствовать", но участие обернулось соучастием: албанская делегация, возглавляемая лидером OAK X. Тачи - что уже само по себе вносило черты "нового и свежего" в практику международных переговоров - сразу же стала предъявлять неприемлемые для Югославии требования (в их числе - проведение в Косово, по истечении трех лет, референдума о независимости края, и даже предварительное наличие на соглашении по Косово подписи генсека НАТО). В начале февраля переговоры заходят в тупик, но тем временем вспыхивают столкновения сербских войск с албанскими вдоль границы с Македонией, куда уже стянута часть военного кулака НАТО - опять удивительная синхронность и... предусмотрительность: ведь именно отсюда, в отличие от границы с Албанией, ведут удобные дороги в Косово. А о стратегическом значении македонского плацдарма уже говорилось; сомкнуть его с Албанией и Косово в единое целое - цель, достойная того, чтобы ради нее закрыть глаза на неприглядные факты, которые отдельные политики и СМИ все еще пытаются предъявить НАТО.

Так, 10 марта на комиссии Россия - НАТО в Брюсселе РФ наивничает и предоставляет альянсу секретные данные о путях поставки оружия в Косово - словно бы НАТО это не было известно лучше, чем кому-либо другому! Ведь еще 22 февраля парижская "Фигаро" сообщила, что симпатии американцев к косовским албанцам выражаются в финансовой и военной помощи, которая была предоставлена OAK людьми из ЦРУ. Масштаб этих симпатий был таков, что позволял косоварам даже злоупотреблять ими. Когда албанская делегация во главе с Тачи (по прозвищу "Змея") отказалась парафировать текст соглашения, в котором не было упоминания о проведении референдума в Косово, Олбрайт срочно вызвала из Брюсселя главнокомандующего силами НАТО У.Кларка. Албанцам, по словам одного американского дипломата, открыто было заявлено, что без их согласия на полный текст документа об урегулировании в Косово "США не могут использовать против сербов военный кулак".

Это было прямое сообщничество, о чем свидетельствуют и слова Мадлен Олбрайт, сказанные еще накануне переговоров в Рамбуйе: "Мы намеренно завысили планку, чтобы сербы не смогли ее взять. Им нужно немножко бомбочек, и они их получат" (слова эти цитирует норвежец Норвальд Осен в "Независимой газете", 27 ноября 1999 года).

Уже накануне переговоров в Рамбуйе было широко известно, что НАТО собирается ввести на территорию Косово 28-тысячный военный контингент (то есть почти по три натовских солдата на квадратный километр), дабы обеспечить, в случае подписания соглашения, его выполнение. Кроме того, несмотря на сделанное Хавьером Соланой заявление о необходимости согласия обеих сторон как условия ввода войск, из утечки в прессу стало известно о разработанном американцами документе с грифом "конфиденциально", которым раскрывалось, что должно последовать за этим "согласием". А именно: полный вывод сил МВД из края и передача, под контролем КФОР, всех полномочий местной полиции, то есть албанцам. Иными словами, заведомо предполагалась легальная передача, по меньшей мере, стрелкового оружия сепаратистам - при полном разоружении сербов: модель действий уже знакомая и по опыту "непризнанных" на постсоветском пространстве, и по событиям в Хорватии и Боснии. Проект военного приложения гласил, что югославская армия должна будет в течение 180 дней после некоего "дня К" полностью вывести все войска из Косово. Белграду разрешалось оставить лишь 1500 пограничников, которые, однако, по этому плану должны были находиться под жестким контролем КФОР.

И, в довершение всего, предполагалось создание "запретных воздушных зон" по аналогии с теми, что существуют в Ираке; зоны эти должны были охватить не только все воздушное пространство над Косово, но еще и 25-километровое пространство вдоль административной границы края за его пределами на территории Югославии. Последней же в 10-дневный срок с момента подписания соглашения предписывалось вывести за обозначенные пределы все самолеты, радары, ракеты "земля-воздух" и артиллерию ПВО ("Независимая газета", 13 марта 1999 года). Ясно было, что в случае обнаружения этих объектов силы НАТО будут действовать так же, как и в Ираке - то есть бомбить. Короче говоря, Югославию самым грубым образом, настаивая на "пакете", толкали либо к безоговорочной капитуляции, либо провоцировали на отказ, который должен был стать поводом к новой операции "Кара".

На этом фоне выбранная Россией позиция "делания голубых глаз" выглядела более чем двусмысленной. К тому же ей еще задолго до операции НАТО в Косово указали ее место. В последнем за 1996 год номере бюллетеня "НАТО ревю" была опубликована статья министра иностранных дел Бельгии Э. Дерике, где прозвучали такие, особенно весомые после событий весны-лета 1999 года, слова: "Война в бывшей Югославии (имелась в виду война в Боснии - К.М.) показала нам, что при определенных условиях единственный эффективный подход - это взять на вооружение политику "железного кулака в бархатной перчатке". Только НАТО способно работать этим "железным кулаком". А потому, по словам Дерике, Альянс "будет играть все возрастающую роль в операциях по поддержанию мира и по регулированию кризиса... создавая стабильность на всем континенте" (курсив мой - К.М.).

Иными словами, уже за три года до агрессии в Косово была четко обозначена перспектива выхода за пределы юридической зоны ответственности НАТО.

Одновременно высказался журнал "Экономист": "С Россией, которая, по крайней мере сейчас, лишена дееспособности, больше нечего обращаться в мягких перчатках". Проще сказать, с ней предлагали "не щепетильничать", будучи вполне уверенными - увы, не без основания, - что она не сумеет и даже всерьез не попытается воспрепятствовать претворению в жизнь того курса, о котором Хавьер Солана объявил еще в 1998 году. Говоря о новой концепции блока, которой предстояло быть объявленной к его 50-летию (что и произошло), он заявил, что эта концепция восполнит "пробел в Уставе ООН, который не предусматривает военных интервенций по гуманитарным причинам". А раз он такие вопросы не решает, то резолюции СБ и не нужно!

А еще раньше, на заседании министров обороны стран Альянса в Виламоуре (Португалия), Уэсли Кларк потребовал направить ультиматум Милошевичу. Уже тогда было известно, что в апреле 1999 года в Вашингтоне будет одобрена новая стратегическая концепция НАТО. Ко времени встречи в Виламоуре американские подводные лодки уже заняли свои позиции в Средиземном море, и было разработано 5 сценариев военной операции в Косово.

Чрезвычайную активность в том же 1998 году проявил министр обороны ФРГ Фолькер Рюе, в августе заявивший в интервью журналу "Шпигель" (после югославских операций против косовских террористов, когда они потеряли последнюю базу в городе Юник), что Германия направит для карательных операций свои "Торнадо". И что натовская операция начнется даже вопреки возражениям России: "Мы не имеем права позволить, чтобы Россия в Совете Безопасности ООН все заблокировала".

Этот аспект, связанный с СБ, как-то прошел у нас незамеченным, а между тем он очень важен, ибо одной из целей балканской операции и было упразднение де-факто - с последующим де-юре - существующего СБ, отражавшего послевоенное соотношение сил в мире и уже не соответствующего нынешнему. Об этом заявил во время войны в Косово немецкий политолог русского происхождения Александр Рар, выступая по Радио России в программе "Персона грата". А в мае 1999 года в Толедо крайне жестко высказался министр обороны Испании Эдуардо Серра: "Страна, которая так ослабела, что утратила способность действовать как великая держава, использует свое право вето в ООН всем во вред (!), чтобы доказать, что она еще как бы сверхдержава".

