Б. Н. Миронов

СТРАСТИ ПО РЕВОЛЮЦИИ:

Нравы в российской историографии
в век информации



Аннотация

Фундаментальные работы Б. Н. Миронова по социальной истории Российской империи и исторической антропометрии вызвали большой интерес российских и зарубежных ученых, а также привлекли внимание широкой читательской аудитории. Новаторские подходы автора вызвали в научной и даже околонаучной среде оживленную дискуссию. Особым вниманием у рецензентов пользуется монография “Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века” (2010 — 1-е изд., 2012 — 2-е изд.). Настоящая книга содержит ответы автора на отзывы, рецензии, статьи своих оппонентов, которые по разным причинам не были опубликованы ранее, либо были опубликованы с сокращениями. В этой книге автор выступает последовательным поборником аргументированной, содержательной и корректной научной критики.


Предисловие

Рождение новой парадигмы революции: родовые муки

От парадигмы к мифу (ответ Б. В. Ананьичу[6])

1. Налоги: тяжелы или легки?

2. Ухудшалось ли положение крестьянства?

3. Новые и старые аргументы

“В огороде — бузина, а в Киеве — дядька” (ответ М. Эллману){59}

4. Nullius in verba: ничьим словам не верю[11]

1. Биостатус и уровень жизни

2. Достоверность антропометрических данных

3. Теория модернизации и модернизация России

4. Системный кризис в позднеимперской России

5. Предпосылки и причины революции

6. Гражданское общество

7. Соображения отдельных авторов

8. “Он ловит звуки одобренья не в сладком ропоте хвалы”

9. “Оптимисты” и “пессимисты”

Страсти по исторической антропометрии

1. Плоды дилетантизма

2. К вопросу о статистической компетентности

3. Много шума из ничего

4. Маленькие хитрости с большими последствиями

5. Кто стоит за спиной Миронова?

6. Почему произошли русские революции?

7. “Слона-то я и не приметил”

Итоги

Как ошельмовать книгу

1. Верхоглядство, некомпетентность или подтасовка?

2. Официальная сельскохозяйственная статистика России: experimentum cruris

3. Пришел, увидел, насмешил

4. Несистемный взгляд на системный мир

5. Советы начинающим фальсификаторам

Русские революция начала XX века: уроки для настоящего

1. Мучительное развитие или экономическое чудо?

2. Апории русских революций начала XX в.

3. Издержки, или побочные продукты процесса модернизации

Социальное недовольство: кто, чем и почему был раздражен

Девиантное поведение, благосостояние населения и революции

4. Социологические теории революции и русские революции

Психосоциальные теории революции

Политические теории революции

Институциональная концепция революции

5. Уроки русских революций начала XX в.

Итоги

Голый король: детективная история

1. Математик

2. “Природный романист”

3. “Ведущий современный российский историк-теоретик”

4. “Продолжатель Ф. Броделя”

Данные как “дышло, куда повернешь, туда и вышло”

Мыло и карболка спасли русских от полного вымирания?!

Росли или не росли мужчины в России после Великих реформ?

5. Мальтузианское объяснение происхождения русских революций

6. Мальтузианская концепция русской истории

7. Блогер и пиарщик: записки из подполья

Итоги

Заключение: уроки дискуссии


Зима недаром злится,
Прошла её пора —
Весна в окно стучится
И гонит со двора.

И всё засуетилось,
Всё нудит зиму вон —
И жаворонки в небе
Уж подняли трезвон.

Зима ещё хлопочет
И на Весну ворчит.
Та ей в глаза хохочет
И пуще лишь шумит…

Взбесилась ведьма злая
И, снегу захватя,
Пустила, убегая,
В прекрасное дитя…

Весне и горя мало:
Умылася в снегу
И лишь румяней стала
Наперекор врагу.

Ф. Тютчев


Предисловие

Страсти, страсти, страсти…

Лука Лукич Хлопов, бессмертный смотритель училищ, сказал в сердцах еще 177 лет тому назад: “Не приведи Бог служить по ученой части! Всего боишься: всякий мешается, всякому хочется показать, что он тоже умный человек”{1}.

Может ли ученый работать бесстрастно?

Может ли историк работать бесстрастно?

Методология научной работы требует от исследователя контролировать эмоции, избегать пристрастности, не поддаваться влиянию стереотипов. Однако это практически невозможно, и утверждать обратное — лицемерно. “Слова старого историка “История — это наука, не больше и не меньше”, убедительные в XIX веке и даже еще на рубеже нашего (XX. — Б.М.)[1] столетия, ныне звучат двусмысленно, претенциозно и потому во многом неправдивы. Вообще образ науки, руководствующейся исключительно требованиями точности, истины, стерильной по отношению ко всему человеческому — к идеям, страстям, вкусам, — кажется мне во многом ложным. Применительно к наукам о культуре — в особенности! Человеческие истины всегда и неизбежно антропологичны. Помещаясь в человеческих головах, владея живыми сердцами, истина, направляющая людей на те или иные поступки, не может не окрашиваться эмоциями, целевыми установками и даже эстетическими тонами. И незачем рыдать над утратой ею “химически чистой” нейтральности, которой она никогда не обладала! Для того, чтобы служить людям, истина, наука должна подышать их воздухом, пропитаться их стремлением и страстями. Худо, когда наука превращается в проститутку, но слепая девственность, страшащаяся всего земного, — бесплодна. Я утверждаю, что история — наука пристрастная, что работать, не имея никаких симпатий и антипатий, увлечений, склонностей, даже предвзятых идей, историк, который изучает людей, действовавших в обществе, совершавших поступки и движимых мыслями и страстями, — не может”{2}. Вот что сказал наш выдающийся отечественный медиевист А. Я. Гуревич по поводу пристрастности в науке и ее объективности — пожалуй, впервые так честно и ясно? — и я с ним полностью согласен.

Однако работать страстно или пристрастно в поисках истины, которая в социальных и гуманитарных науках всегда субъективна, несет печать времени, культуры и методологии и, по сути, не является объективной в том смысле, который в это понятие вкладывают физика и биология, — это все же не то же самое, что намеренно и страстно фальсифицировать свидетельства, подделывать документы, подтасовывать данные, поносить не разделяемые точки зрения и искажать взгляды коллег. Между тем в жизни историков встречаются все виды пристрастности.

Публикация первого издания монографии “Благосостояние населения и революции в имперской России” в 2010 г. вызвала бурю страстей и среди профессионалов, и среди читающей публики в Интернете. Книга, вероятно, взяла за живое. Мне известно 14 опубликованных рецензий (принимая все выступления одного автора за одну рецензию){3} и материалы двух круглых столов — в журналах “Родина”{4} и “Российская история”{5}. И хотя отрицательных рецензий меньше, чем положительных[2], температура негативных эмоций явно превысила обычную норму. Предыдущие мои книги тоже издавались с некоторыми трудностями, но все же не встречали при подготовке к изданию столь сильного противодействия, как “Благосостояние”, а после публикации — столь сильных нападок. Например, однажды (дело было в 1970-х гг.) при утверждении к печати моей книги о хлебных ценах XVIII в. в Редакционно-издательском совете АН СССР один из его членов обратил внимание на то, что, как следует из рукописи книги, цены на хлеб двести лет назад были намного ниже, чем в настоящее время. Это, по его мнению, может быть понято читателями неправильно — как будто при советской власти уровень жизни ниже, чем при царизме. Это замечание, как мне говорили, якобы и привело к исключению книги из плана издания (истинные причины, скорее всего, были иными, а замечание стало лишь поводом). Остальные книги издавались достаточно спокойно — одни по плану Института, другие по договору с издательством “Наука”. И это при том, что в книгах было много по советским временам ревизионизма, а двумя монографиями “Внутренний рынок” (1981) и “Хлебные цены” (1985) я вступал в открытый научный спор с двумя влиятельными московскими историками И. Д. Ковальченко и Л. В. Миловым по очень популярной и дискуссионной в то время проблеме о времени складывания единого российского рынка и генезиса капитализма. Ревизионистские идеи о революции цен в России в XVIII в. и дезурбанизации в XVIII — первой половине XIX в. никого сильно не задели. “Социальная история России” вышла также без проблем, в ней ревизионизм бил ключом, книга вызвала массовые отклики, но столько негативизма, сколько имелось в некоторых рецензиях о “Благосостоянии”, в них не было. Возможно, что беспроблемная публикация “Социальной истории” обусловлена тем, что никто такой книги от меня не ожидал, рецензенты недостаточно внимательно прочли рукопись и не искали подводных камней в книге с таким традиционным названием. Бурного же отрицания ее выводов после публикации не произошло, вероятно, потому, что в монографии не было прямого отрицания концепции системного кризиса и объективного, в марксистско-ленинском смысле, характера революций начала XX в.

Как ни удивительно в наше относительно либеральное время, когда можно издавать практически любые книги и статьи, мне не удалось опубликовать все свои ответы на возражения и замечания, имеющиеся в отзывах, в то время как все пожелавшие отрицательно высказаться о моей книге такую возможность получили. Журнал “Российская история” отказался печатать ответ в том виде, в котором я его представил, т. е., по сути, по цензурным соображениям. Редакция журнала “Вопросы истории” не опубликовала мой ответ на замечания, содержавшиеся во второй статье А. В. Островского, потому, что вдруг, без объявления, решила закрыть дискуссию. Журнал “Полис” напечатал мой ответ на рецензию В. Г. Хороса в сокращенном виде, потому что я превысил объем, строго оговаривавшийся изначально. С. А. Нефедов опубликовал в разных журналах около дюжины критических статей, которые напоминают друг друга как близнецы, а у меня не было возможности ответить на них по отдельности. Ответы Б. В. Ананьичу и М. Эллману были опубликованы с сокращениями. Поэтому я решил собрать свои ответы в одной полемической книге.

В ответах не удалось, к сожалению, избежать некоторых повторений. Можно было бы давать перекрестные ссылки, но читать такой текст очень неудобно. В своих ответах я не только веду дискуссию по существу, но в некоторых случаях рассматриваю вопрос о мотивах и причинах неадекватной критики, потому что связь человека и его творчества — несомненна, и ее осознание способствует лучшему пониманию критического пафоса оппонента. Но, как известно, “чужая душа — потемки”. Поэтому прошу читателя все рассуждения о мотивах моих оппонентов считать гипотезами. И заранее прошу у всех прощения, если жизнь их не подтвердит.

Страсти разбушевались задолго до издания книги. Публикации предшествовала острая борьба за возможность выхода ее в свет; и об этом я расскажу в книге. Мне кажется, читателям будет небезынтересно познакомиться с полной историей ее издания из первых рук, поскольку эта история представляет историографический интерес. Главная интрига в предшествовавших изданию и послеиздательских дискуссиях заключалась в столкновении разных концепций и парадигм: по большому счету история обсуждения рукописи и книги — это история смены господствующей парадигмы истории имперской России. Участников дискуссии можно, по аналогии с классификацией, используемой в зарубежной историографии, разделить на “оптимистов” и “пессимистов”: первые считают, что в позднеимперской период в развитии страны преобладали положительные тенденции, которые при более удачном стечении обстоятельств позволили бы избежать революции, а вторые настаивают на неисправимости самодержавия и на тотальном системном характере кризиса, с неизбежностью закончившегося революциями. “Оптимисты” борются с “пессимистами” — вот в чем суть дискуссии и причина высокого накала страстей. И в центре высокоэмоциональной дискуссии оказалась, по существу, революция 1917 г., а отнюдь не благосостояние населения, не сборы хлебов, численность скота или длина тела и вес российских граждан за два с лишним столетия. Отсюда и название книги — “Страсти по революции”.

Мне кажется, прошедшие дискуссии представляют историографический интерес. Во-первых, аналогичные дискуссии, по-моему, будут проходить и впредь, потому что перестройка в отечественной историографии, начавшаяся во второй половине 1980-х гг., далеко не закончилась; период империи в особенности мало ею затронут. Господствующие в настоящее время концепции сформулированы в советской историографии 50-60 лет, т. е. два полных поколения, назад, и требуют пересмотра уже хотя бы потому, что создавались в не самых лучших творческих условиях, под идеологическим контролем и по марксистским лекалам, которые были сконструированы более 150 лет назад. Трудно спорить с тем, что “марксизм — это очень серьезная вещь, если говорить о целостном подходе Маркса к пониманию общества как системы”, но марксистская философия и методология истории устарели, что совершенно естественно. “Историческая наука не терпит “твердо установленных”, самодовольных и каменеющих в догматы истин. Перед лицом одержимых нетерпимостью и фанатизмом ортодоксов я настаиваю на том, что существо всякой науки, в том числе и исторической, составляют открытость, множественность точек зрения, соперничающих между собой, сопоставляющих себя друг с другом”{6}. А раз смена парадигм продолжится, то изучение этого опыта имеет смысл — он, я надеюсь, может поспособствовать более спокойному обновлению историографии в будущем.

Во-вторых, история науки показывает: гласность — это, может быть, лучший способ защитить новую научную концепцию, которая имеет серьезные основания, но расходится с господствующей точкой зрения. Под пристальным вниманием научного сообщества дискуссии, как правило, проходят более академично, красиво и благородно, потому что до сих пор “языки — страшнее пистолета”, наверное, даже еще страшнее, чем 185 лет назад, когда А. С. Грибоедов произнес знаменитые слова, ставшие максимой[3].


Рождение новой парадигмы революции: родовые муки

Человеку повезло, если у него хорошие враги.

Народная мудрость

Много раз я убеждался в правоте Ф. Тютчева: “Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется”. Однако резонанс на книгу “Благосостояние населения” превзошел все мыслимые мной варианты реакции. Я предполагал: доказательства, представленные в книге о повышении уровня жизни населения в XIX — начале XX в., являются убедительными и удовлетворят самых больших скептиков. Но, как оказалось, сильно ошибся. Все, кто не доверял выводам советской историографии в принципе, полагая, что в имперской России дела обстояли не так плохо, как об этом принято думать, и до революции 1917 г. народу жилось удовлетворительно или даже хорошо, приняли выводы с доверием и даже с энтузиазмом. Те же, кто разделял традиционные взгляды о кризисе позднеимперской России, все аргументы, включая самые убедительные антропометрические, подвергли критике. Правда, критика была по большей части голословной, по принципу “не может быть, потому что не может быть никогда” или “не верю!”, — как выразился один из скептиков, готовый скорее допустить, что приведенные мною данные подтасованы, чем принять вытекающий из них вывод.

Другой оппонент опровергал мои выводы, основанные на антропометрических данных, ссылками на так называемое “солнцеедение”. Якобы существуют исследования, доказывающие, что с помощью бактерий, находящихся в верхних дыхательных путях и в толстом кишечнике, происходит преобразование газообразного азота в белки человеческого тела, а также его усвоение живым веществом и клетками, ферментами крови. Благодаря этому человек якобы способен длительное время обходиться без физической пищи и воды или только без физической пищи. Такой человек, которому для жизни нужен только воздух, стал называться солнцеедом или раноедом, бретарианцем (от англ. breath — дыхание). Саму философию такого образа жизни, соответственно, называют солнцеедением или праноедением. Сторонники этой концепции утверждают: поддержание жизнедеятельности организма осуществляется за счет праны (жизненной силы в индуизме) или от энергии солнечного света{7}. Однако на данный момент отсутствуют общепризнанные экспериментальные и фактические данные, подтверждающие подобные утверждения. Современная наука отвергает саму возможность подобного явления, поскольку оно противоречит научным представлениям о принципах жизнедеятельности живых существ. Никакой организм в природе не может функционировать без поступления веществ, выполняющих роль источника энергии и строительного материала. Растения создают органические вещества из неорганических (главным образом из воды и углекислого газа) с помощью света, однако жизнедеятельность человека построена на совершенно иных принципах. В нескольких документированных случаях люди, следовавшие практикам солнцеедов, умерли от голода.

Недостаток доказательности компенсировался высокой эмоциональностью и ужасными аналогиями: меня обвинили в биологическом детерминизме, вспомнили об использовании антропометрических данных в расистских теориях фашизма, а самый непримиримый критик заявил об аморальности антропометрических измерений. Подтвердились старые истины — “возражения против прогресса всегда сводятся к обвинениям в аморальности” (Бернард Шоу); люди склонны доверять тому, во что верят, и отвергать то, что этой вере не соответствует. И поколебать их веру чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Как ни парадоксально, ученые дамы и мужи, привыкшие думать строго логически, легко замечающие противоречия в аргументации у других, сами делали логические ошибки. Например, никто из оппонентов не подверг сомнению вывод о понижении уровня жизни в XVIII в., сделанный на таких же антропометрических данных, ибо это совпадает с устоявшимися представлениями. Возражения касались только последней трети XIX и начала XX в. — именно вывод о повышении благосостояния в этот период противоречит стереотипу.

Однако, как показали споры вокруг рукописи, предшествующие публикации, и дискуссия после выхода книги, дело заключалось не столько в том, повышался или понижался уровень жизни россиян в пореформенное время, а в том, какие выводы из этого следовали. Если уровень жизни повышался, то разговоры о системном кризисе в позднеимперской России, о социально-экономической обусловленности революционного движения, о несостоятельности реформ царизма, наконец — и это самое главное — о закономерности и необходимости Русской революции 1917 г. лишались твердой почвы. Пересмотр, казалось бы, частного вопроса о динамике уровня жизни требовал если не коренного пересмотра, то, по крайней мере, существенной ревизии представлений по принципиальным вопросам истории имперской России. Вот в чем, на мой взгляд, состояла главная причина бурной реакции на книгу “Благосостояние”, являющуюся продолжением моей предыдущей монографии “Социальная история”, по сути, третьим ее томом. В ходе этой дискуссии произошла консолидация сторонников оптимистической и пессимистической концепции российской истории. По аналогии с классификацией, используемой в зарубежной историографии, к “оптимистам” я отношу тех, кто считают, что в позднеимперский период в развитии страны наблюдались положительные тенденции, позволявшие при более удачном стечении обстоятельств избежать революции, а к “пессимистам” — кто настаивает на тотальном системном характере кризиса, с неизбежностью закончившегося революциями.

“Социальная история” увидела свет в 1999 г. Предположение о повышении уровня жизни в XIX — начале XX в. было высказано уже там, причем на основании преимущественно антропометрических данных. Никаких возражений против этого в многочисленных рецензиях мне не встречалось. В той же книге недвусмысленно пересмотрены представления о развитии имперской России. Правда, тогда я еще не решился из-за отсутствия достаточной доказательной базы подвергнуть критике идею о закономерности и объективности (в марксистском смысле) русских революций начала XX в., хотя и отметил стремление образованного общества к политической власти в качестве движущей силой революций. Кроме того, идеи о прогрессивной модернизации страны, повышении уровня жизни и революции не соединялись в причинно-следственную цепь. Это впервые сделано в “Благосостоянии”. Поэтому, мне кажется, критика и пропустила эти принципиальные идеи без возражений. Те же, кто заметили, не высказались публично, по крайней мере, громко. На ревизию традиционной концепции кризиса и революции обратили серьезное внимание, пожалуй, только в С.-Петербургском институте истории РАН (далее — СПбИИ, как он называется с 2000 г.), где я работал, правда, после публикации “Социальной истории”, так как я не обсуждал ее рукопись там ради получения рекомендации к печати, как это обычно делается.

Влиятельные противники моей концепции развития имперской России, как мне показалось, огорчились, поскольку выводы книги расходились с выводами коллективных монографий “Кризис самодержавия” (1984) и “Власть и реформы” (1996), написанных сотрудниками СПбИИ. В них, особенно во второй, в самом полном виде выражена концепция о системном кризисе позднеимперской России, закономерно закончившемся революциями, т. е. пессимистическая точка зрения на развитие России, лет 25 назад разделявшаяся большинством отечественных и зарубежных русистов. А я артикулировал оптимистический взгляд на историю имперской России. Книга “Власть и реформы” стала как бы брендом СПбИИ, а редакционная коллегия включала акад. Б. В. Ананьича, чл.-кор. Р. Ш. Ганелина и В. М. Панеяха, которых поддерживали А. А. Фурсенко (в то время член Президиума РАН и академик-секретарь Отделения истории РАН) и дирекция Института.

“Социальная история” создавалась как плановое задание СПбИИ в 1993-2000 гг., отведенное мне для подготовки монографии “Урбанизация и социально-экономическое развитие города и деревни в России XVIII — начала XX в.” (25 а. л.). Работа шла хорошо; я расширил ее проблематику и объем, в результате чего она превратилась в двухтомную книгу “Социальная история России периода империи” объемом около 100 а. л. Проблема урбанизации стала ее составной частью. За полгода до окончания планового срока мне даже удалось книгу опубликовать по издательскому гранту РГНФ без обсуждения в СПбИИ, поскольку мои предыдущие плановые работы я всегда заканчивал раньше планового срока, вызывая неудовольствие дирекции. Когда наступил срок отчета, в 2000 г., я предъявил опубликованную книгу для фиксации выполнения плана. Однако ученый секретарь СПбИИ Б. Б. Дубенцов обязал меня выделить из “Социальной” истории часть, связанную с проблемой урбанизации, на 25 а. л. и в виде рукописи представить для отчета и обсуждения. На мой недоуменный вопрос: “Зачем, если я имел задание создать крыло самолета, а построил целый самолет?”, мне ответили: “Надо отчитаться только за план”. И только эта, четвертая, часть книги в июле 2000 г. была рассмотрена и одобрена. Тогда я полагал, что это просто бюрократический ригоризм. Но позднее стало ясно — дело в другом: утверждение книги в качестве выполненного планового задания означало бы одобрение Ученым советом института моего труда, с чем ни при каких обстоятельствах не хотели согласиться руководители авторского коллектива указанных общих трудов, хотя другие их участники смотрели на это, на мой взгляд, достаточно спокойно.

Имелась и другая причина. В январе 2001 г. Т. В. Буланина (директор издательства “Дм. Буланин”, опубликовавшего “Социальную историю”) обратилась к директору СПбИИ с просьбой направить книгу на Макариевский конкурс (на соискание премии памяти митрополита Московского и Коломенского Макария). Он поначалу поддержал эту идею. Издательство подготовило необходимые документы. Однако вмешались те же влиятельные люди и убедили директора отказаться от намерения посылать книгу на конкурс. Тогда я решил апеллировать к Ученому совету института, но администрация в ответ на мою просьбу провела административное совещание из зав. отделами А. А. Фурсенко, Р. Ш. Ганелина (он временно выполнял обязанности зав. Отделом новой истории), В. М. Панеяха и четырех других, которое приняло решение в принципе не выдвигать на премии книги, которые не прошли обсуждение на Ученом совете и не имеют грифа СПбИИ. Это решение дирекция провела через Ученый совет (не называя мою фамилию), и таким образом раз и навсегда решила проблему — как не выдвигать нежеланные книги на премии, поскольку по действующим правилам право выдвижения на премии принадлежит в большинстве случаев исключительно организациям, где работает автор.

Между тем “Социальная история” получила отличную прессу. В 2000 г. она вышла вторым изданием, переведена на английский и китайский языки. По-видимому, ни одна работа, из написанных сотрудниками СПбИИ, не имела такого резонанса и не получала столько положительных откликов. Мне известно более 30 рецензий и 6 коллективных обсуждений, в которых приняло участие более 80 человек. Готовилось третье издание. По просьбе издательства в сентябре 2002 г. я возбудил ходатайство о получении институтского грифа для 3-го издания “Социальной истории”. Даже А. А. Фурсенко первоначально поддержал идею, и дирекция предложила устроить совместное заседание отделов древней и новой истории для обсуждения книги. Но под давлением влиятельных людей дирекция решила гриф не давать и обсуждение книги не устраивать. Формальный аргумент — первое издание “Социальной истории” вышло без одобрения Института, а на самом деле, на мой взгляд, по причине расхождения во взглядах с руководителями коллективных монографий. Мотивом против выдвижения книги на премию, вероятно, послужило опасение, что получение премии может поспособствовать повышению престижа оптимистической концепции.

Задним числом жаль, что мои оппоненты не проявили толерантность. В 2000-е гг. разные точки зрения на принципиальные вопросы уже могли спокойно сосуществовать без ущерба для имиджа их авторов. Признание права на существование моей концепции не нанесло бы ущерба и престижу СПбИИ. Но, к сожалению, как я предполагаю, сработал старый стереотип: истина — одна, и правильной может быть одна точка зрения.

Однако назревал новый конфликт. После “Социальной истории” я начал работать над плановой монографией “Благосостояние населения в XIX — начале XX в. по антропометрическим данным”. По новой теме стали выходить мои статьи. И мои оппоненты меня атаковали. В 2002 г. в ежегоднике “Экономическая история” я опубликовал статью, а в следующем ежегоднике свои возражения на нее — Б. В. Ананьич{8}. На мой взгляд, его “Заметки” написаны с таким расчетом и в таком стиле, чтобы похоронить саму идею использования антропометрических данных и заодно мою оптимистическую концепцию модернизации России. Я воспринял их как предупреждение: во-первых, не следует заниматься С. Ю. Витте, если есть такие выдающиеся специалисты, как критик; во-вторых, опасно пересматривать сложившиеся концепции. По согласованию с редактором Ежегодника я написал ответ (он содержится в настоящей работе), по просьбе редколлегии произвел правку, и статью приняли к публикации. Однако ни в 2004 г., ни 2005 г. она не вышла. На мои запросы редакция не реагировала. И у меня сложилось впечатление: Б. В. Ананьичу как члену редколлегии Ежегодника удавалось задержать публикацию моего ответа, вероятно, не прямым противодействием, а скорее ненамеренно: редакторы и члены редколлегии, по-видимому, не хотели его расстраивать публикацией моего ответа, который, как им казалось, мог его огорчить. Как бы то ни было, но только благодаря вмешательству Отделения историко-филологических наук РАН (ОИФН РАН), посчитавшего полезным продолжить дискуссию, ответ увидел свет в 2006 г., хотя и с большими сокращениями{9}.

Момент истины настал в 2007-2008 гг., при утверждении выполнения плана и рекомендации к печати моей новой монографии “Благосостояние населения в имперской России: XVIII — начало XX в.”. Я подготовил рукопись в соответствии с планом и представил ее для обсуждения в апреле 2007 г. Книга была написана не только в срок, но существенно больше по объему (40 а. л. вместо 25 а. л.), охватив не только XIX — начало XX в., как в плане, а и XVIII в. Рукопись прошла серьезную апробацию. Кроме нескольких докладов на конференциях в России, я сделал презентации по теме монографии на пяти международных конференциях за рубежом и опубликовал за 2000-2007 гг. по теме монографии 15 статей, в т. ч. в ведущих российских журналах “Отечественная история”, “Социологические исследования”, “Вопросы экономики” и в зарубежных — “Slavic Review”, “Economics and Human Biology”, “Journal of Economic History”.

Имея такой “тыл”, можно было надеяться на благополучные результаты обсуждения. Однако я глубоко заблуждался. Мои оппоненты решили сделать все возможное, чтобы не утвердить рукопись к печати и тем самым, вероятно, помешать ее публикации. Ученый секретарь института Б. Б. Дубенцов объявил: обсуждение рукописи будет проходить в три этапа. Сначала на первом заседании Отдела новой истории, сотрудником которого я состоял, будет рассмотрен вопрос о выполнении плана, затем на втором заседании — об утверждении рукописи к печати. На третьем этапе рукопись будет рассматриваться на Ученом совете института. Оппоненты, как мне кажется, надеялись, что на какой-нибудь стадии я поскользнусь, а самые непримиримые мечтали не утвердить выполнение мною плана и на этом основании уволить меня или принудить уйти из Института добровольно.

21 июня 2007 г. рукопись при высоком эмоциональном накале выступавших обсуждалась в Отделе новой истории в течение 4 часов и была единодушно одобрена, правда, на обсуждении отсутствовали Б. В. Ананьич и Р. Ш. Ганелин. 11 сентября того же года рукопись вторично обсуждалась также в течение 4 часов. На заседании Б. В. Ананьич, Р. Ш. Ганелин, Б. Б. Дубенцов и В. Г. Чернуха выступили с критикой, но она являлась голословной, так как они не прочли большую и сложную по содержанию и методологии рукопись (хотя все желающие получили возможность познакомиться с нею либо в бумажном, либо в электронном варианте) и лишь ссылались на маленькую статью, опубликованную в журнале “Родина”. Однако большинством в один голос Отдел рекомендовал рукопись к печати, что и было зафиксировано в протоколе. Меня активно поддержали Людмила Алексеевна Булгакова, Сергей Викторович Куликов, Михаил Михайлович Сафонов и, очень важно, официальный внутренний рецензент, Сергей Константинович Лебедев. Последний поступил очень тактично: он не согласился с моей точкой зрения, но высказался за публикацию оригинальной концепции ради развития науки. Неудача для моих оппонентов случилась, по-видимому, по той причине, что некоторые сотрудники, на которых они рассчитывали, не пришли на обсуждение. В следующее присутствие Б. Б. Дубенцов обвинил ученого секретаря Отдела С. В. Куликова, который вел протокол заседания, в фальсификации результатов голосования. Но благодаря наличию магнитофонной записи хода заседания обвинение сняли.

После неудачи в Отделе мои оппоненты стали готовить провальное решение на Ученом совете института. Несмотря на наличие положительного внешнего отзыва, написанного одним из самых компетентных отечественных клиометристов, Сергеем Григорьевичем Кащенко, зав. кафедрой источниковедения истфака СПбГУ, кандидатура которого была согласована с дирекцией, рукопись направили дополнительно на рецензирование чл.-кор. И. И. Елисеевой — директору Социологического института РАН. Но и Ирина Ильинична написала в целом позитивный умеренно-критический отзыв.

В ситуации, когда мне угрожал вердикт о невыполнении плана или неутверждение рукописи к печати, я обратился за экспертизой в другие учреждения — в Институт российской истории РАН и в С.-Петербургский государственный университет, где я работал совместителем. Директор ИРИ, член-корреспондент РАН Андрей Николаевич Сахаров, согласился принять рукопись книги на экспертизу. Она долго и тщательно обсуждалась в Центре истории России XIX — начала XX в. (в 2007-2008 гг. им руководил Авенир Павлович Корелин) и затем на Ученом совете ИРИ РАН. В обоих случаях рукопись оценили положительно и рекомендовали к печати. Принял к обсуждению рукопись книги и декан исторического факультета Андрей Юрьевич Дворничен-ко, и Ученый совет факультета рекомендовал ее к печати. Б. Б. Дубенцов обратился в эти учреждения с требованием не обсуждать рукопись и даже угрожал судом — за якобы присвоение чужого труда. ИРИ РАН отверг это требование, а исторический факультет СПбГУ был вынужден отозвать рекомендацию. Дирекция СПбИИ написала протест А. Н. Сахарову. Следует отметить важную роль в кампаниях против моих книг Б. Б. Дубенцова. Разумеется, он, как ученый секретарь института, был лишь исполнителем указаний. Однако делал он это, на мой взгляд, старательно, с выдумкой, со страстью и большим удовольствием. Со стороны казалось: и работа ему по душе, и очень хотелось отличиться и самоутвердиться. Предполагаю, что честь изобретения всех бюрократических уловок принадлежит именно ему. Какой, однако, бюрократический талант! Жаль, королевство маловато — негде по-настоящему ему развернуться.

При подготовке обсуждения Ученые советы ИРИ РАН и истфака СПбГУ обратились к экспертам и получили три отзыва — а) от директора Института демографии ГУ-Высшая школа экономики, доктора эк. наук Анатолия Григорьевича Вишневского, б) от зав. кафедрой анатомии и биологической антропологии Российского государственного университета физической культуры, спорта и туризма, ведущего научного сотрудника НИИ и Музея антропологии МГУ, доктора биол. наук Елены Зиновьевны Годиной и в) от Международного центра социально-экономических исследований — Леонтьевского центра.

Заседание Ученого совета СПбИИ состоялось 26 февраля 2008 г. Сначала по просьбе членов совета ученому секретарю пришлось зачитать пять положительных отзывов на рукопись. Затем в наступление пошли критики. Тон задали Б. В. Ананьич и Р. Ш. Ганелин. Но и они, и другие оппоненты были голословными, их аргументы носили абстрактный, спекулятивный характер, видно было, что рукопись (более 800 стр.) они не читали и не разобрались в моих данных, расчетах и доказательствах. Например, одним из критиков был Ю. М. Лесман, археолог из Эрмитажа. Что подвигло его в рабочий день явиться (значит, отпроситься с работы) в СПбИИ на обсуждение рукописи, в которой рассматривалась проблема, не имеющая никакого отношения ни к его научным интересам, ни к Эрмитажу?! Может быть, подвигла жена, сотрудница СПбИИ и антиковед И. А. Левинская, хотя тоже далекая от обсуждаемой проблемы, зато преданная соратница Р. Ш. Ганелина? Она, как женщина большого общественного темперамента, всегда в гуще борьбы, о чем говорит тот, например, факт, что стала принципиальной поклонницей и защитницей Pussy Riot. Обрушился с критикой специалист по Киевской Руси М. Б. Свердлов. Что его, российского медиевиста, привело на трибуну осуждать мою рукопись, с которой он вообще не знакомился?! Разве что мечта стать членом-корреспондентом и желание потрафить академикам? Сказать определенно, естественно, не могу. Обсуждение напоминало осуждение неугодных рукописей и книг в советское время. Так примерно в 1958 г. “обсуждался” роман Б. Л. Пастернака “Доктор Живаго”, который, как известно, опубликовали за рубежом, и в России мало кому был известен. Хулители вынуждены были начинать свои речи словами: “Я роман не читал”. Что, однако, не мешало им роман и автора поносить. Один из критиков, Б. И. Колоницкий, простодушно заявил примерно следующее: рукопись вчера читал часа три, мало что понял, но с трактовкой происхождения Революции 1917 г. не согласен. Если не понял, зачем выступать, да еще с критикой?! Ведь мое заключение о происхождении революции логически следовало из выводов, полученных в основной аналитической части работы, не понятой критиком, — Революция 1917 г. не имела объективных, в марксистском смысле, социально-экономических предпосылок. Однако это не помешало Б. И. Колоницкому осудить меня (и это весьма примечательно!) …за невежливые, как ему показалось, слова в отношении одного коллеги, сказанные мною когда-то на… профсоюзном собрании (а сказал я, что коллега во время обсуждения в Отделе моей рукописи, которую она не читала, мирно дремала, но проголосовала против ее рекомендации к печати). Когда на ученом заседании при обсуждении ученого труда вспоминают о невежливых словах и поступках, то это мне живо напомнило проработки в советские времена. Однако эту линию никто больше не развивал. Из девяти выступавших меня поддержали только два человека — Л. А. Булгакова и М. М. Сафонов (оба не являлись членами Ученого совета), которые рукопись читали и к благосостоянию населения имели отношение в связи со своими научными интересами. После почти 4-часового обсуждения большинство членов Ученого совета проголосовали против утверждения рукописи к печати и использования грифа СПбИИ, в случае ее издания (см. Выписку из протокола заседания Ученого совета СПбИИ РАН от 26.02.2008).

Однако решение не было единогласным. Члены Ученого совета А. К. Гаврилов, С. И. Потолов и А. Н. Чистиков поддержали рекомендацию рукописи к печати, а чл.-кор. И. П. Медведев, Н. Н. Смирнов и еще один храбрый человек, которого я, к сожалению, не успел зафиксировать в памяти, при голосовании воздержались. Решение Ученого совета находилось в противоречии, во-первых, с решением Отдела новой истории, единодушно признавшего выполнение плана и большинством голосов рекомендовавшего рукопись к печати, во-вторых, с пятью отзывами, написанными ведущими специалистами по проблеме моей рукописи, в-третьих, со здравым смыслом — абсурдно признать выполнение плана и не рекомендовать работу к печати. Спрашивается, за что шесть лет мне платили зарплату, если я подготовил рукопись, которую нельзя опубликовать?!

Теперь, задним числом, нельзя без улыбки вспоминать, как проходило обсуждение и особенно голосование. Б. Б. Дубенцов внимательно следил, кто как себя ведет и, главное, голосует. В последнем ряду сидел А. А. Фурсенко и не менее внимательно наблюдал за всем происходящим. Мне тогда было грустно, но, как это ни парадоксально, в то же время радостно. Я вспомнил, как в 1961 г. меня, студента 2-го курса, исключали с экономического факультета СПбГУ за то, что я на семинаре оспорил марксистскую точку зрения, согласно которой прибавочная собственность суть неоплаченный труд рабочих, написал курсовую работу, отрицавшую “закон” абсолютного и относительного обнищания пролетариата при капитализме и высказывал другие “антимарксистские взгляды”. В советское время спорить было опасно не только по вопросам политической экономии. Не меньшая угроза заключалась и в открытой критике принципиальных марксистских схем российской истории, наверное, вплоть до 1985 г. А теперь, в 2008 г., за попытку кардинально пересмотреть традиционные взгляды на имперскую Россию и на Революцию 1917 г., несмотря на усилия дирекции Института, старания двух академиков, один из которых курировал в ОИФН РАН исторические науки, и одного члена-корреспондента (причем все они являлись действительно очень влиятельными людьми в исторической науке), я наказан только тем, что не получил институтский гриф на книгу. “Какое счастье, что мы дожили до такого времени, — думал я. — Ситуация в отечественной науке принципиально изменилась”.

Забавно и другое: мои оппоненты являются, по крайней мере на словах, последовательными поборниками свободы слова и печати. Сколько чернильных слез было пролито ими по поводу цензуры в царской и советской России! И вот теперь, в 2008 году, они фактически ввели в завуалированной форме цензуру в СПбИИ РАН. Поистине трагедии превращаются в фарс! “Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри”{10}, — когда-то заметил А. И. Герцен.

Выписка из протокола заседания Ученого совета СПбИИ РАН от 26.02.2008

В 2010 г. моя монография “Благосостояние” все-таки увидела свет, хотя, как я слышал из первых рук, на издательство оказывалось давление с целью помешать публикации. Я работал над книгой до последней минуты, усиливая аргументацию, добавляя новые данные, и вследствие этого она существенно увеличилась в объеме. Публикация “с колес”, да еще в Москве имела негативное последствие — по моей вине были допущены опечатки, а также стилистические ошибки, которые создавали возможность для различного толкования данных. В настоящее время работа над рукописью в издательствах изменилась по сравнению с советскими временами. Раньше, в целях идеологического контроля, редактор нес большую ответственность за книгу, от него требовалось даже заключение о качестве рукописи. Теперь в большинстве издательств роль редакторов сводится к минимуму, и они стараются как можно меньше изменять текст; корректоры также убавили рвение — соответственно зарплате. Ненужность идеологического контроля, отсутствие ответственности издательств (в том числе и за качество издаваемых книг) перед вышестоящими инстанциями (у многих издательств их фактически нет), упразднение цензуры, исчезновение директивных органов, стремление издательств к снижению издержек, в том числе за счет уменьшения оплаты работы редакторов и корректоров (а кто будет хорошо работать за низкую зарплату) и полная свобода автора привели к серьезным негативным последствиям — качество подготовки рукописи к публикации понизилось. Авторская свобода, которой в советское время желали авторы (“запрет и надзор были рутиной нашей жизни, в том числе и академической”, — говорил А. Я. Гуревич{11}), получена; их мечта, можно сказать, сбылась. Однако это увеличило и роль авторов на всех этапах подготовки рукописи. Теперь если не вся, то главная ответственность за качество рукописи, в том числе за опечатки и ошибки, падает на них. Но во многих случаях они к этому оказываются не готовы; вместе с цензурой исчезла и самоцензура. К тому же редактор — это серьезная интеллигентная профессия, требующая специальных способностей, особого характера и опыта. Не все даже большие ученые могут быть хорошими редакторами, в особенности своих работ. Я не стал исключением. Все мои книги, кроме “Социальной истории”, выходили в издательстве “Наука”, а “Социальная история” — в издательстве “Дм. Буланин”, которое старается работать как “Наука”. Издававшие работы в “Науке” знают, какие квалифицированные там кадры и какие высокие требования к качеству публикуемых книг там предъявляются. Это меня избаловало и расхолодило. При подготовке к публикации “Благосостояния” я проявил беспечность, переложив всю ответственность на других, за что справедливо был наказан, пропустив опечатки и стилистические ошибки, которые могли быть истолкованы как содержательные, логические или статистические ошибки. Они не имели важного значения, ибо сами расчеты сделаны верно, но наличие опечаток, конечно, не украсило книгу и вызвало ненужные споры, так как к ним буквально “прицепились” оппоненты, раздувая до принципиальных ошибок в расчетах (подробнее об этом см. в других разделах книги).

Моя беспечность объясняется еще одним обстоятельством: я недооценил, что работа на современном компьютере, оснащенном новейшими программами, требует повышенного внимания к тексту и расчетам. Когда пишешь пером или печатаешь на машинке, опечатки или ошибки не могут автоматически переходить из одного текста в другой. Теперь текст практически без проверки легко дублируется, и допущенные первоначально опечатки и ошибки также повторяются, а сделать ошибку при наборе на компьютере легче простого. Кроме того, исправления, которые делаются в тексте, не оставляют следа (если не включается специальная опция программы), зато оставляют ощущение, что они сделаны верно. И если их не проверить, волей-неволей допускаются ошибки. При расчетах в Excel или других статистических программах ситуация еще более осложняется. Программы работают прекрасно, считают абсолютно верно, но если допустишь какую-нибудь малейшую оплошность при вводе данных, расчет формально будет правильным, а по существу нет. Словом, компьютер, несомненно, облегчая техническую работу, требует повышенного внимания. Это как работа на станке сравнительно с работой вручную. Чуть зазевался — брак или травма. Когда в книге сотни тысяч цифр, 237 таблиц и шесть больших статистических приложений, бдительность должна была быть утроена.

Выход книги в свет вызвал довольно много откликов. Мне известно 14 опубликованных рецензий[4] и материалы двух “круглых столов” — в журналах “Родина”{12} и “Российская история”{13}. Из 28 российских и трех иностранных историков, высказавшихся о книге, по преимуществу положительно ее оценили 21, а отрицательно — 8. Первых можно отнести к “оптимистам”: М. А. Бабкин, Г. Г. Богомазов, Ю. А. Борисенок, З. С. Бочарова, Е. З. Година, М. А. Давыдов, Е. Зиновьева, М. Д. Карпачев, О. Н. Катионов, Янис Коцонис, С. В. Куликов, О. И. Митяева, А. Ю. Морозов, И. В. Побережников, И. В. Поткина, Такео Судзуки, С. Л. Третьяков, И. И. Федюкин, Грегори Фриз, В. Г. Хорос, С. А. Экштут. Вторых к “пессимистам”: В. П. Булдаков, Н. А. Иванова, А. А. Куренышев, Т. Г. Леонтьева, И. В. Михайлов, С. А. Нефедов, А. В. Островский, П. П. Щербинин. Идентифицировать взгляды Л. В. Волкова и В. Б. Жиромской я затрудняюсь. Если “круглый стол” до некоторой степени отражает распределение мнений в сообществе историков (мне, например, кажется, отражает), то можно говорить — “оптимистов” больше, чем “пессимистов”; большинство историков позитивно оценивает имперское прошлое России.

Мнения участников дискуссии, естественно, разные — от полного признания моих выводов до полного их отрицания, что в современном науковедении считается признаком оригинальной работы: банальное дискуссии не вызывает. Как сказал на “круглом столе” главный редактор журнала “Родина” Ю. А. Борисенок: “Книга убедит далеко не всех — налицо аргументированное и хорошо подготовленное покушение на устои, от которых тягостно отказываться”{14}. Бурная дискуссия свидетельствует: отечественная историческая мысль, несмотря на все трудности, продолжает творчески работать. Однако мое удовлетворение омрачилось тем, как был осуществлен подбор участников “круглого стола” в “Российской истории” и для дискуссии в “Вопросах истории”.

В число 14 российских участников “круглого стола” входили В. П. Булдаков, его жена Т. Г. Леонтьева и друг их семьи и соавтор И. В. Михайлов, которые скоординированно атаковали (иначе сказать трудно) мою книгу. В. П. Булдаков известен как большой любитель покуражиться над коллегами. В его книге “Красная смута” десятки примеров не просто невежливого, а грубого к ним отношения{15}. На основе стилистического анализа текстов трех рецензентов можно предположить: отзыв И. В. Михайлова, который давно уже ничего не производит, кроме редких маленьких статей и рецензий[5], фактически написал В. П. Булдаков, а отзыв Т. Г. Леонтьевой он редактировал. Причем отзывы В. П. Булдакова и И. В. Михайлова написаны отнюдь не академическим стилем, содержат вздорные и оскорбительные обвинения, в том числе намек на подлог данных. Крайне огорчительно, что В. П. Булдаков и И. В. Михайлов вывели спор за рамки традиций, принятых в научном сообществе. К ним вскоре присоединились А. В. Островский и С. А. Нефедов (все они постоянно ссылаются друг на друга), и дискуссия, к сожалению, пошла неакадемическим путем (подробно см. в главе “Nullius in verba”).

Когда я познакомился с текстом, присланным мне для подготовки ответа, я подумал: редакция намеренно поднимает градус дискуссии, чтобы привлечь к ней внимание, и мне дадут возможность пропорционально ответить. Поэтому даже написал С. С. Секиринскому, подготовившему текст, что он сделал свою работу талантливо. Но, к моему разочарованию, когда я подготовил ответ, А. Н. Медушевский (бывший тогда главным редактором) отказался его печатать в представленном виде, сославшись на “превышение стандартного объема журнальной статьи”, “крайне негативные эмоциональные оценки личностей и мотивов поведения оппонентов автора” и “обвинения против лиц, не принимавших непосредственного участия в дебатах “круглого стола””.

Мой ответ, по моему убеждению, не просто отредактировали, а подвергли цензуре; из него под предлогом сокращения исчезли важные аргументы, соображения, мысли, да и полемический дух. На предложение позволить мне сократить текст по своему усмотрению, если дело в его объеме, и понизить температуру полемики в разумных пределах я получил отказ. Однако отклики моих оппонентов, речь идет о В. П. Булдакове, И. В. Михайлове и Т. Г. Леонтьевой, которым можно предъявить те же претензии, были опубликованы без изменений.

В моей долгой профессиональной жизни это второй случай неприемлемой для меня цензуры. Первый случился в 1962 г., когда цензура “зарезала” мою статью о повышении российских цен в XVIII в., опасаясь возникновения у читателя нежелательных ассоциаций с повышением цен в СССР, произошедшим в 1961 г. И вот через 50 лет, совсем в другой эпохе, мне приходится вновь сталкиваться с цензурой! Это одновременно и горько, и смешно. Не согласившись с цензурной правкой, я отказался от публикации ответа в стерилизованном виде, попросив добавить примечание в конце материалов “круглого стола”, что делаю это ввиду цензурной, по моему мнению, обработки текста. Однако А. Н. Медушевский вместо этого, по-видимому, в отместку за мое упорство в том же номере “Российской истории”, помимо материалов “круглого стола”, опубликовал еще одну отрицательную статью против моей концепции{16}.

Не менее показательная история произошла и в журнале “Вопросы истории”. В октябре 2010 г. там была напечатана рецензия А. Н. Островского в разделе под рубрикой “Дискуссионные проблемы”, т. е. под видом дискуссионной статьи объемом 2 а. л.{17} Редкое счастье для автора рецензируемой монографии. Однако редколлегия не объявила о начале дискуссии и никого публично и открыто к ней не пригласила, в том числе и меня. Пришлось самому обратиться в журнал и с большим трудом уговорить главного редактора А. А. Искендерова опубликовать мой ответ. Я полагал, этим дело и закончится. Моя книга начала дискуссию. Поступила рецензия (критическая статья) на книгу. Я отвечаю последним. Такова обычная практика. Однако в мае 2011 г. вышла еще одна отрицательная статья-рецензия С. А. Нефедова, в которой утверждалось, что я — идейный наследник и проповедник идей апостола “холодной войны” Дж. Кеннана, следую его призыву показать успехи российской экономики и случайный характер русской революции, словом, в рецензии намекалось, что я проводник американских интересов, своего рода пятая колонна в российской историографии. Прямо как в 1937-м году!!! А месяц спустя, в июне 2011 г., опубликована вторая статья А. Н. Островского (объемом более 2 а. л.), содержавшая элементарные подтасовки и обвинявшая меня в непрофессионализме в вопросах статистики, в политической ангажированности и в том, что я выполняю социальный заказ. Чей, правда, не указывалось, но внимательный читатель должен был догадаться сам, а если нет, то С. А. Нефедов в предыдущем номере журнала ясно указал — апостола “холодной войны” Дж. Кеннана.

Я подготовил ответ А. В. Островскому и отправил в журнал. В ноябре 2011 г. звонил в редакцию и разговаривал с ответственным секретарем журнала В. В. Поликарповым. Он ответил: вторая статья А. В. Островского в журнале подводит итоги дискуссии; редколлегия приняла решение о ее прекращении, поэтому мой ответ печататься не будет. Между тем дискуссии, собственно, не было. Редакция напечатала три отрицательные статьи-рецензии на мою книгу (две А. В. Островского и одну С. А. Нефедова) и статью Л. М. Рянского (в № 5, за 2011 г.), имеющую весьма отдаленное отношение к обсуждаемой проблеме уровня жизни в пореформенный период и происхождения русских революций. Как видим, была придумана и реализована оригинальная схема “дискуссии” — А. В. Островский начинает, получает поддержку С. А. Нефедова и заканчивает. А настоящему главному участнику и зачинателю дискуссии, Миронову, отводится роль мальчика для битья.

Можно ли считать, что описанное проведение дискуссии в двух журналах, являлось результатом простого стечения обстоятельств? Не могу ясно ответить на этот вопрос. Но трудно как-то по-другому объяснить сценарий, разыгранный редакцией “Вопросов истории”, кроме как желанием устроить публичную экзекуцию сторонникам оптимистической концепции (в моем лице) со стороны приверженцев концепции пессимистической. Не припомню в анналах случая, когда бы нестоличный историк без протекции напечатал в “Вопросах истории” в течение восьми месяцев две огромные по масштабам журнала ругательные статьи (по 2 а. л.) против одного и того же автора и чтобы ему на помощь привлекли второго критика из провинции (имею в виду А. В. Островского и С. А. Нефедова). Сторонники пессимистической концепции явно консолидировались, найдя журнал, который их охотно печатает и, значит, поддерживает.

И все же больше всего меня удивило другое. В моем ответе на вторую статью А. Н. Островского доказана недобросовестность критика, который в буквальном смысле занимался инсинуациями. Мне казалось: честь, репутация журнала как академического требовала опубликовать ответ или хотя бы извиниться. Но В. В. Поликарпов решил по-другому: “Это Вам так кажется”, — ответил он мне на возражения. Полагаю, он сказал истинную правду о том, что он думает. Ему, как последовательному стороннику традиционной концепции, мои аргументы не кажутся убедительными, возможно, он их просто не воспринимает. Мой ответ публикуется в настоящей книге, и каждый читатель может убедиться, кто на самом деле прав.

В. В. Поликарпов после публикации моего ответа на первую статью А. В. Островского даже заметил: Миронову устроили прекрасную рекламу, и у него нет оснований обижаться на журнал, напротив, он должен быть нам благодарен. Рекламу, конечно, устроили, но в пользу кого?! Не думаю, что старались ради меня. Если я заблуждаюсь, пусть мое неверное предположение послужит рекламой журналу в той же степени, в какой критические статьи о моей книге послужили рекламой мне.

Подчеркну: не имею ничего против любой, даже грубой критики при одном, правда, условии — чтобы критикуемому автору позволили адекватно и пропорционально ответить. А когда такой возможности не дают, получается объективно или субъективно, что журнал отстаивает не интересы науки, а групповые интересы историков, объединенных вместе определенной концепцией. Но в научной периодике так не принято, и “Вопросы истории” формально давно перестали быть партийным журналом.

Возникает еще один вопрос: как раскритикованному автору ответить на критику? Ведь журналы не печатают ответ на критику, опубликованную в другом журнале. На это, наверное, и рассчитывают организаторы подобных “дискуссий”. Уверен: автор имеет право на пропорциональный критике ответ. Без такого права научные дискуссии имеют тенденцию превращаться в разгромы или погромы. Гласность и прозрачность — лучшее средство защиты для человека, не располагающего административным ресурсом и социальным капиталом (имеются в виду социальные связи, выступающие ресурсом для получения выгод), которые, как показывает практика, по-прежнему играют важную, а может быть, даже большую, чем прежде, роль в историографии.

Как ни обидно (за историков) это констатировать — противоположный пример дают неисторические журналы. В “Полисе” напечатали рецензию Владимира Георгиевича Хороса, содержащую много замечаний и предложений, прислали мне ее и попросили дать ответ. Я его написал, и его напечатали без всяких изменений. Рецензия — интересная, конструктивная; подсказала мне, как усилить аргументацию и какие коррективы в мои построения внести. Журнал “Общественные науки и современность” напечатал большую статью С. А. Нефедова против моей концепции. Редакция сама прислала мне ее и даже настаивала дать ответ. В чем причина? Может быть, в том, что оба журнала не участвуют в разборках историков, заинтересованы в интересных статьях, а не в тех авторах и концепциях, которые разделяются руководством журнала?!

* * *

Однако, как бы то ни было, существование серьезных оппонентов, пристрастных и даже недобросовестных критиков я считаю благом. Они не дают успокоиться и почивать на лаврах, держат все время в форме и стимулируют поиски новых аргументов и более убедительных доказательств. Вот почему человеку повезло, если у него хорошие враги. Именно поэтому Петр I на праздновании победы под Полтавой в 1709 г. провозгласил тост за своих “хороших врагов” — шведов: “Пью за здоровье моих учителей в военном искусстве!” Никто тебе не враг, а все они тебе — учителя.

В таком состоянии на настоящий момент находится диспут вокруг книги “Благосостояние”. Я смотрю на него как на спор двух принципиальных концепций истории России — оптимистической и пессимистической. От того, в чью пользу он разрешится, во многом зависит дальнейшее развитие историографии.

Недавно вышло 2-е русское издание “Благосостояния”, а также английское и китайское. Не сомневаюсь — дискуссия продолжится. Надеюсь, и ее уроки будут учтены.


От парадигмы к мифу (ответ Б. В. Ананьичу[6])

Лестно, что на мою статью обратил внимание признанный знаток С. Ю. Витте. Однако его критика, на мой взгляд, оказалась сильно уязвимой. Б. В. Ананьич (далее — Б.А.) в принципе не согласен с новым антропометрическим подходом к решению проблемы благосостояния населения, называя его “бухгалтерским”: “Нахожу такой метод абсолютно не корректным. Чисто бухгалтерский подход к событиям прошлого, без оценки исторических реалий (как это сделано в статье Б. Н. Миронова) не может служить основанием для того, чтобы представить читателю благостную картину экономического развития России на рубеже XX в.” (курсив мой. — Б.М.){18}. При этом, однако, чтобы опровергнуть мои выводы, он обращается к бухгалтерским расчетам относительно фискальной политики — к сожалению, делает это не по стандартам настоящей бухгалтерии, — оставляя в стороне все экономические реалии, проанализированные в моей статье: железнодорожное строительство, тарифную политику, поощрение экспорта и государственное регулирование цен, повышение доходов крестьян и зарплаты рабочих, которые, таким образом получается, не являются историческими реалиями.

1. Налоги: тяжелы или легки?

“Голод (1891-1892 гг. — Б.М.), — пишет Б.А., — стал следствием не только неурожая, но и фискальной политики Министерства финансов, которое тогда еще возглавлял И.А. Вышнеградский. За двадцать лет с 1880 по 1901 г. прямые налоги дали прирост всего в 50 млн. руб. Доходы от них увеличились с 172,9 до 220,9 млн. руб. За это же время доходы от косвенного обложения возросли на 108%: с 393 до 819,6 млн. руб. Причем особенно значительный их рост падает на министерство С. Ю. Витте, ибо с 1880 по 1892 г. доход от косвенного обложения увеличился на 37%, а с 1892 по 1901 г. — на 50%”{19}.

Голод 1891-1892 гг. случился до того, как С. Ю. Витте возглавил Министерство финансов, и поэтому он не может нести за него ответственность. Однако если уже речь зашла о голоде, то неурожаи 1891-1892 гг., как показал А. С. Нифонтов, явились печальным эпизодом в пореформенном развитии сельского хозяйства, а не проявлением его кризиса. В 1860-1890-е гг. земледелие успешно развивалось за счет увеличения посевов, но главным образом урожайности, причем самые высокие темпы приходились на 1890-е гг.: чистые сборы хлебов и картофеля на душу населения в 1860-е гг. выросли на 2% сравнительно с предшествующим десятилетием, в 1870-е гг. — на 12%, в 1880-е гг. — на 4%, в 1890-е гг. — на 17%{20}. Спад хлебных сборов в 1891-1892 гг. был “признаком уже примитивного капиталистического земледелия — хищнического использования быстро истощавшихся черноземных почв)”{21}, иначе говоря, болезнью развития, а не упадка.

Но и фискальная политика не имела отношения к голоду, так как само по себе увеличение налогов не является доказательством обнищания народа — необходимо оценивать не рост, а тяжесть налогов по их доле в доходах. Это требование Б.А. не выполнил. Что же происходило на самом деле?

В пореформенное время в налоговой политике произошло три важных изменения. Во-первых, к платежу прямых налогов правительство привлекло все население, включая многочисленные группы населения, прежде от них освобожденные: дворяне и чиновники, казаки и национальные меньшинства. В то время как в дореформенное время прямые налоги платили крестьяне и мещане (подушную подать), а купцы — гильдейские пошлины[7].

Во-вторых, с начала 1860-х гг. российская налоговая система стала переходить с подушного принципа на подоходный, в результате чего тяжесть налогового бремени перемещалась с бедных на зажиточные слои населения. По расчету, сделанному в Министерстве финансов в 1859 г., “высшие классы”, или неподатные сословия, обеспечивали поступление в казну 17% доходов (главным образом за счет косвенных налогов), а “низшие классы”, или податные сословия — 76%; 7% государственных доходов приносили монетная, горная и другие регалии и государственное имущество. В 1887 г., по расчету известного финансиста Н. П. Яснопольского, эти источники доходов стали соотноситься как 38:55:7 (вместо 17:76:7). Для сравнения в Великобритании это соотношение составляло 52:40:8, во Франции — 49:30:21, в Пруссии — 30:29:41). Из общей суммы собственно налогов (без регалий) на высшие классы в 1859 г. приходилось 18%, на низшие — 82%, а в 1887 г. соответственно — 41% и 59%. Другими словами, тяжесть налогов для высших классов увеличилась почти в 2,3 раза{22}. Эта тенденция в дальнейшем усиливалась.

В-третьих, в налоговой системе значение косвенного обложения повышалось, особенно при С. Ю. Витте. Но благодаря этому, справедливо считает М. К. Шацилло, податное бремя еще более сместилось с крестьянства на относительно зажиточные городские слои, так как косвенные налоги ложились главным образом на горожанина{23}. Спички, нефть, табак, сахар и даже водка потреблялись в большей степени в городе. Питейный доход с сельского населения в 1901 г. дал в государственный бюджет 143,9 млн. руб.{24} из 476,3 млн. руб. общего питейного дохода этого года{25}, т. е. 30,2%; в 1912 г. соответственно — 256,3 млн. руб.{26} из 953 млн. руб.{27}, т. е. 26,9%. В целом в 1901-1912 гг., поданным А. Л. Вайнштейна и А. М. Анфимова, на долю крестьянства приходилось лишь 32% всех налогов и платежей{28}, а его доля в населении превышала 83%{29}. Получается, норма обложения у сельского населения к началу XX в. резко понизилась и стала в 3,6 раза меньше, чем у городского населения.

Отсюда, конечно, не следует, что деревня была обложена налогами слабее, чем город. Для ответа на вопрос, чья налоговая нагрузка — горожан или селян — больше, необходимо знать платежеспособность тех и других, а также и остаток средств после уплаты налогов. Скорее всего, для состоятельных горожан налоги являлись менее обременительными, так как их доходы в абсолютном значении намного превышали крестьянские. Этот вопрос требует специального изучения. Однако более существенно другое — на покрытие прямых налогов в пореформенный период крестьяне стали расходовать меньшую часть своих доходов (табл. 1).

Таблица 1

Тяжесть прямых налогов для крестьянства Европейской России
в 1849-1858 и 1877-1901 гг. (в руб. золотом){30}

Губернии 1849-1858 гг. 1877-1901 гг.
Валовой доход на д. н., руб. Налоги и подати Валовой доход на д. н., руб. Повинности
земледелие промыслы итого руб. % земледелие промыслы итого руб. %
Центрально-промышленные 14,4* 7,7* 22,1* 4,9* 22,1* 17,4 25,5 42,9 2,4 5,59
Земледельческие 33,1 10,0 43,1 2,5 5,80
В среднем** 22,6** 3,9** 17,4** 54,20 3,01 5,60

Примечания:

* Государственные крестьяне 5 губерний.

** За 1849-1858 гг. — все доходы у государственных, удельных и помещичьих крестьян 12 губерний; за 1871-1901 гг. — все доходы, повинности и выкупные платежи в 13 губерниях.

В 1849-1858 гг. в пяти центрально-промышленных губерниях (Владимирской, Костромской, Московской, Нижегородской и Ярославской), где доходы крестьянства были выше, чем в среднем по России, прямые налоги поглощали 22% доходов от земледелия и промыслов. Поскольку платежи помещичьих крестьян были более высокими, чем удельных и государственных, а доходы крестьянства других губерний — ниже, чем в пяти наших губерниях, налоговое бремя в большинстве российских губерний, вероятно, находилось на более высоком уровне, чем в пяти центрально-промышленных губерниях.

По данным крестьянских бюджетов в 13 губерниях за 1877-1901 гг., на покрытие всех платежей, включая выкупные и арендные, уходило 5,6-5,8% доходов от земледелия и промыслов вместе. Как видим, в губерниях промышленной специализации в пореформенное время норма обложения крестьян прямыми налогами уменьшилась в 3,9 раза, в аграрных губерниях — несколько меньше[8].

Однако уменьшилось и общее налоговое бремя крестьянства. По расчетам А. М. Анфимова и А. Л. Вайнштейна для 50 губерний Европейской России, в 1901 г. все платежи (включая выкупные и арендные за вненадельную землю) равнялись 8,71 руб., доход от сельского хозяйства в год — 30,30 руб.{31}, от промыслов — 12 руб. (по сведениям Комиссии 1901 г., в 1900 г.){32}, общий доход составлял 42,30 руб. на душу населения в год. Следовательно, на покрытие прямых и косвенных налогов, а также всех платежей в 1900-1901 гг. уходило 20,6% доходов, а в 1850-е гг. только прямые налоги поглощали 22,1% доходов крестьянства. Между тем в 1850-е гг. косвенные налоги были обременительнее прямых: например, в 1855 г. косвенные налоги в бюджет давали 64,6%, а прямые — 35,4% всех налоговых поступлений{33}. Следовательно, в 1850-е гг. на уплату прямых и косвенных налогов уходило намного более 22,1% крестьянского дохода, а в 1901 г. — только 20,6%. К 1912 г. норма обложения понизилась еще на 2,1%{34}.

Таким образом, при всей приблизительности расчетов, налоговый пресс для крестьянства в пореформенное время уменьшился: только прямые налоги до 1861 г. превышали сумму прямых и косвенных налогов в 1901-1912 гг. Чистый остаток после оплаты налогов возрастал. И по мировым стандартам налоги в России не являлись чрезмерными — они были ниже, чем во всех великих державах, кроме США (табл. 2). Например, согласно А. Л. Вайнштейну норма обложения для России в 1913 г. равнялась 13,5%. Эта явно завышенная цифра вызвана занижением чистого национального дохода на душу населения (83,3 руб.){35}. П. В. Микеладзе принял национальный доход за 101,4 руб., что ближе к наиболее точной оценке П. Грегори — 118,5 руб.{36} Если за основу взять данные П. Грегори, то норма обложения в России понизится до 9,5%.

Таблица 2

Тяжесть налогового обложения в процентах
к национальному доходу в ряде стран в 1913-1914 гг.{37}

Страны Тяжесть
налогового
обложения
Япония 18,2
Австрия 16,9
Франция 13,8
Канада 13,0
Германия 11,8
Великобритания 11,4
Россия 11,0
Италия 10,8
Австралия 10,4
Россия 9,5
США 6,5
Индия 4,4

Ссылаясь на опубликованную в 1959 г. статью Ю. Н. Шебалдина, в свою очередь взявшего данные у С. П. Струмилина из работы 1930 г. издания, Б.А. утверждает: “громадный рост российского бюджета в конце XIX в. не соответствовал росту национального дохода и превышал его в 2,4 раза”{38}. С этом трудно согласиться. Во-первых, использованные сведения о национальном доходе устарели; во-вторых, в нашем конкретном случае динамику национального дохода надо сравнивать не со всем бюджетом, а только с его доходной частью, так как государственные расходы не имеют отношения к налоговому бремени; в-третьих, моя статья посвящена результатам экономической политики С. Ю. Витте, правление которого началось в 1892 г. и закончилось в 1903 г. Внесем поправки в исходные данные и сделаем необходимый расчет (табл. 3). С 1881 по 1892 г. национальный доход на душу населения увеличился на 23%, а государственные доходы — на 49%, с 1892 по 1904 г. соответственно — на 76% и 108%.

Таблица 3

Чистый национальный доход и обыкновенные
государственные доходы в 1881-1913 гг. (в текущих ценах){39}

Год Национальный доход Поступление государственных доходов
тыс. руб. индекс млн. руб. индекс
1881 6 110 100 652 100
1885 6 286 103 762 117
1890 6 800 111 944 145
1892 7 523 123 970 149
1894 8 433 138 1154 177
1900 10 962 179 1 704 261
1904 13 255 217 2 018 310
1905 12 053 197 2 025 311
1913 20 266 332 3 417 524

Как видим, некоторая диспропорция в росте национального дохода и государственных доходов существовала до С. Ю. Витте. Но при нем, если использовать методику Ю. Н. Шебалдина, диспропорция уменьшилась: в 1881-1892 гг. увеличение налогов обгоняло рост национального дохода в 2,13 раза, а в 1892-1904 гг. — в 1,42 раза. Впоследствии эта тенденция сохранилась: в 1904-1913 гг. налоги росли всего в 1,1 раза быстрее национального дохода. Поэтому перегрева платежеспособных сил населения не происходило, тем более если иметь в виду крестьян, налоговая нагрузка на которых, как было показано выше, уменьшалась.

Следует отметить: в расчетах тяжести налогообложения крестьянства, сделанных как в дореволюционное, так и в советское время, допускалось три натяжки: (1) не учитывались доходы крестьян от разнообразной промысловой деятельности, в том числе внеземледельческие доходы женщин, работавших дома, (2) выкупные платежи за землю принимались за налог, (3) косвенные налоги приравнивались к прямым без учета обязательности первых и факультативности вторых.

Доходы от промысловой деятельности крестьяне в большинстве случаев получали в форме зарплаты, не облагавшейся налогами. В случае отхожих промыслов приходилось покупать только паспорта. Между тем промысловый доход был значительным не только в нечерноземных, но и в черноземных губерниях: его вес в общей сумме доходов для 50 губерний Европейской России к 1900-1901 гг. поднялся до 28,4%{40}.

Выкупные платежи не могут считаться налогом, так как шли на покрытие кредита, полученного крестьянами от государства, за купленную землю. Это все равно, что в настоящее время принимать за налог платеж за купленную в кредит квартиру. Между тем на долю выкупных платежей в налоговых поступлениях в бюджет в 1885-1905 гг. приходилось от 8 до 16%{41}.

Косвенные налоги, в отличие от прямых, носят факультативный характер. Конечно, керосин, ситец, чай, сахар — это предметы первой необходимости и без них не обойтись. А как быть с акцизами на водку и табак, дававшими 62,1% всех косвенных налогов? Все три натяжки приводят к преувеличению тяжести налогообложения — в этом и состояла цель большинства дореволюционных и советских исследователей: те и другие стремились посредством тезиса об обнищании крестьянства опорочить власть, доказать ее несостоятельность и неспособность управлять страной.

2. Ухудшалось ли положение крестьянства?

Следующий контраргумент Б.А. — “крестьянские восстания в Полтавской и Харьковской губерниях” в 1902 г.{42}, бесспорно свидетельствующие, по его мнению, о тяжелом экономическом положении крестьян. Обращение к крестьянскому движению — излюбленный метод советских историков для доказательства тезиса об обнищании трудящихся при феодализме или капитализме. Между тем хорошо известно: социальные протесты случаются не только по причине снижения жизненного уровня. В частности, крестьянские бунты марта 1902 г. (вряд ли их можно считать восстаниями), по мнению экспертов Департамента полиции и следствия, произошли в первую очередь под влиянием хорошо проведенной политической агитации, затем недородов и вздорожания аренды{43}. Если оппонент усматривает главную причину крестьянских волнений в падении жизненного уровня, тогда ему нужно на цифрах, по-бухгалтерски, это доказать. Но это не сделано. С равной бездоказательностью можно говорить: бунты 1902 г. вызвала магнитная буря, ранняя весна, поздняя Пасха, повышение курса акций на лондонской бирже и т. п.

Б.А. пытается иронизировать, когда пишет: участники беспорядков не осознавали, что их положение улучшается, иначе, мол, они вели бы себя спокойно. Действительно, крестьяне не знали объективного положения дел, как и большинство российской интеллигенции того времени, полагавшего, что после 1861 г. не только крестьянство, но и вся Россия находилась в состоянии кризиса. Парадигма кризиса родилась в 1861 г., когда Н. Г. Чернышевский и другие революционные демократы начали атаку на Великие реформы, не уяснив до конца их значение и последствия. А. И. Герцен, Н. П. Огарёв и Н. Г. Чернышевский голословно утверждали: в ходе крестьянской реформы правительство и помещики ограбили крестьян. Эта точка зрения была выражена уже через несколько дней после оглашения Манифеста 18 февраля 1861 г. в написанных ими и их соратниками прокламациях “Барским крестьянам от их доброжелателей поклон”, “Русским солдатам от их доброжелателей поклон”, “К молодому поколению” и “Что нужно народу?”.

Впоследствии серьезный вклад в развитие мифологемы внесли народники, а также либералы, социал-демократы и правые (по разным, правда, мотивам). Даже полиции было иногда выгодно сгущать краски о положении народа, чтобы получить дополнительные фонды и штаты. Социальные ученые в подавляющем большинстве случаев искренне поддерживали своими трудами революционных демократов и народников. В 1878 г. Ю. Э. Янсон создал концепцию о несоответствии земельных наделов крестьянским платежам, являвшуюся, по сути, более мягкой интерпретацией реформы как грабежа. Но выводы Янсона содержали натяжки, так как он строил свои расчеты на сведениях, не “всегда отличавшихся достаточной точностью и достоверностью”{44}, в частности, он использовал заниженные официальные данные об урожайности. Л. В. Ходский доказал ошибочность его расчетов, и А. А. Кауман его поддержал. По их мнению, лишь 28% крестьян получили недостаточные наделы{45}. В 1974 г. в своей книге А. С. Нифонтов, внешне ни с кем не полемизируя, убедительно доказал: в пореформенное время кризис сельского хозяйства — в смысле перманентного упадка — не наблюдался; напротив, оно успешно развивалось{46}.

Однако в советской историографии утвердилась точка зрения революционных демократов и Ю. Э. Янсона, поскольку она соответствовала установке, спущенной историкам сверху, доказать закономерность и неизбежность Октябрьской революции 1917 г. Другие мнения игнорировались. Концепцию системного кризиса российского пореформенного общества поддержали и зарубежные исследователи, долгое время находившиеся под влиянием историков, эмигрировавших из России. Но в 1980-х гг. началась ее ревизия, и в 1990-е гг. большинство западных русистов от нее отказалось, как не соответствующей действительности{47}. В моей статье я указал работы, внесшие наибольший вклад в разрушение мифологемы (некоторые из них переведены на русский и изданы в России{48}, т. е. стали доступны российскому читателю), но критик прошел мимо них. Приходится напомнить основные выводы этих работ.

В недавно переведенной на русский язык книге П. Грегори (главная работа, вошедшая туда, на английском опубликована еще в 1982 г.) убедительно опровергается существование аграрного кризиса в России в 1880-1890-е гг. Приводимые в книге аргументы должны, на мой взгляд, убедить всякого непредубежденного человека. Национальный доход на душу населения с 1889-1892 по 1901-1904 гг. увеличивался на 3,4% ежегодно, что для аграрной страны возможно только в том случае, если аграрный сектор успешно развивался. Сельскохозяйственное производство с 1881 по 1905 г. росло на 2,55% ежегодно — в 2,5 раза быстрее населения, свидетельствуя о росте производства продовольствия на душу населения. Экспорт хлеба рос еще быстрее, однако он отнюдь не являлся “голодным”, так как с 1885-1889 по 1897-1901 гг. количество зерна, оставляемого крестьянами для собственного потребления, в стоимостном выражении возросло в 1,51 раза, в то время как сельское население — в 1,17 раза. Поскольку хлебные цены в эти годы понизились{49}, то в натуральном выражении потребительский фонд зерна увеличился в 1,3 раза на душу населения. Производство потребительских товаров надушу населения за 1887-1904 гг. выросло на 25%, а реальная поденная заработная плата сельскохозяйственного рабочего с 1885-1887 по 1903-1905 гг. — на 14%{50}, промышленного рабочего (если судить по Петербургу) с 1885-1887 по 1903-1905 гг. — на 32%{51}.

К сказанному добавим: средние ежегодные недоплаты окладных сборов (не сумма недоимок!) с бывших помещичьих крестьян, которые освобождались от крепостного права на самых тяжелых сравнительно с другими категориями крестьянства условиях, с 1885-1889 по 1900-1904 гг. уменьшились с 2,5 млн. до 1,3 млн.{52} — в 1,9 раза. При этом население за этот период возросло на 25%{53}.

Среднее количество новых вкладчиков в государственных сберегательных кассах по 50 губерниям Европейской России из числа работников и земледельцев в 1889-1893 гг. равнялось 75,5 тыс., а в 1898-1900 гг. — 90,8 тыс., следовательно, возросло на 20%; а суммарная величина вкладов на эти новые сберкнижки составляла соответственно — 8,433 млн. руб. и 20,330 млн. руб., значит, увеличилась на 141%{54}.