Горькая ирония ситуации заключается, однако, в том, что в период, предшествовавший агрессии, да и в ходе переговоров в Рамбуйе Россия действовала вяло и невнятно, что окончательно укрепило "богов войны" в мысли о ее слабости. Торжественное обещание президента Ельцина: "Бомбить Косово мы не позволим!", разумеется, никто не принял всерьез. Ни эффектная "петля Примакова", ни экстренное заседание СБ ООН по Косово 25 марта 1999 года, созванного по просьбе постоянного представителя России С. Лаврова, на котором ее поддержали Китай (из постоянных членов), Намибия и Бразилия (из непостоянных), уже не могли ничего изменить. Свою главную ошибку Россия уже совершила 29 января, когда поддержала ультиматум, выдвинутый Контактной группой по бывшей Югославии враждующим в Косово сторонам: в течение 7 дней начать переговоры в Рамбуйе и в 21 день заключить мирный договор.

Все члены Контактной группы прекрасно знали, что назначение ультиматума состоит лишь в том, чтобы оправдать вмешательство НАТО, - все, за исключением, быть может, России? Хотелось бы так думать, но увы, для нее нет возможности воспользоваться этой уловкой, ибо в тот же день, 29 января, Клинтон заявил, что блок готов применить военную силу в Югославии. Никакой, адекватной подобному заявлению, реакции со стороны России не последовало.

Не последовало ее и тогда, когда и Совет НАТО проголосовал за проведение силовой акции против Югославии, а Солане было предоставлено право принимать решения не только об ограниченных ударах, но и более широкой воздушной операции против югославских вооруженных сил в целом. По сути, речь шла о настоящей широкомасштабной интервенции, и напуганный этим Кофи Аннан отреагировал на решение Совета НАТО неожиданно резко: "Нападение на суверенную страну - это агрессия против всех членов международного сообщества". Столь же неожиданно глава МИД Македонии А. Димитров заявил: "Македония не допустит вторжения войск НАТО в Югославию со своей территории".

Китай в официальном заявлении жестко осудил готовящуюся операцию НАТО против СРЮ.

А что же Россия? Россия тоже выступила против нанесения ударов по Югославии. Источники в правительстве РФ сообщили, что запланированный на 24 марта визит Примакова в США будет прерван в случае начала боевых действий НАТО. Это и произошло в ночь на 24 марта, когда самолет с российским премьером, летевшим в США на встречу с вице-президентом А. Гором, уже вблизи побережья Атлантики был развернут на Москву. Жест был красив, эффектен, вернул России толику достоинства, но его однако, разумеется, было недостаточно. Требовались другие, более сильнодействующие (хотя вовсе и не обязательно военные, как на то упирала российская либеральная печать, угрозой "третьей мировой войны" парализуя и без того ослабленную национальную волю страны) средства. Они не были применены, и 24 марта Солана отдал приказ о бомбардировке военных объектов в Югославии.

В ночь с 24 на 25 марта силы НАТО нанесли ракетно-бомбовые удары по югославским системам ПВО, аэродромам, военным заводам и армейским казармам но всей территории Югославии, включая Черногорию. В налете приняли участие 300 самолетов и 90 ракет. Так началась самая масштабная война последнего десятилетия XX века, на новый уровень выведшая феномен партнерства моджахедизма и НАТО - феномен, которому, судя уже по первым месяцам нового тысячелетия, в XXI веке предстоит большое будущее.

С бесстрастием летописца хроника событий зафиксировала как накануне этой символически столь значимой войны, так и в самом ходе ее стремительное умаление роли России. В конце же косовских событий она является на Балканах - там, где, по меньшей мере, дважды в истории, русских солдат встречали как полубогов, как могущественных освободителей - в статусе откровенно вспомогательном, обслуживающем реализацию целей, губительных для самого ее исторического бытия.

* * *

Любопытно, что именно 24 марта 1999 года лондонская "Таймс" в очередной раз сообщила, что OAK финансирует наркомафия, действующая в различных регионах мира, и в том числе - в Швеции, Швейцарии, Германии. В контексте уже принятого НАТО, при попустительстве ООН, решения о нанесении бомбовых ударов по Югославии такое сообщение выглядело циничным вызовом, демонстрацией того, как далеко западный альянс готов зайти, согласно предложению Киссинджера, в пренебрежении моральными - да и правовыми - критериями при выборе партнеров. Так что в воздухе повис протест и самого Киссинджера, в тот же день заявленный по CNN: "История еще не знала подобных примеров умиротворения... в отличие от Ирака, Сербия не нападала на другую страну, ее войска действовали в пределах своего государства".

Позже, в конце мая, Клинтон, заявивший, что Милошевичу, возможно, придется иметь дело не только с НАТО, но и с OAK, тем самым публично и без тени стеснения обнародовал факт партнерства США с наркотеррористами.

Впрочем, и Киссинджер категорически возражал лишь против десанта американских сил в Косово, но не против бомбардировок, так что соображения его были скорее прагматическими, нежели моральными. И уж тем более все отмахнулись от запоздалого, 29 марта, заявления министра иностранных дел России И. Иванова о том, что при выводе международных наблюдателей ОБСЕ из Косово американцы оставили при отрядах OAK офицеров спецсвязи, которые с началом воздушных налетов занялись наведением натовских самолетов на сербские объекты.

"Сердечное согласие" ("entente cordiale") между наркотеррористами и Североатлантическим альянсом стало совершившимся фактом: на сербско-македонской границе оказались сосредоточены не только 12-тысячный сухопутный корпус НАТО, но и три тысячи боевиков OAK. И вот на этом-то фоне 1 апреля (но это была вовсе не шутка!) прозвучало программное заявление С. Сестановича: "Суверенитету есть пределы... государства не имеют суверенного права истреблять собственное население". В контексте уже описанных выше реальностей, с учетом грубых имитаций "геноцида", устраиваемых спецкомандос вкупе с оаковскими террористами, все эти "жалкие слова" (как говаривал слуга Обломова, Захар) об "истреблении населения" служили лишь предлогом для заявления главного: НАТО не собирается сворачивать операцию и пойдет до конца. Эта позиция на следующий же день была подтверждена Бжезинским, который к тому же и расшифровал, что значит "идти до конца": "Запад не может допустить возвращения Косово под контроль Белграда".

Предъявлять миру такую решимость было тем легче, что уже первые же дни агрессии показали: воля России к противодействию сломлена, и она способна лишь на суетливые бессильные жесты. 25 марта, выступая по телевидению, президент Ельцин заявил, что у России в запасе есть ряд крайних мер, которые могут изменить позицию НАТО, но она пока не будет их применять: "Мы решили быть выше этого". В переводе на язык конкретной ситуации это означало, что зенитно-ракетные комплексы С-300, о которых умоляла Югославия, а также самолеты-перехватчики не будут ей поставлены. Да и шумные московские протесты перед американским посольством, какие-то богемно-игривые по интонации, не могут идти ни в какое сравнение с теми по-настоящему гневными протестами, что разворачиваются в это же время в Македонии, где горят баррикады у западных посольств и происходят настоящие уличные бои с полицией, в Греции и даже в участнице агрессии, Италии, где у посольства США также воздвигнуты баррикады.

Картину дополняет уклончивая позиция РПЦ, осудившей вербовку русских добровольцев и предупредившей об опасности "третьей мировой войны".

На этом фоне выход 2 апреля российского разведывательного корабля "Лиман" из Севастополя, направившегося в Средиземное море в зону конфликта, - жест уже сам по себе слабый. Но и слабое его значение было аннулировано незамедлительным - и унизительным для России - звонком М. Олбрайт И. Иванову с просьбой дать разъяснение цели похода "Лимана". Это практическое подкрепление слов Клинтона, в день выхода "Лимана" заявившего: "Перспективы международной поддержки сербских притязаний на Косово оказываются под большой угрозой". России открыто дают понять, чтобы она не вмешивалась даже и в том случае, если речь пойдет об аннулировании "прав Сербии на Косово", как то открыто заявил представитель вашингтонской администрации Дж. Рубин.

А уже 7 апреля в штаб-квартире НАТО прямо заявили, что "российскому кораблю-разведчику "Лиман" будет оказываться жесткое противодействие". В НАТО опасались (как оказалось, безосновательно), что информация о стартующих крылатых ракетах и боевых позициях сил стран-агрессоров будет передаваться "Лиманом" в югославский Генштаб. Но воля России к самостоятельным действиям уже была ничтожна, что и показало все развитие событий - от несостоявшейся попытки выхода в район конфликта авианосца "Адмирал Кузнецов" и предложения Минобороны РФ в качестве "меры воздействия" на НАТО разместить российские ядерные ракеты в Белоруссии до превращения российского воинского контингента в составе КФОР в Косово в, по сути, вспомогательный персонал НАТО.

Никого уже не могли обмануть блефы: ни заявление начальника Генштаба РФ А. Квашнина в Госдуме 31 марта о том, что в военной помощи Белграду нет необходимости, а "в случае угрозы безопасности России мы можем применить ядерное оружие": ни еще более сенсационное заявление президента Ельцина 9 апреля о возможном перенацеливании стратегических ракет. Как сообщили источники, в ГШ МОРФ и ракетных частях РФ о таком приказе ничего не было известно; а уже на следующий день МИД РФ представил Вашингтону официальное заверение в том, что российские ракеты не будут перенацелены на западные страны, участвующие в операции против Югославии.

Итак, с Россией все было ясно, и в тот же день, 10 апреля 1999 года, Кофи Аннан предложил разместить на территории Югославии международный воинский контингент. Его предложение, разумеется, поддержал Солана, а также лидеры США, Франции и Италии. А это значило, что, при попустительстве России, полномасштабным инструментом решения, целесообразным для западного альянса способом, любых не только международных, но также и внутренних проблем суверенных государств, с благословения ООН, в конце XX века становилась война нового типа, мечта о которой зародилась еще в его начале, в годы Первой мировой войны.

* * *

Полковник французской армии и писатель Мишель Манель на страницах специального приложения к газете "Монд", целиком посвященного проблемам Косово ("Le Monde", 25 janvier 2000), напомнил, что война такого рода (Манель с иронией говорит о "революционной стратегии"), при которой риск для нападающей стороны является нулевым, вовсе не изобретена Пентагоном. О подобных войнах, тотчас по окончании Первой мировой, грезил итальянский генерал Душе (Douchet) - о войнах с колоссальным преобладанием одной из сторон в воздухе, когда наземным войскам оставалось бы лишь занять разгромленную и поверженную в прах без какого-либо участия (а уже тем более без жертв) с их стороны территорию.

О войне с "нулевым риском" для агрессора как инструменте "имперской демократии", согласно введенному им определению политической системы США, пишет также французский философ и драматург Ален Бадьу. Разумеется, в данном случае применительно к нападающей стороне вообще неуместно говорить об армии: война в Косово, пишет он, "создала НАТО эпохи после холодной войны, НАТО как планетарную полицию... Возведение в ранг абсолютной стратегической концепции идеи нулевого риска для профессиональных военных свидетельствует о моральном крахе общества, где технологический прогресс занимает место высшей ценности. Это война нового имперского образца..."

Смерть же - удел исключительно противника: "Ноль смерти для демократов! Ну, а чего может стоить жизнь не-демократа, подумайте сами?" А параллельно с "торжеством демократии" реализуются очень и очень конкретные интересы: ведь война в Косово, подчеркивает Бадьу, позволила "демократическому" военному кулаку обосноваться "в сердце Балкан, на пограничье с Россией, неподалеку от нефтетранспортных путей Черного моря, на флангах турецкого авианосца". Если же интеллигенция бурно приветствует новых легионеров, "легионеров прав человека", то это ее позор, настаивает французский драматург.

Остается добавить, что это свидетельство полной не только моральной, но и интеллектуальной капитуляции данной социальной страты, утратившей профессиональную способность анализировать и прогнозировать события, а в еще большей мере их долгосрочные и поистине планетарные последствия. А такие последствия войны в Косово огромны.

Ведь, как говорилось выше (см. "Смерч"), на новом витке война с "нулевым риском" воспроизвела тип войн, с которым не-западный мир уже познакомился в эпоху Конкисты и первых колониальных захватов. Тогда речь тоже шла о захвате территорий у населения, находившегося на несравненно более низком уровне технического развития и, соответственно, вооруженности; и если говорить о "нулевом риске" было нельзя (эпоха "аэрократии" и тем более "космократии" еще не наступила), то все же риск для обеих сторон был несоизмерим. Технологические достижения XX века сделали этот "нулевой риск" действительно почти абсолютным и, соответственно, открыли новые перспективы для жаждущих гегемонизма в планетарном масштабе.

"Вбомбить в каменный век" - не просто метафора, а обозначение предельной стратегической цели, так сказать, верхней планки, которой если и нельзя сразу достичь, то к которой нужно упорно стремиться, умело сочетая - и вот тут уже тактика - бомбовые удары с ударами дубины экономических санкций. О результатах можно судить по положению, сложившемуся сейчас в Ираке, по отношению к которому впервые был полномасштабно применен такой способ действий. Летом 2000 года исполнилось десять лет со дня введения санкции ООН в отношении этой страны, и вот как описывает их итоги доклад "Ирак: 10 лет санкций", подготовленный сотрудниками Международного Комитета Красного Креста (МККК): "Вследствие постоянного ухудшения условий, инфляции и низкой заработной платы (2 доллара в месяц, безработица на уровне 50 процентов), повседневная жизнь - это бесконечная борьба за выживание, тогда как нехватка еды, лекарств и питьевой воды угрожают самому существованию 22 миллионов иракцев".

А ведь до войны в Заливе Ирак был технологически наиболее развитой страной арабского Востока, производил хорошее медицинское оборудование, автомобильные аккумуляторы и многое другое. Сегодня же в тяжелейшем положении оказалось здравоохранение: в стране распространяются болезни, свойственные слаборазвитым странам (дистрофия, дифтерия, холера), но у иракских врачей нет достаточного опыта борьбы с ними, так как до войны в Заливе и последовавшего за ней введения санкций уровень развития Ирака позволил уже покончить с болезнями такого рода. А сегодня трудно приобрести необходимые знания и потому еще, что ООН ввела эмбарго на поставку научной литературы, - факт абсолютно чудовищный; его одного достаточно, чтобы говорить о полном извращении целей, во имя которой после победы над фашизмом нации создали эту организацию, теперь, как видим, становящуюся инструментом претворения в жизнь фашистской по самой своей сути идеи селекции народов. Последняя, как можно заключить, становится структурным элементом пост-ялтинского мира.

В стране рухнули, по сути, все современные инфраструктуры: электростанции, системы очистки и распределения питьевой воды, системы канализации, коммуникации, система оборудования и т.д.

К тому же в 1999 году на страну обрушилась тяжелейшая с 1932 года засуха, что резко ухудшило и без того бедственное положение с водоснабжением населения. Но, отмечается в докладе МККК, основная резолюция № 986 (нефть в обмен на продовольствие) совершенно не предусматривает механизма действия в чрезвычайных ситуациях. Поскольку вырученные за нефть средства Багдад не может расходовать по своему усмотрению (они распределяются комиссией ООН по санкциям), страна не в состоянии справиться с такими проблемами, как недостаток водных ресурсов и очистных сооружений. Что, в свою очередь, ведет к вспышкам инфекционных заболеваний, и страна продолжает ускоренно соскальзывать по спирали погружения в недоразвитие. Так, обобщая всю приведенную в докладе информацию, можно определить происходящее с ней. Этим своим "ноу-хау"международное сообщество, тождественное, как мы уже знаем, клубу семи, увенчало XX век.