В настоящее время ООН для оценки уровня жизни населения использует индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП), учитывающий среднюю продолжительность жизни, процент грамотности и валовой внутренний продукт на душу населения. Все три показателя в изучаемое время росли, и индекс человеческого развития с 1885-1889 по 1900-1904 гг. увеличился с 0,199 до 0,499[9] (см. табл. 4).

Таблица 4

Средняя продолжительность жизни, грамотность и национальный доход
на душу населения в России в 1885-1889 и 1900-1904 гг.{55}

Годы Продолжительность
жизни
Грамотность в возрасте
9 лет и старше
Чистый национальный доход
на душу населения[10]
Индекс развития
человеческого
потенциала
лет индекс % индекс млн. руб. индекс
1885-1889 28,5 0,058 33 0,330 75 0,208 0,199
1900-1904 31,6 0,110 42 0,420 106,7 0,818 0,449

3. Новые и старые аргументы

Увеличение длины тела населения органично укладывается в эту новую систему фактов. Причем длина тела — самый точный и самый простой для расчетов показатель, сравнительно с другими индикаторами благосостояния населения и, может быть, поэтому даже более надежный при определении тенденции. Чтобы рассчитать реальную зарплату, нужны сведения о ценах большого числа товаров и номинальной зарплате. Чтобы рассчитать бремя налогов для крестьянства, необходимы большие и сложные расчеты дохода крестьянского хозяйства, как правило, скрывавшегося крестьянами. Расчет национального дохода требует сведений о всем народном хозяйстве и государственном бюджете. Кто работал с ценами, налогами и национальным доходом, знает, с какими неимоверными трудностями приходится сталкиваться исследователю для получения искомых показателей. Недаром до сих пор в литературе имеется динамический ряд реальной зарплаты за длительный срок только по Петербургу. Расчет налогового бремени по-настоящему сделал А. Л. Вайнштейном лишь на 1912 г., и затем экстраполирован А. М. Анфимовым на 1901, 1904 и 1907 гг. Расчет национального дохода России имеется только за 1860-й и 1885-1913 гг., и этому П. Грегори посвятил целую монографию.

Б.А. в принципе не согласен с новым антропометрическим подходом к решению проблемы благосостояния населения. По поводу антропометрических данных он замечает: “Не берусь судить о степени их достоверности (замечу только, Российская империя — это не только Центральная Россия) и о том, насколько добросовестно и успешно они обработаны автором”{56}. Позитивная динамика увеличения длины тела подтверждается всероссийскими данными, приведенными в моих ранее опубликованных работах{57}. По поводу добросовестности и достоверности замечу: когда рецензент не в состоянии оценить достоверность данных и добросовестность их обработки, на которых основана рецензируемая работа, то научная этика, насколько мне известно, рекомендует этот вопрос не поднимать, чтобы не бросать тень на сделанные выводы.

Как видим, все имеющиеся на настоящий момент новые данные свидетельствуют о медленном улучшении положении крестьянства и вообще преобладающего большинства населения России в целом в 1892-1904 гг., хотя до благостной картины, конечно, было далеко — за 12 лет радикально изменить ситуацию невозможно. Крестьяне действительно не ощущали позитивных сдвигов. Во-первых, их радетели постоянно убеждали их, что положение ухудшается. Во-вторых, крестьянские потребности росли быстрее, чем доходы. В такой ситуации субъективные ощущения обычно противоречат объективному состоянию вещей. Но это другая очень интересная задача, выходящая за границы моего намерения оценить, что в действительности происходило, а не то, как это воспринималось.

Б.А. кажется: “Все, что автор сообщает” по поводу политики С. Ю. Витте, “не ново и многократно отмечено в литературе. Характеристика С. Ю. Витте у Б. Н. Миронова отличается только отсутствием в ней даже попыток критического осмысления политики этого крупного государственного деятеля”. Если бы статья не содержала ничего нового, то не возникло бы и спора. Именно новая трактовка экономической политики С. Ю. Витте и вызвала полемику. Новое ведь состоит не только в том, чтобы сообщить о нашем герое какой-нибудь неизвестный частный факт, ибо крупные, по-видимому, все известны. Но также и в том, чтобы правильно понять и оценить его политику. До Н. Коперника знали и Землю, и Солнце, только ошибочно считали Землю центром мира, а не Солнце. Новизна интерпретации не менее важна, чем новизна факта. В моей статье речь шла о позитивных результатах политики С. Ю. Витте (а не вообще о его политике), естественно, я остановился на ее аспектах, положительно сказавшихся на благосостоянии населения. Кстати, мне не известны работы, в которых бы строительство железных дорог, регулирование цен и тарифная политика С. Ю. Витте анализировались бы с точки зрения их влияния на местные цены и доходы крестьянства, как это сделано в моей статье.

Итак, уже 30 лет как пессимистическая концепция системного кризиса пореформенного российского общества встречает возражения: принципиальные книги А. С. Нифонтова и П. Грегори, поставившие ее под сомнение, опубликованы соответственно в 1974-м и 1982 гг. Обильная зарубежная литература, пересматривающая концепцию, приведена в моей статье и еще более в моей книге “Социальная история периода империи”, опубликованной 1-м изданием еще в 1999 г. Невольно возникает вопрос, почему новые данные, появившиеся в историографии в последние 30 лет, не убеждают моего оппонента в несостоятельности парадигмы или, по крайней мере, не ставят в его глазах ее под сомнение? Вряд ли это объясняется некомпетентностью и слабым знанием новейшей литературы. На мой взгляд, главная причина — давление стереотипов. Мы имеем классический пример нечувствительности к новой информации под их влиянием. Всю свою профессиональную жизнь Б.А. поддерживал концепцию о системном кризисе российского пореформенного общества и государства. И так с нею сжился и уверовал в ее непогрешимость, что все, ей противоречащее, просто не воспринимает. Даже столь очевидные и простые для понимания антропометрические данные. Казалось бы, для любого взрослого человека, изучавшего биологию в школе, у которого есть дети и внуки, дача, цветы или домашние животные, должно быть очевидно: именно от питания зависит здоровье, рост и вес детей в такой же степени, как здоровье и размеры животных или растений. Но оказывается, и для понимания такой зависимости нужно отрешиться от привычных шаблонов.

В своих заметках Б.А. делает честное признание, подтверждающее мою гипотезу о решающей роли стереотипов. “Когда я читал статью Б. Н. Миронова, меня не покидала мысль, что это розыгрыш читателя, демонстрация искусства искаженного изображения прошлого с помощью ошеломляющего обилия цифрового материала и отсылок на англоязычные издания. Но если это не так, то перед нами очевидный пример оглупления истории с использованием антропометрии и математических методов” (курсив мой. — Б.М.){58}. Итак, новые данные и новые выводы воспринимаются моим оппонентом как розыгрыш, как искаженное изображение, как оглупление истории и, значит, читателя, т. е. белое кажется ему черным. Когда человеку с нормальным зрением при ярком свете дня белый предмет кажется черным, то это возможно только в случае наличия в голове твердого как алмаз стереотипа — предмет должен быть черным. И здесь, конечно, ни англоязычная литература, ни цифры, ни бухгалтерия, ни математические методы помочь не могут.

Заметки Б.А., на мой взгляд, с замечательной ясностью отражают состояние упадка, в котором находится парадигма системного и перманентного кризиса пореформенного российского общества, сложившаяся в советское время и к настоящему моменту превратившаяся в мифологему. Не стоило бы по этому поводу огорчаться, если бы Б.А., используя свое звание академика и членство в дюжине разных фондов, ученых советов и редакций журналов, не влиял бы на их политику и не тормозил давно назревший пересмотр старой концепции.


“В огороде — бузина, а в Киеве — дядька” (ответ М. Эллману){59}

Мне очень приятно, что моя маленькая статья вызвала бурную реакцию зарубежного коллеги из Амстердамской школы экономики.

Контраргументы, приводимые М. Эллманом (далее — М.Э.), сводятся к семи пунктам.

(1) Используемые данные не точны.

(2) Изменения роста не являлись линейными.

(3) Миронов манипулирует периодами сравнения.

(4) Метод условных или гипотетических поколений не состоятелен.

(5) Финальный рост населения при достижении полной зрелости всецело привязывается к первому году жизни.

(6) Доказательства в пользу роста благосостояния при Витте сводятся лишь к двум фактам: средняя длина тела у мужского населения в правление Витте была выше, чем до него, и после падения Витте росла медленнее.

(7) Данные о конечном росте могут в большей мере пролить свет на показатели питания в течении двадцати пяти лет жизни той части населения, которая выжила, чем на его доход в данный период.

1. М.Э. подвергает сомнению исходные данные не потому, что каким-то образом их проверил и обнаружил ошибки измерения; он основывается, как сам говорит, на некоторых “размышлениях”, а проще — на априорных положениях: невозможно измерять людей с точностью до миллиметра; данные из разных источниках не могут быть однородными; те, кто измерял, и те, кто измерялся, имели экономические интересы, влиявшие на точность измерения, и т. п. Между тем, используемые мною данные относятся не к новобранцам, как думает М.Э. Они получены профессиональными московскими антропологами одного и того же института, проводившими специальные измерения мужчин по одной и той же методике, одними и теми же инструментами с чисто научными целями, соблюдая все возможные предосторожности, чтобы корректно измерить рост с точностью до миллиметра. Поэтому все обвинения, высказываемые М.Э. в отношении используемых данных, лишены какого-либо основания.

2. Изменения роста в 1881-1915 гг. действительно не были непрерывными. Однако это не может служить даже поводом для критики ростовых данных. Любой социальный исследователь знает: временные ряды, отражающие какие-либо социально-экономические процессы, никогда не разделяются на отрезки со строгой тенденцией. Колебания данных вызываются изменчивой природой социально-экономических процессов, часто имеющих циклический характер, и ошибками выборки, всегда присутствующими в исходных данных, так как они почти всегда являются выборочными. Многие методы экономической и социальной статистики созданы специально для анализа таких пульсирующих рядов. В частности, метод скользящей средней и средние многолетние данные, используемые в моей статье, как раз и служат одним из способов преодоления трудностей при анализе динамических рядов.

В динамическом ряду роста имеются три аномальных точки: 1878, 1908 и 1912 гг. В подобных случаях, указывает М.Э., исследователи исключают аномалии из рассмотрения. Но 1878 г. в анализе не участвовал, а 1908 и 1912 гг. не исключены из анализа только из-за опасения услышать обвинения в преднамеренности — традиционный историк такой процедуры не приемлет в принципе, поскольку исключение 1908 и 1912 гг. из анализа укрепляет мой вывод. Средний рост за 1906-1915 гг. без 1908 и 1912 гг. получается равным 1656 мм (вместо 1662 мм с двумя аномальными годами). Это означает: в послевиттевский период средний рост мужчин понизился на 3 мм сравнительно с 1891-1905 гг., когда Витте руководил экономической политикой России.

3. М.Э. обвиняет меня в манипуляции с периодами сравнения — Миронов сконструировал периоды таким образом, чтобы его вывод подтвердился. Я действовал совершенно иначе — не периоды подгонял под готовую точку зрения, которая у меня до исследования просто отсутствовала, а точку зрения сформулировал после проведенного анализа. Напомню, сравнивался средний рост мужчин в трех периодах: в период, предшествующий вступлению Витте на государственную службу, в период нахождения Витте у власти и в период после его отставки. Причем эти периоды я определил двумя возможными способами: (а) 1881-1890 гг. (десятилетие, предшествующее вступлению Витте на пост директора управления железнодорожных дел), 1891-1905 гг. (15-летие, когда Витте определял экономическую политику) и 1906-1915 гг. (десятилетие после отставки Витте), (б) 1883-1892 (десятилетие, предшествующее вступлению Витте на пост министра финансов), 1893-1902 (период пребывания Витте на посту министра финансов), и 1903-1912 (десятилетие после отставки Витте). И в обоих случаях были получены согласованные результаты. Таким образом, использованная периодизация научно обоснована и обусловлена поставленной задачей — определить влияние экономической политики Витте на благосостояние населения. С этой целью выделен период, когда действовало изучаемое явление (политика Витте), и сопоставлен с предшествующим и последующим периодами, когда данное явление не действовало. Периодизация, приводимая М.Э. (я отвлекаюсь от ее корректности, так как это выходит за рамки обсуждаемой проблемы), решает совершенно другую, не относящуюся к поставленной в статье задачу — это общая периодизация колебаний длины тела за 44 года, 1876-1919 гг.

4. По мнению М.Э., использованный мною метод условных или гипотетических поколений не состоятелен. Думаю, компетентного читателя крайне удивит: человек, взявшийся за критику исследования по исторической антропометрии, не знаком с методом условного, или гипотетического, поколения — это значит назваться аудитором, не зная бухгалтерии, или врачом, не зная анатомии. Из этого метода вовсе не следует, что финальный рост населения при достижении полной зрелости всецело объясняется первым годом жизни. Здесь мы имеем именно ту ситуацию, о которой пословица говорит: “В огороде — бузина, а в Киеве — дядька”. Метод условного поколения — это метод, основанный на интерпретации показателей, полученных по интервалам длительности некоторого демографического состояния для непродолжительного календарного периода (обычно 1-2 года), как набора последовательных частот таких событий на протяжении жизни поколения. Применяя этот метод, с помощью передвижки когорт, ростовые данные по возрастам за 1927, 1957 и 1975 гг. превращались в динамический ряд. Если же говорить о привязке ростовых данных к году рождения или об объяснении конечного роста первым годом жизни, то это — один из способов интерпретации ростовых данных, никакого отношения к методу условных поколений не имеющий.

5. М.Э. приписывает мне следующую точку зрения: финальный рост населения при достижении полной зрелости всецело и всегда объясняется первым годом жизни (заметим, этот вопрос, как и проблема использования метода условного поколения, вообще не обсуждается в статье об экономической политике Витте){60}. Именно приписывает, ибо во всех моих работах по исторической антропометрии, включая и данную статью, я постоянно подчеркиваю: конечный рост зависит от многих факторов, действовавших в течение всей жизни человека, вплоть до момента его измерения. Что касается решающего влияния первого года жизни, то речь идет только об одном случае, когда сравнивается конечный рост двух когорт, рожденных в двух смежных годах. Только в этом конкретном случае разница в конечном росте двух когорт (подчеркну — только разница, а не вся величина роста!) может в решающей степени объясняться обстоятельствами жизни в первый год жизни, так как остальные годы жизни (исключая годы измерения) у двух этих когорт одни и те же. Однако в статье о Витте сравниваются не погодные колебания роста, а средние значения роста за 10-15 лет, поскольку здесь я решал совсем другую задачу — оценить изменения среднего роста под влиянием продолжительной экономической политики. С искаженной точкой зрения очень легко спорить, однако в этом случае спор идет не со мной, а с моим виртуальным двойником, на меня совсем не похожим. Разбирать эту критику — бесполезное занятие.

6. По мнению М.Э. все мои доказательства в пользу роста благосостояния во время правления Витте сводятся к тому, что средняя длина тела у мужчин в правление Витте была выше, чем до него, а после падения Витте росла медленнее. Между тем, половина статьи посвящена анализу самой экономической политики, включавшей интенсивное железнодорожное строительство, изменение системы железнодорожных тарифов, поощрение хлебного экспорта, государственное регулирование хлебных цен, поддержку развития промышленности (особенно в сельской местности), умеренный протекционизм, привлечение иностранных инвестиций, денежную реформу, щадящий характер налогообложения торговли и промышленности, принятие нового Положения о государственном промысловом налоге 1898 г., улучшение работы фабричной инспекции, поощрение предпринимательства, совершенствование рабочего законодательства. Именно анализ политики и приводит к выводу: повышение длины тела — не ошибка выборочных данных о росте, а закономерное следствие грамотной экономической политики Витте.

Кроме того, я ссылаюсь на многочисленные работы зарубежных коллег, которые подвергают сомнению и пересмотру традиционный тезис о падении благосостояния населения в пореформенный период. Укажу дополнительно: реальная зарплата рабочих и национальный доход на душу населения — два других важнейших показателя благосостояния населения, при Витте также росли быстрее, чем в другие годы пореформенного периода. Например, в Петербурге реальная зарплата с 1871-1880 гг. по 1881-1890 гг. выросла на 6,7% (в среднем в год — на 0,65%), с 1881-1890 гг. по 1891-1905 гг. — на 17% (в среднем в год — на 1,03%), в 1906-1913 гг. — на 4% (в среднем в год — на 0,58%){61}. Рост реальной зарплаты также наблюдался в центральных промышленных губерниях и был общероссийским явлением{62}. Национальный доход на душу населения в 1885-1890 гг. (за более раннее время данные отсутствуют) равнялся 74,6 руб., в 1891-1905 гг. — 95,06, в 1906-1913 гг. — 105,8 руб., следовательно, при Витте рос в среднем в год на 1,63%, в то время как в 1906-1913 гг. — на 1,54%{63}.

7. М.Э. полагает: данные о конечном росте могут в большей мере пролить свет на показатели питания в течение двадцати пяти лет жизни той части населения, которая выжила, чем на его доход в данный период. Это хорошо известное в антропометрической истории положение справедливо для развитых стран, где население использует на питание незначительную часть своего дохода. Однако, как сказано в моей статье, в России в конце XIX — начале XX в. львиная доля дохода рабочих и крестьян шла на покрытие расходов по поддержанию биологического статуса, в том числе на питание уходило от 53% до 62% заработка семейных рабочих и 55% дохода крестьян{64}. В такой ситуации данные об увеличении длины тела свидетельствуют о повышении общего дохода и, следовательно, благосостояния населения.

Как видим, тенденциозной оказалась не моя интерпретация антропометрических данных, а критика моей статьи. В отклике М.Э. не содержится ни одного справедливого замечания. Впрочем, ошибаюсь: критик обнаружил опечатку — в табл. 1 на 1917 г. указан рост 1669 мм вместо 1667 мм. Его суждения отличаются необъективностью, натяжками, искажениями и часто неуместностью — он спорит по вопросам, которые в статье не затрагиваются. Он ведет дискуссию, проявляя формализм и поверхностность: кроме 44 цифр о росте, он ничего не видит, не вникает ни в исторический фон, ни в сопутствующие обстоятельства, ни в содержательную часть обсуждаемой проблемы.

Смысл критики М.Э. состоит в том, чтобы бросить тень на антропометрические данные как на источник о биологическом статусе и благосостоянии населения и соответственно на выводы, полученные на их основе. Внешне дело выглядит так, будто он критикует частное исследование Миронова. На самом же деле он выступает против всего направления исторической антропометрии, так как я использую стандартную методику и нормативный для исторической антропометрии подход. О намерении М.Э. красноречиво говорит и эпиграф, как известно, всегда раскрывающий смысл текста: “Выводы на основе динамических рядов о длине тела являются рискованными”. Однако автор забыл: нет динамических рядов, поддающихся интерпретации без риска. Любые серии статистических данных являются конструкциями, основанными на большом числе упрощений и допущений, в том числе и те, которые обычно используются для характеристики благосостояния населения: ряды национального дохода на душу населения, цен, реальной зарплаты, смертности населения и т. д. Между прочим, среди них динамические ряды длины тела по своей конструкции — самые простые, что облегчает их интерпретацию.

Многие российские исследователи смотрят на работы западных коллег, как на образцы для подражания. В данном случае М.Э. тоже дает образец — образец того, как не нужно писать отклики. Нельзя не удивляться: будучи специалистом по советской экономике{65}, он взялся судить о работе по антропометрической истории конца XIX — начала XX в., о которой он имеет весьма смутное представление. Возможно, поэтому в его отклике имеется столько досадных оплошностей.


4. Nullius in verba: ничьим словам не верю[11]

(“Круглый стол” в журнале “Российская история”)[12]

Выражаю глубокую благодарность за высказанные соображения и замечания. Участники “круглого стола” говорили искренне и нелицеприятно, давая тем самым мне право на столь же искренний и нелицеприятный ответ. Сначала отвечу на замечания, сгруппированные по ключевым проблемам, а потом отвечу комментаторам индивидуально.

1. Биостатус и уровень жизни

Отдельные коллеги подвергают сомнению установленную в биологии человека закономерность, согласно которой благосостояние населения жизни в решающей степени влияет на изменение его антропометрических показателей. Чтобы можно было мне возражать, именно мне приписывается честь открытия этой закономерности, так как очевидно: спорить с биологическими законами нельзя, а с Мироновым можно. “Методология Миронова оригинальна и нова, — говорит, например, П. П. Щербинин, — но она не может убедить, что биостатус и уровень потребления населения неуклонно развивались (курсив мой. — Б.М.)”. Еще раз заявляю: к моему величайшему сожалению, не я открыл зависимость между длиной тела и уровнем жизни, а биологи. В ходе огромного числа экспериментов они установили закономерность: примерно на 80-85% рост человека зависит от наследственности и на 15-20% от условий жизни. Но поскольку наследственность целой популяции изменяется крайне медленно и редко, то изменение средней длины тела популяции в продолжение одного-трех столетий в решающей степени объясняется изменениями в условиях жизни. Разумеется, 15-20% — незначительная величина сравнительно с 80-85%. Но даже 15% от среднего роста современных российских молодых женщин (165 см) и мужчин (177 см) составляют 25 и 27 см соответственно. За всю историю наблюдений за средней длиной тела человеческих популяций ее изменения никогда не превышали 25-27 см. Таким образом, хотя именно наследственность объясняет 80-85% длины тела, изменения роста объясняются именно переменами в условиях жизни. Такова на сегодня точка зрения биологов.

Н. А. Иванова заблуждается, когда говорит: “Миронов исходит из априорного представления о существовании прямой зависимости между уровнем жизни и ростом людей”. Это не априорная, а доказанная наукой зависимость. Нет необходимости каждому исследователю вновь и вновь доказывать ее наличие. История знает немало примеров, когда люди не верили, а некоторые до сих пор не верят, в открытые учеными законы природы. Одних не убеждает, что Земля вращается вокруг Солнца; им хочется, чтобы Солнце и все планеты вращались вокруг Земли. Другие не доверяют закону сохранения и превращения энергии и потому изобретают вечный двигатель. Третьи не согласны с теорией естественного отбора и обращаются в суд с требованием запретить преподавание дарвинизма в школах. Только время в конце концов излечивает от скепсиса.

Возражения против моей концепции правильно было бы сформулировать так: антропометрические данные Миронова не подтверждают факта роста уровня жизни в XIX — начале XX в. Но такое заявление сделать трудно: сомневающиеся не могут привести соответствующих доказательств. Остается обвинить меня в биологическом детерминизме[13] (А. А. Куренышев), заявить об аморальности антропометрических измерений (В. П. Булдаков), предупредить об опасности антропометрии, поскольку ее данные использовались в криминальной антропологии и расистских теориях фашизма (П. П. Щербинин). Некоторые просто объявляют: “не верится”, “сомнительно”, “неубедительно”, но не приводят в подтверждение никаких контраргументов. Самые изобретательные связывают “общую тенденцию увеличения роста населения с прогрессивным развитием человеческого общества в целом” (Н. А. Иванова). А как же быть с XVIII в., когда повсеместно в Европе, включая Россию, средняя длина тела населения снижалась? Прогресс остановился?! Никто из оппонентов не подвергает сомнению вывод о понижении уровня жизни в XVIII в., сделанный на таких же антропометрических данных, так как это совпадает с устоявшимися представлениями о понижении уровня жизни в том столетии. Возражения касаются только XIX — начала XX в., потому что вывод о повышении благосостояния противоречит стереотипу; и внимание сосредоточивается почти исключительно на антропометрических данных (Н. А. Иванова, П. П. Щербинин), хотя в книге приводится огромное количество других, традиционно используемых историками сведений, доказывающих повышение благосостояния в XIX — начале XX в.

2. Достоверность антропометрических данных

Некоторые комментаторы утверждают: проблема надежности антропометрических данных окончательно не снимается, вследствие того что в отдельных случаях выборки малы, измерения не отличались безупречностью, сведения об этнической принадлежности не полны, способы отбора данных из генеральной совокупности не ясны, помещики в дореформенную эпоху отдавали в рекруты слабых и худых, при наборах наблюдались злоупотребления (Л. В. Волков, Г. Фриз, П. П. Щербинин). Однако в 4-й главе монографии перечисленные и другие аспекты точности и представительности исходных данных подверглись самому тщательному анализу, приведшему к заключению: при соблюдении определенных процедур недостатки исходных данных не подрывают надежность выводов.

“Насколько точны приводимые автором сведения?” — спрашивает Л. В. Волков. На этот вопрос отвечает так называемая стандартная ошибка выборочной средней, приведенная для всех важных данных. Например, в табл. V.9, которая привлекла его внимание, указано: в 1701-1730 гг. средний рост рекрутов, вычисленный по сведениям о 30 представителях духовенства, равнялся 165 см, а стандартная ошибка средней — 0,47 см. Это означает: действительный рост духовенства, т. е. в генеральной совокупности, находился в интервале от 165,47 см (165 + 0,47) до 164,53 см (165-0,47) при вероятности в 68%, от 165,94 см [(165 + (0,47 х 2)] до 164,06 см [(165 + (0,47 х 2)] при вероятности 95% и от 166,47 см [(165 + (0,47 х 3)] до 163,59 см [(165 — (0,47 х 3)] при вероятности 99%. Вероятность 68% означает: из 100 выборок по 30 человек в 68 случаях средний рост рекрутов будет обязательно находиться в указанном интервале 165,47-164,53, а вероятность 99%: из 100 выборок по 30 человек в 99 случаях средний рост рекрутов будет находиться в интервале 166,47-163,59. Более точной оценки точности статистических данных наука предложить не может{66}.

Почему представители духовенства в ряде случаев ниже крестьян? — интересуется Л. В. Волков. В моей книге на этот вопрос трижды дается четкий ответ: “Штатное духовенство и чиновничество в армию не призывались. Поэтому мы располагаем сведениями о росте немногочисленных и деклассированных представителей привилегированных групп”{67}.

К сожалению, на резонные вопросы Г. Фриза (как составлялись выборки, применялась ли случайная, основанная на таблице случайных чисел или пропорциональная выборка) в книге не дано ответа. Для XVIII — первой половины XIX в. и конца XIX — начала XX в. из-за малочисленности сведений учтены все обнаруженные формулярные списки новобранцев. Собранные индивидуальные данные — это стихийно сохранившаяся выборка. Для мужчин, родившихся в 1852-1892 гг., использованы суммарные данные о всех новобранцах, что обеспечивает их репрезентативность.

3. Теория модернизации и модернизация России

13 из 16 участников дискуссии так или иначе затронули проблему модернизации. Поставлено три вопроса: специфика российской модернизации, критерии ее успешности и почему в России модернизация привела к революции.

В “Социальной истории России” я показал: процесс модернизации в период империи проходил по европейскому эталону. Согласно ему, существенные признаки модернизма состоят в следующем: (1) возникновение современной личности, которая воспринимает изменения как норму, гражданские и политические права — как атрибут человека, рыночную экономику и частную собственность — как необходимые условия, обеспечивающие нормальное функционирование общества и государства на основе разума и науки; (2) утверждение светской системы ценностей; (3) малая демократическая семья; (4) индустриальный и урбанистический образ жизни; (5) гражданское общество; (6) правовое государство; (7) полная централизация и интеграция политической, экономической и культурной сфер общества на единых основаниях: верховенстве закона, открытости, гласности, публичности и конкуренции; (8) рыночная экономика, основанная на конкуренции и частной собственности; (9) складывание нации не только на основе языка, религии, культуры и территории, но и как совокупности людей, объединенных согласно их воле, идентифицирующих себя с целым и осознающих свое единство{68}. Этот нормальный исторический маршрут все же отличался особенностями, не носившими принципиальный характер: в российском обществе в течение XVIII — начала XX в. росла социальная и культурная фрагментация; социальные изменения происходили сравнительно с другими европейскими странами асинхронно; степень охвата России новыми социальными, экономическими, культурными и политическими процессами была меньше. Своеобразие обусловливалось поздним вступлением России в процесс модернизации, непрерывной колонизацией и асимметричной европеизацией различных социальных групп и этносов. К 1917 г. российское общество не соответствовало в полной мере ни одному из перечисленных критериев современного общества. Мне очень приятно констатировать: с этой оценкой согласился ведущий эксперт по проблемам модернизации в современной российской историографии И. В. Побережников. Он обоснованно назвал российский вариант развития фигурационной модернизацией, поскольку он совмещает внутренние ритмы развития и трансформации под воздействием западноевропейских стран.

Следуя классикам теории модернизации{69}, в качестве главного критерия ее успешности я принимаю улучшение условий жизни. Поскольку российская модернизация привела к росту благосостояния населения, ее следует признать успешной, несмотря на все издержки. Почему же успешная в целом модернизация прервалась революцией? В модернизации, даже успешной, заключено множество подводных камней, проблем и опасностей для социума. Модернизация требует больших издержек и даже жертв, что ведет к лишениям и испытаниям для отдельных сегментов населения и не приносит равномерного благополучия сразу и всем. Процесс не всегда устойчив, чреват сбоями и откатами назад. “Осовременивание” различных сфер общественного организма осуществляется асинхронно, порой одних за счет других, приводя к противоречиям, напряженности, несоответствиям между ними. В ходе модернизации возникает дисгармония между культурными, политическими и экономическими ценностями и приоритетами, разделяемыми разными социальными группами. В многоэтнических странах модернизация способствует обострению национального вопроса. Все это имеет одно почти фатальное следствие — увеличение социальной напряженности и конфликтности в обществе. Причем, как ни парадоксально, чем быстрее и успешнее идет модернизация, тем, как правило, выше конфликтность. Например, существует прямая связь между быстрым экономическим ростом и политической нестабильностью. Революции с наибольшей вероятностью вспыхивают после продолжительного периода социальных и экономических улучшений, за которым следует период резкого ухудшения условий жизни. Переход от абсолютизма к конституционной государственности может быть мирным, если старая правящая элита поддерживает и реализует на практике модернистский проект, или насильственным, революционным, если она упорно цепляется за прошлое, не изменяется, не сотрудничает и не идет на компромисс с контрэлитой{70}.

Россия не стала исключением. Модернизация протекала неравномерно, в различной степени охватывая экономические, социальные, этнические, территориальные сегменты общества, город больше, чем деревню, промышленность больше, чем сельское хозяйство. Наблюдались побочные разрушительные последствия в форме роста социальной напряженности, девиантности, насилия, преступности и т. д. На этой основе возникали серьезные противоречия и конфликты между отраслями производства, социальными слоями, территориальными и национальными сообществами. “Рост экономики мог стать дестабилизирующим фактором даже в большей степени, чем стагнация, так как мог вызвать изменения в ожиданиях, образцах потребления, социальных отношениях и политической культуре, которые подрывали традиционные устои старого режима”, — справедливо указывает Фриз. “Если бедность плодит голодных, то улучшения вызывают более высокие ожидания”, — напоминает нам Я. Коцонис максиму А. Токвиля из его сочинения об истоках Французской революции. Военные трудности после длительного периода повышения благосостояния также послужили важным фактором революции.

Таким образом, именно высокие темпы и успехи модернизации создавали новые противоречия, порождали новые проблемы, вызывали временные и локальные кризисы, которые при неблагоприятных обстоятельствах перерастали в большие, а при благоприятных могли бы благополучно разрешиться{71}. Революции на фоне бесспорных успехов модернизации — один из главных и принципиальных выводов книги. Он подтверждает адекватность теории модернизации при объяснении как истории России в период империи, так и происхождения русских революций. Такие же в принципе последствия модернизации наблюдались и в других странах.

В целом я вижу консенсус между дискуссантами в объяснении того, почему в России модернизация привела к революции. Все отметили побочные негативные эффекты модернизации, но не все связали их с революцией, рассматривая их только как аргументы против моего положения об успешности модернизации. Как видим, на самом деле противоречия нет. Общество, находящееся в процессе трансформации от традиционализма к современности, является хрупкой структурой вследствие болезненности перестройки и роста напряженности и конфликтности. Серьезные испытания переносятся с трудом и при перенапряжении сил возможна революция как откат в прошлое или как прыжок в будущее. Таким невыносимым испытанием и стала Первая мировая война — к этому все более склоняются как российские, так и зарубежные ученые.

4. Системный кризис в позднеимперской России

Немало возражений вызвало отрицание системного кризиса в позднеимперской России. Отчасти это связано с отсутствием его общепринятого определения. Во избежание кривотолков, я дал четкую интерпретацию понятия и в тексте, и в глоссарии{72}. И, например, И. В. Поткина в своем комментарии совершенно правильно поняла мое определение, что говорит о его ясности. Системный кризис означает такое состояние социума, взятого в совокупности и взаимодействии всех структур и институтов, когда его функционирование становится сначала затруднительным, а затем и невозможным; структуры и институты социума не только не способны адекватно реагировать на вызовы современности, но и не могут преодолеть кризис на основе собственных ресурсов. Исходя из этого определения, я и вел дискуссию в книге.

Во-первых, я привел неопровержимые данные об успехах страны: темпы роста российской экономики являлись одними из самых высоких в Европе; валовой национальный продукт на душу населения, продолжительность жизни и грамотность увеличивались; благосостояние росло; государственность совершенствовалась; гражданское общество формировалось, а наука, литература и искусство давали образцы мирового значения. Среди перечисленных достижений принципиальным аргументом я считаю повышение благосостояния россиян, так как теория модернизации, на которую я ориентируюсь, считает это критерием успешности модернизации. При этом я не утверждаю, что Россия стала государством всеобщего благоденствия, а говорю лишь о позитивной тенденции в ее развитии.

Во-вторых, думский режим проявил жизнеспособность. Правительственная политика, направленная на постепенное изживание пережитков общинных и крепостнических отношений, на рост грамотности, установление равных гражданских прав для всех, развитие самоуправления и гражданского общества, по целям и средствам приближалась к оптимальной. В противовес ей оппозиция настаивала на немедленных радикальных реформах, как минимум аналогичных проведенным на Западе: для крестьян — экспроприация частновладельческих земель, для рабочих — высокая зарплата, 8-часовой рабочий день и полный социальный пакет, для всех этносов — полное национальное равноправие, для всех граждан — ликвидация социального, экономического и политического неравенства. При имевшихся в то время экономических и финансовых ресурсах, низкой культуре населения, невысокой производительности труда пытаться решить проблемы быстро, как настаивала оппозиция, было бы авантюрой — советский эксперимент это с очевидностью доказал. Поэтому, за немногими исключениями, правительство проявляло крайнюю осторожность, реформируя только то, что нельзя не изменить, откладывая отдельные реформы, до которых огромное большинство населения еще не доросло, а временами даже отступая от уже проведенных, если они обгоняли общественные потребности и возможности. Сказанное не означает, что верховная власть и правящий класс не совершали ошибок, но революции порождались ошибками всех политических акторов, а не только тех, кто стоял у власти.

Какие же контраргументы приводят оппоненты? Никаких — только спекуляции: малоубедительно, не верится, сомнительно и т. п. Типичный пример дает П. П. Щербинин: “Одно из принципиальных положений Миронова об отсутствии в России в начале XX в. всеобщего, системного кризиса самодержавия представляется мне малоубедительным. <…> Как игнорировать источники, свидетельствовавшие о явно кризисных явлениях, политическом бесправии, полицейском произволе. <…> Откуда пошли бунтарские проявления, рост протестных настроений, радикализм самых широких слоев в 1917 г.?” Моего подробного объяснения этих противоречий{73} оппонент не замечает, а скорее всего, просто не знает.

5. Предпосылки и причины революции

Н. А. Иванова, Т. Г. Леонтьева и П. П. Щербинин по существу сводят мое объяснение происхождения революции к умелому пиару оппозиции. Это не так. По моему мнению, в России начала XX в. реально существовали острые социальные, экономические, национальные, политические и культурные проблемы. Эти проблемы являлись предпосылками, или предварительными условиями, революции. К ним следует отнести и военные поражения. Но у всякой революции есть также и причины, т. е. обстоятельства, непосредственно ее порождающие. Непосредственная причина революций заключалась в борьбе за власть между разными группами элит: контрэлита в лице лидеров либерально-радикальной общественности хотела сама руководить модернизационным процессом и на революционной волне отнять власть у старой элиты. Именно она создала в стране атмосферу экономического и политического кризиса, подготовила почву для революции и вывела народ на улицы в решающий момент, воспользовавшись недовольством, вызванным вышеперечисленными проблемами, усугубленными бедствиями войны. Хорошо известно: степень недовольства умелой пропагандой можно дозировать — то разжигать до крайней степени, то понижать. И здесь необходимо учитывать важность фактора, долгое время остававшегося в тени — мощные и удачные PR-кампании со стороны оппозиции. Оппозиция в полной мере воспользовалась недовольством всех слоев населения в своих политических целях. PR-кампании явились мощным средством, с помощью которого оппозиция искусственно заостряла внимание общества на реально существовавших проблемах, преувеличивала их важность и, самое главное, предлагала быстрое и легкое их решение — свергнуть монархию и привести к власти оппозицию. С точки зрения манипулирования массовым сознанием и поведением и с точки зрения высокой организации и активного вмешательства внешних сил, революции начала XX в. мало отличались от произошедших в конце XX — начале XXI в. на постсоветском пространстве так называемых “бархатных” революций. Все их трудно называть стихийными. Однако по своим последствиям, масштабу, идеологии, целям российские революции — настоящие великие революции: они стремились перестроить мир на новых принципах, оказавшихся, как показал опыт, утопическими и даже опасными при их воплощении в жизнь.