Войны же, подобные тем, что произошли в Заливе и в Косово, играют роль пускового механизма такой спирали, и тип военных действий в Югославии летом 1999 года вновь со всей очевидностью продемонстрировал это. Так, одна из американских газет цинично писала в апреле 1999 года: "можем вернуть 1950-е годы, а захотим-так и в 1389 год". Год, напомню, битвы на Косовом поле, так что к упоению технологическим могуществом здесь добавляется садистское желание причинить жертве побольше страданий, показать народу свою способность в мгновение ока уничтожить всю прожитую им историю - так забавляются, стряхивая ползущею по стенке стакана жучка вновь и вновь на его дно.

Пресловутое высокоточное оружие с поразительной точностью било не столько по военным, сколько но гражданским объектам, о чем говорит уже сама статистика потерь среди гражданского населения. За все время военной операции НАТО против Югославии погибли от 1,2 до 2 тысяч человек, около 6 тысяч были ранены. При этом 33% убитых и 40% раненых составили дети, что говорит само за себя: ведь не могло же такое количество детей находиться в непосредственной близости от военных объектов, и, стало быть, они оказались жертвой целенаправленных атак на объекты гражданские, в том числе и на жилые. Либо же - элементарных промахов, ибо, подобно тому, как это было в Ираке, высокая точность "оружия космического века" во многом была пропагандистским мифом. Во всяком случае, более половины бомб, сброшенных британскими ВВС на территорию Косово во время агрессии НАТО против Югославии, падали на землю мимо обозначенной цели. Об этом говорится в секретном докладе Британской армии, доступ к которому в результате своего расследования получили летом 2000 года сотрудники Би-би-си и журнала "Флайт интернэшнл". В документе сообщается, что лишь 40% общего числа сброшенных бомб достигло своей цели. Между тем еще в феврале того же года английские генералы на своей пресс-конференции утверждали, что косовская кампания была наиболее успешной из всех, когда-либо проводившихся королевскими ВВС. Тогда же Международная организация по защите прав человека, а также "Эмнисти интернэшнл" осудили методы натовской авиации, бомбившей объекты с непозволительно большой высоты.

Однако при этом авиация НАТО целенаправленно била по мостам (только за первый месяц бомбардировок их было разрушено 18), предприятиям, культурным и медицинским учреждениям, архитектурным памятникам (среди них разрушены оказались редчайшие, восходящие к XIV-XV векам). В первые же дни были нанесены удары, которые должны были бы стать - но, увы, не стали - особенно болезненными для русского сознания. Одним из первых пострадавших гражданских объектов стал городок Алексинац, и тогда же взрывом был поврежден сооруженный близ него, на горе Руевице, памятник русским добровольцам, погибшим на Балканах во время Сербско-турецкой войны 1876-1877 годов. Здесь же похоронен и полковник Раевский, внук героя войны 1812 года, послуживший, как принято считать, Льву Толстому прототипом Вронского. Символическое значение этой памяти было исключительно велико, о чем свидетельствует, в частности, стихотворение сербского поэта XIX века Йована Йовановича "Памятник на Руевице":

...Встали сербы защищать родные Славянские нивы, Брат наш крикнул, ведя в бой идущих: Нет, не одни вы!...

Скинь же здесь шапку и помолись ты, Вспомни дни боя, То береги, что предки геройски Взяли борьбою.

Камень большой на русской могиле Славою дышит! Память, живущая в сердце сербском, Больше и выше!

(Перевод Б. Слуцкого)

С учетом этого символического значения, пусть к нему и равнодушна современная Россия, с трудом верится в случайность удара: там, откуда он был нанесен, прекрасно понимают значение символов и не упускают случая оформить свои действия в соответствии с ними.

Именно так произошло и при бомбардировке югославского города Крагуевац, название которого кровью невинных жертв вписано в историю Второй мировой войны. Здесь немцами были расстреляны 7 тысяч заложников, среди них много школьников, которых убивали целыми классами, вместе с учителями. После войны он занял свое место в ряду с Ясеновацем, Орадуром, Хатынью, Лидице как олицетворение того, что больше не должно повториться. "Крагуевац, город югославский, забывать о прошлом не велит", - была в советское время такая песня, которую исполнял Марк Бернес. Шествием к памятнику расстрелянным заложникам жители Крагуеваца в первые дни и попытались воззвать к общей памяти о войне с фашизмом, но тщетно. 9 апреля 1999 года в 1.20 ракетной атаке подверглись промышленные объекты завода "Цврна Застава Лимитед" в Крагуеваце, где работали около 30 тысяч человек. При этом натовцы прекрасно знали, что в цехах находятся люди, оставшиеся здесь на ночь в надежде живым щитом прикрыть свое предприятие. И это, равно как и повторение даты гитлеровской операции "Кара" при бомбардировке Белграда, вполне обнажает их преемство именно к действиям Третьего рейха на Балканах.

Но, разумеется, бомбовые удары преследовали не только символические цели. Целенаправленно били по радиостанциям и ретрансляторам: 23 апреля ракетному обстрелу подверглось сербское радио и телевидение, при этом из-под обломков извлекли 6 тел работников РТЕ, в момент взрыва исполнявших свои обязанности, 17 числятся пропавшими без вести.

Особое внимание уделялось разрушению хранилищ нефти и нефтепродуктов, а также объектов энергетики, которую, по мнению экспертов, агрессор вообще стремился вывести из строя, для чего были применены (впервые в полевых условиях опробованные именно в Югославии) графитовые бомбы. Они вызывали короткие замыкания, обесточивавшие целые города (Белград и примерно 70% территории Сербии на много часов остались без электричества и водоснабжения). Однако эксперимент в целом был признан не слишком удачным, так как в Белграде в считанные дни разработали химический состав, позволяющий обезвреживать волокна этих бомб.

Наконец - и это самое вопиющее - самолеты НАТО использовали в Югославии начиненные слабо обогащенным ураном бомбы в восьми городах на юге Сербии, в том числе в Трешове, Буяновце, Вранье. Генерал ЮНА Слободан Пешкович сообщил на пресс-конференции в Белграде о расследовании фактов применения этого самого запрещенного оружия (кассетные и шариковые бомбы, также запрещенные международными конвенциями, но широко применявшиеся НАТО в Югославии, на этом фоне выглядят почти невинно). Бомбы с урановыми сердечниками сбрасывали в Косово, где образовался широкий пояс отравления местности - от Печа до Призрена. Впрочем, в НАТО и не делали из этого тайны, уверенные в своей безнаказанности, и нынешний Генсек Альянса Робертсон открыто признал, что американские самолеты, действовавшие в Косово, сбрасывали бомбы с отработанным ураном "много раз".

И действительно, хотя такое же оружие уже применялось во время войны в Заливе, в Косово масштабы его применения поистине впечатляют: 40 тысяч боеголовок с обедненным ураном!

Никого на Западе, да и в России, данная информация особенно не интересовала до тех пор, пока не встал вопрос об опасности для здоровья и жизни военнослужащих КФОР - несмотря на уже имевшиеся сигналы о росте числа заболеваний лейкемией среди гражданского населения Ирака.

И это, как ничто другое, характеризует не просто систему, но также - и даже более всего - философию международных отношений, складывающихся в пост-ялтинском мире. Все табу, совместно установленные нациями как выстраданный итог Второй мировой войны, оказались отброшены и преодолены. Под знаком такого преодоления планета и вступает в XXI век, что делает весьма убедительными самые мрачные прогнозы футурологов относительно его вероятного облика.

Всего в агрессии против Югославии активно участвовало 10 наиболее развитых стран (из 19 членов НАТО); им было предоставлено 1100 самолетов, а также другое совершенное оружие. Авиация НАТО совершила 25 200 вылетов над территорией Югославии, сбросив 25 000 тонн взрывчатки ("Преступления НАТО в Югославии. Документальные свидетельства. 24 марта -24 апреля 1999 года). При этом, однако, несмотря на многократно превосходящую мощь, Альянсу не удалось уничтожить ЮНА и разрушить ПВО, что они стремились сделать в первые же часы войны, по аналогии с войной в Заливе. Однако югославское командование тоже учло опыт той войны и умелым маневрированием в горах, а также выдержкой, позволявшей избежать быстрого обнаружения ПВО, сумело предотвратить аналогичный иракскому их разгром. И если в той конкретной ситуации это не повлияло на развитие событий, то в будущем, где такие войны "Давида и Голиафа" могут стать довольно типичным явлением, опыт ЮНА, весьма вероятно, может быть востребован.