Г. Фриз и Я. Коцонис совершенно правы, когда говорят: политический контекст революции является реальностью сам по себе, для понимания ее происхождения важно учитывать не только то, что было на самом деле, а как это воспринимали и что об этом думали общественность и народ. Обоснованию последнего тезиса посвящена целая глава “Современники о благосостоянии населения”, и сделано это, по мнению Я. Коцониса, убедительно: “Мы, возможно, приближаемся к новому и более убедительному объяснению краха самодержавия благодаря осознанию рассогласования между объективно существующей реальностью и ее политическими интерпретациями, которое Миронов эффективно обрисовал”. Факт расхождения между жизнью и ее отражением в головах современников и историков получает признание в современной зарубежной историографии{74}.

Только по недоразумению можно считать меня сторонником теории заговора в февральских событиях (А. А. Куренышев). Заговор и подготовка революции — совершенно разные вещи. Опираясь на новые данные С. В. Куликова, я предполагаю: февральские события готовились, в том числе посредством подогревания недовольства и раздражения, провоцирования протестов, мобилизации неудовлетворенных режимом и организации массовых выступлений. Борьба за власть как движущая сила октябрьских событий, их тщательная подготовка и организация большевиками ни у кого не вызывают сомнения, при этом лишь немногие историки считают большевиков заговорщиками. Обвинение меня в “снобистски-высокомерном отношении к народным массам” свидетельствует о незнакомстве А. А. Куренышева с моими работами и о невнимательном чтении обсуждаемой книги. Об этом же говорит и его утверждение, будто я “обвиняю участников освободительного движения в беспринципной жажде власти”. Красной нитью в книге проходит мысль: стремление к власти у оппозиции было принципиальным, т. е. основанным на идейных соображениях и уверенности в своей силе и правоте. Хотя беспринципных политиканов тоже хватало, и не стоит закрывать на это глаза. Верно замечено: “Мы знаем множество революционеров, пылавших ненавистью, но отнюдь не любовью: их ненависть к тирании слишком часто оказывалась завистью неудавшихся тиранов к удавшимся”{75}.

Согласен с И. В. Поткиной и другими коллегами (О. Н. Катионовым, Я. Коцонисом, Г. Фризом): причины революции действительно требуют дальнейшего исследования. Свой вклад в это я вижу лишь в следующем: (а) доказал несостоятельность наиболее распространенного объяснения революции, сводящегося к системному кризису и пауперизации населения, (б) показал причинно-следственную связь между успешной модернизацией в России, как и везде в мире, с ростом социального напряжения и протестных движений в обществе, подчеркнув необходимость обратить более пристальное внимание на политический аспект проблемы, включая и коллективную психологию[14].

6. Гражданское общество

Вызвала возражения моя интерпретация успехов развития гражданского общества и его роли в русских революциях (В. П. Булдаков, Н. А. Иванова, И. В. Михайлов, П. П. Щербинин). В последние 10 лет российские и зарубежные историки накопили богатый материал, убедительно доказывающий: генезис гражданского общества относится к последней трети XVIII в., когда появились первые добровольные общественные организации, общественное мнение и достаточно свободная пресса, а в начале XX в. налицо имелись его основные элементы{76}. Речь идет не о наличии в стране гражданского общества, а лишь о том, что оно постепенно развивалось, благодаря чему в начале XX в. сформировались его основные элементы. Действовали конституция, всероссийское представительное учреждение, институты городского и губернского самоуправления, независимый суд; население обрело гражданские и политические права. Сложился механизм принятия политических решений, в котором участвовали представители общества, функционировали достаточно свободная пресса, общественное мнение, политические партии, тысячи общественных организаций. При этом, вопреки мнению Н. А. Ивановой, ядром гражданского общества, его хребтом, организационной основой являлись именно добровольные ассоциации и, вопреки мнению П. П. Щербинина, контроль государства за их деятельностью — общемировая практика, а не свидетельство слабости российских обществ{77}.

Утверждения П. П. Щербинина: “проявления общественной самореализации и деятельности общественных организаций в столицах и провинции кардинально отличались”; в провинции отсутствовала свободная пресса, не было развитого общественного мнения, политических партий; провинциальная бюрократия не давала добровольным ассоциациям проявлять общественную инициативу — не соответствуют действительности. Сравним столицы и Тамбов, откуда родом П. П. Щербинин.

Добровольные общества распределялись по стране достаточно равномерно в соответствии с относительной численностью населения. Например, число благотворительных обществ в 48 губернских городах Европейской России на 1898 г. равнялось 1662, из них в Петербурге — 355 (21,4% всех обществ), в Москве — 259 (15,6%), в Тамбове — 13 (0,8%). Но и население губернских городов распределялось похожим образом: в Петербурге — 1265 тыс. (22,1%), Москве — 1039 тыс. (18,2%), Тамбове 48 тыс. (0,8%){78}, следовательно, по числу благотворительных обществ на 1000 человек городского населения Тамбов даже опережал столицы. В отношении кооперативов на 1000 человек населения Тамбовская губерния отставала от столичных, но незначительно. Число кооперативов в 50 губерниях на 1913 г. составляло 19 265, в том числе в С.-Петербургской губернии 523 (2,7% от всех кооперативов), в Московской — 414 (2,1%), Тамбовской — 347 (1,8%), а доля губерний в населении равнялась соответственно 2,5% (3137 тыс.), 2,8% (3591 тыс.) и 2,8% (3530 тыс.){79}. То же следует сказать о всех видах добровольных ассоциаций (религиозных, студенческих, профсоюзных, клубов и т. п.), число которых накануне Первой мировой войны в 50 губерниях Европейской России превысило 54 тыс.: свыше 19 тыс. церковно-приходских попечительств (1902 г.), 13 тыс. кредитных и ссудно-сберегательных товариществ, 10 тыс. потребительских кооперативов, 5,8 тыс. сельскохозяйственных обществ, около 5 тыс. благотворительных обществ (4958 в 1898 г.) и сотни ассоциаций другой специализации, объединявших миллионы человек — только кооперативы всех видов охватывали около 11 млн. членов{80}. За время войны число добровольных организаций, если ориентироваться на увеличение количества кооперативов до 63-64 тыс., существенно возросло, охватив до половины всего населения страны{81}. Если даже количество ассоциаций других видов осталось прежним, то все равно их общее число превысило 90 тыс.{82}

Известный эксперт по данной проблеме, А. С. Туманова (П. П. Щербинин по ошибке зачисляет ее вместе с американским историком Дж. Брэдли в свои сторонники) на самом деле утверждает: “методы грубого вмешательства в общественную жизнь не были определяющими чертами стиля руководства губернаторов изучаемого периода”, “признание отдельных позитивных сторон организованной самодеятельности общества было характерно даже для самых консервативно настроенных губернаторов дореволюционной России”{83}. В Тамбове на рубеже XIX-XX вв. действовало 69 ассоциаций численностью от нескольких десятков до тысячи членов, проводивших довольно активную общественную работу. Местная коронная власть чутко реагировала на требования местного общества, а если этого не делала, то лишалась должностей. Под давлением общественного мнения правительство отрешило от должности тамбовского губернатора Н. П. Муратова и перевело его в Курскую губернию, где он вновь вступил в конфликт с местным обществом, который закончился аналогичным образом. Что касается контроля со стороны властей за деятельностью общественности, то, по мнению А. С. Тумановой, это было необходимо ради сохранения социального порядка: “Учитывая неподготовленность российского общества к демократии, подтвердившуюся всем ходом исторических событий накануне и после Октября 1917 г., следует признать, что общественная самодеятельность не могла быть совершенно свободной от государства, и неконтролируемый процесс создания и деятельности общественных организаций таил в себе немалую опасность”{84}.[15]

7. Соображения отдельных авторов

Перехожу к ответам на соображения отдельных авторов.

М. А. Давыдов привел, на мой взгляд, неоспоримые аргументы в пользу тезиса о постепенном повышении уровня жизни в пореформенной России. Основываясь на транспортной статистике, он пришел к следующим выводам.

Данные ЦСК и земств преуменьшали размеры сборов хлебов, поскольку так или иначе основывались на опросах крестьян, заинтересованных в их занижении.

“Голодный экспорт” — миф. Соотношение внутреннего и внешнего хлебных рынков в XX в. изменилось в пользу внутреннего. Экспорт хлеба из России увеличивался в конце XIX — начале XX в. прежде всего за счет лишь семи губерний степной полосы, дававших в сумме 82% прироста вывозных перевозок всех хлебных грузов. Эти данные являются также ответом на мнение М. Д. Карпачева о существовании “голодного экспорта”.

Общая сумма доходов по ведомству Главного Управления неокладных сборов и казенной продажи питей лишь за 1903-1913 гг. возросла в 1,7 раза; все возраставшая величина перевозок важных потребительских товаров, не являющихся предметами роскоши, свидетельствуют о повышении уровня жизни.

Либеральная часть русской интеллигенции сыграла “фатально-провокационную роль в российской истории”. Народническо-марксистские построения, господствующие в научной и общественной мысли в пореформенное время, не соответствовали реальности. Пока мы их не преодолеем, на какой-либо прогресс в изучении социально-экономической истории Российской империи рассчитывать не приходится.

А. А. Куренышев ставит интересный вопрос: куда шли вырученные от продажи русского зерна деньги? Доставалась ли хоть малая толика их крестьянам? Отношение местных цен, по которым крестьяне продавали хлеб, к экспортной цене показывает минимальную долю крестьян в вырученных от продажи зерна денег. В 1901-1914 гг. при продаже ржи доля крестьян составляла 85%, пшеницы — 88%, и овса — 76% (табл. 5).

Таблица 5

Разница между экспортными и местными ценами
в Центрально-черноземном районе в 1901-1914 гг.{85}

  1901-1905 гг. 1906-1910 гг. 1910 г. 1911 г. 1912 г. 1913 г. 1914 г.
Рожь: отношение местных цен к экспортным, % 78,8 88,2 78,8 83,6 88,1 88,8 90,2
Местная, коп. за пуд 58,4 84,8 64,0 74,0 86,0 76,0 84,0
Петербург, коп. за пуд 77,9 101,6 87,4 94,7 104,5 91,7 99,9
Одесса, коп. за пуд 70,4 90,6 75,0 82,4 90,8 79,4 86,4
Пшеница: отношение местных цен к экспортным, % 83,7 89,7 83,9 99,2 90,3 84,8 91,5
Местная, коп. за пуд 80,2 104,8 94,0 110,0 110,0 97,0 101,0
Рига, коп. за пуд 95,8 116,5 113,4 112,9 123,8 115,9 108,2
Одесса, коп. за пуд   117,1 110,7 108,9 119,9 112,8 112,6
Овес: отношение местных цен к экспортным, % 71,0 79,4 76,7 75,6 79,0 75,0 83,1
Местная, коп. за пуд 53,2 64,8 49,0 64,0 82,0 66,0 75,0
Петербург, коп. за пуд 76,2 80,8 59,1 87,1 105,1 86,3 94,9
Рига, коп. за пуд 73,7 82,4 68,6 82,2 102,6 89,6 85,6

Учитывая дороговизну провоза от мест производства к портам, прибыль хлеботорговцев следует считать скромной. Львиная доля выгоды от торговли зерном, вопреки широко бытующим представлениям, шла производителям хлеба. Доходы же от русского экспорта хлеба шли преимущественно на нужды индустриализации. Например, в 1907 г. было вывезено хлеба на 431 млн. руб., а ввезено жизненных припасов на 202 млн. Среди последних преобладали товары широкого потребления: чай — на 76,6 мл., зерно и мука (вместе с рисом) — на 28,6 млн., рыба — на 31,1 млн., овощи и фрукты — на 20,9 млн. и т. п. Ввезено машин и оборудования на 69 млн., в т. ч. сельскохозяйственных машин на 18,4 млн. руб. Таким образом, российский импорт состоял на 23,8% из жизненных припасов — это в основном продукты, не производимые в России, на 0,6% — из скота, на 47,6% — из сырых и полуобработанных материалов (металлы, волокно, уголь, кокс, каучук и т. п.), предназначенные для нужд промышленности, и на 28% — из фабрично-заводских и ремесленных изделий, среди которых доля предметов роскоши (ювелирные изделия, экипажи, часы, галантерея и пр.) равнялась лишь 5%{86}.

П. П. Щербинин как будто понимает целесообразность макро- и микроисторических исследований, но большая часть его заметок содержит упреки в том, что в моем макроисследовании не проведены микроисследования, касающиеся военной повседневности. В моем случае военная повседневность выходит за рамки моей книги. В. Б. Жиромская правильно отметила: “войны и их негативные последствия рассматриваются как основное бедствие российского населения”; последствия войны могут оцениваться как в микро-, так и в макроисследовании; это большая и серьезная проблема, заслуживающая специального изучения. Она также верно заметила: не только войны сотрясали нашу страну, и даже при анализе демографических потерь в первую очередь следует уделять внимание политическим и социально-экономическим катаклизмам. П. П. Щербинин, похоже, ничего не хочет видеть и понимать, кроме военного фактора в истории. Это до боли напоминает известную с античных времен притчу о сапожнике и художнике, поэтично рассказанную нам А. С. Пушкиным{87}.

П. П. Щербинин утверждает: приведенные мной данные не позволяют оценить влияние войн на динамику биостатуса податного населения. Я оценил бремя воинской повинности посредством числа мужчин и работников, призванных в армию, перевел натуральную повинность на душу населения в деньги и в пуды ржи, определил долю воинской повинности в общей сумме денежных и натуральных платежей, наконец, учел военные потери, и все это в динамике по десятилетиям. Кроме того, я принял во внимание приобретения России, полученные благодаря войнам — прекращение татарских набегов и угона русских в рабство, обеспеченность границ и возможность колонизации в южном направлении и др. Если критик знает другие способы оценки влияния войны на благосостояние в масштабах страны за двести лет, пусть о них расскажет и применит на практике.

П. П. Щербинин упрекает меня также в том, что “десятки работ региональных историков”, в которых рассматривались “показатели роста рекрутов, процент военного брака и другие показатели призыва в армию, не были привлечены”. В качестве примера указывает на кандидатские диссертации Ф.Н. Иванова и Л.Е. Вакуловой. Знаком с этими диссертациями — теперь Интернет дает такую возможность. Хорошие работы. Однако авторы изучали не уровень жизни и не биостатус новобранцев, а государственную политику, подготовку и проведение наборов, местную специфику в раскладке рекрутской повинности, результаты наборов, воздействие повинности на население. Смотрел и другие работы по рекрутской повинности, но и в них не нашел искомых мною сведений. Не все исследования о воинской повинности имеют отношение к уровню жизни и революциям в России, и “десятки работ региональных историков” о рекрутской повинности, к сожалению, мне при решении моей проблемы не пригодились.

М. Д. Карпачев совершенно резонно замечает: позитивная динамика в повышении благосостояния имела региональную специфику, и эти особенности необходимо тщательно прояснить и объяснить. Тешу себя надеждой, что начало этому положено в моей книге. Динамика уровня жизни оценивалась не только по России в целом, но и по регионам (7-я глава), а в приложениях 4 и 5 приведены данные об изменении среднего роста новобранцев 1853-1892 годов рождения в губерниях и губернских городах. М. Д. Карпачев также прав, когда говорит об экспорте за границу не только избытков, но иногда и насущного хлеба. Однако это не подрывает, как ему кажется, мнение о несостоятельности идеи “голодного экспорта”. Согласно законам рыночной экономики, если бы экспорт запретили и хлеб оставался в России, бедные люди все равно не могли бы его купить, а через непродолжительное время посевы и сборы хлебов сократились бы, приведя спрос и предложение в соответствие.

Не могу согласиться с М. Д. Карпачевым и в том, что я “фактически ничего не сказал о сокращении душевого земельного обеспечения крестьянства в пореформенную эпоху”. В 7-й главе дана математико-статистическая оценка влияния земельного надела на погубернскую вариацию уровня жизни, смертности и воинского брака на середину и конец XIX в. Анализ показал: роль надела в течение второй половины века увеличилась более чем в 2 раза; надел стал третьим по важности фактором, обусловливая вариацию уровня жизни на 31%.{88} В Приложении 2 приведены сведения о душевых наделах по губерниям в 1860 г., но для конца XIX в. я отдал предпочтение плотности населения. Теперь думаю, не помешало бы привести данные и о наделах.

Пожалуй, только О. Н. Катионов и И. В. Поткина оценили мои историографические усилия и отметили важность историографической главы и полноту учтенной литературы по отдельным проблемам. Написание подробной историографии проблемы, к сожалению, выходит из практики, оставаясь уделом только диссертаций.

Ряд замечаний под флагом борьбы с “субъективными бездоказательными авторскими суждениями” сделала Н. А. Иванова. Мои соображения, конечно, субъективны, как и соображения Н. А. Ивановой и любого историка. Однако бездоказательными их можно назвать только в том случае, если не читать монографию. Утверждаю: все мои важные выводы сделаны доказательно — у меня аллергия к научным рассуждениям, не подтвержденным эмпирически, а также к рассуждениям, в принципе не поддающимся верификации. В книге я обсуждаю только те проблемы, которые покоятся на строгой эмпирической базе. Поэтому в сделанных выводах лично я уверен. Сознаю, мои аргументы убеждают не всех, и, разумеется, с ними можно спорить. Но хотелось бы, чтобы сомнения в моих выводах также подкреплялись эмпирически, причем основываясь не на иллюстрациях, а на массовых данных, ибо иллюстрации не являются доказательствами.

Могли ли крестьяне воздействовать на интеллигенцию и коронную администрацию? Н. А. Иванова заявляет решительное нет. Этот взгляд до сих пор широко бытует среди историков, и оспаривают его преимущественно наши западные коллеги, менее отягощенные стереотипами. Но их выводы попросту игнорируются. Много сил отдал Я. Коцонис на опровержение этого тезиса{89}. К аналогичному выводу пришел А. Джонс: крестьяне использовали власть и интеллигенцию в своих интересах — через интеллигенцию пытались влиять на власть, а действия властей использовали, чтобы влиять на интеллигенцию. Они добивались от властей уступок, а от интеллигенции — постоянного роста внимания к своим чаяниям, потребностям и нуждам{90}. Дж. Бербанк, Дж. Бёрдс, М. Вернер, К. Годэн, Д. Мун, Ф. Шедьюи и другие убедительно показали: крестьяне не находились в состоянии пассивного сопротивления государству; они воздействовали на него; в пореформенное время между ними и государством существовало взаимодействие на почве закона и в рамках административной структуры{91}. Крестьяне оказывали давление на власти разными способами — жалобами, недоимками, бунтами, являвшимися моментами истины для власть предержащих{92}. Важным средством воздействия служило преуменьшение своего достатка, искажение сельскохозяйственной статистики. Преуменьшая урожайность и величину посевов (в совокупности примерно на 14-20%) и поголовье своего скота (примерно на 50%){93}, крестьяне склоняли интеллигенцию и власти к мысли, что их положение хуже, чем было на самом деле. Убедительные доказательства этого приведены в недавней монографии М. А. Давыдова{94}. Таким образом, мой вывод о воздействии крестьян на интеллигенцию и коронную администрацию находит эмпирическое подтверждение в массовых источниках, а вот возражения Н. А. Ивановой являются бездоказательными.

По мнению Н. А. Ивановой, мои группировки крестьянских хозяйств неверны, поскольку AM. Анфимов и Л. М. Горюшкин делали их по-другому. Но кто доказал, что группировки указанных уважаемых авторов — самые правильные. Многие исследователи с ними не согласны. Общепризнано: самым надежным критерием для имущественной идентификации крестьянских хозяйств является доход, но сведений о нем недостаточно. Все остальные классификации почти одинаково уязвимы. Мои выводы о степени расслоения крестьянства опираются на основательную эмпирическую базу и обоснованы в других моих работах{95}. И в данном случае обвинения критика беспочвенны.

Вызвала возражение Н. А. Ивановой моя оценка положения петербургских рабочих как типичного для страны в целом, “якобы вследствие существования всероссийского рынка в России с середины XVIII в.” Здесь смешано три проблемы — типичность положения петербургских рабочих, согласованность в изменении зарплаты в столицах и провинции и существование единого внутреннего рынка. Что касается типичности, то речь идет о динамике зарплаты, а не ее уровне. Согласованность изменения зарплаты в Петербурге и провинции доказывается в специальном параграфе{96}, и оппонент не привела ни одного контраргумента. Мнения историков о времени становления единого всероссийского рынка разделились и до сих пор в сообществе историков нет консенсуса относительно того, кто прав. Безапелляционный вердикт, выносимый Н. А. Ивановой, никогда не изучавшей этого вопроса, несомненно, говорит только о ее неординарной отваге.

Низкий размер народного дохода на душу населения в России по сравнению с самыми развитыми странами говорит не о стагнации или падении уровня жизни в стране, как полагает Н. А. Иванова, а о том, что россияне, несмотря на прогресс, не успели еще стать богатыми, о чем я прямо и заявляю: “Во избежание недоразумений и неверных толкований этого вывода (о повышении уровня жизни. — Б.М.), подчеркну: из моих расчетов не следует, что широкие массы российского населения, прежде всего крестьянство, в пореформенное время благоденствовали или даже жили зажиточно. Они жили по-прежнему небогато, как, впрочем, и большинство населения других европейских стран, уступая лишь наиболее развитым из них. Но уровень их жизни, несмотря на циклические колебания, имел позитивную тенденцию — медленно, но верно увеличиваться, обусловливаясь общей благоприятной экономической ситуацией в стране”{97}.

“Отказывая русским революциям в объективной основе, Миронов по существу выводит эти революции за рамки мировых закономерностей, хотя постоянно подчеркивает, что Россия шла вровень со странами Запада”, — полагает Н. А. Иванова. Но и здесь она сильно ошибается. Критик исходит из понимания объективной основы революции с марксистско-ленинской точки зрения, как сугубо экономической. Между тем политическая борьба, поражения в войне, оппозиционная деятельность интеллигенции — тоже объективные факторы. Моя концепция направлена против ленинского понимания причин революции, а не против отсутствия ее предпосылок. И в этом новом понимании русские революции очень напоминают революции в других странах, в том числе Великую Французскую революцию, о чем говорится в книге{98} и в полемических заметках С. В. Куликова.

Н. А. Иванова утверждает: “Миронов игнорирует то обстоятельство, что Россия и (западноевропейские. — Б.М.) страны находились на различных ступенях исторического развития”. Между тем, думаю и пишу, что Россия живет в другом часовом поясе. Доказательству и объяснению отставания России посвящена книга “Социальная история”, известная критику{99}.

К сожалению, у меня нет возможности продолжать дискуссию с уважаемым оппонентом. Но предполагаю: приведенных примеров достаточно, чтобы сделать правильное заключение о том, чьи суждения доказательнее.

Благодарен С. В. Куликову за поддержку моего тезиса, согласно которому императорская Россия являлась нормальной европейской страной, а не утконосом; как он изящно выразился: “Миронов открыл новую “старую” Россию”. Мне самому идея нормальности в отличие от идеи уникальности нравится: это создает возможность для извлечения уроков из опыта других европейских стран, идти с ними в ногу, да и им служить иногда примером. Эта точка зрения находит все большую поддержку и в зарубежной историографии{100}. Согласен с С. В. Куликовым: “любая революция — хорошо отрежиссированный спектакль”. Добавил бы только — победившая революция, так как неуспешная революция — это, как правило, плохо отрежиссированный спектакль.

Мне лестно, что И. В. Поткина высоко оценила междисциплинарный характер, системность, фундированность моего исследования и самостоятельность моего анализа. Действительно, без этих составляющих создать подобную книгу невозможно. Абсолютно согласен с ней: без длинных динамических рядов социально-экономическая история России останется неполноценной. Мне известны пять рядов за двести с лишним лет — рост российских мужчин, цены в Петербурге, хлебные цены в России, население и обороты внешней торговли. Три первых динамических ряда построены мною и представлены в книге. Их создание потребовало огромных усилий. Было бы замечательно, если бы каждый историк социально-экономического профиля оставлял после себя хотя бы один длинный динамический ряд.

8. “Он ловит звуки одобренья не в сладком ропоте хвалы”

Не имею привычки отвечать на отзывы, пышущие недоброжелательностью и злостью, наполненные беспочвенными обвинениями. Но, к моему сожалению, сейчас невозможно уклониться от ответа: читатель может понять это как неспособность защититься. В. П. Булдаков уже совершенно несправедливо укоряет меня: якобы я не ответил на критику В. Л. Дьячкова и С. А. Нефедова{101}.

В. П. Булдаков: “дикие крики озлобленья”

Десять лет назад В. П. Булдаков принял участие в “круглом столе” “Российской истории” по моей предыдущей книге “Социальная история”. Тогда он наговорил много комплиментов: “Значение книги, автор которой выступил с открытым забралом, думается, в том и состоит, что она открывает путь к преодолению основных наших заблуждений относительно российского прошлого”{102}. Он опубликовал две рецензии, также высоко оценивших мой труд. Но отношение к новой монографии у В. П. Булдакова резко негативное. Он обвиняет меня в “биологическом детерминизме”, утверждает: монография не имеет никакого отношения к истории (впрочем, как и все мои клиометрические работы). Более того, он назвал мои “антропометрические приемы аморальными”?! Что же случилось? Почему книга, являющаяся продолжением “Социальной истории”, можно сказать, третьим ее томом, и написанная в том же ключе — с клиометрическими расчетами, с использованием антропометрических данных, с принципиально теми же выводами, привела критика в такое негодование?

Может быть, в течение последних десяти лет у В. П. Булдакова изменились исторические взгляды и моральные принципы? Про последние не знаю, но относительно исторических взглядов в предисловии ко 2-му изданию книги “Красная смута” он прямо говорит: “Конечно, за прошедшие годы (с 1997 г. — Б.М.) мои взгляды претерпели изменения — иначе не бывает. Но, выпуская вдвое разбухшую книгу под старым названием, хотелось бы подчеркнуть, что они скорее усложнились, нежели принципиально изменились”{103}. Действительно, если сравнивать два издания, не видно различий в концепции. Если суммировать выводы В. П. Булдакова относительно проблем, затронутых в моей книге “Благосостояние”, — предпосылок и причин революции 1917 г., то они остались прежними и сводятся к следующему (признаюсь, сделать это можно весьма приблизительно по причине сумбурности и смутности его мысли, вычурности языка, чрезмерно и намеренно усложненного изложения, весьма своеобразного понимания значения некоторых слов и многословия — подробнее об этом ниже).

“Смута” имела объективные предпосылки: “неспособность обеспечить армию современным вооружением, слабость государственных финансов, ненадежность самой армии”{104}.

В основе смуты лежали традиционалистские реакции на модернизационные процессы, бунт против закрепощения государством “человеческого естества”. “Суть русской революции — в людской архаике”{105}.

“Отсутствие общества превращало всякую назревшую революцию (и даже реформу) в “бессмысленную и беспощадную” смуту”{106}.

Смуту подготовила интеллигенция{107}.

Борьба за власть — движущая сила русских революционеров{108}.

“Ключевым событием уходящего столетия явилась Первая мировая война, все последующие коллизии, в первую очередь “красную смуту”, можно отнести к числу ее непосредственных или отдаленных, видимых или скрытых последствий”{109}.

Война привела к системному кризису, а за ним последовал организационный коллапс{110}.

Государство проиграло информационную войну с оппозицией{111}.

Самодержавие утратило легитимность, в силу того что два главных условия легитимности власти — мудрое правление, ощутимое через рост всеобщего достатка, и умение победить врага на войне, не соблюдались. Потребности “примитивного человеческого естества” не удовлетворялись. “Фигура самодержца перестала внушать трепет и смирение”{112}.

Смуту совершил народ, “люди с ружьем”, а не заговорщики-самоучки”{113}. В силу архаичности сознания, преобладания инстинктивных форм поведения и нецивилизованности крестьян, двигали народом инстинкты, страсти, аффекты, поэтому революционные выступления следует считать стихийным бунтом{114}.

“Русская революция была связана с феноменом “омоложения” населения — это пошатнуло веру в патерналистскую государственность”{115}.

Различия в выводах между мной и В. П. Булдаковым можно свести к следующим пунктам. Во-первых, он сводит революционное движение к стихийному народному бунту и психозу; а я полагаю: революцию совершил народ, но организовала и подвигла его на это интеллигенция и сплоченная и законспирированная оппозиция. Во-вторых, я не считаю, что последние 300 лет (т. е. вплоть до настоящего времени) Россия находится в состоянии перманентного кризиса и призрак смуты — неотъемлемая черта ее исторического развития; не согласен, что “государство было не в состоянии осуществлять ни планомерное “дисциплинирующее” насилие, ни образовательный “культурный” диктат, но в то же время препятствовало естественному ходу формирования ячеек настоящего общества” и “не выполнило свою цивилизаторскую миссию “подавления аффектов””{116}. В-третьих, на мой взгляд, в России уже в начале XX в. существовали основные элементы гражданского общества. В-четвертых, не вижу оснований говорить об “омоложении населения” России начала XX в. как факторе революции. В-пятых, естественные потребности народа в пореформенное время, по моему мнению, более или менее удовлетворялись.

По пункту соотношения элементов стихийности и организованности. Можно ли сказать, что сотни тысяч людей, вышедших на улицы Петрограда на всеобщую политическую забастовку в конце февраля 1917 г., не побуждались и не подталкивались, не убеждались и не склонялись к этому, т. е. представляли собой корабль без руля и ветрил?! Думаю, никто не ответит утвердительно, даже те, кто говорит о стихийности переворота. Можно достаточно уверенно сказать: февральский переворот готовила вся оппозиция, непосредственно организовала группа А. И. Гучкова, а власть перешла к Государственной думе, действовавшей через Временный комитет Государственной думы (ВКГД) — орган с правительственными функциями. ВКГД разделил власть с Петроградским советом, созданным при его активном участии. Февральская революция одержала свои главные победы в Петрограде и Пскове, в значительной степени благодаря большой организаторской деятельности руководителей Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК) — А. И. Коновалова, Н. В. Некрасова, М. И. Терещенко и других, объединенных А. И. Гучковым в хорошо законспирированную группу, которая имела штаб-квартиру — в ЦВПК, сотрудничала с заводами и казармами — через Рабочую группу и конспиративную “военную организацию” и пользовалась всеобщей поддержкой почти всех политических сил, оппозиционных старому режиму. Таким образом, сточки зрения механизма революционного процесса, в Русской революции 1917 г. стихийность сочеталась с организацией: налицо были, с одной стороны, социальные, экономические, политические и культурные предпосылки, подталкивающие массы к революционным действиям, хотя и не предопределившие их, с другой — энергичная и умелая организационная работа лидеров и стихийный лавинообразный характер распространения революции. Русская революция 1917 г. сочетала конструктивистскую и структуралистскую модели революционного процесса, иначе говоря, стихийность и организованность{117}.

Относительно гражданского общества и системного кризиса речь шла выше. Смею полагать: опровергнуть мой вывод об отсутствии кризиса (в понимании В. П. Булдакова) невозможно, так как он опирается на мощный фундамент фактов о повышении благосостояния населения в течение XIX — начале XX в., что противоречит самому понятию кризиса. Думаю, В. П. Булдаков это отчетливо понимает. Но ему нечем возразить по существу — в его критике нет ни одного факта, опровергающего мои данные, расчеты или методику.

Основные положения монографий “Благосостояние” и “Социальная история” находятся в полном согласии. В 2000 г. В. П. Булдаков со многими из них согласился, а расхождения принял спокойно. Следовательно, не мои выводы вызвали бурю. Что же?

Второе издание его книги “Красная смута” отчасти проливает на это свет. Хотя выводы В. П. Булдакова не изменились, есть, однако, новое в авторской позиции — в претензии на роль пророка и высший разум, в апломбе, возросшем до небес, и в степени поношения всех и вся — от российского народа, который критик называет не иначе как охлос, homo rusicus или homo soveticus{118}, и интеллигенции, состоящей из холуев и отщепенцев{119}, до политических лидеров — “анемичных вундеркиндов-перестарков”{120} и обществоведов-доктринеров — “откровенных неучей параноидального склада”, не способных понять ни историю, ни настоящее{121}, “ограниченной и продажной публики, отравляющей историографическое пространство потоком словоблудия”{122}. Поведением российских политиков на общественной арене, по мнению В. П. Булдакова, как правило, движет желание преодолеть былую детскую ущербность и комплекс неполноценности{123}.

Отечественные историки в большинстве случаев оцениваются им как когнитивно беспомощные и недоразвитые, инфантильные, самонадеянные, просто неучи или “откровенные неучи”, холуи, вульгарные презентисты, придворные историографы; у них “как в детской игре жизненные реалии заменяет наивное воображение, скорректированное опытом “моих первых книжек””; “великовозрастные “дети застоя”, одураченные курсами “истории КПСС” и “научного коммунизма””{124}. Работы одних отмечены “диссертационной бесцветностью”, других — “ужасающим теоретическим анахронизмом”, третьи “сгорая от желания “поумничать”, торопливо и бездумно втискивают факты в рамки “новейших” теорий”{125}. “По большому счету за всем этим кроется обычная для российского застойного состояния “диктатура посредственности”, согласно которой всякая принципиальная оценка может быть названа предвзятой и даже “высокомерной””{126}. “Готовность извратить все что угодно, дабы поддержать нынешнюю власть, помноженная на элементарное незнание истории, является отличительной чертой всей современной российской придворной политологии. <…> Игру с химерами собственного воображения они считают вполне достойным публичным занятием”; их ““писания” оказывают развращающее — не только интеллектуальное, но и нравственное — воздействие на историческую память”{127}.

“Авторы, переусердствовавшие в свое время на ниве “истории КПСС”, с наивностью неофитов затевают детскую игру в новые “концепты”{128}. “В свое время мифологию Великого Октября призвана была поддерживать 10-тысячная армия историков КПСС. Более ограниченной и продажной публики невозможно себе представить: не случайно свои “идеалы” они не только сдали без боя, но и променяли на противоположные — место Ленина в их святцах занял Николай II. Сегодня присутствие этих “исследователей” на многочисленных кафедрах “политологии”, “социологии” и “культурологии” отравляет историографическое пространство потоком словоблудия не менее основательно, чем в старые времена. В идейном отношении они всеядны, как стервятники, их интеллектуальному уровню наилучшим образом соответствует пещерный антикоммунизм, простую “человеческую” историю они писать не могут, а потому устремляются к “национальным интересам”, “геополитике” и “глобальным проблемам”. Их оживление не только подкрепило давно сложившуюся традицию этатистского описания революции, повышенного внимания к сильным мира сего, но и привело к появлению бесцветно-компилятивных работ-близнецов”{129}.

Среди всего этого российского хаоса, бреда, холуйства и декаданса гордо и одиноко возвышается все понимающий В. П. Булдаков{130}. Он вопиет, что Россия сейчас, как триста, двести и сто лет назад, находится в состоянии перманентного системного кризиса, который вот-вот перейдет в фазу очередной смуты.

Признаюсь, большего хамства в академической работе мне встречать не приходилось. Это стиль желтой прессы. Представим, оскорбленные В. П. Булдаковым оппоненты называют его по аналогии с ним перестарком, неучем параноидального склада, холуем и отщепенцем, страдающим комплексом неполноценности, продажным и ограниченным словоблудом, оказывающим развращающее — не только интеллектуальное, но и нравственное — воздействие на историческую память{131}.

Экспрессивно-эмоциональные ярлыки заменяют у В. П. Булдакова аргументы и анализ — обозвал, значит, проанализировал. В советское время такой хамский тон позволялся только в отношении врагов марксизма-ленинизма и буржуазных историков-фальсификаторов; в сталинское время он применялся в отношении людей, обреченных на лагеря или расстрел. В императорской России за подобные слова вызывали на дуэль. А сейчас мы находим их в обилии в книге, опубликованной одним из самых престижных отечественных издательств. А говорят, в России нет свободы слова! Боюсь, отдельные читатели В. П. Булдакова пожалеют об отмене цензуры.

Читаешь эти инвективы и диву даешься. Почти как в песне: “Что-то с памятью моей стало, все, что было не со мной, помню”. Хорошо помня, что было с другими, забыл В. П. Булдаков все, что было с ним. Ему бы лучше сказать: “Кто не грешен — бросьте камень”. В советские времена он писал ортодоксальные марксистско-ленинские работы, кормился критикой буржуазных концепций, защитил “правильную” кандидатскую диссертацию о “легальном марксизме”, “методологическую основу которой составили труды В. И. Ленина”; именно в них В. П. Булдаков нашел “богатейший теоретический арсенал средств борьбы с современной буржуазно-реформистской идеологией, в обломках идейных построений его битых противников обнаружил черты “новомодных” ревизионистских теорий”{132}.

Вот несколько цитат из его дореволюционных работ.

“Рабочее движение в России показало себя единственной силой, реально противостоящей самодержавию”.