Технологическая мощь не была, однако, единственным инструментом западного альянса в Косово. В огромных масштабах и особо коварным образом здесь оказалось применено то самое "этническое оружие", о котором шла речь во 11-й главе и которое уже было опробовано на постсоветском пространстве.

* * *

12 апреля СМИ сообщили, что США поставили управляемые ракеты для OAK. Это - прямое военное сотрудничество с террористами и наркоторговцами, мотивируется же оно якобы устрашающими масштабами этнической катастрофы в Косово, откуда, действительно, нескончаемым потоком идут беженцы-косовары. Сообщают уже о полумиллионе, душераздирающие картины бредущих по дорогам стариков, женщин и множества детей (албанские семьи многодетны) заполняют телевизионные экраны; их сопровождают соответствующие комментарии и возбужденное общественное мнение. Как-то теряется из виду связь событий, а именно: то, что столь массовый исход из Косово начался после бомбардировок. Кроме того, позже из информированных источников станет известно, что параллельно с бомбардировками переодетыми боевиками OAK проводились спецакции устрашения, призванные побудить людей к бегству.

Иными словами, имеет место организованный сгон беженцев, подобный тому, что я уже наблюдала в Армении и Азербайджане, но гораздо более масштабный, к тому же и подстегнутый бомбардировками, - это вам не карабахская кустарщина! Разница, однако, лишь в масштабах, функция же такого сгона остается неизменной: он призван дать обоснование силовым акциям против его виновников, а тем паче виновников "геноцида". С "геноцидом" сегодня уже все ясно: если тогда кричали едва ли не о сотнях тысяч жертв, то год спустя немецкий журнал "Шпигель" сообщил, что поиски пресловутых массовых захоронений ни к чему не привели. Всего обнаружено 2500 неидентифицированных тел, и останки эти могут принадлежать кому угодно: и мирным жителям разных национальностей, и боевикам OAK, и югославским солдатам, и сербским полицейским. Об этом сообщил "Шпигелю" испанский патологоанатом, занимавшийся расследованием по заданию Гаагского трибунала.

Одновременно в интервью "Би-би-си" циничные подробности о сыгравших столь роковую роль в событиях в селе Рачак сообщил Хашим Тачи: по его словам, боевики специально убили тогда четверых сербских полицейских, провоцируя проведение ответной операции. По его словам, OAK пожертвовала жизнями мирных жителей, чтобы "переломить общественное мнение".

Все эти откровения, увы, не вызвали никакого негодования общественного мнения, в том числе и в России. Впрочем, уже в разгар событий она была настолько сломлена, настолько шла на поводу у разнузданной натовской пропаганды, что даже конвои МЧС с гуманитарной помощью стала направлять в основном в лагеря албанских беженцев. Сербам, черногорцам, цыганам, лояльным к Белграду албанцам, уходившим на север, из нее, по сути дела, не перепадало почти ничего.

На разных уровнях Россия уже привычно "пристраивалась" к Западу, даже не ища для себя самостоятельной роли. На свой лад это делал и "дикий" российский бизнес: 23 апреля газета "Известия" сообщила, что авиакомпания "Новосибирские авиалинии" (Россия) и "Волга-Днепр" (Украина-Россия) давно перевозят вооружение для НАТО. Их самолеты ИЛ-76 и АН-124 регулярно доставляли в Скопье (Македония) боевые вертолеты, бронетехнику и продовольствие альянса, в основном из Германии. Скандал? Еще бы - коль скоро такие действия вопиюще расходились с официально декларируемой линией поведения России, следовало ожидать самой нелицеприятной реакции ее политического руководства. Никакой реакции, однако, не последовало, да и не могло последовать, так как действия "бизнесменов" лишь делали явным то партнерство России и НАТО в Косово, линия на которое за кулисами активно проводилась уже с 14 апреля 1999 года, когда президент Ельцин подписал указ о назначении B.C. Черномырдина своим спецпредставителем по урегулированию конфликта в Югославии.

Черномырдин сразу же заявил, что на этом посту он будет вести основной диалог не с Белградом, а с Вашингтоном и в первую очередь - "с руководством Демократической партии, которая готовится к президентским выборам 2000 года". В переводе на общепонятный русский язык это означало отказ даже от видимости конфронтации с НАТО по вопросу о Югославии и переход к прямому закулисному сговору, постепенно становящиеся известными детали которого даже и по нынешним, далеким от тени наивности и романтизма временам, заставляют поежиться от какого-то уж беспросветно черного цинизма российского спецпредставителя и самой его роли, о которой несколько ниже. С примаковской внешней политикой, делавшей хотя бы попытки самостоятельности, было покончено, а месяц спустя в отставку отправлен и сам Примаков. Наступила вторая фаза косовского кризиса, и на этом этапе главная задача НАТО, которую и решил для него Черномырдин, заключалась в том, чтобы избежать наземной операции. Альянс боялся ее, как огня.

Ведь по расчетам аналитиков НАТО президент СРЮ С.Милошевич должен был капитулировать через три дня после начала воздушных налетев. Однако обстрелы и бомбардировки югославских городов продолжались 78 дней, и было ясно, что дух нации не сломлен. Кроме того, стране, как уже говорилось, удалось сохранить свою армию и ее вооружения - как позже выяснилось, Уэсли Кларк завысил данные о потерях ЮНА в вооружениях в 16 раз. К тому же - армию настолько же сильную в сухопутных операциях, насколько традиционно слаба в них армия американская, армию, имеющую за своими плечами бесценный опыт мощной партизанской борьбы против превосходящего по силе противника и к тому же защищающую не просто свою землю, но свою священную землю.

Все это прекрасно учитывали в НАТО, и Черномырдин оказал Альянсу бесценную услугу: использовав грязнейшие приемы (среди них, по сведениям из хорошо информированного, но пожелавшего остаться неизвестным источника, - угроза Милошевичу и его жене судьбой четы Чаушеску, а также обещание, в случае отказа вывести ЮНА и сербскую полицию из Косово, ковровых бомбардировок Белграда; фигурировал и "топливный" шантаж, что было весьма чувствительно для страны с разрушенной энергетикой и нефтехранилищами), он добился согласия Милошевича на введение в Косово сил международного контингента (КФОР), Всем была понятна фальшивость этой аббревиатуры: ведь хотя КФОР и именуют "силами ООН", из 37 тысяч военнослужащих контингента 30 тысяч - представители стран НАТО. Косово разделено на пять секторов - американский, британский, немецкий, французский, итальянский. Российский - численностью в 3,5 тысячи человек - своего сектора ответственности не получил. Да и само его присутствие здесь вовсе не предполагалось, а явилось лишь следствием знаменитого марш-броска роты из российского контингента АЙФОР в Боснии в Приштину 12 июня 1999 года, где она успела до подхода англичан занять аэропорт "Слатина".

Впрочем, этот бросок, с которым вначале столько надежд связали косовские сербы и который сам по себе мог показаться знаком пробуждения бывшей великой державы, в действительности обернулся лишь слабой судорогой и, по крупному счету, ничего не изменил. Россия не только не получила своего сектора, но ей и не позволили (сама эта формула говорит о многом) разместить своих солдат в местах компактного проживания сербов, чего желали бы и сами сербы. Напротив, русских солдат дополнительно унизили, намеренно послав их в населенный албанцами Ораховац, под которым они простояли год, так и не будучи допущены местными жителями к исполнению своих обязанностей. Не смогло их присутствие в крае ни предотвратить массовый исход почти 350 тысяч граждан неалбанской национальности, в основном сербов (на начало 2001 года сербов в Косово осталось не более 100 тысяч, при 2 млн албанцев); ни спасти от разрушения бесценные памятники культуры - древние сербские храмы и монастыри, которых погибло 86; ни, наконец, защитить оставшихся сербов от насилия и расправ.

Как это ни парадоксально, но, по некоторым данным, с такой задачей лучше всех справляются немцы, чей сектор ответственности располагается в Призрене и его округе. С присущей им жесткостью они оборудовали на развалинах старой турецкой крепости снайперскую позицию, сразу дав понять всем, в том числе и албанцам, что дисциплина должна неукоснительно соблюдаться ("Сегодня", 31 января 2001 года).

Разумеется, не имеющие даже собственного сектора ответственности русские не могут позволить себе ничего подобного, и авторитет их в глазах местных сербов - как, впрочем, и вообще в Сербии - сильно пошатнулся.

В ноябре 1999 года по возвращении из Югославии комиссии Государственной Думы РФ по изучению и обобщению информации о преступлениях, совершаемых в ходе агрессии НАТО против Югославии, заместитель председателя комиссии Андрей Николаев сообщил, что в стране ежедневно погибает около 20 человек. "Международные войска под командованием американцев не могут и не хотят обеспечить безопасность сербов в Косово. Под покровительством ООН и КФОР в Косово продолжаются преступления против неалбанского населения - убийства, похищения людей, захват собственности. Все это игнорируется западными средствами массовой информации..."

При этом военнослужащие стран Альянса, как правило, очень неохотно откликаются на просьбы сербов о помощи, так что ни о каком беспристрастном арбитраже не может быть и речи. Реально осуществляется настоящий оккупационный режим, цель которого - закрепить то, что было достигнуто беспощадными бомбардировками, способствовать реализации крупномасштабных стратегических целей, которые откровенно были обозначены еще в 1997 году в очередном ежегодном докладе ЦРУ. Уже тогда по настоянию главы военной разведки США генерала П. Хьюза в доклад был вставлен раздел о Косово: говорилось об угрозе конфликта, причем вина за его возникновение заведомо возлагалась на сербскую сторону. При этом вовсе и не скрывалось то, что речь идет об укреплении позиций НАТО на юге Европы, а также и то, что стимуляция конфликта в Косово (а далее - в населенном мусульманами сербском районе Санджак и в Македонии, где албанцы составляли треть населения еще даже до событий 1999 года) произойдет и в случае установления прозападного правительства в Белграде. В соответствии с этим планом Македония и запылала в 2001 году.

Иными словами, дело было вовсе не в Милошевиче и его "авторитаризме"; что же до Софии, то ей, в случае попыток сопротивления, были обещаны аналогичные события на юге и востоке Болгарии, при усилении давления Турции на Грецию и Кипр. Иными словами, демонстрировался системный подход, которого никак не освоит Россия, и моделировался вариант создания "мусульманского пояса" от Сараево до Стамбула, что должно повлечь за собой немалые изменения на политической карте Юго-Восточной Европы. Разумеется, в зависимости от конкретных обстоятельств, возможны варианты, но основной стратегический вектор вряд ли претерпит существенные изменения в обозримом будущем.

* * *

После войны 1999 года НАТО уже располагает на юге Балкан отличным плацдармом, где стянут сильный военный кулак и откуда Альянс может легко контролировать все коммуникации, в том числе и нефтяные, в этом регионе. Сегодня практически весь нефтетранзит в Югославию доступен контролю НАТО, что резко повышает возможности давления Альянса на Белград. Кроме того - и это уже прямой ущерб России - война остановила несколько проектов трансбалканских нефте- и газопроводов, что не только ослабило ее политическое и экономическое присутствие в регионе, но и причинило реальные убытки, которые эксперты оценивают примерно в 900 млн долларов в год.

Наконец, в немалой степени интерес американцев к Косово и к своему присутствию здесь обусловлен ресурсными возможностями края, в частности, залежами редкоземельных элементов. И еще весной 1998 года сборник Всемирного банка, посвященный развивающимся рынкам, опубликовал доклад-проект "Экономическая активность и демократическое развитие в Косово", в котором о Косово говорилось без всяких упоминаний о Сербии, то есть как о фактически независимой от Сербии территории.

Именно такое фактическое отделение и начало осуществляться в условиях присутствия вооруженных сил НАТО, чьи интересы ревностно на протяжении года обеспечивал уполномоченный представитель НАТО, француз Бернар Кушнер.

Своим произвольным решением он заменил здесь югославский динар немецкой маркой, ввел личные документы особого, отличного от СРЮ образца. Министр информации Югославии Горан Матич заявил, что Кушнер сотрудничает с французской разведкой, чем занимался еще и в бытность свою сотрудником организации "Врачи без границ". Однако на сегодняшний день Косово покинули и "Врачи без границ" в знак протеста против этнических чисток неалбанского населения края. Да и по данным проведенного в октябре 1999 года американцами социологического опроса четверо из пяти косоваров отрицательно относятся к OAK, покровительство которой стало основной функцией КФОР. При этом разоружения OAK, как то предусматривалось соответствующей резолюцией СБ, не только не произошло, но, напротив, она оказалась легализованной под именем "Корпус защиты края", тем самым присовокупив к своим полулегальным возможностям насилия всю совокупность тех легальных возможностей, которые дает полиция.

Ничего хорошего не обещает и развитие политической ситуации, несмотря на победу на выборах Демократической лиги Косово, руководимой Ибрагимом Руговой. Вице-президент ДЛК Коле Бериша призывает побыстрее признать полную независимость Косово. Сербам, если они "признают сложившиеся реалии и порвут с Белградом", обещают спокойную жизнь, но вряд ли кто-либо готов поверить в это - тем более с учетом того, что отнюдь не исключается победа Демократической партии Косово (ДПК), возглавляемой Хашимом Тачи, на следующих выборах. Даже Бернар Кушнер год назад признал, что попытка реализовать в Косово идею многоэтничности - его "самая большая неудача".

Моральную ценность признания подобных "ошибок", за которые сотни тысяч людей заплатили разрушением своих судеб, изгнанничеством, а то и жизнями - своими или своих близких, обсуждать не стоит. Однако законно возникает вопрос: надо ли российским войскам не только присутствовать - да еще в унизительной форме - при этом, но еще в какой-то мере неизбежно и соучаствовать в историческом преступлении, таская каштаны из огня для Соединенных Штатов?

Ответить на него нелегко, и еще труднее не поддаться первому естественному импульсу, который требует: лучше уйти, чем так присутствовать. Еще недавно противники ухода говорили, что это было бы слишком простое решение; ибо как бы ни была убога форма пребывания российского контингента на Балканах, не следует забывать, что они здесь в какой-то мере тормозят возможную экспансию НАТО на остальную часть Югославии, что предполагалось планом, отвергнутым Милошевичем в Рамбуйе. Сегодня, когда многое тайное становится явным, винить Милошевича может лишь совершенно неосведомленный человек. Ведь год спустя главные игроки с удовольствием сообщают, как здорово они осуществили задуманный сценарий. Так, "Санди телеграф" публикует интервью с пресс-секретарем госдепартамента США Джеймсом Рубином, в котором тот открыто заявляет, что США сделали все, чтобы переговоры в Рамбуйе не увенчались успехом. "Публично мы заявляли, что хотим заключения договора, однако нашей целью было, чтоб сербы отклонили проект договора, а албанцы его подписали", - признал он. А из публикации лондонской "Индепендент" мы узнали детали того плана, обманным путем, как утверждают сербы, предложенного им на подписание взамен согласованного. Оказывается, от югославских представителей требовали разрешить войскам НАТО свободно передвигаться по всей территории страны, размещаться в любой точке Югославии, используя при этом любые технические средства и оборудование. "Фактически это было требование о полной оккупации страны", - делает вывод "Индепендент".