“В условиях России “легальный марксизм” и все явления, с ним связанные, явились для либеральной идеологии и последним шансом на успех, и симптомом ее окончательного краха, неизбежного в условиях нарастания революционной борьбы пролетарских масс за социалистическую революцию”, — писал он в диссертации в 1975 г.{133}

“Три революции в России полностью подтвердили важнейшие положения теории и практики марксизма — идею гегемонии пролетариата по отношению ко всем непролетарским слоям трудящихся города и деревни в борьбе за демократию и социализм. Ведущая роль рабочего класса стала решающим фактором победы социалистической революции. Российский пролетариат смог осуществить свою историческую миссию по отношению к общенародному большинству потому, что он возглавлялся партией нового типа, располагающей самой передовой революционной теорией, научно обоснованной стратегией и тактикой борьбы, кадрами пропагандистов и организаторов”{134}, — писал В. П. Булдаков в 1981 г. в книге, вышедшей тиражом 16 тыс. экз.

“Первая в мире социалистическая революция осуществилась под руководством интернационального российского пролетариата, сплотившего вокруг себя трудящихся большинство всех народов бывшей Российской империи. <…> Победа Октября стала общей победой всех народов бывшей Российской империи. <…> Решение национального вопроса в нашей стране стало одним из факторов социалистического переустройства общества; Советский Союз стал, вместе с тем, символом преобразования всего мира. По сути дела в развитии национального вопроса в мировом масштабе наступил новый этап. Дружба, равенство, расцвет — вот действительность, опровергающая измышления о “советском колониализме”, “русификации”, “национализме”. Только на принципах пролетарского интернационализма можно было создать прочный союз равноправных народов. Это с полной очевидностью продемонстрировал исторический XXVI съезд КПСС, который внес выдающийся вклад в творческую реализацию ленинских принципов национальной политики, его идей о Советском многонациональном государстве”{135}. Это написано в книге, изданной в 1982 г. тиражом 7 тыс. экз.

А вот что В. П. Булдаков написал в “книге для учителя”, вышедшей в 1987 г. (в 1987 г.!) тиражом 88 тыс. экз. (!!!) “Три революции в России — это целостный период классовой борьбы пролетариата, завершившийся завоеванием власти 25 октября 1917 г. Его внутренним содержанием было высочайшее напряжение творческих сил пролетариата, непрерывное овладение им новыми формами и средствами борьбы, растущее взаимодействие с непролетарскими слоями трудящихся, стремительный рост политического сознания и классовой морали. Именно в этом — полномасштабном раскрытии творческого потенциала пролетариата — состоял выдающийся исторический урок трех российских революций”{136}.

Эта литература, которую В. П. Булдаков теперь правильно называет макулатурой, выходила огромными тиражами. Кто же виноват в том, что до сих пор эти “вечные истины” находят широкую поддержку?!

Отметим, поносит В. П. Булдаков почти исключительно российских коллег; в отношении зарубежных — почти сплошь похвалы. В дореволюционное время было все наоборот, и вдохновение он черпал в бессмертных работах В. И. Ленина и официально одобряемых книгах по истории КПСС.

“На протяжении вот уже нескольких десятилетий буржуазная историография пытается представить российский пролетариат как несамостоятельную, зависимую величину. В изложении советологов получается, что пролетариат вступил в первую российскую революцию вслед за либеральной буржуазией, в межреволюционный период находился под влиянием реформистов, а после Февральской революции плелся за меньшевиками и эсерами, пока, наконец, не утратив все политические ориентиры, не сделался бездумным исполнителем приказов большевиков в октябре 1917 г. Такая схема не соответствует исторической действительности и призвана лишь доказать “незакономерность” социалистической революции в России”{137}.

“Нынешнее состояние западной историографии Октябрьской революции следует оценивать как отражение общих блужданий буржуазной исторической мысли, органически включающих в себя и спонтанные попытки преодолеть их”{138}.

“Оценивая новейшие тенденции подхода западных авторов к истории Октября, нельзя не ответить, что все они, независимо от субъективных устремлений авторов, объективно направлены на принижение уровня сознательности трудящихся, на выявление и абсолютизацию оппортунизма, на их разобщенность между собой и партией пролетариата. Диалектика общего и особенного, стихийного и сознательного, национального и интернационального остается поистине “неуловимой” для позитивистской методологии. Это соответствует определенным общеидейным установкам. Как известно, В. И. Ленин также отмечал в 1917 г., что массы склонны до поры до времени поискать выход “полегче”, но он же не терял уверенности, что во время революции они учатся на собственном политическом опыте, “в каждую неделю большему, чем в год обычной, сонной жизни”. Эти простые истины западная историография Октябрьской революции никак не может свести воедино”.

“Современная западная историография достигла заметного прогресса в описании событий Октябрьской революции, однако в осмыслении этих событий особого продвижения вперед не наблюдается. Основная причина этого заключается в том, что немарксистские авторы, отказывая российскому пролетариату в гегемонии в революции, отказываются вслед за тем признать за Октябрьской революцией значение системообразующего элемента общего формационного сдвига от капитализма к социализму”{139}.

И вдруг такой кульбит. Не иначе испытал В. П. Булдаков катарсис. Поделился бы опытом с десятью тысячами сбившихся с дороги коллег — может быть, и они встанут на путь истины. И тогда, он, несомненно, увенчан будет лаврами второго А. Кашпировского или второго А. Чумака.

В. П. Булдаков выдает себя за безграничного демократа, непримиримого противника всяческого этатизма, авторитаризма и патернализма и критикует меня за их якобы прославление. Оставим необъективность оценки. Почитайте внимательно его тексты: сколько в них безапелляционности, высокомерия, непримиримости к иным взглядам, сколько желания управлять, командовать, руководить, контролировать, что никак не вяжется с человеком, за которого он себя выдает.

Стиль делает человека. Из всех щелей выплывает автор из советского прошлого, заслуженный борец с буржуазными фальсификаторами. С таким темпераментом и способностями можно было бы стать настоящим золотым пером в 1920-1930-х гг., писать передовицы в советские газеты с осуждением “ограниченной и продажной публики”, которая “отравляет историографическое пространство потоком словоблудия” и “оказывает развращающее — не только интеллектуальное, но и нравственное — воздействие на историческую память”, и требовать их депортации на “философском пароходе” или приговора к другим мерам наказания, адекватным для “продажных и развращающих народ писак”. Читая эти обвинения социальных исследователей в забвении научных принципов, вспоминаются слова А. Я. Гуревича, как будто специально сказанные о нашем случае: “Образ “объективной” науки имеет мощь предрассудка. О ней громче всего кричат те, кто так или иначе приспосабливает ее к своим нуждам”{140}.

Претензии на роль пророка и спасителя Отечества стали замечаться за В. П. Булдаковым только после перестройки. Культурный шок, испытанный россиянами в последние 20 лет, действует на людей по-разному. Очевидно, в данном случае реакция на шок приняла гротескные и болезненные формы.

Однако есть, наверное, еще одна причина негативного отношения к “Благосостоянию”. Как признается В. П. Булдаков: ““обидел” Миронов и меня, превратив, как и других своих критиков, в научно неразличимую величину”. Для В. П. Булдакова, похожего на человека с манией величия, это, конечно, непереносимо. Как мудро напомнил известный петербургский писатель А. М. Мелихов: “Даже обезьяний самец невротизируется и заболевает, если его кормить лучше всех, но в последнюю очередь, — а ведь по части гордости нашим меньшим братьям до нас чрезвычайно далеко”{141}.

Здесь я безусловно допустил оплошность — книга заслуживает внимания. Исправляя свою ошибку, к сказанному выше добавлю несколько соображений, так как это помогает понять его позицию и суть наших разногласий.

По мнению В. П. Булдакова, всей современной науке, как и русской интеллигенции раньше и теперь, свойственны “имманентные грехи”: “академический апломб, с которым преподносятся банальности; внушительная напыщенность при обнаружении “секретов Полишинеля”; псевдоученая лексика, заимствованная или придуманная для пущей убедительности; эффектная аналогия как основной доказательный метод; повторяющиеся ссылки на заморские авторитеты и совершенно, что, вероятно, главное, неиссякаемая вера в магию произносимого”. От этой заразы нет спасения — “иммунитет от них обеспечен разве что гениям”, — заявляет автор{142}. Поскольку, по убеждению В. П. Булдакова, он обладает подобным иммунитетом, то он, естественно, — гений. Однако внимательное чтение “Красной смуты” приводит к неожиданному открытию — книга в концентрированном виде воплощает все перечисленные грехи.

Во-первых, в чистом остатке ни общая концепция, ни конкретные выводы монографии В. П. Булдакова не оригинальны, а лишь подаются таковыми под прикрытием модных нынче словес. Общеисторические представления можно свести к следующим тезисам. Особенность русского исторического процесса — в особом кризисно-волнообразном ритме{143}. Призрак смуты неотъемлемая его черта. “Все течение российских кризисов можно свести к нарушению равновесия имперской системы, а затем к его спонтанному восстановлению”{144}. Главные факторы, обусловившие специфическую историческую динамику России, состоят в следующем: она не знала опыта разделения светской и религиозной властей, университетской науки, настоящего феодализма и ограничения власти монарха, сословных прав, террора инквизиции, Реформации, мануфактурного производства{145}. Рецепт спасения от смуты — отучить народ от поклонения власти и приучить к самоуправлению{146}. Однако “теоретически за судьбу России в масштабах столетий беспокоиться не приходится — все это уже было в ее истории. С точки зрения культурогенеза евразийского пространства, которому в любом случае предстоит стать эпицентром по-настоящему состоявшейся цивилизации, происходящее не столь уж существенно”{147}.

Психопатологическая концепция революции также имеет предшественников. По мнению В. П. Булдакова, “причина российской смуты одна — психоз бунта, вызванный крайней болезненностью бытовых ощущений несовершенства власти”{148}. “Восстание масс” объясняется им следующим образом: “разрушение привычной социальной иерархии ведет к увеличению массы психопатических личностей, которые своими действиями окончательно ломают общепринятые нормы социального поведения и освобождают место для “коллективного бессознательного”, проникающего и заполняющего публичную сферу”; а последующее “бегство от свободы” в диктатуру — “физическим выбыванием или дискредитацией “пассионариев” революционной эпохи”, что ведет к возобладанию ““серой массы”, реанимирующей архаичнейшие образцы власти-подчинения”{149}. Здесь В. П. Булдаков конгениален В. Вундту, О. Кабанесу, Г. Лебону, Л. Нассу, С. Сигеле, И. Тэну, 3. Фрейду, книги которых были опубликованы еще в начале XX в., и другим социальным психологам и психоисторикам. Вот длинная цитата из книги Кабанеса и Насса, это подтверждающая. “Революционный невроз — не праздное слово. Он действительно и несомненно существует и вносит самое беспорядочное не только в души отдельных личностей, но и в души целых обществ. <…> Он присущ не одной французской революции и наблюдается при одинаковых обстоятельствах, вызывается одинаковыми причинами, проявляется теми же симптомами и даже развивается с той же последовательностью каждый раз, когда какой-нибудь народ под влиянием исторических условий становится в положение, из которого нет другого выхода, кроме радикальной ломки угнетающего его строя, и направляется поэтому на путь насильственных переворотов. В силу этого закона, проявления этого невроза мы наблюдаем последовательно и в Древнем Риме, и в мелких государствах и республиках Италии эпохи Возрождения, и в Англии, и в Нидерландах, и во Франции, а не сегодня-завтра увидим их и в переживающей ныне острый кризис России. <…> Можем ли мы льстить себя надеждой, что благодаря поступательному росту человеческого прогресса мы не будем более свидетелями проявлений исторического невроза? Ответ на это едва ли может быть утвердительным. <…> Если против революционного невроза могут существовать какие-то средства, то разве только средства предварительные и предупредительные. Но раз он уже проявился, он не поддается более никаким усилиям и не может быть подавлен. Задача правительств поэтому и заключается в том, чтобы предвидеть события, по возможности руководить ими, не давать разгораться народному неудовольствию и возмущению, строго блюдя с этой целью правосудие и преследуя беззакония”{150}.

Замечу: в своей статье, посвященной, как выразился В. П. Булдаков, “блужданиям буржуазной исторической мысли”, опубликованной в 1989 г., когда можно было уже писать без опаски цензуры и наказания, он критикует немарксистских историков за два греха: (а) их построения “объективно направлены на принижение уровня сознательности трудящихся”; (б) они подчеркивают “мнимую “непредсказуемость” поведения масс, которые в атмосфере отсутствия гражданских свобод аккумулировали в себе качества, способные проявиться самым неожиданным образом в экстремальных ситуациях”{151}. Восемь лет спустя идея инстинктивного, аффектированного поведения масс стала ключевой в его построениях.

С большой симпатией отношусь к новому направлению в историографии — психоистории, в частности к изучению эмоций, и по возможности слежу за новинками в этой области. Психоисторики делают интересные наблюдения, предлагают свежие интерпретации исторических событий и личностей. Думаю, у нового направления есть будущее. Но пока, на мой взгляд, их сочинения страдают умозрительностью и спекулятивностью, их находки нуждаются в более строгом эмпирическом обосновании{152}.

Столь же несостоятельны претензии В. П. Булдакова на оригинальную методологию. По его мнению, позитивизм — безнадежен, эволюционизм — филистерский. “Было бы вообще полезнее, если бы исследователи отказались от мелкой игры в позитивистские генерализации”{153}. Что предлагается взамен? Аналогия, осужденная им, кстати, резонно. “Прием, который можно назвать перекрестной компаративистикой — отысканием аналогий в “своем” и “чужом” прошлом (курсив мой. — Б.М.)”{154}. Аналогия — рискованный прием, вывод по аналогии часто носит гипотетический характер и нуждается в эмпирической проверке. Справедливости ради отмечу: рассказывая анекдоты из жизни великих людей или о том, как во время революции “чернь” приходила в разрушительный экстаз, а затем возвращалась в объятия авторитаризма, В. П. Булдаков использует также неофрейдизм. Правда, почти все примеры заимствованы из зарубежных работ, несмотря на презрение к низкопоклонству перед заморскими авторитетами.

Итак, как ни парадоксально, монографию В. П. Булдакова отличают именно те черты, которые ставятся им в укор современной общественной науке, в том числе неиссякаемая вера в магию произносимого. Этот парадокс легко объясняется с помощью так любимого автором психоанализа — но у меня нет возможности на этом остановиться подробнее.

Как я заметил, выводы В. П. Булдакова не оригинальны. В принципе это не беда — в науке оригинальность встречается очень редко. Однако от исследователя требуется доказательность построений; он обязан свои выводы строить на прочном источниковедческом фундаменте. Этого-то в книге и нет. Выводы не доказываются, а постулируются. Например, утверждается: смута-революция является результатом деятельности увеличившихся в числе психопатических личностей, а наступление реакции — уменьшением их числа. Где доказательства?! Следовало как-то оценить, как изменялось число психопатов и “серой массы” во времени, обратившись, например, к данным о численности психически больных. В. П. Булдаков этого не делает, а если подобные сведения найти, то оказывается: гипотеза не подтверждается (подробнее см. в настоящей книге глава “Русские революции начала XX века: уроки для настоящего”, рис. 3).

Или он утверждает: сознание русских крестьян было архаично, у них преобладали инстинктивные формы поведения; нецивилизованным русским народом двигали инстинкты, страсти, аффекты. Во-первых, психологи считают, что это в равной степени относится и к современному западному человеку. Во-вторых, где доказательства?! И это можно сказать практически о всех его выводах.

В. П. Булдаков выдает свои идеи за достоверные выводы, хотя их в лучшем случае можно рассматривать как предположения, нуждающиеся в проверке. Возьмем, к примеру, подхваченную им идею об “омоложении населения” как причине революции. Он даже не объясняет, что подразумевается под этим, и не делает демографических расчетов, подтверждающих тезис. По-видимому, подразумеваются высокие темпы естественного прироста населения в пореформенное время, имевшие следствием увеличение доли младших возрастов в населении, о чем пишут сторонники структурно-демографической теории. Звучит правдоподобно, но не соответствует российской действительности начала XX в. Сравнение результатов двух смежных переписей населения 1897 и 1920 гг. показывает: омоложения населения в интервале между 1896-1920 гг. не наблюдалось, гипотезу о влиянии изменения возрастной структуры на революционные события приходится отвергнуть (подробнее см. в настоящей книге главу “Русские революции начала XX века: уроки для настоящего”, табл. 26). Не исключено, при тестировании и другие предположения В. П. Булдакова окажутся несостоятельными.

При чтении книги создается впечатление: недостаток новизны В. П. Булдаков пытается завуалировать оригинальным языком — вычурным, псевдоученым и смутным. Огромное количество иностранных слов употребляется без нужды, а, скорее всего, для того чтобы продемонстрировать ученость и прикрыть отсутствие новых идей. “Троцкий был изоморфен ожиданиям масс”; “Ленин изоморфен русской смуте”; “диссипативная природа свободных радикалов”; “российские пиндары”; “мнимая хронотопная стратифицированность”, “культурно-антропологический код”, “слепая социэтальная энергетика”; “концепты-симулякры”; “россиянин — эпилептоид, опирающийся на мыслеобраз”, “периодически впадающий в параноидальное самоуничижение”; “геокультурная пропасть”; “синергетическое восстановление”; “людское онтологическое мироощущение”; “суицидальная имперская система”; “квазифеодальная подструктура”; “этатизация православия”; “рекреационная способность империи”; “идеократически-патерналистская система” в “отеческом маразме” и т. д., и т. п.{155} Слова звучат загадочно, но это не добавляет ничего нового, не проясняет и не углубляет анализа: эти новые в русском языке слова (часто из словаря постмодернизма) не имеют точного русского эквивалента, многозначны, сложны по значению; их использование приводит к смещению смысла. “Троцкий изоморфен ожиданиям масс”, а “Ленин изоморфен русской смуте”. Изоморфный значит отличающийся сходным строением. Получается: Троцкий имел сходное строение с массами, а Ленин — с русской смутой? Слова, слова, слова! Сотрясают воздух и затемняют смысл. Может быть, это современное проявление революционного невроза или психоза, о котором говорит В. П. Булдаков?!

Я не являюсь позитивистом, поскольку не считаю историческую науку аналогичной наукам естественным и не верю в единство гносеологических процедур во всех отраслях знания. Но я разделяю методологическое требование науки, идущее от позитивизма: гипотезы и предположения должны верифицироваться, а не подкрепленные эмпирически — отвергаться. Следую также и принципу опровержимости, или фальсификации, сформулированному К. Поппером: сколь угодно большое число фактов, подтверждающих теорию, не доказывает ее истинности, но один факт, противоречащий теории, доказывает ее ложность{156}. Поэтому спекуляции мне чужды и неинтересны. Вот почему я не уделил книге В. П. Булдакова внимания, на которое он претендует. Кроме того, в “Красной смуте” он выступает в роли патологоанатома русской революции. А цель моей книги очень проста — выяснить, как изменялся жизненный уровень населения в период империи и повлияла ли эта динамика на происхождение русских революций. На его статью о системном кризисе, имеющую непосредственное отношение к моему исследованию, я отреагировал должным образом.

Заметки В. П. Булдакова о моей книге не могут быть компетентными, более того, вводят в заблуждение читателя по простой причине — он не прочел книгу сколько-нибудь внимательно. Так, он заявляет: “Миронов убежден, что “индекс человеческого развития”, который учитывает три показателя — долголетие, уровень образования и валовой внутренний продукт, дает ключ к переосмыслению российской истории. Однако фактически он оперирует лишь одним “интегративным” показателем — “дефинитивной длиной тела””. На самом деле в книге 12 глав, из них, так сказать, антропометрических — четыре. По крайней мере, две трети текста посвящены другим вопросам. В книге проблема уровня жизни проанализирована комплексно и системно — рассмотрены, кроме антропометрических показателей (рост, вес, становая сила), производство продовольствия и его потребление, цены и зарплата, доходы, налогообложение и недоимки, вклады в банки, демографические процессы, воинский брак и здоровье, динамика валового внутреннего продукта, а также такие важные для темы вопросы, как представления современников о благосостоянии населения и дискурс о пауперизации в российской общественной мысли.

Критика В. П. Булдакова не может быть компетентной также потому, что автор не в состоянии разобраться в методологии исследования, а это в данном случае имеет принципиальное значение. Он плохо понимает язык цифр — а их в монографии сотни тысяч, и именно на них основываются выводы — и не может понять даже элементарной таблицы — а их в книге 236. Например, о таблице в Приложении 2{157} он иронически пишет: она составлена по принципу “в огороде бузина — в Киеве дядька”, намекая на отсутствие смысла и логики в ее построении. На самом деле это не аналитическая таблица, а таблица-“склад”, содержащая сведения для статистического анализа, проводимого в соответствующих местах книги, где и сделаны соответствующие выводы. Именно поэтому она и помещена в Приложении. В неуклюжих попытках опровергнуть мои расчеты критик может вспомнить лишь трафаретный и несостоятельный “довод” о ненадежности “среднестатистических” данных, который уже более 100 лет используется людьми, не понимающими языка цифр и не знакомыми с азами статистики, когда им нечего сказать. Если исследователь располагает 306 тыс. индивидуальных и 11,7 млн. суммарных данных, то без расчета разного рода средних просто не обойтись. Без средних источниковедческая база представляет собой не более чем огромную кучу сведений, не поддающихся осмыслению. Возражение против использования средних цифр — лучшее свидетельство несостоятельности критика в статистических вопросах.

Утрата объективности и адекватности при оценке моей книги, как мне представляется, превзошла все границы даже для В. П. Булдакова, и он, забыв о науке, выдал истинные перлы красноречия.

“Миронов занимается технократической апологетикой форсированного крепостничества, сдобренного патернализмом”. ““Антропометрические” приемы Миронова аморальны — к истории людей нельзя подходить как к истории скотов, набирающих или теряющих вес под наблюдением правительственных зоотехников. <…> Хочется спросить, неужели Миронов всерьез верит, что созерцание собственных быстрорастущих органов в зеркале правительственной статистики способно сделать людей довольными и счастливыми?”.

“Честно говоря, я всегда преклонялся перед клиометрическим усердием Б. Н. Миронова, но никогда не мог понять, какое отношение оно имеет к собственно истории. Его новая книга повергла меня в еще большее изумление, нежели предыдущая”.

Шедеврально! Правда, абсолютно непонятно, зачем историку В. П. Булдакову участвовать в дискуссии по монографии, не имеющей, по его мнению, отношения к истории и, значит, недоступной ему, историку, по содержанию? Зачем дискредитировать и порочить непонятное, разве что продемонстрировать недюжинные способности в черном пиаре?

Феноменальная агрессивность против всех российских социальных исследователей и политиков говорит о том, что недобросовестная и злобная критика моей книги обусловливалась не только склонностью к поношению или, может быть, сложным характером или любовью к пустопорожнему красноречию. Очевидно, действовали и другие факторы. Прежде всего В. П. Булдакова, вероятно, рассердило появление альтернативной концепции, причем артикулированной неблагодарным автором, которого он недавно и сильно хвалил. Как признался оппонент, его до глубины души возмутило также и то, что его, видного игрока, как он полагает, на революционном поле, обошли вниманием, хотя бы критическим. Нельзя исключить недобросовестной конкуренции: критика могла иметь целью дискредитировать, запугать меня и предупредить об опасности вторжения на чужую территорию, поскольку изумленный В. П. Булдаков считает себя главным специалистом по революции 1917 г.? “Составлял бы себе Миронов антропометрические таблицы, графики, схемы, не думая о малознакомых предметах, — приводимая статистика выглядела бы намного убедительней”, — так формулирует он свою мечту голосом И. В. Михайлова. Конкуренция, всегда в той или иной мере существовавшая среди историков, особенно среди тех, кто занимался одной проблемой, стала в постсоветской историографии под влиянием коммерциализации играть намного более важную роль, чем прежде{158}.

Чужая душа — потемки. Ясно только: потрясение было велико, и движет изумленным оппонентом не любовь к науке и не стремление найти историческую правду. К счастью, птицы не перестают петь и тогда, когда кто-нибудь назовет их пение трескотней, верещанием или какофонией. Беспокоит другое — в книге В. П. Булдакова, как и в его критике, агрессия достигает столь запредельных размеров, что вряд ли он остановится на достигнутом. Сколько еще яда выльет он на своих коллег, на науку и на Россию, даже трудно вообразить. Ведь в наше время напечатать можно любой бред, причем под грифом самых респектабельных учреждений и в самых респектабельных издательствах. А что говорить об Интернете?! Здесь границы между дозволенным и недозволенным вообще исчезли, и это стало нормой.

Т. Г. Леонтьева: Муж и жена — одна сатана?

Заметки Т. Г. Леонтьевой очень напоминают идейные и нравственные метания В. П. Булдакова, и немудрено: она его жена и, как прекрасная чеховская героиня Душечка, колеблется вместе с генеральной линией супруга. Десять лет назад Т. Г. Леонтьева, как и ее муж, высоко оценила “Социальную историю России”. “Книга, которую ждали”, — так заявила она на “круглом столе”. По ее мнению, Миронов “предлагает взглянуть на опыт эволюционного развития России, что все еще непривычно для многих отечественных историков, до сих пор сознательно или бессознательно нацеленных на поиски революционизма. Книга, в основе которой лежат системные представления о развитии российского общества, активизирует полемику о факторах его стабилизации и дестабилизации как в прошлом, так и в настоящем и потому актуальна в самом хорошем смысле слова”{159}. Напротив, в отзыве о “Благосостоянии” Т. Г. Леонтьева не нашла ни одного светлого места в тексте и ни одного доброго слова для автора. Правда, в отличие от мужа она не прибегает к грубым инсинуациям, а действует по-женски тонко и изящно: перетолковывает мои слова, изменяет в моих построениях акценты, неверно цитирует, мнения других приписывает мне и пытается быть ироничной. Вот несколько примеров.

“Эта идиллическая картина (Б. М. Кустодиева на обложке. — Б.М.) исключает даже намек на возможность социальных потрясений. Если так, то революции в России, конечно, от лукавого. Таков может быть “подтекст” картины, таков и нескрываемый пафос новой книги, что, несомненно, встретит понимание у современных, утомленных бытовыми неурядицами, российских обывателей”. Стилистка и слова — явно от супруга.

“Благосостояние их (крестьян. — Б.М.) стремительно росло “благодаря повышению производительности труда и уменьшению налогового бремени””. Немного отсебятины — “стремительно” — и медленный рост уровня жизни и производительности труда превращается в быстрый и брошена тень на вывод.

“Миронов указывает на причины пореформенного нерадения крестьян: заставлять их работать стало некому, а они довольствовались жизненно необходимым минимумом”, — иронизирует критик. Увеличение числа праздничных дней” заменяется “нерадением” — что далеко не одно и то же. На позитивную роль помещиков при крепостном праве помещиков указывали участники Совещания 1872 г., на минимализм потребностей — многие современники, А.А. Фет, А. В. Чаянов и другие исследователи. О других факторах, способствовавших сокращению трудовых нагрузок, — уменьшение налогового бремени, развитие неземледельческих занятий и другое — ни слова. В результате концепт оболванен. Простенько и со вкусом!

“Случайно ли Миронов удивительно скупо сообщает о неурожае и голоде 1891-1892 гг., в результате которого погибло около полумиллиона крестьян?” “Удивительно скупо” — намек на то, что Миронов избегает говорить о неурожае много, так как это против его концепции. На самом деле одному из многих неурожаев в книге посвящен специальный параграф, а погибло большинство крестьян главным образом от холеры.

“Автор уверяет, что правительственная помощь голодающим оказалась на редкость эффективной, режим “доказал свою жизнеспособность и обнаружил серьезные резервы для собственного усиления”, тогда как земства показали свою недееспособность”. Однако это доказанное утверждение принадлежит американскому историку Р. Роббинсу, а лавры достаются мне.

“Миронов без колебаний доверяет данным комиссии по исследованию положения сельского хозяйства (1872-1873 гг.), но материалы Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности (1902-1905 гг.) вызывают у него сомнения или недоверие”. Между тем в отношении обеих комиссий я проявляю скептицизм и проверяю их показания. В частности, указываю: “картина выглядит парадоксальной”, а “Материалы Комиссии 1872 г. отражали групповые интересы землевладельцев”{160}.

“Совершенно очевидно, что общественные деятели всегда оказываются куда ближе к действительности, нежели представители правящей элиты. И этот разрыв в рассматриваемый период неуклонно увеличивался”. Мода на демократию сейчас такова, что беспроигрышно поддерживать общественность против государства. Однако мой детальный анализ показал: мнение общественности в пореформенное время было предвзятым и далеким от действительности.

“Миронов даже выражает одобрение действиям властей, “поставивших на место” представителей “либеральной бюрократии””. А вот мой текст: “В. П. Мещерский в “Гражданине” писал, что “земские Мирабо уехали с опущенными носами” потому, что председатель Комиссии В.Н. Коковцов “посадил каждого отдельно и всех вместе на свое место, а к себе на нос никого не пустил””. Таким образом, Т. Г. Леонтьева приписала мне слова Мещерского, да еще в искаженном виде. Кроме того, по мнению Мещерского, Коковцов указал на место земцам, а не либеральной бюрократии. Наконец, я вовсе не одобряю действия властей.

“Не стоило бы сваливать все на PR, якобы зафиксированный в России “с древних времен”. В конце концов, российская власть всегда занималась пропагандой, используя для этого, помимо собственного аппарата, также добровольных помощников”. Свести мое объяснение происхождения революции к PR-кампаниям — это искажение моей точки зрения. Пиар же действительно использовался с древних времен.

Кому-то заметки Т. Г. Леонтьевой могут не понравиться, а мне нравятся. Правда, не за глубину анализа, которого там нет, а совсем по другой причине — замечательно, что есть еще в русских селениях женщины, преданные своим супругам, готовые поддержать их в трудную минуту и ради них пожертвовать всем, даже своей репутацией объективного исследователя. Ведь Т. Г. Леонтьева — успешная в карьере женщина: зав. кафедрой и декан исторического факультета Тверского гос. университета и даже кавалер ордена Святой благоверной равноапостольной княгини Ольги III степени.

И. В. Михайлов: Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты

Под стать полемическим заметкам В. П. Булдакова отзыв его друга и соавтора И. В. Михайлова{161} — между прочим, специалиста по критике буржуазных концепций революции{162}. Бессовестный тон и стиль полемики, которые практиковались в советское время по отношению к работам зарубежных историков, И. В. Михайлов полностью воспроизводит в своих заметках. Впрочем, в своих ли? Об этом чуть ниже.

“Название новой книги Б. Н. Миронова вызывает недоумение: “благосостояние… и революции…”. Явный оксюморон. <…> Я решительно не понимаю, зачем в специальной работе о “благосостоянии” надо было вообще вспоминать о революции?” Странно слышать от сторонника ленинской концепции революции такие слова. Приходится напомнить: согласно ленинской теории революции, резкое обострение нужды и бедствий трудящихся масс является одной из трех необходимых предпосылок революции: (1) “низы не хотят”, (2) “верхи не могут” жить по-старому, (3) активные выступления широких народных масс{163}. Доказывая, что объективные предпосылки революции 1905 г. созрели, В. И. Ленин писал: “Все пореформенное сорокалетие есть один сплошной процесс раскрестьянивания, процесс медленного мучительного вымирания. Крестьянин был доведен до нищенского уровня жизни: он помещался вместе со скотиной, одевался в рубище, кормился лебедой. <…> Крестьяне голодали хронически, и десятками тысяч умирали от голода и эпидемий во время неурожаев, которые возвращались все чаще и чаще”{164}. Положение рабочих не лучше: “Тысячи и тысячи людей, трудящихся всю жизнь над созданием чужого богатства, гибнут от голодовок и постоянного недоедания, умирают преждевременно от болезней, порождаемых отвратительными условиями труда, нищенской обстановкой жилищ, недостатком отдыха”{165}. В сотнях, если не тысячах работ, в том числе написанных И. В. Михайловым, “доказывалась” правильность этой точки зрения. И вдруг оксюморон?! Воистину неисповедимы пути Господни. А словечко “оксюморон” из лексикона друга и соавтора.

Уже не упоминаю о том, что в современных социологических теориях революции экономический рост, повышение благосостояния и революция тесно взаимосвязаны (о чем подробно рассказано в моей книге). Но это для критика, вероятно, является высшей математикой, ему совершенно неизвестной, да, видно, и недоступной его пониманию.

И. В. Михайлову “не верится” в возможность повышения благосостояния, или уровня жизни, населения при царском режиме — будто мы находимся в поле религии, а не науки. А как же факты, говорящие о повышении уровня жизни? Факты, противоречащие установкам и стереотипам, обычно игнорируются.

“В чем мораль сочинений Миронова? Гадать не приходится: в России все идет своим чередом под руководством мудрых правителей. Не надо им мешать — только они способны были модернизировать Россию”. Русское правительство в XVIII — начале XX в. действительно понимало больше и видело дальше, чем огромное большинство неграмотных подданных. Впрочем, не только русское. Уинстону Черчиллю приписывают выражение: “Лучший аргумент против демократии — пятиминутная беседа со средним избирателем”. Это в Великобритании, где уже в 1800 г. 56% населения владели грамотой, в то время как в России — лишь 5%, а в 1913 г. — 40%. Выдающаяся роль государства в процессе модернизации в странах второго и третьего эшелона модернизации (Германии, Японии, Австро-Венгрии, Италии, Испании и др.) — общее правило, а не исключительная особенность России. Государство компенсировало не только недостаток инициативы со стороны народа, часто не понимавшего необходимости реформ и не желавшего их проводить, но и дефицит капитала, образования и культуры, и потому служило тем необходимым рычагом, с помощью которого происходило реформирование страны. Фактически вся история мировой модернизации показывает: первые успешные экономические преобразования проводятся монархическими или авторитарными режимами{166}.

Этот тезис, я уверен, будет интерпретирован моими оппонентами в качестве доказательства моей приверженности авторитаризму. Между тем, многие политологи считают: демократия — наименьшее зло, ибо идеальных способов управления государством не существует. Но всему свое время. Теперь многие сознают: вряд ли в феврале 1917 г. стоило торопиться со свержением монархии, а в октябре того же года — со строительством нового социалистического общества, способного всех удовлетворить и сделать счастливыми. На мой взгляд, самым убедительным доказательством этого является тот факт, что в начале 1990-х гг. свергнутый в 1917 г. строй пришлось реставрировать.

И. В. Михайлов полагает: “Миронов привлек громадный материал, который имеет к собственно социальной истории весьма отдаленное отношение”, и объясняет это тем, что “все работы этого автора преследуют политические цели (курсив мой. — Б.М.)”. По недоразумению, мягко говоря, а точнее по незнанию, И. В. Михайлов понимает социальную историю “как историю без политики”. Приходится напомнить: социальная история в отличие от классической историографии изучает историю не в индивидуальном, а в социальном измерении, историю не отдельных событий, а массовых и явлений и процессов, где индивидуума не видно. Это могут быть социальные, политические, экономические, культурные явления и процессы. Как считал классик социальной истории Ф. Бродель, история в индивидуальном измерении, или событийная история, — наиболее человечная, но и самая поверхностная и обманчивая история, так как изучает краткие и быстрые моменты исторического процесса{167}. Сам он изучал хлебные цены и зарплату, торговлю и транспорт, численность населения и демографические процессы, сельское хозяйство и промышленность, государственное управление и общественные отношения, войны и пиратство, географическую среду и климат, мореплавание и города, образ жизни и питание. У современных социальных историков предмет изучения столь же обширен, в чем можно убедиться, познакомившись с шеститомной “Энциклопедией социальной истории Европы”{168}. Чтобы развеять заблуждение И. В. Михайлова относительно политической ангажированности всех моих работ, рекомендую критику заглянуть на мой сайт, где приведен их список. Напоминаю также: в отличие от него, в партиях не состоял и не состою и наград не имею.

Заметки И. В. Михайлова наполнены передергиванием фактов, искажением моих мыслей и прямыми инсинуациями. Бывший преподаватель истории КПСС дал еще один ленинский урок. У меня нет места для подробного ответа. Ограничусь отдельными примерами.

Концепция обнищания пролетариата во второй половине 1950-х гг. действительно подверглась ревизии, но, вопреки утверждению И. В. Михайлова, по существу осталась прежней.

Критик обвиняет меня в экономическом детерминизме, объясняющем историческое развитие всецело действием экономических факторов. Между тем, через всю мою книгу красной нитью проходит идея: не экономика “виновата” в революции, а политика.

И. В. Михайлов утверждает: введение обязательного начального обучения, уравнение всех граждан в правах, снятие ограничений на передвижение до 1917 г. осуществлены не были. Это не соответствует фактам. 3(16) мая 1908 г. принят Закон о постепенном, в течение 10 лет, введении всеобщего обязательного начального образования, полному воплощению которого в жизнь помешала война. Уравнение всех граждан в правах произошло в 1906 г., после принятия новых Основных законов. Ограничения на передвижение для лиц, принадлежавших к привилегированным группам, правительство полностью отменило в 1894 г., а для крестьянства и мещанства — в 1906 г.{169} Черта оседлости для большинства евреев (4% населения России), фактически перестала существовать в 1915 г. (правда, территория, входившая в черту оседлости, почти в 2 раза превосходила самую обширную европейскую страну).

И. В. Михайлов утверждает, будто я “воюю с какими-то библиографически неуловимыми концепциями революции”; российских “мальтузианцев”, кроме С. А. Нефедова, нет, как и сторонников структурно-демографической теории революции; о Дж. Голдстоуне я не упоминаю. Как же на самом деле? Все исследователи, поддерживающие тезис о систематическом понижении уровня жизни крестьян после отмены крепостного права 1861 г. главным образом вследствие малоземелья, являются, по сути, мальтузианцами. Ибо этот тезис является, в сущности, парафразой мальтузианской концепции, объясняющей снижение уровня жизни чрезмерно быстрым ростом населения, опережающим увеличение средств существования. Концепцию разделяли И. И. Игнатович, А. А. Кауфман, П. И. Лященко, М. Н. Покровский, Н. Н. Рожков, А. Финн-Енотаевский и другие, включая, конечно, В. И. Ленина. Покровский и Рожков — мальтузианцы марксистско-ленинского толка{170}. Немало мальтузианцев и среди современных российских и зарубежных исследователей.

О Дж. Голдстоуне не было необходимости что-нибудь говорить[16]. Он основатель структурно-демографической теории, но российскими сюжетами не занимался. Зато он имеет сторонников в России. Например, В. П. Булдаков, говоря о влиянии омоложения населения на русские революции, разделяет один из принципиальных концептов этой теории. В России существует целая школа так называемых “клиодинамиков” — Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, А.С. Малков, С. Ю. Малков, К. К. Панкратов, Н. С. Розов, П. В. Турчин, Д.А. Халтурина, С. В. Цирель и другие — которая развивает идеи Дж. Голдстоуна, в том числе на русском материале, нередко внося в них коррективы{171}. У некоторых творчество Дж. Голдстоуна вызывает критику. “Голдстоун строит какие-то абстрактные теории, даже не пытаясь вникнуть в реалии другого времени и других народов и нисколько не считаясь с ними. <…> К тому же он явно “мухлюет” с историческими примерами. <…> Колебание численности элиты рассматривается как самопроизвольный процесс, обусловленный изменениями динамики доходов/расходов. Абсолютно не учитывается чрезвычайно распространенный монархически-тоталитарный вариант, когда аппетиты элиты урезываются правителем, часто вместе с головами”{172}.

И. В. Михайлов утверждает: “Растущий разрыв между европеизированной культурой верхов и традиционной культурой низов — одно из слагаемых революции. Однако Миронов использует статистику с прямо противоположной целью”. На самом деле я как раз доказываю: именно культурный раскол российского социума — предпосылка революции{173}, и этот тезис обстоятельно обосновывался уже в моей “Социальной истории”. Подобная оплошность оппонента хорошо характеризует степень его знакомства с критикуемым трудом, где даже в Предметном указателе имеется рубрика “Культурный раскол русского общества”.

“От теории модернизации давно отказались все серьезные — и западные, и российские — историки из-за ее ограниченного европоцентризма”, — безапелляционно заявляет плохо осведомленный И. В. Михайлов, повторяя, по сути, оценку, сделанную в совместной статье с В. П. Булдаковым в 1989 г. Теория модернизации — вовсе не устаревшая теория, она занимает одно из ключевых мест в объяснении российской истории, в том числе предпосылок революции 1917 г.{174}“В настоящее время после некоторого спада интереса к этой теории (модернизации. — Б.М.) она вновь в центре дискуссий о развитии России в позднеимперский период”, — пишет В. М. Шевырин — один из ведущих российских специалистов по зарубежной русистике{175}. “Изучение проблем модернизации — перехода от традиционного общества к современному — стало одним из важных направлений в западноевропейском и особенно американском обществознании второй половины XX — начала XXI в. <…> В последние два десятилетия данная проблематика активно разрабатывается и российскими учеными”{176}, — подтверждает это наблюдение другой эксперт по зарубежной историографии С. В. Беспалов. Действительно, отечественная и зарубежная историография в последние 15 лет обогатилась интересными исследованиями в этой области{177}.

И. В. Михайлов пишет: “Миронов потратил немалые усилия, чтобы доказать, что имущественное неравенство в царской России ничуть не увеличивалось. Доходы 10% самых богатых людей превышали доходы 10% самых бедных “всего” в 5,8 раза. Строго говоря, в традиционном обществе столь вопиющая разница в доходах воспринимается как “норма”. Другое дело — быстро развивающееся (модернизирующееся) общество”. Я не отрицаю ни наличия имущественного неравенства, ни факта его увеличения, а лишь доказываю: несмотря на рост неравенства, оно оставалось умеренным по любым меркам. Как сказано в моей книге, децильный коэффициент менее 6 признается социальными учеными отнюдь не как “вопиющая”, а как умеренная разница в доходах богатых и бедных как для традиционных, так и для развивающихся и развитых социумов.

“В отличие от Солженицына Миронов взваливает вину не на императора, а на “неразумную” оппозицию”. На самом деле я солидарен с Солженицыным, как следует из следующего текста: “У Февральской революции — глубокие корни, — справедливо писал А. И. Солженицын. — Это — долгое взаимное ожесточение образованного общества и власти, которое делало невозможными никакие компромиссы, никакие конструктивные государственные выходы. И наибольшая ответственность — конечно, на власти: за крушение корабля — кто отвечает больше капитана?”{178}

И. В. Михайлов приписывает мне идею перепроизводства элиты как факторе русской революции: “Оказывается, революция может быть вызвана “недостатком ресурсов для элиты, а не для народа” — нехорошо, когда образованных людей слишком много. Ни у одного из отечественных историков революции столь вульгарного дискурса я не встречал. Похоже, данную “теорию” конструирует сам Миронов”. На самом деле авторство принадлежит Дж. Голдстоуну, а на русском материале ее развивают С. А. Нефедов и П. В. Турчин{179}; ссылка на их работы имеется в книге. Я же доказываю как раз обратное: никакого перепроизводства элиты, в том числе образованных людей, в дореволюционной России не существовало{180}. Исходя из своего ошибочного представления о моей концепции, И. В. Михайлов утверждает: “Похоже, Миронов даже и не подозревает, сколько подобных логических несуразностей возникает при внимательном знакомстве с его текстами”. Как видим, на самом деле несуразности свойственны критику, а он, как обычно водится в подобных случаях, сваливает с больной головы на здоровую — прием старый, как мир.

И. В. Михайлов обвиняет и меня в незнании революции. “Что сам Миронов знает о революции? Если просмотреть ссылки и обширную библиографию в конце книги, то окажется, что ровным счетом ничего”. Любопытен способ оценки моих знаний о революции — по библиографии, приложенной к книге. Применяя этот “метод”, следует сказать, что И. В. Михайлов знает о революции еще меньше — не более того, что можно вычитать из “блестящих работ” Б. И. Колоницкого и Б. В. Ананьича, на которые он ссылается. Ибо в моем научном аппарате более трех десятков работ, так или иначе посвященных революциям, включая таких авторов, как С. Ю. Витте, Г. А. Гапон, А. Ф. Керенский, П. Н. Милюков, А. А. Мосолов, A. M. Романов, П. В. Волобуев, Э. Вишневски, Р. Ш. Ганелин, B. C. Дякин, З. А. Земан, А. П. Корелин, С. В. Куликов, Т. М. Китанина, Ю. И. Кирьянов, В. В. Леонтович, С Ляндрес, С. П. Мелыунов, Р. Пайпс, С. И. Потолов, А. И. Солженицын, Г. Л. Соболев, М. М. Сафонов, В. Ю. Черняев, В. Шарлау, В. В. Шелохаев, К. Ф. Шацилло и даже его друг В. П. Булдаков. Надо полагать, что если я ничего не знаю о революции, то и авторы, на которых я ссылаюсь, — тоже полные профаны. Думаю, здравствующие исследователи непременно обратят на это внимание. Кроме того, предмет моего исследования — не событийная история русских революций, имеющая обширную библиографию, а лишь предпосылки революций, прежде всего связь между изменением уровня жизни, с одной стороны, и революционными настроениями и событиями — с другой. По этой проблеме книга включает обширную историографию и библиографию, так же как и по исторической антропометрии. Но совет И. В. Михайлова о том, чьи “блестящие работы” следует в первую очередь изучать чрезвычайно интересен. Из большого списка видных исследователей революции, куда входят А.Я. Аврех, Б. Бонвеч (В. Bonwetsch), Э. Н. Бурджалов, П. В. Волобуев, К. И. Зародов, Г. З. Иоффе, Г. М. Катков, С. В. Куликов, И. П. Лейберов, К. Мацузато, М. Мелансон (М. Melanson), П. Н. Милюков, А. Б. Николаев, Р. Пайпс (R. Pipes), П. Н. Першин, И. М. Пушкарева, А. Рабинович (A. Rabinovich), У. Розенберг (W. Rosenberg), О. Файджес (О. Figes), Ц. Хасегава (Ts. Hasegawa), Л. Хаймсон (L. Haimson), М. Хильдермайер (М. Hildermeier), П. Холквист (P. Holquist), Е. Д. Черменский и другие — никого нет. Зато есть Б. И. Колоницкий, работы которого не имеют отношения к социальной или экономической истории, на чем концентрируется мой анализ, а посвящены практически одному аспекту — механизму дискредитации и десакрализации монархии в годы Первой мировой войны, т. е. по существу черному пиару{181}. Есть Б. В. Ананьич, написавший, насколько мне известно, единственную специальную статью, посвященную революциям 1905 г. и 1917 г. в соавторстве с Р. Ш. Ганелиным. В ней проводится марксистско-ленинская, по сути, идея кризиса верхов, неспособных якобы идти по пути последовательного реформаторства, как главной причины революции{182}. Критик выбрал двух указанных авторов из большого списка экспертов, конечно, не случайно. Почему именно их, вряд ли является большой загадкой для тех, кто знает, что В. П. Булдаков и Б. И. Колоницкий работали в проекте, которым руководил Б. В. Ананьич.

Тон заметок И. В. Михайлова — столь же развязный, как и у В. П. Булдакова; по мыслям и стилю изложения они “изоморфны” настолько, что отличить один отзыв от другого весьма затруднительно — это как будто один текст, разделенный на две части. Не написавший ни одной оригинальной работы о Русской революции 1917 г., И. В. Михайлов называет известного автора Н. В. Старикова “обычным “пиарщиком”, паразитирующим на людском невежестве”. Серьезные фундированные академические исследования С. В. Куликова называет “более чем сомнительными изысканиями”, “сказкой”. Целевую аудиторию моей книги, оказавшуюся недоступной для его, доцента и кандидата, понимания, оценивает так: “Книга Миронова рассчитана на студентов, которым некогда учиться, не говоря уже об откровенных невеждах, воспитанных на “сарафанном радио””. Во всех этих оценках, на мой взгляд, проглядывает истинный автор заметок, подписанных И. В. Михайловым, — В. П. Булдаков, как показано выше — большой мастер оскорбительных ярлыков и метафор. Радостно сознавать: осталось еще на российских просторах место для настоящей мужской дружбы.

Итак, изучение заметок В. П. Булдакова, Т. Г. Леонтьевой и И. В. Михайлова позволяет оценить их как некомпетентные, поверхностные, необъективные и беспринципные; отзывы сделаны на скорую руку, после прочтения одной-двух глав, введения и заключения по диагонали. У авторов явно просматривается общая цель — бросить тень сомнения на надежность исходных данных, на добротность и объективность их анализа и на концепцию в целом. В этом трио первая скрипка принадлежит В. П. Булдакову. Как показывает текстологический анализ откликов, во всех, и особенно в заметках И. В. Михайлова, чувствуется направляющая рука В. П. Булдакова. Можно даже предположить: именно он сформировал этакий мозговой центр, или фабрику мысли, из жены и друга и инициировал их приглашение к участию на “круглом столе” для укрепления своей позиции и увеличения числа своих сторонников и соответственно моих противников. Создать видимость массовой поддержки — хорошо известный прием в пиаре.

Подведу итог. Учиться искусству злонамеренной критики надо у В. П. Булдакова. Но относиться к подобной критике нужно по совету Н. А. Некрасова: “Ловите звуки одобренья не в сладком ропоте хвалы, а в диких криках озлобленья”{183}. Потому что, чем больше злобы, тем лучше критикуемая работа: по пустякам не витийствуют и не неистовствуют.

9. “Оптимисты” и “пессимисты”

После книги “Социальная история России” меня записали в исторические “оптимисты”, после выхода в свет обсуждаемой книги эта репутация, как думают М. Д. Карпачев и О. Н. Катионов, укрепится. Но “оптимисты” не могут существовать без “пессимистов”. В России складывается ситуация, напоминающая положение в западной историографии, где разделение на “оптимистов” и “пессимистов” существует около ста лет. Первые считают: Российская империя в XVIII — начале XX в. в целом довольно успешно продвигалась по пути модернизации, перенимая лучшие достижения стран Запада, и это поступательное развитие было прервано лишь Первой мировой войной, ставшей основным фактором революции 1917 г. Вторые убеждены: особенности социально-экономического развития страны и специфика политической системы России делали крах имперской модернизации и революционный взрыв практически неизбежными. Мирное сосуществование “оптимистов” и “пессимистов” — давняя традиция в западной историографии. Почему бы нам ей не последовать?!

Из 15 российских историков, принявших участие в дискуссии, включая меня, семерых можно отнести к “оптимистам” — М. А. Давыдова, М. Д. Карпачева, О. Н. Катионова, С. В. Куликова, И. В. Побережникова, И. В. Поткину и Миронова. Шестерых — В. П. Булдакова, Н. А. Иванову, А. А. Куренышева, Т. Г. Леонтьеву, И. М. Михайлова и П. П. Щербинина — к “пессимистам”. Идентифицировать взгляды Л. В. Волкова и В. Б. Жиромской я затрудняюсь. Если 7 к 6 отражает соотношение “оптимистов” и “пессимистов” в российском сообществе историков, то можно надеяться: большинство позитивно оценивает прошлое и верит в будущее России[17]. Л. В. Волкову кажется, что в настоящее время перед страной стоят другие проблемы, чем в начале XX в., например депопуляция. Однако главные проблемы все-таки те же самые — прекращение войны общественности (или, как теперь говорят, “креативного класса”) с государством и налаживание между ними диалога, демократизация политической системы, преодоление отставания посредством ускорения темпов экономического развития, повышение уровня жизни, утверждение социально-рыночной экономики[18], развитие гражданского общества и правового социального государства. 150 лет назад эти проблемы начали успешно решаться, это, на мой взгляд, и дает основания для исторического оптимизма. Успешное прошлое — залог успешного будущего.

Особо хотелось бы поблагодарить зарубежных коллег Я. Коцониса и Г. Фриза. Они нашли возможность принять участие в диспуте, продемонстрировав при этом высокую культуру ведения дискуссии — они уважают точку зрения автора, даже тогда, когда с нею не согласны, свои замечания обосновывают и делают в цивилизованной форме, говорят о том, в чем разбираются, и если критикуют, то со знанием дела и конструктивно.

И последнее. Ошибочно толковать мои слова о необходимости преодоления негативного образа России и стереотипов так, как это делает П. П. Щербинин, — как призыв искажать историческую реальность ради положительного имиджа отечества. Уверен: П. П. Щербинин это прекрасно понимает. Но уж очень удобный случай пафосно и выигрышно заявить о себе как о поборнике свободы творчества и заработать дивиденды на критике непопулярной у историков идеи о создании комиссии по фальсификации истории. В отличие от П. П. Щербинина, полагающего, что “историк не должен быть терзаем постоянной “внутренней цензурой””, я уверен в обратном — историк должен терзаться внутренней цензурой: надежна ли его источниковедческая база, адекватна ли методология, адекватны ли фактам его выводы, все ли он сделал для получения объективной картины, справедливо ли он оценил труд своих коллег. Без этого наука перестает быть наукой.

Кроме того, историк не может быть стерильным, т. е. отказаться от своего “я”, от своих интеллектуальных ориентации и политических пристрастий, независимо от того, рассказывает ли он читателю об этом в предисловии к своей книге или нет. Кто утверждает противное, тот лукавит. Искажающего влияния пристрастий исследователь может избежать единственным способом — соблюдением хорошо всем известных требований научной методологии, а не отказом от своего “я”. Любовь к отеческим гробам никогда не мешала историкам писать превосходные работы. Все выдающиеся российские историки, так же как немецкие, французские, американские, английские и других национальностей, были патриотами — в хорошем смысле этого слова — своей страны. И в этом не только нет ничего дурного, но заключается и благо: стерильность, как кастрация, ведет к бесплодию.


Страсти по исторической антропометрии

(1-й ответ А. В. Островскому)[19]

“Всегда найдутся эскимосы, которые выработают
для жителей Конго Указания,
ак вести себя при самой страшной жаре”.

Станислав Лец

Маковский В.Е. Друзья-приятели. 1878 г.
Челябинская областная картинная галерея

Моим студентам я предлагаю домашнее задание — дать социальную интерпретацию какой-нибудь жанровой картины XIX — начала XX в. Концептуально ответы похожи, поэтому за недостатком места приведу один.

В 1878 г. В. Е. Маковский написал ставшую известной картину “Друзья-приятели”. Четверо немолодых друзей собрались на вечеринку, чтобы обсудить последние новости, закусить, вспомнить молодость, но главным образом ради пения. Трое с большим чувством поют под аккомпанемент гитары, четвертый непринужденно беседует с молодой аккуратной симпатичной пышущей здоровьем служанкой. Картина проникнута юмором, настроением благодушия и дружбы, ностальгией по ушедшей молодости. Что же увидела на картине студентка (Мария X., 1-й курс, 25.04.2010)?

“Уже само название картины “Друзья-приятели” говорит о полном равнодушии изображенных к общественным вопросам, так волновавшим тогда передовые круги, о праздном, никчемном образе жизни людей мещанской среды. И Маковский это хорошо чувствует и видит. И именно эта праздная обстановка изображена на картине. Изображенные на ней четыре мещанина ведут бесполезную жизнь, проводя ее в праздниках и увеселениях. И представленная перед нами женщина-служанка олицетворяет вынужденный прислуживать им низший класс. Маковский показывает нам разницу между проводящими никчемную жизнь мещанами и страдающими под их гнетом слугами”.

Увидеть в этой картине проявление классового антагонизма можно только в том случае, если голова натренирована на соответствующее восприятие и наполнена соответствующими стереотипами и установками. Это явление хорошо объясняет теория когнитивного диссонанса, утверждающая: факты игнорируются, если они противоречат установкам; люди стараются избегать информации, противоречащей или вступающей в диссонанс с их точкой зрения, отдавая предпочтение той, которая соответствует и поддерживает их собственные подходы, и таким образом сохраняют внутреннюю гармонию и психологический комфорт{184}. В нашем случае искаженное восприятие исторической действительности порождено кризисной парадигмой — представлением о России периода поздней империи как стране, находившейся в состоянии всеобщего перманентного кризиса.

Рецензия А. В. Островского (далее — А.О.) является, на мой взгляд, хорошей иллюстрацией того, как профессиональный историк с докторской степенью мыслит стереотипами и находится во власти господствующей парадигмы даже в большей мере, чем студент. Почему в большей? Дольше учился, и за несколько десятков лет стереотипы стали его второй натурой. Именно они мешают ему увидеть в исторической действительности то, что противоречит парадигме, и искажают все, что ей противоречит.

В случае с моим оппонентом положения усугубляется тремя обстоятельствами.

Во-первых. Содержание и методология рецензируемой книги во многих случаях выходит за пределы его компетенции. Он не имеет представления об исторической антропометрии и слабо ориентируется в методике статистического анализа. Даже его знания в аграрной истории, которой он занимался в молодости, в значительной степени устарели.

Во-вторых. Последние 20 лет оппонент переквалифицировался из историка-аграрника в историка-детектива и стал искать черных кошек в черных комнатах — следы КГБ и спецслужб во всех событиях новейшей истории России. Очевидно, эта трудная работа сильно повлияла на его исторические представления, а главное, на его исследовательскую манеру. Занимаясь проблемами, не обеспеченными источниками, более того — обеспеченными фальшивыми источниками, он перешел из царства научной истории в виртуальное царство спекуляций, домыслов и инсинуаций, где не является грехом очернить или оболванить известного политика, литератора или ученого, придумать несуществующие факты. Один пример из лаборатории рецензента. В одной из своих книг он приписывает М. С. Горбачеву следующие слова: “Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма. Именно для достижения этой цели я и использовал свое положение в партии и стране. Когда я лично познакомился с Западом, я понял, что не могу отступить от поставленной цели. А для ее достижения я должен был заменить все руководство КПСС и СССР, а также руководство всех социалистических стран”{185}. Каков источник? Ссылка на популярные книги отставного разведчика Р.С. Красильникова и журналиста-международника Б. И. Чехонина; у того и другого никаких ссылок вообще нет. По словам первого, эти слова якобы сказаны “с трибуны в Американском университете в Анкаре в 1999 году”, по словам второго — “в 2000 году на семинаре американского университета в Турции”. Каким нужно обладать легковерием и безответственностью, чтобы выдавать басни за факты и поверить, что М. С. Горбачев мог публично об этом сказать?! И подобных примеров в его исторических детективах множество. Вероятно, по-другому писать А.О. уже не может. Этот новый стиль в полной мере проявился и в рецензии.

В-третьих. А.О. в высшей степени тенденциозен. Возможно, в случае со мной движет им не личная неприязнь, а стиль его мышления и душевная потребность разоблачать.

Таким образом, рецензия, на мой взгляд, — это гремучая смесь советских стереотипов, недостаточной компетенции в проблемах, затронутых в рецензируемой монографии, тенденциозности и страсти к разоблачениям, спекуляциям и домыслам. В своем ответе я постараюсь это доказать.

1. Плоды дилетантизма

Я заинтересовался исторической антропометрией в начале 1990-х гг. Моя первая статья, где эта проблематика в какой-то степени затронута, опубликована в 1995 г., книга в 2010 г. — после 15 лет работы в этой новой для меня области исторического знания. При этом я имел за спиной специальную подготовку в области математической статистики. Островский же полагает: необязательно владеть предметом рецензируемой книги.

Кто виноват: биология или Миронов? Закономерность, согласно которой уровень жизни в решающей степени влияет на изменение антропометрических показателей, установлена биологами. А.О., наверное, понимает: оспаривать биологические законы бесперспективно. Но если заявить: Миронов, а не биологи, утверждает наличие этой закономерности, то тогда спорить легко. Поэтому читателю незаметно для него внушается: “Рост взрослого человека, по мнению Миронова, отражает условия его жизни с момента рождения до времени физического созревания” (А.О., с. 121 — здесь и далее ссылка на статью А.О. в “Вопросах истории”, 2010, № 10). “По мнению Миронова, рост человека “зависит от чистой разницы между потребленной и израсходованной энергией в течение всей предшествующей жизни”” (А.О., с. 119). ““Из этого следует, — утверждает Миронов, — что высокие люди… в массе своей лучше питались, имели лучший уход, меньше болели и т. д., то есть в массе обладали более высоким уровнем жизни, чем люди низкого роста”” (А.О., с. 119). Еще раз заявляю: к моему сожалению, не мне принадлежит честь открытия зависимости между длиной тела и уровнем жизни. В ходе огромного числа экспериментов биологи установили: хотя наследственность объясняет 80-85% длины тела, изменения роста объясняются именно переменами в условиях жизни.

По мнению А.О., нельзя изменение роста приписывать только факторам среды, как это делаю я, так как есть и другие точки зрения (о них сказано в моей книге), например о влиянии ультрафиолетовой радиации или возрастания (под влиянием растущей географической мобильности) числа браков между людьми, принадлежащими к одной этногенетической группе, но находившимися ранее в изоляции друг от друга (гипотеза гетерозиса) (А.О., с. 122). Дискуссия о факторах секулярного тренда в изменении роста в основном закончилась. В настоящий момент достигнут консенсус относительно того, что факторы среды оказывают решающее воздействие на изменчивость среднего роста во времени и пространстве для больших социальных групп и популяций.

Упомянутые А.О. точки зрения, как и другие, например о влиянии высоты местности на длину тела, представляют в настоящее время исторический интерес{186}. Особо подчеркну во избежание пустопорожнего спора: какой бы ни была истинная причина секулярного тренда, улучшение жизненной среды (прежде всего питания) является необходимым условием для того, чтобы причина смогла проявить себя посредством увеличения длины тела{187}. При решении нашей прикладной задачи это имеет принципиальное значение.

А.О. кажется нелогичным и методологически противоречивым “привязывание” данных о росте к году рождения, а не к году измерения или времени физического созревания (А.О., с. 120-121). Данные о росте привязываются к году рождения для удобства анализа, причем не по моей инициативе — так принято в антропометрии. Конечный рост, достигаемый человеком в момент наступления полной физической зрелости, отражает условия жизни за весь период от рождения до момента измерения, а не в первый год жизни. Здесь нет никакого противоречия между теорией и практикой.

А.О. приписывает мне ошибочный, находящийся в противоречии с исходными теоретическими посылками подход в анализе ростовых данных, согласно которому конечный рост якобы отражает условия жизни только на первом году жизни: “Соглашаясь с тем, что первый год для развития человека имеет большее значение, чем двадцатый, невольно задаешься вопросом, а для чего нужны были все рассуждения о том, что рост — это чистый остаток потребленной энергии за все время физического созревания. Более того, при новом подходе рост перестает играть объявленную роль “универсального показателя” благосостояния человека” (А.О., с. 121).

Рецензент не понял методики анализа ростовых данных и не разобрался, о чем идет речь в тексте книги{188}. Я говорю: изменение роста (т. е. разница, а не сама величина роста!) у когорты, рожденной в 1985 г. и измеренной в 2005 г., сравнительно с когортой, рожденной в 1984 г. и измеренной в 2004 г., объясняется условиями жизни только в двух годах — в 1984 и 2005 гг. Действительно, период жизни первой когорты — 1984-2004 гг., а второй когорты — 1985-2005 гг. Два периода различаются только двумя годами, 1984 и 2005 гг.; а восемнадцать лет жизни у них приходятся на одни и те же годы, — 1985-2004. Вследствие этого разница в среднем росте двух когорт объясняется условиями жизни только в двух годах, 1984 и 2005 гг. Из них роль первого года жизни существенно выше, чем двадцатого. Таким образом, в данном случае речь идет о том, какие годы объясняют изменение в росте двух смежных когорт, а не о том, какие годы влияют на средний конечный рост когорт. Изменение в средней длине тела у двух смежных когорт объясняется в основном первым годом жизни, а сама величина конечного роста — всеми годами жизни от рождения до момента измерения.

Новобранцы — самые высокие мужчины? По мнению А.О., поскольку существовал ростовой ценз, то “данные о рекрутах и новобранцах могут характеризовать средний рост не всего “мужского населения”, как утверждает автор, и даже не всего взрослого мужского населения, а только самых высоких мужчин” (А.О., с. 120).

Во-первых, ростовой ценз был не столь большим, как представляется оппоненту, особенно во второй половине XIX — начале XX в.: в 1730-1844 гг. — 160 см, в 1845-1853 гг. — 157,8 см, в 1854-1873 гг. -155,6 см и в 1874-1914 гг. — 153,4 см. В 1918 г. ценз вообще отменили. Поэтому новобранцы отражали рост не самых высоких, а мужчин роста немного выше среднего.

Во-вторых, для XIX — начала XX в. индивидуальные данные на 54,9% относились к рабочим, измеренным без всякого ростового ценза{189}.

В-третьих — и это самое главное — в антропометрии разработана методика устранения влияния ростового ценза, подробно изложенная в параграфе “Цензурированная, или усеченная выборка”{190}. Эта методика позволила не только устранить влияние ростового ценза, но и унифицировать (стандартизировать) состав выборок за разные годы и выявить динамику роста максимально корректно. В книге средний рост приводится в двух вариантах — для новобранцев и всех мужчин, соответствующих определенному стандарту (в книге он называется, как принято в антропометрии, истинным, или ростом референтной группы). “Сырые” и скорректированные данные дают хорошо согласованную картину изменения среднего роста населения за 220 лет — свидетельство того, что обнаруженная динамика биостатуса объективно существовала{191}.

Почему снижался ростовой ценз? Троекратное понижение ростового ценза с 1844 по 1874 г. вызывает у А.О. подозрение: сделать это “правительство заставил снизившийся в эти годы рост рекрутов” (А.О., с. 121).

В действительности понижение ростового ценза в XIX — начале XX в. — общеевропейское явление. Во Франции ростовой ценз с 1831 по 1872 г. понизился с 156 до 154 см, а в начале XX в. был отменен. В Германии во второй половине XVIII в. ростовой ценз составлял 170 см, в начале XIX в. понизился до 164, ас 1875 г. до 156 см. Причина понижения ценза состояла в стремлении увеличить контингент потенциальных новобранцев и выровнять бремя воинской повинности для населения, так как повышение ценза равносильно предоставлению низкорослым льготы по отбыванию повинности. В России дополнительной причиной служило стремление правительства привлечь в армию нерусские народности, в массе уступавшие в росте русским{192}.

Можно ли полагаться на выборочные данные? А.О. ставит под сомнение выводы, полученные при обработке антропометрических данных: “Если картина изменений, относящихся к 1853-1892 гг., может быть близкой к действительности, то применительно к 1701-1850 и 1896-1915 гг. она во многом является гипотетической (в первом случае выборка составляет около 2%, во втором — не более 0,2%” (А.О., с. 120).

На самом деле средний рост в выборке зависит не от процента выборочных данных в генеральной совокупности, а от абсолютного числа данных и степени изменчивости роста у новобранцев, попавших в нашу выборку. Если бы все мужчины призывного возраста имели одинаковый рост, то для получения истинного среднего роста всех мужчин достаточно иметь сведения об одном рекруте, независимо от их численности. В современной России социологи предсказывают итоги выборов, основываясь на опросе 1600-2000 человек — менее 0,002% от числа избирателей. В зависимости от числа данных выборка дает большую или меньшую погрешность, называемую в статистике стандартной ошибкой средней. Ее величина приведена во всех таблицах с важными данными. Например, в табл. V. 1{193}, на которую ссыпается А.О., средний рост мужчин в возрасте 23 лет и старше, вычисленный по сведениям о 307 рекрутах, равнялся 164,8 см, а стандартная ошибка средней при доверительной вероятности 95% (или 0,95) — 0,69 см. Это означает: действительный средний рост всего мужского населения, т. е. в генеральной совокупности, находился в доверительном интервале от 164,11 см (164,8-0,69) до 165,49 см (164,8 + 0,69) при вероятности в 95%. Вероятность 95% означает: из 100 выборок по 307 человек в 95 случаях средний рост мужчин будет обязательно находиться в указанном интервале 164,11-165,49 см.

Таким образом, все выборки дают погрешность, но их величину мы всегда точно знаем. Доверительный интервал может рассчитываться с разной доверительной вероятностью: чем выше вероятность, тем больше доверительный интервал, и наоборот{194}. Если мы имеем две выборки, относящиеся к одному пятилетию, то средние, вычисленные по данным первой и второй выборок, будут различаться, но различие, как правило, будет находиться в рамках доверительного интервала. Например, когда я сравнил средний рост по сведениям индивидуальных данных (первая выборка) со средним ростом по суммарным данным (вторая выборка) за одни и те же пятилетия — 1851-1855 гг., 1856-1860 гг. и т. д., то между ними, естественно, обнаружились расхождения, но не “принципиальные”, как полагает А.О., а в рамках доверительных интервалов. Наличие расхождения между средними двух выборок свидетельствует не о том, что средние по индивидуальным данным не репрезентативны, как думает А.О., а о том, что они дают погрешность, поскольку вычислены по выборочным данным. Все это объяснено в тексте{195}. Иной оценки точности статистических данных наука предложить не может. Между прочим, все события в жизни человека имеют вероятностную природу, и мы всегда действуем, не будучи на 100% уверенными в успехе дела. Жизнь остановится, если будем бояться ошибок и ждать момента, когда вероятность счастливого окончания задуманного дела достигнет 100%. Согласно известной поговорке, “ни в чем нельзя быть уверенным, кроме смерти и налогов”.

Итак, если не полагаться на выборочные данные, то сообщество историков должно самораспуститься.

Противоречия в источниках, расчетах или головах? А.О. обнаружил якобы расхождение: при построении табл. V.1 и VI. 1 использованы сведения о 247 тыс. лиц, в то время как база данных включает 306 тыс. (А.О., с. 120).

Противоречия нет. 306 тыс. — это число индивидуальных сведений о мужчинах и женщинах всех возрастов по всему периоду, 1701-1920 гг., т. е. за 220 лет, а 247 тыс. (правильно 171,7 тыс.{196}) — это лишь число мужчин за 135 лет, 1701-1705, 1791-1920 гг., или за 105 лет, 1701-1805 гг. (правильно 94,6 тыс.{197}). Кроме того, в обоих случаях речь идет о мужчинах старше 23 лет, которых было меньше, чем лиц всех возрастов.

Почему в книге на с. 160 я указываю о наличии в моей базе суммарных сведений о 10,3 млн. новобранцев, а в расчетах на с. 185 и 203-11,7 млн. (А.О., с. 121)?

10,3 млн. — это число новобранцев по Европейской России, Предкавказью и Сибири, а 11,7 млн. — с учетом Польши, Средней Азии и Кавказа{198}. Сквозной анализ за все 220 лет осуществляется без трех последних регионов, поэтому сведения по ним за 1852-1892 гг. в общую сводку не включены.

Рецензент заметил: данные о среднем росте новобранцев за 1853-1892 гг. в книге и моей статье 2002 г.{199} “совершенно” различаются (А.О., с. 120). Для большей наглядности текст А.О. превращен в табл. 6.

На самом деле оценки вполне согласованны: обе обнаруживают повышение среднего роста российских мужчин во второй половине XIX в. почти на одну и ту же величину — на 2,9 и 3,0 см (столбцы 2 и 4). Если годы рождения в обоих случаях сделать одинаковыми (столбцы 6 и 7), то разница в среднем росте составит для всех пятилетий 2,5 см (столбец 8), и увеличение роста с 1850-х гг. до начала 1890-х гг. будет тоже одинаковым — 3 см. Таким образом, нельзя сказать, что две оценки дали “совершенно разные результаты”; напротив, они совершенно одинаково отразили тенденцию увеличения среднего роста новобранцев, причем на одну и ту же величину — на 3 см. Статья 2002 г., на которую ссылается А.О., посвящена проблеме питания и здоровья; антропометрия имела второстепенное значение — для выявления тенденции в изменении среднего роста во второй половине XIX в. В монографии меня в равной степени интересовали и тенденция, и абсолютная величина роста. Это потребовало специальных дополнительных изысканий. В статье 2002 г. при расчете среднего роста середины ростовых интервалов я определил ориентировочно (ввиду отсутствия сведений о том, как чиновники уездных воинских присутствий составляли агрегированные данные), что и привело к систематической погрешности в 2,5 см. Чтобы понять методику агрегирования, потребовалось найти делопроизводство уездных воинских присутствий и выяснить, как чиновники считали и объединяли первичные данные в ростовые группы{200}. В монографии обнаруженное расхождение исправлено и объяснено. Об этой и других погрешностях в моих ранних работах сделана специальная оговорка: “Увеличение базы данных и усовершенствованная за последние 12 лет методика анализа антропометрических данных потребовали внесения коррективов, которые и будут сделаны в настоящей монографии”{201}.

Таблица 6

Средний рост новобранцев 1851-1890 годов рождения по разным оценкам

Оценка 2002 г. Оценка 2010 г. Разница, см Оценка 2002 г. Разница, см
Год рождения Рост, см Год рождения Рост, см Год рождения Рост, см
1853-1857 162,2 1851-1855 164,7 2,5 1851-1855 162,2 2,5
1858-1862 162,0 1856-1860 164,7 2,7 1856-1860 162,2 2,5
1863-1867 162,1 1861-1865 164,5 2,4 1861-1865 162,0 2,5
1868-1872 163,4 1866-1870 165,2 1,8 1866-1870 162,7 2,5
1873-1877 164,2 1871-1875 166,6 2,4 1871-1875 164,1 2,5
1878-1880 164,7 1876-1880 167,1 2,4 1876-1880 164,6 2,5
1881-1884 164,9 1881-1885 167,5 2,6 1881-1885 165,0 2,5
1885-1888 165,1 1886-1890 167,7 2,6 1886-1890 165,2 2,5

Еще раз повторю: и при сохранении, и при устранении систематической погрешности позитивная тенденция изменения среднего роста новобранцев в пореформенное время сохраняется, как и сама величина этого изменения — 3 см.

Репрезентативна ли моя база данных? Рецензент полагает, что нет, поскольку в ней преобладают сведения по великороссийским губерниям и регионам (А.О., с. 120). На самом деле информационная база представительна. Как показывают расчеты для 1852-1892 гг., когда имелись сведения по всей империи, различия в среднем росте новобранцев в великороссийских регионах и всей империи составляли лишь 0,1 см (табл. 7).