То, что такой оккупации всей страны пока не произошло, сербы, несомненно, могут считать своей горькой, но победой, плодом своей воли к сопротивлению. А с русскими, несмотря на все разочарования последнего времени, они все же связывали некоторые надежды на то, что худшего и не произойдет, - предлагая, в целях недопущения этого, оптимизировать российское присутствие на Балканах. В частности, Белград, как сообщили мне хорошо информированные члены делегации Госдумы, ранней весной 2000 года посетившие Косово, уже не раз предлагал Москве передислоцировать свой контингент из непосредственно Косово в прилегающие к нему районы Сербии. Россия, таким образом, выводила бы свои войска из-под унизительного для них контроля НАТО, получала бы независимую военную базу на Балканах, а Югославия - определенную гарантию от агрессии блока, который вряд ли пойдет на прямое военное соприкосновение с русскими.

Если такая перспектива рассматривается российским руководством, то тогда игра стоила свеч, и ради нее можно было претерпеть год унижений. Но если и дальше будет изображаться "встреча на Эльбе", то тогда, безусловно, войска лучше вывести, ибо сохраненное лицо - это тоже стратегическая ценность. Однако сохранить его мудрено, на второстепенных ролях присутствуя при том, как создается новый тип организации пространства Хартленда, напрямую затрагивающий интересы России.

А политические перемены, совершившиеся осенью 2000 года в самой Сербии, вообще изменили всю картину. Подробный анализ событий белградской "бархатной революции" 2000 года выходит за пределы темы данной книги, но и сегодня уже более чем достаточно данных, подтверждающих ее сущностное сходство с аналогичными "революциями" 1989 года. В частности, по горячему следу событий сенсационные подробности поведал "Шпигель". По его словам, именно "массивная политическая и материальная поддержка из Берлина, как, впрочем, и из других столиц Запада, способствовала тому, что оппозиционные группы и партии превратились в силу, которая сумела вынудить Милошевича к сдаче и возглавить власть" (курсив мой - К.М.).

Как сообщил журнал, еще 17 декабря 1999 года глава германской дипломатии Йошка Фишер и госсекретарь США Мадлен Олбрайт собрали в одном из помещений отеля "Интерконти" на берлинской Будапестерштрассе наиболее видных представителей югославской оппозиции. Присутствовали, в частности, лидер Демократической партии Зоран Джинджич (ныне ставший премьером) и глава Сербского движения обновления Вук Драшкович, автор "Ножа". Последнему, ввиду его непредсказуемости, члены конспиративного собрания отказали в поддержке, а выбор их пал на не слишком известного Воислава Коштуницу.

Вскоре через некое бюро в Будапеште в Югославию было негласно переведено 30 млн долларов, в основном из США, на предвыборное оснащение оппозиции оргтехникой, телефонами и т.д. "Сотни активистов были подготовлены к этой работе за границей", - отмечает "Шпигель".

Кроме того, около 45 млн марок примерно в 40 городов, местную власть в которых представляла оппозиция, было переведено по каналам партнерских связей между городами Югославии и западных стран. В сентябре 1999 года по инициативе координатора уже упоминавшегося Пакта стабильности для Юго-Восточной Европы немца Бодо Хомбаха в венгерском городе Сегеде была устроена встреча с десятками югославских мэров, придерживающихся западной (или, как ее неверно именуют, "демократической") ориентации.

"Партнерские связи, - подчеркивает "Шпигель", - были на самом деле только трюком, чтобы прикрыть факты того, что Германия, как и другие государства, напрямую поддерживает оппозицию в Югославии". При этом немецкие деньги на сумму почти в 17 млн марок, предоставленных якобы по линии партнерских связей между городами Югославии и Германии (со стороны последней их было 16), в действительности были взяты из фонда германского МИДа, предназначенного для Пакта стабильности.

Широко, но "очень и очень тайно", как признался Бодо Хомбах, оказывалась поддержка и оппозиционным югославским СМИ. Газеты снабжались бумагой, некоторые небольшие издания получили даже печатную технику, а местные радио- и телестанции - современные передатчики и бесплатный доступ к западным информационным агенствам. Журналисты для инструктажа приглашались на специальные курсы в Германию. И даже плакатики "Лопнул!", наводнившие Белград, печатались на немецкие марки.

Официально помощь СМИ оказывалась через "Немецкую волну", Баварское радио и второй канал немецкого телевидения. Деньги же большей части выделяло Ведомство печати и информации правительства ФРГ в Берлине ("Независимая газета", 17 октября 2000 года).

Йошка Фишер, продолжает "Шпигель", оправдывает подобное вмешательство Запада во внутренние дела другого государства тем, ч то дело "могло кончиться куда большей кровью". Но это, вправе мы сделать вывод, означает открытую замену принципов международного права критериями целесообразности, в свой черед тождественной конкретным политическим интересам узкого круга государств - круга, в который Россия явно не входит и в обозримом будущем не войдет. А потому вопрос о смысле пребывания ее воинского контингента на Балканах обретает новую остроту.

Политические перемены в Белграде, восхождение радикального западника Джинджича, выдача Милошевича Гаагскому трибуналу означают, что к концу XX - началу XXI века в Сербии возобладала исторически не самая сильная здесь, в отличие от Хорватии, прозападная ориентация. В огромной мере это стало следствием линии поведения, которой придерживалась Россия на протяжении всех десяти лет развития тяжелейшего балканского кризиса, хотя, разумеется, были причины и внутреннего порядка. В любом случае, та часть сербского общества, которая веровала, что "Бог на небе, а Россия на земле", сегодня деморализована, отодвинута на второй план и, конечно, в значительной мере утратила свои надежды на Россию. И как бы ни было горько сознавать это, в обозримой исторической перспективе последняя уже не сумеет восстановить тот потенциал своего влияния на Балканах, который был создан для нее минувшими поколениями. А потому роль российских военных здесь чем дальше, тем больше будет становиться вспомогательной и унизительной; и даже само их присутствие в такой роли будет работать на дальнейшее падение авторитета России, являясь наглядной иллюстрацией краха второй сверхдержавы мира.

Краха, подчеркиваемого еще и нищетой российского военного быта, столь разительной на фоне обустроенности других контингентов КФОР. И не стоит при этом ссылаться на то, что и Красная армия в 1944-1945 годах не поражала таким комфортом для своих воинов, как армии союзников, - особенно США. Тогда это была армия окруженных всеобщим восхищением победителей, чем все сказано. Сегодня - армия "побежденной страны", к тому же побежденной без боя, и ее бедность воспринимается не как свидетельство высокого жертвенного духа, но как еще одно очевидное, даже для обыденного сознания, доказательство исторического падения России.

Нельзя не учитывать также нового резкого обострения ситуации как в самом Косово, так и на отдельных территориях Сербии, где албанцы составляют примерно до 80% населения. По данным российской разведки, здесь действует так называемая армия освобождения Прешево, Медвеже, Буяноваца (АОПМБ) численностью до 2 тысяч бойцов из бывшей АОК, а также различного сорта добровольцев. Они получают поддержку из Приштины, и уже в январе 2001 года в косовских СМИ прозвучал призыв к мобилизации в АОПМБ. И, независимо от того, как станут развиваться события дальше - будет ли вновь запущен сценарий обострения либо, как то посулили Джинджичу в начале февраля в Вашингтоне, активность боевиков будет приторможена, ясно, что решение будет приниматься без какого бы то ни было участия России. Ее же контингент в любом случае станет обслуживать процесс создания такой конфигурации государств-пробок, которую сочтут наиболее выгодной для себя победители в "холодной войне".

Самым весомым, в долгосрочном плане, итогом военной операции НАТО в Косово как раз и можно считать нащупанный и опробованный Альянсом здесь способ организации таких "пробок", с тем, чтобы не позволить хаосу междоусобиц стать неуправляемым и одновременно обеспечить полную их зависимость от проводящего свою генеральную стратегическую линию Альянса.

Пакт стабильности для стран Юго-Восточной Европы был первым опытом такого рода и, как видим, оказался достаточно эффективным инструментом "корректировки", в нужном направлении, также и внутриполитических процессов в той или иной стране. А потому ему, вполне вероятно, суждено стать прецедентом.

Уже в июне 1999 года Клинтон предложил использовать балканскую "модель умиротворения" в сходных ситуациях в любой точке мира. Заявление живо комментировалось тогда в "горячих точках" на постсоветском пространстве - в Ереване и Баку, Тирасполе и Кишиневе, Сухуми и Тбилиси. И поскольку тогда, как говорится, пушки еще не успели остыть, понималось оно, по большей части, буквально. Однако, сделанное почти год спустя предложение Йошки Фишера создать также и Пакт стабильности для Кавказа вносит необходимые коррективы в это слишком прямолинейное понимание.

А также - связует Балканы, Черное море и Кавказ в ту системную целостность, которую когда-то так хорошо умела учитывать Россия и которую она упорно отказывалась замечать в последнее десятилетие XX века. Действия ее армии в Чечне, будучи изъяты из этой целостности, обрели фрагментарный, "неэшелонированный" характер. Но можно ли выиграть битву за Кавказ (или хотя бы за часть его), проиграв ее на Черном море, на Балканах и в Карпатах? В 2001-й год, а стало быть, в новый век и в новое тысячелетие Россия вступила, так и не найдя внятного ответа на этот вопрос.


Глава V. Чеченский узел

Предуготовление к войне

Уже само имя этой земли отзывается бездонной древностью и бесчисленными священными преданиями, будоражащими воображение. Ряд исследователей полагает, что оно происхождения не локального и восходит к незапамятным временам, когда в разных, географически весьма удаленных друг от друга регионах планеты так именовали священную для той или иной цивилизации гору (или горы). Эзотерические теории даже утверждают, что когда-то, в легендарной Арктиде, так называлась великая Полярная Гора, источник и хранительница всех духовных знаний человечества. Но не будем уходить так далеко в глубины времени, ибо разве для того, чтобы почувствовать, что такое Кавказ, не довольно сказания о прикованном к скале Прометее? Кавказ испытывает силу духа и человека, и народа - таким он вошел в русскую литературу, да и в ткань множества семейных хроник, образующих фундамент любой национальной истории. Разными гранями оборачивался он и в этих хрониках, и в самой этой истории.

Но есть в его пространстве область, одно упоминание которой высекает искры, которая вот уже почти два века служит олицетворением непокоя, буйства, свирепого насилия и отчаянной отваги - олицетворением войны как словно бы постоянного и естественного состояния человеческого бытия. Речь, разумеется, о Чечне; и сегодня, когда я пишу последнюю главу книги, конец этой войны так же далек и неясен, как и тогда, когда я приступала к работе над ней. Более того, он стал более размытым, нежели тогда, когда Российская армия, как нож в масло, вроде бы и не встречая сопротивления, двинулась по надтеречной равнине, а затем, перейдя Терек, - к собственно Ичкерии, всегда и бывшей оплотом непокорства, сопротивления, бунта.

Я не вношу в эти слова никакой окраски - ни положительной, ни отрицательной, я просто констатирую неумолимо засвидетельствованный всей историей русско-чеченских отношений факт, признать или хотя бы увидеть который упорно отказывается российское руководство, в том числе и военное. Будь это иначе - иначе развивалась бы и война, упорно именуемая то "мерами по восстановлению конституционного порядка", то "контртеррористической операцией".

Как не вспомнить хрестоматийного Клаузевица: "Война - продолжение политики иными средствами"! Но если политические цели внятно не обозначены, то невнятной и имеющей мало шансов на успех имеет и сама война как лишь средство - одно из средств достижения целей. Цели же России на Кавказе сегодня четко не прописаны, она ведет себя противоречиво, откуда и губительная фальшь в обозначении целей чеченской кампании. Их недостаточно обозначить как всего лишь подавление уголовного мятежа, переплетенного с сепаратизмом, хотя это, конечно, имеет место, и чрезвычайно важно. Еще более урезанной и искаженной предстает картина, когда начинают усиленно педалировать тему "освобождения чеченского народа", который, в немалой своей части, почему-то вовсе не хочет, чтобы его освобождали. Зачем, не усвоив горьких уроков, повторять ошибки, совершенные в Восточной Европе, где немцы и венгры, румыны и поляки уже так хорошо поблагодарили нас за освобождение?

Разумеется, не менее искажает картину и версия, транслируемая либеральными СМИ, предательски погубившими первую чеченскую кампанию (1994-1996). По этой версии, чеченцы ведут исключительно национально-освободительную борьбу против "имперского чудовища" и т.д. и т.п. - всем известная и заметно обветшавшая риторика. Хотя и сильный элемент "мансуровско-шамилевских" настроений в Чечне тоже есть, и его не может не быть по определению, с учетом того, какое место занимают шейх Мансур и имам Шамиль в истории и сознании чеченцев. Но и это не главное. Так что же? Попыткой если не ответить полностью на этот вопрос, то хотя бы отчасти разобраться в нем и является последняя глава книги.

* * *

В "Кавказской войне" Потто Меня, помимо поэтического описания, покрытой дремучими лесами доермоловской Чечни, Чечни, где среди этих лесов вдруг возникали тучные нивы ("Чечня слыла житницей восточного Кавказа" - наверно, это прозвучит неожиданностью для многих, привыкших отождествлять ее исключительно с "абречеством"), поразила актуальностью военно-топографическая зарисовка. Здесь, в южной, горной Чечне (то есть, собственно, Ичкерии), пишет Потто, "шла и суровая борьба свободных горных племен с северным колоссом; тут что ни шаг, то след битвы, что ни река или аул, то историческое имя, связанное с кровавым эпизодом и памятное часто не одному Кавказу; тут лежат аулы Герменчуг, Шали, Маюртуп, Большие и Малые Атаги, Урус-Мартан, Алды, Чечен, Белготой и другие; тут несут свои волны Фортанга, Рошня, Гойта, Геха, и быстрый Аргун, и воспетый Лермонтовым Валерик, и много других, оставивших неизгладимые следы в памяти старых кавказцев".

Не правда ли, если наложить эту сетку на картину боев и первой, и второй чеченской кампании, да и на карту Чечни после контртеррористической операции, где тревожными огоньками взрывов, обстрелов, захватов мерцают все те же точки, то картина получится впечатляющей? Но она предстанет еще более впечатляющей, если на ту же карту времен покорения Кавказа наложить сетку событий эпохи Гражданской войны, затем первых лет советской власти; а затем - увязать с этим целым наиболее психологически болезненные и наиболее памятные ныне еще живущим поколениям неумолимые факты из истории Великой Отечественной войны.

В общественном сознании России, особенно после выхода в свет весьма недобросовестной и, на мой взгляд, художественно слабой повести Анатолия Приставкипа "Ночевала тучка золотая", а затем - после еще более слабого одноименного фильма, прочно утвердилось мнение, что во всем виновата "сталинская депортация" 1944 года, - благо, и повесть, и фильм вышли в мир как раз в эпоху взвинченного антисталинизма, когда покойный Генералиссимус, как в песенке Гавроша, ("c'est la faute a Rousseau... c'est la faute a Voltaire. - "Это по вине Руссо... Это по вине Вольтера"), выступал ответственным за все, случившееся под луной, при его жизни и даже после его смерти. Не закрывая глаз на сложный и тяжелый вопрос о депортации, попытаемся все-таки заглянуть несколько дальше в глубь истории хотя бы XX века.

Даже и до 1917 года, напоминает Александр Иголкин в своей интереснейшей работе "Загадки русской нефти" ("Россия - XXI", 3-4, 1997 год), "регионы проживания чеченцев считали