Таблица 7

Сравнение среднего роста новобранцев 1851-1890 годов рождения
в восьми великороссийских регионах и во всей империи (без Польши и Финляндии)

Годы рождения Средний рост
Россия, см Великороссийские регионы, см Разница, см
1851-1855 165,2 165,1 0,1
1856-1860 164,9 164,8 0,1
1861-1865 164,8 164,8 0
1866-1870 165,3 165,2 0,1
1871-1875 165,7 165,7 0
1876-1880 165,5 165,5 0
1881-1885 166,1 166,1 0
1886-1890 165,9 165,9 0

Следовательно, хотя имеющиеся данные в географическом отношении имеют перекос в сторону великороссийских губерний, их вполне достаточно для получения адекватной действительности картины о динамике роста как в России в целом (без Польши, Финляндии, Средней Азии и Кавказа), так и в ее регионах. А изучение роста в последних четырех регионах не входило в мою задачу{202}.

2. К вопросу о статистической компетентности

Рецензент утверждает: “в основе почти всех рассмотренных сенсационных “открытий” автора лежит ошибочная методика” (А.О., с. 137).

Встречая тотальную некорректность расчетов, предлагаемых А.О., вспоминаешь крылатые слова: “Чем кумушек считать трудиться…” Действительно, что бы А.О. ни проверял и какие бы перерасчеты ни делал, он везде допускает ошибки, а в ряде случаев не останавливается перед подтасовками, подменой одних данных другими и приписыванием мне сведений, им самим сочиненных.

Контент-анализ материалов Комиссии 1872 г. По моим расчетам, из 372 экспертов, ответивших на вопрос анкеты Комиссии для исследования нынешнего положения сельского хозяйства в России 1872-1873 гг. о питании крестьян после крестьянской реформы, улучшение питания отметили 40,1% респондентов, незначительное ухудшение — 9,1% и 50,8% не заметили изменений. Подсчет А.О. привел его к другим результатам: “Позитивная тенденция была характерна лишь для четверти губерний, по которым были получены сведения. На остальной территории — три четверти обследованных губерний — никаких перемен к лучшему отмечено не было” (А.О., с. 135). В чем дело и кто виноват?

Расчеты А.О. неверны, поскольку он применил неправильную методику статистической обработки ответов экспертов. Каждую губернию представляли от 4 до 35 респондентов, имевших разные точки зрения. Все их ответы невозможно и нельзя свести к одному из вариантов — “улучшалось”, “ухудшалось” или “не изменилось”, как это сделал А.О. В ситуации плюрализма мнений за единицу счета следует принять не губернию, а голос одного эксперта, как требует методика контент-анализа и как сделано мною{203}. В результате я учитывал мнение каждого из 372 респондентов, высказавшегося по вопросу питания, а А.О. всех экспертов из одной губернии объединял в одну группу, несмотря на различие мнений, непонятно по какому критерию. Что получилось, судите сами.

А.О. утверждает: “В Екатеринославской губернии зафиксировано: “потребление мяса между крестьянами не увеличивается” и пища вообще “мало улучшается””.

Между тем о питании высказалось 4 эксперта. Первый указал: “Потребление мяса между крестьянами не увеличивается и пища их мало улучшается”. Этот ответ можно трактовать так: питание улучшается, но мало или медленно. Второй эксперт полагал: “потребление мяса в общей массе увеличивается”. Третий утверждал: “В пище перемены не заметно”. Четвертый показал: “Потребление мяса в народе не увеличивается вследствие большой привычки к мучной пище, и заменяется свиным салом, которое легче доставать и сохранять”{204}.

В Таврической, Полтавской, Саратовской, Нижегородской губерниях, по утверждению А.О., получен стандартный ответ: “пища крестьян не улучшается и потребление мяса не увеличивается”. На самом деле 15 экспертов из Таврической губернии отметили: “Потребление мяса между крестьянами заметно увеличилось”. Один из них указал: “Употребление сала, рыбы и отчасти мяса составляет теперь уже не редкость, а насущную потребность населения”. Двое из 15 указали причины: “Усилившиеся против прежнего работы и проявившегося в народе сознания, что, лишая себя хорошей пищи, рабочий истощает свои силы и становится вследствие того менее способным к труду”. И только один эксперт заявил: “Потребление мяса уменьшилось”{205}.

В Полтавской губернии, с одной стороны, 6 респондентов отметили: “Пища крестьян улучшается”, “мяса потребляется ими больше, чем прежде”, “больше заводят живности, сало употребляют постоянно, свинину и баранину сами для себя разводят”. С другой стороны, 5 экспертов не заметили изменений в пище{206}.

4 эксперта из Симбирской губернии засвидетельствовали улучшение пищи, а 5 не отметили изменений, по Нижегородской губернии — соответственно 8 и 7{207}. И так по каждой губернии. На такие подсчеты рецензента полагаться нельзя.

Сколько дней в году работали крестьяне? А.О. не согласен с моими расчетами числа рабочих и с тем, что увеличение количества нерабочих дней является признаком роста благосостояния крестьянства (А.О., с. 135).

Методика расчета общего числа нерабочих дней, включающих, кроме национальных и местных праздников, также семейные праздники, болезни, ненастные дни, поездки на базар или ярмарку, подробно объяснена в моей книге “Социальная история”{208}, на которую есть ссылка. Я использовал четыре разных способа: (1) по данным “Общего положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости”, (2) по данным кадастровых комиссий Министерства государственных имуществ (далее — МГИ), зафиксировавших трудовые затраты крестьян в 21 губернии, (3) по данным об избытке рабочей силы в деревне, (4) по данным хронометража крестьянских работ земскими статистиками. И все они дали похожие результаты: общее число нерабочих дней с 1850-х по начало XX в. увеличилось с 230 до 258, а рабочих, наоборот, уменьшилось со 135 до 107.

В моей новой книге приведены дополнительные сведения о рабочем времени, содержащиеся в работах А. В. Чаянова и А. Н. Челинцева. По их расчетам, в начале XX в. доля рабочих дней в году не превышала 50%. Если все время, затраченное на работу в крестьянском хозяйстве, перевести на число рабочих дней взрослого мужчины, то окажется: в Тамбовской губернии оно составляло от 70 до 84 дней; в Смоленской губернии — от 70 до 103 дней. В Московской губернии занятость сельскохозяйственными работами в течение года ограничивалась 104 днями, промыслами — 30 днями, в Харьковской — соответственно 86 и 16 днями, в Вологодской — 88 и 66 днями{209}. Если мы от общего числа дней в году отнимем число рабочих и празднично-воскресных дней, то мы и получим искомое число нерабочих дней — не праздничных, но и не рабочих дней.

Коварный индекс цен: повышалась ли реальная зарплата? Основываясь на индексе цен, рассчитанном С. Г. Струмилиным и якобы “скорректированном Ю. И. Кирьяновым” (на самом деле последний просто заимствовал индекс у Струмилина), рецензент утверждает: реальная заработная плата фабричных рабочих в 1897-1913 гг. понизилась, в то время как мой расчет говорит о ее повышении (А.О., с. 137).

Статистическая наука рекомендует анализировать среднюю зарплату за несколько лет и учитывать инфляцию. Поскольку у нас всего 17 лет, то, чтобы обнаружить динамику, рассчитаем среднюю зарплату по 4-летиям, а поправку на инфляцию возьмем по сведениям Института экономических исследований Госплана СССР. Расчет показывает: с 1897-1901 гг. по 1910-1913 гг. реальная зарплата и строителей столицы, и фабричных рабочих России повысилась на 5% (табл. 8).

Таблица 8

Индекс реальной зарплаты строителей С.-Петербурга
и фабричных рабочих России в 1897-1913 гг. (1897-1901 гг. = 100){210}

Годы Реальная зарплата
строителей Петербурга
Реальная зарплата
фабричных рабочих
1897-1901 100 100
1902-1905 102 102
1906-1909 99 107
1910-1913 105 105

У Ю. И. Кирьянова сведения о зарплате фабричных рабочих не за каждый год, а только на 6 дат, причем величина зарплаты сильно отличается от данных Струмилина, а начальная и конечная номинальная зарплата дается в интервале: в 1897 г. — 183-187 руб., в 1913 г. — 264-291 руб. в год. Если взять середины интервалов — 185 руб. и 278 руб. в год и сделать поправку на инфляцию, то налицо реальное повышение зарплаты с 1897 по 1913 г. примерно на 4-7%. Это и дало основание Ю. И. Кирьянову констатировать небольшое повышение жизненного уровня рабочих в пореформенное время в целом и в “период империализма” в частности. Выражен этот вывод очень осторожно, учитывая 1979-й год издания книги: “Жизненный уровень рабочего класса имел все же тенденцию к повышению. <…> Реальная зарплата отдельных отрядов и категорий рабочих России несколько повысилась, в известной мере улучшилось питание рабочих, жилищно-бытовые условия. К этому следует добавить известное улучшение медицинского обслуживания и страхового обеспечения. Все эти процессы происходили на фоне сокращения в большинстве отраслей производства продолжительности рабочего дня и года”{211}.

Таким образом, вопреки утверждениям А.О., данные и С. Г. Струмилина, и Ю. И. Кирьянова говорят о небольшом повышении реальной зарплаты в 1897-1914 гг. Однако следует учитывать еще одно важное обстоятельство — предприниматели расходовали значительные и со временем возраставшие средства на жилище, страхование и медицинскую помощь рабочих, составлявших довольно значительную величину — 8,3% денежной платы в 1913 г.{212}

Увеличивались ли расходы на алкоголь? По мнению рецензента, нет: хотя расходы в пореформенное время номинально возросли в 2,5 раза, повышение цен на водку 1,5 раза и значительное обесценение рубля оставили реальные расходы на прежнем уровне (А.О., с. 136). Это заключение ошибочно.

Во-первых, если учитывается рост номинальных цен на водку, то обесценение рубля брать в расчет не нужно: рост цен учитывает также и обесценение рубля. Во-вторых, согласно моему расчету, с 1863 г. по 1906-1910 гг. расходы на водку увеличились в 2,6 раза{213}, а не в 2,5 раза, как пишет рецензент. За этот период общий индекс цен увеличился в 1,6 раза{214}, а не в 1,5 раза, как утверждает А.О. В результате в реальном выражении расходы на алкоголь возросли в 1,6 раза (2,6:1,6). И это было возможно только в том случае, если доходы и, значит, уровень жизни крестьян возросли. Действительно, по расчетам известного экономиста В. Е. Варзара, производство потребительских товаров на душу населения с 1885 по 1913 г. возросло в 2,1 раза, в том числе за 1887-1904 гг. — в 1,25 раза{215}.

Росло ли производство сельскохозяйственной продукции в 1900-1913 гг.? По моему мнению, увеличилось абсолютно и на душу населения, номинально и реально (т. е. в постоянных ценах). Рецензент утверждает: производство увеличилось номинально почти в 2 раза (с 3,8 до 7,4 млрд. руб.), но реально (с поправкой на инфляцию, которую он принимает за 48%) — лишь на 32%, а надушу же населения — на 4,5%, т.к. население 50 губерний Европейской России с 1900 по 1913 г. увеличилось с 98,4 до 124,6 млн. (А.О., с. 134).

На самом деле, с 1900 по 1913 г., по сведениям Госплана СССР, индекс цен сельскохозяйственных товаров в Петербурге вырос на 29%{216},[20] а население 50 губерний Европейской России — на 24% (с 98,4 до 121,8 млн.){217},[21] следовательно, производство сельскохозяйственной продукции на душу населения за 13 лет увеличилось на 22% (7,4: 3,8: 1,29: 1,22). Это весьма значительный прирост за 13 лет. Западные эксперты также считают: прирост продукции на душу населения в 1880-1905 гг. составлял около 1% в год{218}.

Выкупная операция: проиграли ли крестьяне? Рецензент находится во власти распространенного стереотипа: государство и помещики в ходе отмены крепостного права ограбили крестьян. Именно потому и не согласен с моими расчетами, показывающими, что крестьяне в конечном итоге, т. е. в момент отмены выкупных платежей, в 1907 г., выиграли от выкупной операции (А.О., с. 132).

В тексте монографии подробно обоснован мой вывод. Надельная земля выкупалась по цене, установленной Положениями о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости” — 26,87 руб. за десятину. Однако в 1907-1910 гг., сразу после отмены выкупных платежей, средняя рыночная цена десятины земли равнялась 93,4 руб. — в 3,48 раза выше; десятина надельной земли стоила 64 руб. — в 2,4 раза выше{219}. Однако реальный выигрыш или проигрыш крестьян от выкупной операции зависел от инфляции. С 1854-1858 гг. по 1903-1905 гг. номинальные цены на землю выросли в 7,33 раза, а общий индекс цен — в 1,64 раза{220}. Следовательно, с поправкой на инфляцию (64%) реальные цены на землю выросли в 4,5 раза (7,33: 1,64) и действительный выигрыш от выкупной операции к 1906 г. был реальным, а не виртуальным.

Даже если учесть, что, кроме выкупных платежей (867 млн. руб.), крестьяне заплатили еще 703 млн. руб. процентов, вследствие чего десятина надельной земли обошлась им в 48,5 руб. за десятину (А.О., с. 132), они в конечном итоге все равно выиграли. 48,5 руб. — это в 1,9 раза ниже средней цены десятины земли (93,4: 48,5) и в 1,3 раза ниже цены крестьянской земли в 1907-1910 гг. (64: 48,5). Не забудем также: в течение 45 лет, 1861-1906 гг., надельная земля кормила, поила и одевала крестьян, и в начале XX в. превратилась, по словам известного либерального экономиста Л. В. Ходского, в огромный капитал в буржуазном смысле, способный при надлежащей охране его обеспечить благополучие земледельцев{221}.

Расслоение и дифференциация крестьян по доходам. По мнению рецензента, “в картину процветания пореформенной деревни” не вписывается процесс раскрестьянивания, о чем можно судить по увеличению доли безлошадных крестьян с 27,3% с 1888-1891 гг. до 31,6% в 1912 г. (А.О., с. 137).

Много слез пролили народники по этому поводу. Слеза А.О. мало что добавляет. Критик смешивает два разных явления — раскрестьянивание и обеднение. Индустриализация и урбанизация — два ключевых, прогрессивных и необходимых процесса модернизации в любой стране неизбежно ведут к раскрестьяниванию, но не обязательно к обеднению. Малоземельный или безземельный крестьянин — не обязательно бедный, так как может иметь значительные заработки вне крестьянского хозяйства. Как показано в книге, уже в 1850-е гг. доля промыслов в общей сумме дохода колебалась от 25% до 55% в нечерноземных губерниях и от 12% до 28% — в черноземных. Разработка бюджетных данных пореформенного времени показала: доля доходов от промыслов составила в среднем около 20%{222}. Единственным надежным критерием обеднения может быть отрицательная динамика общего дохода хозяйства, но имеющиеся данные этого не подтверждают.

При измерении уровня и динамики дифференциации надежным критерием является группировка крестьянских хозяйств по доходу, но сведений о них недостаточно. Оценки расслоения по числу лошадей и посевам одинаково уязвимы. Степень дифференциации крестьянства в пореформенное время возрастала, но тем не менее на рубеже XIX-XX вв., если ее оценивать наиболее адекватным способом — коэффициентом Джини по доходу на душу населения, оставалась невысокой — 0,133-0,206. Большинство дореволюционных и западных исследователей, специально изучавших этот вопрос, полагают: крестьянство до самой революции 1917 г. оставалось в имущественном и социальном отношениях довольно однородной массой и имело лишь зачатки так называемого буржуазного расслоения. Именно поэтому в 1897 г. доля рабочих и прислуги в возрасте 15 лет и старше, для которых работа по найму служила главным средством к существованию, составляла лишь около 10,9% для всей империи и 11,1% — для 50 губерний Европейской России{223}.

Чтобы получить представление об уровне имущественной дифференциации среди всего населения, я рассчитал на 1901-1904 гг. децильный коэффициент дифференциации доходов населения, показывающий, во сколько раз доходы 10% наиболее обеспеченных превышают доходы 10% наименее обеспеченных. Коэффициент составил около 6, и его следует признать умеренным и социально безопасным. В начале XX в. в большинстве западноевропейских стран уровень имущественного неравенства был выше, чем в России. Например, в США децильный коэффициент дифференциации в 1913-1917 гг. находился в интервале 16-18, в Великобритании — еще выше. В Советском Союзе в 1990 г. децильный коэффициент дифференциации составлял 4-5, в постсоветской России поднялся до 15-17{224}.

3. Много шума из ничего

Есть в рецензии примеры того, как сюжеты, не представляющие принципиального значения в данной работе, но являющиеся легкой мишенью для нападок и дающие богатую пищу для спекуляций, выносятся на первый план и превращаются в вопросы первостепенной важности.

Урожайная статистика. 28% своей рецензии А.О. посвятил главным образом доказательству того, что предлагаемая мною 10%-ная поправка в официальные данные сборов хлебов и картофеля не нужна, так как официальная статистика достоверна.

Вопрос о поправках в официальную урожайную статистику давно является дискуссионным. Все согласны: она занижала сборы хлебов, только степень этого оценивалась по-разному. По мнению специалистов XIX в., губернаторские отчеты XIX — начала XX в. преуменьшали сборы хлебов на 10-20% (главным образом из-за неточных сведений об урожайности). Поскольку для всего XIX в. использованы данные губернаторских отчетов, то я внес в них минимальную поправку, равную 10%.

Сведения за 1909-1913 гг. основаны на данных ЦСК. Предполагается, что они более надежны, чем сведения губернаторских отчетов. Вполне возможно. Но и ЦСК занижал сборы на величину, одними оцениваемую в 7-10%, другими — в 19%. Зарубежные исследователи вносят в данные ЦСК поправку в 7-10%{225}. О занижении урожайных сведений свидетельствует и транспортная статистика 1901-1913 гг.: в ряде случаев она зафиксировала вывоз из губерний хлеба, в 1,5-2,8 раза превосходивший весь его сбор. Причина — в сознательном занижении земледельцами урожайных сведений по причине страха увеличения налогов{226}. Нельзя забывать два момента: в 1875 г. правительство ввело поземельный налог, создавший у крестьян дополнительный стимул для занижения площади посевов, и земледельцы не умели быстро и правильно мерить землю.

К сожалению, нельзя установить точную меру искажения сбора хлебов из-за отсутствия надежного эталона для сравнения. Но можно получить приблизительное представление о степени искажения посевов, сравнив данные ЦСК и сельскохозяйственной переписи 1916 г. (табл. 9).

Таблица 9

Посевная площадь в Европейской России по сведениям ЦСК
и сельскохозяйственной переписи 1916 г. (данные ЦСК=100)[22]

Регион Рожь Пшеница Ячмень Овес Гречиха Картофель
Северный 95,1 11,9 106,5 33,1 69,2
Северно-земледельческий 123,5 90,4 97,1 109,2 60,6 112,8
Петроградская губерния 134,5 16,6 76,2 103,0 24,9 83,1
Прибалтийский 94,6 72,6 98,7 80,9 60,8 102,3
Западный 106,0 92,7 78,1 92,5 83,3 114,1
Центрально-промышленный 127,8 105,7 95,8 118,3 110,1 111,9
Прикамский 109,9 82,2 98,4 109,5 77,0 85,6
Приуральский 110,4 99,8 108,6 89,4 106,2 611,9
Центрально-земледельческий 102,8 95,9 118,8 95,3 90,5 107,6
Юго-западный 101,9 105,6 110,8 111,0 80,7 74,1
Малороссийский 100,8 111,6 113,3 106,5 81,3 159,1
Новороссийско-Донской 89,2 104,4 99,5 110,9 66,0 138,2
Юго-восточный 102,8 92,3 88,3 100,9 97,3 112,5
Нижневолжский 82,4 71,4 66,8 21,0 81,1 39,3
Ставропольская губерния 82,0 87,2 89,3 99,1 17,4 89,4

Посевы по сведениям переписи и ЦСК различались по всем хлебам весьма существенно, иногда преуменьшая их в 8,4 раза (по пшенице в Северном регионе) или преувеличивая в 6,1 раза (по картофелю в Приуральском регионе). При таком разнобое нельзя уверенно полагаться на урожайную статистику — это мировая закономерность. При учете, неизмеримо более совершенном, чем 100-150 лет назад, точных данных также нет. Например, в США статистические данные, разрабатываемые двумя главными центрами сельскохозяйственной статистики, Бюро цензов и Министерством сельского хозяйства, в 1950-е гг. отличались друг от друга по уборочной площади основных культур от (+) 0,6 до (-) 26,4%, по производству — от (+) 6,0 до (-) 13,4%{227}. Что же говорить о России XIX — начала XX в.?!

Занижение российской статистикой сведений о сборе хлебов резонно подвести под понятие теневой экономики — не учитываемые официальной статистикой производство, потребление, обмен и распределение материальных благ. Как утверждают специалисты, теневая экономика в том или ином виде присутствует во всех странах и сопутствует человечеству на протяжении веков. Во второй половине 1990-х гг. в развитых странах теневая экономика была эквивалентна в среднем 12% валового внутреннего продукта (ВВП), в странах с переходной экономикой — 23%, а в развивающихся — 39% ВВП. Теневой сектор в России оценивается в 1990-1991 гг. в 10-11%, в 1993 г. — 27% ВВП, в 1996 г. — 46%, в 2003 г. — 20-25%{228}. Урожайная статистика в XIX — начале XX в. занижала сбор хлебов в стране примерно настолько, насколько теневая экономика в современной России занижает ВВП.

Таким образом, коррекция урожайных сведений требуется, но в российском варианте достаточно 5-6%-ной поправки, чтобы полностью исчез дефицит хлеба. В 1801-1913 гг. в пяти 10-летиях собранного хлеба хватало для удовлетворения всех потребностей населения без поправочного коэффициента, в десяти — дефицит составлял 6% и лишь в 1820-е гг. — 9% (табл. 10).

Таблица 10

Оценка потребления хлеба и картофеля населением
в 50 губерниях Европейской России в 1801-1913 гг.

Годы Норма хлеба и фуража
на человека, кг
Индекс удовлетворения хлебом
и фуражом без поправки
Индекс удовлетворения хлебом
и фуражом с 6%-поправкой
1800-е 305 110 116
1810-е 305 111 117
1820-е 305 91 97
1830-е 305 95 101
1840-е 305 109 115
1850-е 305 99 105
1860-е 305 95 101
1870-е 305 94 100
1880-е 305 94 100
1890-е 305 113 119
1909-1913 305 128 134

Следовательно, следует оспаривать не 10%-, а 5-6%-ную поправку. Но это бесперспективно: официальная статистика урожаи занижала, а численность населения в пореформенное время завышала (главным образом вследствие двойного счета мигрантов) на 5-10%{229}. Уже только из-за этого сборы хлебов на душу населения являются дополнительно преуменьшенными на 5-10%.

Ввиду недостатка сведений по всей империи хлебный баланс рассчитывался по 50 губерниям Европейской России, при этом хлебный экспорт учитывался из всей империи (из-за невозможности определить, из каких губерний экспортировался хлеб). Между тем плодородные губернии, не входившие в число 50, — Кубанская, Ставропольская, Терская, Черноморская, Енисейская, Тобольская и Томская, обладали большими хлебными излишками, поступавшими на экспорт и в губернии с дефицитом хлеба. В 1894-1895 гг. только Кубанская, Ставропольская и Терская губернии давали около 9% всего экспортируемого из России хлеба, а в 1909-1913 гг. — 12%{230}.

Итак, возражения против поправок в сборы хлебов нельзя признать сколько-нибудь резонными.

Как лошади едва не съели русский народ. По утверждению рецензента, “самым слабым звеном” в моих расчетах хлебного баланса является заниженная фуражная норма для лошадей и необоснованная хлебная норма для людей (АО, с. 124, 128).

Нормы потребления хлеба и фуража рассчитаны на основе сведений кадастровых комиссий МГИ 1850-х гг., установивших категории работников, долю их в населении и нормы потребления ими хлеба{231},[23] и фуража{232}. В среднем в год на душу мужского пола — 258 кг, женского — 216 кг, для обоих полов — 237 кг в год; на одну лошадь — 2,5 четверти овса или около 50 кг на душу населения (табл. 11).

Таблица 11

Категории работников в деревне
и нормы потребления ими хлеба в 1850-е гг.

Категория едоков Пол
едоков
Возраст
едоков
Доля
в населении, %
Норма
хлеба, кг
Неработники м 0-13 38 143
ж 0-11 32 143
Полуработники м 14-17 8 285
ж 12-15 9 214
Работники м 18-59 47 356
ж 16-49 45 285
Полуработники м 60-64 3 285
ж 50-54 4 214
Неработники м 65+ 4 143
ж 55+ 10 143
Итого м 100 258
ж 100 216

Эти нормы мало изменились в пореформенное время. Министерство государственных имуществ и ЦСК до 1892 г. за норму на едока принимали 12,12 пуд. (199 кг) зерна и картофеля в переводе на зерно, с 1892 г. — 13 пуд (213 кг){233}. Известный экономист А. А. Кауфман оценивал реальное личное потребление хлеба на питание в начале XX в. в России в 12 пуд. на едока, в Германии — 14,2, во Франции — 12,3, в Англии — 9,4, в США — 7,2 пуд.{234}

В книге в табл. VI.8{235} приведен расчет потребного хлеба и фуража в год на едока — 287 кг (237 кг + 50 кг). А 18 кг — это дополнительное зерно, предназначенное для корма птицы и другой живности в крестьянском дворе, а также для ежегодного внесения в хлебные запасные магазины в размере полпуда на душу населения{236}. Сказанное в равной мере относится и к расчетам хлебного баланса для пореформенного времени в табл. VI. 12{237}. К сожалению, примечание, объясняющее расчеты в таблицах, при подготовке рукописи к печати было случайно удалено, а подлежащие (название соответствующих боковиков таблицы) в табл. VI.8 и VI. 12 остались без изменения.

“Справочная книжка русского сельского хозяина на 1883 г.” определила дневную норму овса для одной лошади в 8,8 фунта (3,6 кг), Временное правительство в 1917 г. — в 8 фунтов (3,3 кг), а Красная армия в 1921 г. — в 10 фунтов (4,1 кг). Рецензент полагает: именно эти нормы и нужно принять за эталон. В таком случае в год следовало расходовать соответственно 1314 кг (3,6 х 365), 1205 кг (3,3 х 365) или 1497 кг (4,1 х 365) на лошадь, т. е. в 4,7-5,9 раза больше, чем фактически шло на питание населения в начале XX в. — 254 кг{238}. Могло ли сельское хозяйство страны удовлетворить такую потребность?

Безусловно нет. В 1881-1890 гг. в 50 губерниях Европейской России в среднем в год собиралось 12,9 млн. т озимых и 14,7 млн. т яровых, всего 27,6 млн. т. Лошадей насчитывалось в 1880 г. 16,5 млн. и в 1890 г. — 18,0 млн.{239}. Им на фураж по норме 1887 г. в 1314 кг требовалось 21,7 млн. т и 23,6 млн. т соответственно. Следовательно, лошади должны съесть 79-85% всего произведенного в стране зерна!!! А если взять нормы фуража Красной армии, то на фураж лошадей ушло бы 90% собранного зерна в 1880 г. и 97% в 1890 г. Вся Россия должна была бы вымереть. Лошади “съели” бы людей!

Откуда же такие высокие фуражные нормы? Это нормы для хороших кавалерийских или взрослых рабочих лошадей в дни больших физических нагрузок. Между тем в крестьянском хозяйстве лошади отличались выносливостью и скромностью в своих потребностях; их кормили овсом только в страдную для лошадей пору, да и тогда по нормам ниже идеальных. Кроме того, 20% всех лошадей приходилось на молодняк, кормившийся по другим нормам{240}.

По мнению А.О., не следовало включать овес в расчет продовольственного баланса (А.О., с. 124). С этим нельзя согласиться. Сведения о повсеместном и значительном употреблении овса в пищу крестьянами приведены в 9-й главе монографии{241}. Кроме того, когда хочется кушать, то и овес — прекрасная еда. Величина потребления овса изменялась по губерниям и зависела от структуры посевов, но всюду блюда из овса составляли обычную крестьянскую пищу.

Бюджетные исследования крестьянских хозяйств. Рецензент утверждает: по сведениям Н. Н. Кореневской, в пореформенное время земства обследовали около 10 тыс. крестьянских хозяйств: 6682 до 1901 г. и 3140 в 1901-1914 гг., а я использовал сведения только о 1717 (А.О., с. 134).

На самом деле, Кореневская упоминает 11 555 бюджетов, из них 7270 для периода до 1901 г., 4026 — для 1901-1914 гг. и 259 — для 1914-1917 гг.{242} По ее словам, далеко не все они содержали сведения о доходах и расходах крестьянских хозяйств; “многие материалы или вовсе не обрабатывались, или обрабатывались неправильно вследствие неправильных теоретических позиций”{243}. Ее поддерживает А. В. Чаянов: “в целом довоенная бюджетная практика ограничивалась только собиранием и элементарной обработкой бюджетных данных”{244}. Для правильной оценки соотношения доходов и расходов в крестьянском хозяйстве следовало отобрать адекватный задаче материал. Это сделала Комиссия 1901 г., результатами работы которой я и воспользовался. Она выявила 2822 бюджета по Европейской России, содержащих необходимые данные, но из них можно было воспользоваться лишь 1788 (из них 1717 относились к земледельцам), так как остальные имели дефекты (неполнота, умозрительный или выводной характер приводимых данных и др.){245}.

Относительно периода 1901-1914 гг. следует сказать: обработка 3045 бюджетов требует большого специального исследования, а это не входило в мою задачу. Впрочем, в тех случаях, когда необходимые данные имеются, они показывают: дефицита бюджета не наблюдалось. Например, обследование 243 крестьянских хозяйств Вологодской губернии в 1910 г. показало: крестьянам всех имущественных групп удавалось сводить расходы с доходами без дефицита{246}.

Не следует, однако, думать, будто бюджетная статистика дает нам идеальные данные. По мнению А. В. Чаянова и другого крупного эксперта С. А. Первушина, даже бюджеты, полученные экспедиционным путем, могут показать лишь “тенденции”{247}, а в случае недоверия крестьян к исследователям — дать совершенно недостоверную картину{248}. Как показано в моей книге и еще более полно М. А. Давыдовым, в пореформенное время крестьянство не испытывало доверия к статистикам, что, между прочим, являлось также и причиной занижения урожайных данных{249}.

Смешалось ли налоговое бремя на зажиточные слои горожан? По утверждению А.О., Миронов “ничем не аргументирует очень важное утверждение” о перераспределении в пореформенное время налогового бремени с крестьян на городские слои (А.О., с. 133). На самом деле необходимые доказательства приведены. По расчету, сделанному в Министерстве финансов в 1859 г., “высшие классы”, или неподатные сословия, обеспечивали поступление в казну 17% доходов (главным образом за счет косвенных налогов), а “низшие классы”, или податные сословия — 76%; 7% государственных доходов приносили монетная, горная и другие регалии и государственное имущество. В 1887 г. эти источники доходов соотносились как 38:55:7. Из общей суммы собственно налогов на высшие классы в 1859 г. приходилось 18%, на низшие — 82%, а в 1887 г. соответственно — 41% и 59%. Другими словами, тяжесть налогов для высших классов увеличилась почти в 2,3 раза. В книге есть ссылка на специальную работу М. К. Шацилло, убедительно доказывающую: в результате налоговой политики С. Ю. Витте податное бремя в значительной степени переместилось с крестьянства на относительно зажиточные городские слои{250}. Тяжесть косвенных налогов ложилась преимущественно на город: “Спички, нефть, табак, сахар и даже водка потреблялись в большей степени в городе. Например, питейный доход с сельского населения в 1901 г. дал в государственный бюджет лишь 30,2% общего питейного дохода этого года, в 1912 г. -26,9%{251}.

По моим расчетам, на душу населения в 1912 гг. с крестьян взималось налогов и платежей примерно в 10,9 раза меньше, чем с горожан, — 6,17 руб. против 66,93 руб. Привожу полностью этот расчет (табл. 12).

Таблица 12

Налоги и сборы с крестьян и горожан
в 50 губерниях Европейской России в 1912 г.{252}

Налоги и сборы Все население Крестьяне Горожане Соотношение
платежей
горожан и крестьян
% руб. на д. н. % руб. на д. н. % руб. на д. н.
Прямые 100 1,31 86,8 1,33 13,2 7,28 5,5
в т. ч. казенные 100 0,12 86,8 0,12 13,2 2,88 24,7
в т. ч. земские и мирские 100 1,22 86,8 1,22 13,2 4,40 3,6
Обложение водки 100 5,16 86,8 2,27 13,2 22,91 10,1
Косвенные 100 2,02 86,8 0,97 13,2 8,47 8,7
Таможенные 100 2,05 86,8 0,97 13,2 8,66 8,9
Пошлины 100 1,25 86,8 0,24 13,2 7,41 30,5
Промысловый 100 1,02 86,8 0,38 13,2 4,93 12,9
Всего 100 12,80 86,8 6,17 13,2 66,93 10,9
Вненадельная аренда 100 2,35 86,8 3,53
Итого 100 15,15 86,8 9,70 13,2 66,93 6,9

В табл. 12 приведены налоги и сборы по отдельным статьям на душу крестьянского населения, по данным известного экономиста А. Л. Вайнштейна, а на душу всего населения — по моему расчету по официальным сведениям, используя методику Вайнштейна. Опираясь на них, я определил платежи городского населения на душу населения и бремя налогов для крестьян и горожан. Сравнительно с горожанами, крестьяне платили прямых налогов (с учетом вненадельной аренды) в 5,5 раза меньше, косвенных (вместе с алкоголем) — в 9,7 раза меньше, по всем налогам и платежам, имевших налоговый характер, — в 10,9 раза меньше. В отечественной историографии принято арендные платежи с крестьян относить к числу налогов, что, вообще говоря, неверно. Но даже если отнести аренду к налогам, все равно крестьяне на душу населения платили налогов в 6,9 раз меньше, чем горожане.

Отсюда нельзя делать вывод будто тяжесть налогов у крестьян меньше, чем у горожан. Для ответа на вопрос, чье налоговое бремя тяжелее, необходимо знать платежеспособность тех и других, а также и остаток средств после уплаты налогов. Скорее всего, для состоятельных горожан налоги являлись менее обременительными, так как их доходы в абсолютном значении были намного выше, чем у крестьян. Этот вопрос требует специального изучения. Однако благодаря смещению податного бремени с крестьян на зажиточные слои горожан и повышению значения косвенного обложения, на покрытие прямых налогов в пореформенный период крестьяне стали расходовать меньше, а на поддержание биостатуса — больше{253}.

4. Маленькие хитрости с большими последствиями

Немало в рецензии примеров и того, как пустяковые оплошности, действительные или мнимые, раздуваются до крупных ошибок.

Натуральные повинности и барщина: опечатка размером с крокодила. Рецензент обнаружил якобы страшное противоречие в моих расчетах, подрывающее все мои оценки тяжести налогов и повинностей крестьян в первой половине XIX в. На с. 302 монографии величина натуральных повинностей (дорожной, постойной и дорожной) оценена в 61,75 коп. сер. на мужскую душу, а на с. 317-318 — в 3,52 руб. Рецензент расценил это как “сознательное искажение” с целью приукрасить положение крестьян (А.О., с. 129).

В действительности, на с. 302 речь идет только о натуральных (постойной, подводной и дорожной) повинностях, а на с. 317-318 — о всех денежных и натуральных повинностях в пользу государства.

Но рецензент имел некоторое основание истолковать текст на с. 318 так, как он это сделал, из-за опечатки.

Напечатано: “В 1849 г. в среднем по 44 губерниям они (государственные крестьяне. — Б.М.) платили оброчную подать казне, подушную подать государству на общую сумму 3,56 руб. сер. и несли наравне с помещичьими крестьянами натуральные государственные повинности в переводе на деньги на сумму в 3,52 руб. сер. на душу мужского населения. Общая сумма всех платежей составит 7,08 руб. на тягло в год”.

Правильно: “В 1849 г. в среднем по 44 губерниям они платили оброчную подать казне 3,56 руб. сер., а также наравне с помещичьими крестьянами несли подушную подать и натуральные государственные повинности на сумму в 3,52 руб. сер. на душу мужского населения. Общая сумма всех платежей составит 7,08 руб. на тягло в год”.

Однако на предыдущей с. 317 указано: 3,52 руб. — это общая сумма денежных и натуральных государственных платежей: “По официальным данным, в 1849 г. в среднем по 44 губерниям Европейской России все денежные платежи помещичьих крестьян в пользу государства достигали 1,47 руб. сер. надушу мужского населения, натуральные повинности без рекрутской (постойная, подводная и дорожная) в переводе на деньги — 62 коп. сер., рекрутская повинность — примерно 1,43 руб. сер. в год (табл. VI.18). Все — денежные и натуральные — государственные повинности составляли 3,52 руб. сер. на душу мужского населения (выделено мной. — Б.М.)”. В табл. VI.24 указано: средняя величина натуральных повинностей в нечерноземных губерниях составляла 89 коп.{254} Во всех моих расчетах за среднюю величину натуральных повинностей по России принимается 62 коп.{255}

Эксплуатируя эту опечатку, А.О. делает фантастические расчеты, могущие привести читателя к мысли, что тяжесть повинностей не только у государственных, но также и у помещичьих крестьян не уменьшалась, как доказываю я, а увеличивались (А.О., с. 130). Разумеется, все эти спекуляции ввиду ложного основания не имеют смысла и вводят читателя в заблуждение.

Данные о величине натуральных повинностей — не расчетные, а “натуральные” — они прямо взяты из источника, на который я ссылаюсь в тексте: Российский государственный исторический архив, ф. 869 (Милютины), on. 1, д. 789. Таблицы к Статистическому атласу, составленному в Министерстве внутренних дел. 1850 г. Л. 27. Источник прямо показывает: натуральные повинности действительно невелики и составляли именно приводимую мной сумму — 61 3/4 (округленно 62) коп. сер. надушу населения[24].

Замечу, опечатка, разумеется, лежащая на моей совести, никак не повлияла на расчеты и выводы. Внимательный и доброжелательный читатель легко понял бы: это опечатка, так как на 16 страницах (302-318) идет адекватный анализ всех приведенных данных, исходя из незначительности величины натуральных повинностей (равной для 44 губерний 62 коп. сер. на душу населения). Но недоброжелательный читатель усмотрел в опечатке “сознательное искажение”. Я вижу в этом влияние на А.О. кризисной парадигмы, им разделяемой: по-видимому, на бессознательном уровне, парадигма заставляет его либо не замечать того, что с нею не согласуется, либо давать фактам интерпретацию в кризисном ключе. Именно это мы наблюдали в случае со студенческой интерпретацией картины А. Л. Ржевской “Веселая минутка” (о чем шла речь выше).

Как тяжела барщина? Рецензент считает: накануне отмены крепостного права барщина составляла 140 дней в год на тягло (брачную пару) — 70 дней мужских и 70 женских, а я якобы безо всякого обоснования уменьшаю ее до 70 рабочих дней в год (А.О., с. 130, 131).

На самом деле перевод формальных, или номинальных, 140 дней барщины с тягла в реальные 70 дней строго обоснован. При подготовке условий отмены крепостного права губернские Редакционные комиссии установили единую для всей России норму компенсационных рабочих дней за барщину, ставшую законом: за высший душевой надел крестьяне обязаны отрабатывать 70 рабочих дней в год — 40 мужских и 30 женских. Можно ли допустить, чтобы Редакционные комиссии, состоявшие из помещиков, уменьшили реальную норму отработки в 2 раза — со 140 до 70 дней в год? Конечно, нет. Барщина в 140 дней в год являлась “теоретической” и не фиксированной, а 70 рабочих дней по закону — реальными и фиксированными{256}.

Если нет ошибки, ее надо выдумать. Рецензент утверждает: данные о чистом сборе зерновых в моих табл. VI. 10 и VI. 12 расходятся{257}, и в доказательство приводит следующую табл. 13 (А.О., с. 128).

Таблица 13

Чистый сбор зерновых и картофеля в Европейской России
в 1860-1913 гг. на душу населения (кг в год)

Таблицы VI.10 VI.12*
1860-е гг. 316 369
1870-е гг. 383 392
1880-е гг. 406 403
1890-е гг. 454 457
1909-1913 гг. 462 53

На самом деле данные в третьей строке[25] составленной А.О. таблицы подсчитаны самим рецензентом; их нет в моей табл. VI.12{258}. Он “забывает” об этом упомянуть, как и о том, что в табл. VI. 10 речь идет об официальных сведениях, а в табл. VI. 12 — о скорректированных мною данных (касающихся сбора хлеба, урожайности и населения) — официальные и исправленные данные не могут совпадать.

Манипуляции с картофелем. Согласно моему расчету, колебания продовольственных остатков и средней длины тела крестьянства в 1801-1860-е гг. происходили согласованно (строки 2 и 3 в табл. 14)

Таблица 14

Продовольственные остатки и средний рост мужчин
Европейской России в 1801-1860 гг.

  Единица измерения 1800-е гг. 1810-е гг. 1820-е гг. 1830-е гг. 1840-е гг. 1850-е гг.
1 Хлеб и фураж для деревни на д. н.: Б.М. кг 365 369 309 319 362 333
2 Рост мужчин см 162,7 164,3 164,0 164,5 164,9 164,5
3 Хлеб и фураж для деревни на д. н.: А.О. кг 365 369 309 319 326 300
4     1801-1820 гг. 1821-1840 гг. 1841-1860 гг.
5 Хлеб и фураж для деревни на д. н.: А.О. кг 367 314 316
6 Рост мужчин см 163,5 164,3 164,7

Рецензенту захотелось доказать, что связи между длиной тела и продовольствием в действительности нет. С этой целью сборы хлебов и картофеля за 1840-е и 1850-е гг. он уменьшает на 10% (см. строку 3) и объединяет десятилетия в двадцатилетия (см. строку 4-5). В результате такой манипуляции с данными согласованность в колебаниях роста и продовольствия исчезла (см. строку 6). В своих расчетах А.О. допускает три ошибки (А.О., с. 124).

Во-первых, нельзя вычитать картофель из продовольствия и фуража за 1840-1850-е гг. Таким способом их величина в это двадцатилетие искусственно уменьшается на 10%, в результате чего данные за 1801-1840 и за 1841-1860 гг. становятся несопоставимыми. В конце XVIII в. посадки картофеля по всей стране “вряд ли превышали несколько десятков тысяч га”, в 1830-е гг. по самым оптимистическим прогнозам — около 160 тыс. десятин{259}, в 1850-е гг. — 688 тыс. десятин. При этом даже в 1850-е гг. доля картофеля в сборе зерновых и картофеля (при переводе его в зерно в пропорции 3: 1) составляла лишь 3,2%{260}.[26] Следовательно, при той же урожайности, как и в 1850-е гг., сборы картофеля в 1830-е гг. со 160 тыс. десятин могли дать не более 0,7% общего сбора зерновых и картофеля.

Во-вторых, если А.О. хотелось для 1840-1850-х гг. разделить продовольственные запасы на зерновую и картофельную части, то их нельзя было уменьшать на 10%, так как еще в 1850-е гг. доля картофеля в сборе зерновых и картофеля (при переводе его в зерно в пропорции 3:1) составила 3,2%, в 1870-е гг. — 5,6%. Когда я писал в книге, что после массовой интродукции картофеля в 1840-е гг. продовольственный потенциал крестьянского хозяйства увеличился на 10%, то имел в виду долю картофеля в посевах и сборах, а не его долю в питании{261}. В 1850-е гг. на картофель приходилось около 10% сборов зерновых и картофеля, но с точки зрения калорийной ценности — в 3 раза меньше — 3,2%.

В-третьих, мои расчеты хлебного баланса строились на 10-летней основе, поэтому и все расчеты критика должны также строиться на десятилетних, а не 20 или 30-летних интервалах.

Таким образом, заключение А.О.: “динамика роста рекрутов не связана с “успехами” зернового производства” — результат манипуляций с данными.

Неправильные ссылки. Рецензент постоянно упрекает меня в том, что в моей книге ссылки на литературу и источники либо отсутствуют, либо сделаны неверно. Все его обвинения не имеют основания.

Например, он пишет: Б.Н. не привел ссылки на источники о сборах хлебов в первой половине XIX в., а ссылка на Зябловского не верна (А.О., с. 123). На самом деле все источники о сборах хлебов указаны в табл. VI.7 и сносках 7, 31 главы VI{262}. В частности, Зябловский привел данные о сборе хлебов за 1820-е гг., Кеппен, Протопопов и Тенгоборский — за 1830-е гг. Методика расчета объяснена{263}.

Рецензент не мог понять, откуда получены сведения для построения хлебного баланса за 1861-1900 гг. (А.О., с. 125). В действительности источники указаны в примечании к табл. VI.12.{264}

А.О. утверждает: нет источников о фактическом потреблении хлеба в дореволюционной России (А.О., с. 126). На самом деле есть. Они собраны в ходе бюджетных обследований в 1896-1916 гг. как для горожан, так и для крестьян и приведены в табл. IX. 10 и IX.16.{265}

Вот особенно примечательный пример тенденциозной критики. Критик утверждает, что в табл. VI. 12 ссылки на страницы из книги А. С. Нифонтова не точны: у меня указаны с. 143 и 211, а следовало — с. 155, 183, 225, 267 (А.О., с. 125). На самом деле ссылки верны, причем у меня указаны не две, а три страницы — 143, 211 и 310. Причем именно с. 310, которую А.О. “не заметил”, — самая информативная: там приводится не только расчет хлебного баланса, но данные о валовых сборах по сведениям губернаторских отчетов. О таком пустяке не стоило бы и говорить. Однако вкупе с другими подтасовками и трюками, показанными выше, это, безусловно, свидетельствует о предвзятости рецензента.

5. Кто стоит за спиной Миронова?

А.О. полагает: “рецензируемая книга представляет собой социальный заказ, имеющий целью придать научную видимость представлениям, будто накануне 1917 г. в России все обстояло благополучно. И если бы не либералы, если бы не революционеры, свергнувшие монархию, все было бы еще лучше” (А.О., с. 138).

Как уже упоминалось, в последние 20 лет творческие усилия А.О. сконцентрированы на доказательстве того, что все важные события постсоветского периода в России направляла рука отечественных и зарубежных спецслужб{266}, в том числе именно они стояли за спиной А. И. Солженицына, А. Н. Сахарова, М. С. Горбачева и других деятелей перестройки{267}.

Так, А.О. пишет: “Кто осуществлял программу перестройки? Кто направлял огонь по штабам? Кто разрабатывал планы самоистребительной идеологической внутренней войны? Кто провоцировал национальные конфликты? Кто выводил диссидентское движение из подполья? Кто готовил и осуществлял “бархатные” революции? КГБ. Учреждение, которое должно было стоять на страже интересов советской империи, вольно или невольно стало одним из ее могильщиков”{268}.

Рецензенту всюду мерещатся тайные силы и социальные заказы, как у человека с манией преследования. Я не удивлюсь, если в следующий раз в качестве тайного заказчика моей книги он укажет на спецслужбы, масонов или Государственный департамент США.

Между прочим, именно так и случилось. Только сделал это не А.О., а его идейный союзник С. А. Нефедов в статье, опубликованной в “Вопросах истории” вслед за статьей А.О.: “В идейном отношении Миронов фактически принадлежит к “ревизионистской” школе (американской славистики. — Б.М.), он сотрудничал с ее крупнейшими представителями и долгое время работал в США по грантам “Института Кеннана”. <…> В 1967 г. один из апостолов “холодной войны”, Дж. Кеннан (по образованию историк-русист), призвал западных историков показать достижения царского самодержавия, успехи российской экономики и случайный характер революции. В 1974 г. был основан так называемый “Институт Кеннана” (Kennan Institute for advanced Russian studies), который организовал работы в соответствующем направлении”{269}.

6. Почему произошли русские революции?

Рецензент недоумевает, почему при столь “благостном”, “процветающем” состоянии российской деревни произошли революции (А.О., с. 125, 137). Ему, по-видимому, кажется, что революции могут происходить только как следствие невыносимого положения трудящихся.

Я отнюдь не считаю состояние российской деревни в позднеимперской России процветающим. Это А.О. так оценивает мою точку зрения, вслед за Б. В. Ананьичем, используя даже его словечко “благостный”{270}. Это еще один способ недобросовестной полемики — исказить точку зрения оппонента, а потом ее критиковать. Я нигде не утверждаю, что Россия стала государством всеобщего благоденствия, деревня процветала, а крестьяне и рабочие довольны жизнью. Я говорю лишь о позитивной тенденции в развитии страны. Россияне, несмотря на прогресс, не стали богатыми к началу Первой мировой войны, о чем я прямо в книге заявил: “Во избежание недоразумений и неверных толкований этого вывода (о повышении уровня жизни. — Б.М.), подчеркну: из моих расчетов не следует, что широкие массы российского населения, прежде всего крестьянство, в пореформенное время благоденствовали или даже жили зажиточно. Они жили по-прежнему небогато, как, впрочем, и большинство населения других европейских стран, уступая лишь наиболее развитым из них. Но уровень их жизни, несмотря на циклические колебания, имел позитивную тенденцию — медленно, но верно увеличиваться, обусловливаясь общей благоприятной экономической ситуацией в стране”{271}. Высокий жизненный уровень и процветание — совсем не равнозначны тенденции повышения уровня жизни.

Следуя классикам теории модернизации{272}, в качестве главного критерия ее успешности я принимаю улучшение условий жизни. Поскольку российская модернизация привела к росту благосостояния населения, ее следует признать успешной, несмотря на все издержки. Почему же успешная в целом модернизация прервалась революцией? Как показали исследования, в модернизации, даже успешной, заключено множество подводных камней, проблем и опасностей для социума{273}. Россия не стала исключением. Модернизация протекала неравномерно, в различной степени охватывая экономические, социальные, этнические, территориальные сегменты общества, город больше, чем деревню, промышленность больше, чем сельское хозяйство. Наблюдались побочные разрушительные последствия в форме роста социальной напряженности, девиантности, насилия, преступности и т. д. На этой основе возникали серьезные противоречия и конфликты между отраслями производства, социальными слоями, территориальными и национальными сообществами. Рост экономики стал дестабилизирующим фактором даже в большей степени, чем стагнация, так как вызвал в ожиданиях, образцах потребления, социальных отношениях и политической культуре изменения, подрывавшие традиционные устои старого режима. Если бедность плодит голодных, то улучшения вызывают более высокие ожидания. Военные трудности после длительного периода повышения уровня жизни также послужили важным фактором революции.

Таким образом, именно высокие темпы и успехи модернизации создавали новые противоречия, порождали новые проблемы, вызывали временные и локальные кризисы, которые при неблагоприятных обстоятельствах перерастали в большие, а при благоприятных могли бы благополучно разрешиться. Революции на фоне бесспорных успехов модернизации — один из главных и принципиальных выводов книги. Он подтверждает адекватность теории модернизации при объяснении как истории России в период империи, так и происхождения русских революций. Общество, находящееся в процессе трансформации от традиционализма к современности, является хрупкой структурой вследствие болезненности перестройки и роста напряженности и конфликтности. Серьезные испытания переносятся с трудом, и при перенапряжении сил возможна революция как откат в прошлое или как прыжок в будущее. Таким невыносимым испытанием и стала Первая мировая война — к этому все более склоняются как российские, так и зарубежные ученые.

7. “Слона-то я и не приметил”

Рецензент утверждает: “Нет в книге “новых источников”, позволяющих пересмотреть сложившиеся представления о материальном положении основной массы населения дореволюционной России” (А.О., с. 137).

Приходится напомнить, что сделано в монографии впервые в историографии.

1. Извлечены из архивов, обработаны и введены в научный оборот антропометрические сведения о мужском населении России за 1701-1920 гг. и о женском населении за 1811-1890 гг. Для XIX — начала XX в., помимо данных о росте, привлечены данные об их весе, обхвате груди и становой силе. Только ввод этой информации в компьютер потребовал около 10 тыс. часов работы. Анализ столь обширной базы антропометрических данных позволяет получить полное и объективное представление об изменении биостатуса и уровня жизни в России за 220 лет, в том числе в региональном измерении.

2. Рассчитан индекс потребительских цен и зарплаты за 210 лет, 1703-1913 гг. по архивным источникам и прессе за соответствующие годы. До сих пор имелись индексы цен и заработной платы только для второй половины XIX — начала XX в.

3. Оценено бремя рекрутской повинности в 1701-1874 гг.

4. Рассчитан децильный коэффициент дифференциации доходов населения на начало XX в.

5. Рассчитан индекс развития человеческого потенциала в России за 1861-1913 гг.

6. Рассчитано потребление и расходы населения на водку в России с 1851-1860 гг. до 1906-1910 гг.

7. Проанализирована отечественная и зарубежная историография уровня жизни в имперской России.

8. Дан анализ современного состояния мировой исторической антропометрии как нового направления в науке и рассмотрена историография антропометрических исследований в России в XIX — начале XX в. ив 1917-2007 гг.

9. Создано краткое теоретическое и методическое руководство для изучения исторической антропометрии.

10. Проведен количественный анализ питания, воинского брака и смертности в XIX — начале XX в. под углом зрения благосостояния.

11. Выполнен количественный анализ (контент-анализ) содержания материалов Комиссии для исследования нынешнего положения сельского хозяйства 1872-1873 гг. и Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902-1905 гг., позволивший узнать мнения современников о положении крестьянства.

12. При анализе всех указанных проблем использовалась самая современная методика анализа.

Не заметив слонов, рецензент, естественно, пропустил и зверюшек поменьше. О некоторых шла речь выше. Добавим еще четыре (больше нет места).

Рецензент утверждает: выявленные мною сведения “почти на 100% относятся к мужчинам, а среди мужского населения на 99% характеризуют рост военнослужащих” (А.О., 120).

Можно только изумляться, как рецензент не заметил в книге целые параграфы — § 11 “Банк информации о женщинах” в 4-й главе, где я даю характеристику индивидуальным сведениям о 34 424 женщинах, родившихся в 1801-1910 гг.{274}; § 1г “Изменение среднего роста женщин” в 6-й главе, где проведен анализ этих данных{275}; §1 Зв “Состав рабочих и новобранцев” в 4-й главе{276}, где описывается база данных о рабочих. В книге использованы измерения 114 201 рабочих 1800-1880-х гг. рождения, на них приходилось 54,9% всех индивидуальных сведений за 1801-1920 гг.{277}

“Как Миронов определял “индекс петербургских потребительских цен”, неизвестно”, — заявляет рецензент (А.О., с. 137). Вновь А.О. пропустил целый параграф — § 1 “Источники и методика их обработки” в 10-й главе, где подробно рассказано о методике расчета индекса цен{278}.

Как сведения о сборах хлеба и картофеля в четвертях я преобразовал в пуды и каков источник данных за 1860-е гг.? — недоумевает рецензент (А.О., с. 123). А. С. Нифонтов в известной критику книге приводит данные о валовых сборах хлебов в Европейской России за 1871-1900 гг. в объемном и весовом измерении. Они показывают: комбинированная четверть зерновых, включавшая все хлеба, весила от 7,65 до 7,74 пуд, а четверть картофеля 9,0-9,3 пуд.{279} Пользуясь этим соотношением, я и перевел данные о сборах хлебов в первой половине XIX в. в метрические меры. Нифонтов заимствовал эти данные из материалов Комиссии 1901 г., где приведены также и сведения о сборе хлебов и картофеля в пудах за 1861-1870 гг. — на все эти источники имеются ссылки в моей книге{280}.

Итоги

Думаю, у непредубежденного читателя не должно остаться сомнений: А.О. преследовал не столько научные, сколько околонаучные цели — дискредитировать, насколько возможно, книгу и ее автора. Для достижения искомого результата он применил набор незамысловатых средств: искажал авторскую мысль, рассматривал опечатки как сознательное искажение, мелкие оплошности поднимал до принципиальных ошибок, манипулировал цифрами и др. Я подробно разобрал все приемы дискредитации и основные возражения и замечания, высказанные в рецензии, по существу. С большинством из них я не согласился, но это не означает их игнорирование. Игнорировать — это не заметить, а признать несостоятельными после тщательного анализа — это обратить пристальное на них внимание. Точно так же я поступил с замечаниями, высказанными мне раньше, — аргументированно ответил{281}, вопреки утверждению А.О., что я их проигнорировал (А.О., с. 137).

В чистом остатке рецензент — при всем экстраординарном старании — обнаружил в книге, содержащей 911 страниц и 237 таблиц, две опечатки (с натуральными повинностями в 1849 г. и с названием двух подлежащих в таблице хлебного баланса за 1861-1913 гг.). Считаю резонными его пожелания дать разъяснение причин расхождения антропометрических данных в книге и в более ранних работах, подробнее объяснить, как рассчитывались нормы потребления хлеба людьми и фуража лошадьми, а также пояснить, почему общее число суммарных данных в двух местах книги указывается по-разному. Рецензент правильно назвал ряд моих выводов “открытиями”, хотя и не смог дать им объективную оценку.

Несмотря на эти скромные трофеи оппонента, а также на необъективность и тенденциозность критики, он трудился не напрасно. В сущности, Островский выполнил очень важную работу — провел своего рода стресс-тестирование моей монографии, причем максимально пристрастно. Книга выдержала это испытание, и я более чем удовлетворен этим результатом.

Конструктивные замечания А.О. я безусловно учту при переиздании книги. Разумеется, мои выводы и расчеты не подводят окончательный итог дискуссии. Любая проблема, затронутая в книге, заслуживает дальнейшего изучения. Однако хотел бы обратить внимание на следующее: введение в оборот огромного массива антропометрических данных изменяет источниковедческую ситуацию в социально-экономической истории России периода империи. В настоящий момент антропометрические данные — самые точные и полные из всех имеющихся, и поэтому именно они должны стать эталоном при оценке надежности разных источников, пока не будут найдены более точные. Это относится к урожайной статистике, потреблению, заработной плате, доходам, налоговому прессу и другим показателям, характеризующим уровень жизни. С высокой степенью вероятности можем предполагать: антропометрические данные позволили правильно определить основные тенденции в изменении уровня жизни России XVIII — начала XX в. Расширение информационной базы позволит уточнить периодизацию, степень изменения биостатуса и уровня жизни, но вряд ли внесет коренные изменения в полученную картину. Особенно это относится к пореформенному времени, 1861-1914 гг. Таким образом, на мой взгляд, мы должны исходить из двух установленных мною положений: на протяжении большей части XVIII в. происходило снижение уровня жизни, а с конца XVIII в. и до Первой мировой войны — его повышение; происхождение русских революций следует искать не в обнищании населения, а в сфере политики, культуры, демографии, социальной психологии и мобильности. Правильно говорят: решив один вопрос, наука всегда поставит десяток новых.


Как ошельмовать книгу

(2-й ответ А. В. Островскому)[27]

Некоторые люди лишены дара видеть правду.

Но зато какой искренностью дышит их ложь.

Станислав Лец

В своем ответе на первую статью А. В. Островского (далее — А.О.) я доказал, что он не имеет достаточной компетенции для роли эксперта в исторической антропометрии. По академическим традициям следовало извиниться и остановиться. Увы! А.О. вновь берется судить о предмете, которым не владеет, самоуверенно следуя девизу Цезаря: “Пришел, увидел, победил”. Однако для достижения успеха таким способом надо быть Цезарем в своем деле. А если нет, то получаются постоянные конфузы — пришел, увидел, насмешил.

Новая статья А.О. содержит много смешных историй, но я остановлюсь только на самых смешных, ибо большинство его замечаний хотя и забавны по-своему, не заслуживают упоминания — настолько они мелки, беспомощны, наивны, надуманны и фальшивы. Когда нечего сказать по существу, он становится в позу оскорбленной невинности, пытается заболтать проблему, увести в сторону и не останавливается перед прямой подтасовкой и фальсификацией. Мне неловко постоянно ловить его за руку, а ему — все божья роса. Однако оппонент почему-то думает, что если я оставляю его замечание без комментария, то мне нечего сказать, и я признаю его правоту. На самом деле здесь, как и в предыдущей статье, я вынужден руководствоваться пословицей: “На каждый чих не наздравствуешься”.

А.О. пытается поставить под сомнение мои данные и расчеты посредством многочисленных вопросов. Многие из них напоминают вопросы, которые задают дети в возрасте 3-5 лет, когда становятся “почемучками”. “Почему слон больше верблюда? Почему одуванчик желтый? Почему у зайца длинные уши, а хвост короткий? Почему чеснок пахнет колбасой? Почему наступает ночь, если выключишь свет? Почему свинку не стирают в машине?” Вопросы оппонента, безусловно, свидетельствуют о его большой любознательности. Но я вынужден многие из них также оставить без внимания — ведь мы не в детском саду, не в школе и даже не на лекциях по статистике для начинающих. Мы обсуждаем научную монографию; ее чтение, а тем более экспертиза, предполагает наличие у критика элементарных знаний в этой области.

Рассуждения А.О. касаются методики работы с антропометрическими данными, сельскохозяйственной статистики, налогов, уровня жизни крестьян и их места в стратификационной системе российского общества рубежа XIX-XX вв. Рассмотрим их по порядку, начиная с замечаний о корректности построенных мною динамических рядов антропометрических данных (А.О., с. 129-133).

1. Верхоглядство, некомпетентность или подтасовка?

Оппонент утверждает: “Даже после “усовершенствования методики обработки” суммарных данных нам представлено три совершенно разных динамических ряда изменения роста новобранцев за 1851-1895 гг. рождения. Расхождения невелики, однако не следует забывать, что, по словам самого же Миронова, общий итог изменения роста за 1866-1915 гг. составил всего 4,5 сантиметра (“Благосостояние”, с. 274)” (А.О., с. 132 — здесь и далее ссылка на статью А.О. в “Вопросах истории”, 2011, № 5). В доказательство приводится следующая таблица (табл. 15).

На самом деле противоречий нет, а есть либо верхоглядство, либо непрофессионализм, а вероятнее всего, подтасовка со стороны моего критика, так как подобные ошибки он делал в предыдущей статье, и я на них ему указал{282}. Сведения о среднем росте отличаются и должны отличаться, потому что относятся к разным совокупностям — к разным категориям новобранцев и к различному числу наблюдений.

Таблица 15

Динамика роста (в см) новобранцев 1851-1895 годов рождения по суммарным данным

Годы рождения С. 185* С. 273* С.473* Расхождение
1851-1855 164,7 165,8 165,4 1,1
1856-1860 164,7 164,6 165,8 1,2
1861-1865 164,5 164,4 164,6 0,2
1866-1870 165,2 165,1 164,4 0,8
1871-1875 166,6 166,5 165,1 1,5
1876-1880 167,1 167,0 166,5 0,6
1881-1885 167,5 167,4 167,0 0,5
1886-1890 167,7 167,6 167,4 0,3
1891-1895 167,4 165,3 167,6 2,3

* С. 185: Рост новобранцев в возрасте старше 20 лет по всем суммарным данным (11,7 млн. наблюдений за 1851-1895 гг.).

* С. 273. Рост новобранцев по суммарным и индивидуальным данным в возрасте старше 23 лет (индивидуальных данных 50,9 тыс.).

* С. 473. Рост всех новобранцев, принятых на действительную службу, по суммарным данным (число наблюдений 2,7 млн.).

Естественно, средние разных совокупностей должны хотя бы немного различаться, поскольку мы работаем с выборками, а выборки имеют стандартные ошибки.

А.О. продолжает. “Расхождения в оценке роста новобранцев 1851-1895 гг. рождения не исчерпываются этим. Вот пять разных показателей за 1851-1860 гг. под одной обложкой: 164,1; 164,5; 164,7; 165,2; 165,6 (“Благосостояние”, с. 293, 284, 185, 273, 473)”.

Снова возникает тот же вопрос: непрофессионализм или подтасовка? Ибо и здесь речь идет о разных совокупностях, с разным числом наблюдений, причем средний рост в них подсчитан по разным методикам в соответствии с потребностями анализа: для новобранцев — это простые средние арифметические, для мужчин — средние референтной группы, оцененные с помощью метода наибольшего правдоподобия.

С. 293. 164,1 см — это рост мужчин, рожденных в 1860-е гг., а не в 1850-е гг., как утверждает А.О.

С. 284. 164,5 см — рост мужчин, т. е. истинный рост мужского населения старше 23 лет (взят из табл. VI. 1 на с. 273 “Благосостояния”).

С. 185. 164,7 см — рост новобранцев старше 20 лет по суммарным данным. В XIX — начале XX в. мужчины росли до 27 лет.

С. 273. 165,2 см — рост референтной группы в 1851-1855 гг. (в возрасте старше 23 лет), а не в 1851-1860 гг., как утверждает А.О.

С. 473. 165,6 см — рост только рекрутов, принятых на действительную службу по суммарным данным. Причем в книге дан рост по пятилетиям, а А.О. объединяет их в десятилетия без взвешивания 5-летних средних по числу наблюдений в каждом пятилетии.

А.О. обнаружил якобы и другие дефекты: ““Пляшут” цифры и в других таблицах. Так, данные из таблиц VI. 1, VI.8, VI. 12 (“Благосостояние”, с. 273, 284, 293) содержат два не совпадающих динамических ряда за целое столетие: 1801-1810 гг. — 164,0 и 162,7, 1811-1820 гг. — 165,1 и 164,3, 1821-1830 гг. — 164,8 и 164,0, 1831-1840 гг. — 164,6 и 164,5, 1841-1850 гг. — 165,2 и 164,9, 1851-1860 гг. — 165,2 и 164,5, 1861-1870 гг. — 164,8 и 164,1, 1871-1880 гг. — 166,8 и 166,5, 1881-1890 гг. — 167,5 и 167,3,1891-1900 гг. — 165,5 и 166,7” (А.О., с. 132).

Во-первых, цифры “пляшут” настолько, насколько должны “плясать”, так как относятся к разным категориям новобранцев. В табл. VI первая цифра — рост новобранцев, вторая цифра — рост мужчин референтной группы. Новобранцы должны быть немного выше мужчин, ввиду существования ростового ценза при наборе в армию. Этому посвящен специальный параграф 3 во 2-й главе, где прямо сказано: “Средние, подсчитанные по выборочным данным, могут существенно отличаться от среднего роста референтной группы”{283}.

Во-вторых, данные о росте в табл. VI.8 за 1801-1860 гг. и в VI.12 за 1861-1913 гг. полностью совпадают с данными о росте мужчин референтной группы в табл. VI. 1 (из “Благосостояния”).

В-третьих, данные в моей табл. VI. 1 приведены по пятилетиям, а А.О. объединяет их в десятилетия без взвешивания 5-летних средних на числе наблюдений в каждом пятилетии. Сконструированных А.О. данных (1-й динамический ряд) в моей книге нет, а поскольку они сконструированы с методическими ошибками, они не могут показать адекватную динамику роста.

“Такая же картина наблюдается и с индивидуальными данными XVIII в.”, — утверждает А.О. и составляет таблицу с данными из разных моих работ, написанных в последние 10 лет, 2001-2010 гг. (табл. 16).

Таблица 16

Динамика роста рекрутов в XVIII в. (см){284}

  2001 г. 2003 г. 2004 г. 2005 г. 2010 г.
1701-1710 164,4 164,7 165,0 164,4 164,9
1711-1720 163,4 163,7 163,7 163,8 164,6
1721-1730 163,0 163,3 163,6 163,9 164,1
1731-1740 164,4 164,3 164,3 164,6 164,8
1741-1750 164,8 164,6 164,6 164,9 164,3
1751-1760 163,5 163,3 163,1 164,3 162,6
1761-1770 163,4 163,7 163,6 163,3 164,0
1771-1780 163,3 163,2 163,0 164,5 162,2
1781-1790 161,4 160,9 160,8 161,8 161,0
1791-1800 159,9 160,5 159,5 160,2 162,6

В моих работах этих цифр нет. А.О. вновь сочинил данные сам и вновь просмотрел или недопонял: в пяти случаях речь идет о разных категориях рекрутов, о совокупностях с разным числом наблюдений, причем средние в них подсчитаны по разным методиками (в соответствии с потребностями анализа, проведенного на соответствующих страницах моей работы).

Работа Б.М. 2001 г. Данных, приводимых А.О., в моей статье, на которую он ссылается, нет. Это его собственные расчеты. В моей работе приведены данные по пятилетиям 1700-1704, 1705-1709, 1710-1714, 1715-1719 и т. д. А.О. объединяет каждые два пятилетия в десятилетия — 1700-1704 и 1705-1709 гг. в 1701-1710; а 1710-1714 и 1715-1719 гг. в 1711-1720 гг. ит. д., совершая сразу две ошибки. Во-первых. Объединенные пятилетия хронологически дают другую комбинацию годов: не 1701-1710, а 1700-1709, не 1711-1720 гг., а 1710-1719 и т. д. Вследствие этого десятилетия, составленные А.О., отличаются от моих десятилетий на 2 года из 10, т. е. на 20%.

Б.М. 1700-1704 гг. 1705-1709 гг. 1710-1714 гг. 1715-1719 гг. 1720-1724 гг. 1725-1729 гг. ... 1790-1794 гг. 1795-1799 гг.
А.О. 1701-1710 гг. 1711-1720 гг. 1721-1730 гг. ... 1791-1800 гг.

Во-вторых. А.О. вычисляет средний рост по десятилетиям как среднюю арифметическую двух смежных пятилетий, не учитывая число наблюдений в каждом пятилетии. А следовало средние пятилетние взвесить на числе наблюдений в каждом пятилетии. Поскольку сведений о числе наблюдений в моей цитируемой статье нет, то и среднюю десятилетнюю считать нельзя. Правильно подсчитанный средний рост по десятилетиям приведен в моей работе 2003 г.

Работа Б.М. 2003 г. А.О. совершает те же ошибки. В монографии приведен средний рост по десятилетиям за 1700-1709, 1710-1719, 1720-1729 и т. д., а не за 1701-1710, 1711-1720, 1721-1730 гг. и т. д., как он утверждает. Кроме того, в моем комментарии к табл. XI.9, откуда А.О. взял данные, подчеркивается ориентировочность, приблизительность полученной картины: “Данные не могут рассматриваться как абсолютно точные”, “расширение источниковой базы антропометрических исследований в будущем позволит уточнить как периодизацию, так и степень колебаний в длине тела”{285}.

Работа Б.М. 2004 г. Критик вновь конструирует данные, совершая те же ошибки. В моей работе приведены данные по пятилетиям 1700-1704, 1705-1709, 1710-1714, 1715-1729 и т. д. А.О. механически объединяет два пятилетия в десятилетия 1701-1710, 1721-1720 гг. и т. д. Кроме того, он игнорирует важное обстоятельство: в статье 2004 г. при расчете средних я использовал другую методику, чем в ранних работах 2001 г. и 2003 г. На этот раз я рассчитал средний рост с поправкой на вариацию возрастной структуры рекрутов, входивших в выборки (т. е. по единой возрастной структуре); в отдельных случаях это давало несколько иные цифры (в статье это подробно объяснено).

Работа Б.М. 2005 г. И здесь мы имеем конструирование, проведенное с ошибками: А.О. неправильно объединил пятилетия в десятилетия. Он не обратил внимание также на то, что в статье 2005 г. число наблюдений по пятилетиям почти в полтора раза меньше (п = 57 249), чем в статье 2004 г. (п = 82 997)[28]. Естественно, изменение числа наблюдений привело к небольшому изменению величины средних.

Работа Б.М. 2010 г. Пятое конструирование реальности. В моей работе 2010 г. приведены сведения по пятилетиям 1701-1705, 1706-1710, 1711-1715, 1716-1720 гг. и т. д. В данном случае объединить два пятилетия в одно десятилетие можно, но следовало учесть число наблюдений по каждому пятилетию (А.О. этого не сделал). Но более существенно другое: А.О. просмотрел, что в книге использована иная, новейшая методика обработки антропометрических данных, учитывающая цензурированность ростовых данных и различия в составе выборок в отдельные пятилетия. Кроме того, в моих новых расчетах число наблюдений увеличилось на 4666, вследствие чего величины средних в отдельные пятилетия немного изменились.

Таким образом, никаких разногласий и противоречий в данных, приведенных мною в разных работах за последние 10 лет, нет. Цифры среднего роста в некоторых случаях несущественно различаются по трем причинам: изменялась хронология пятилетий и десятилетий (1701-1705 гг. вместо 1700-1704 гг. и т. д. или 1701-1710 гг. вместо 1700-1709 гг. и т. д.), совершенствовалась методика обработки антропометрических данных и увеличивалось их число.

Подчеркну: процесс корректировки полученных мною средних показателей роста будет продолжаться по мере того, как число вводимых в научный оборот данных будет увеличиваться. Не случайно в каждой моей работе это особо и обстоятельно объясняется. “Сразу оговоримся, что полученные статистические результаты и соответственно сделанные на их основе выводы носят предварительный характер, так как работа по созданию базы данных продолжается”, — писал я в статье 2004 г. Однако коррекция не существенна: выводы относительно тенденций в динамике роста, которые я сформулировал в ранних работах, в принципе не изменялись вплоть до настоящего времени. Просто в каждой новой работе они становились более корректными.

Пусть читатель сам судит, с чем мы имеем дело во всех перечисленных случаях — с верхоглядством, некомпетентностью, намеренной фальсификацией или, может быть, с идеологической слепотой под влиянием когнитивного диссонанса[29], ибо основания имеются для любого заключения.

А.О. сетует: “Методика “усеченной выборки”[30] не объяснена в монографии. Там сказано лишь, что эта проблема “решается по-разному” и что “в настоящее время в исторической антропометрии принято” считать оптимальным решением “метод максимального правдоподобия”, когда “по известной части распределения” восстанавливают отсеченную часть, “благодаря тому, что нам известен нормальный закон распределения роста и точка усечения” (“Благосостояние”, с. 103). Этот аргумент может быть принят во внимание только в том случае, если автор а) изложит суть названного им закона, б) укажет, когда, кем и на основании чего он был открыт, в) приведет доказательства его общепризнанности” (А.О., с. 130).

В действительности необходимые в историческом сочинении сведения о нормальном распределении, усеченной выборке и методе максимального правдоподобия приведены в книге{286}. Проверка нормальности распределения антропометрических данных осуществлена в специальном параграфе{287}. Важнейшая современная литература, посвященная исторической антропометрии (более сотни названий см. в Списке источников и литературы, приложенном к книге) и методике работы с усеченной выборкой в антропометрических исследованиях, приведена, правда, только иностранная “буржуазная”, поскольку отечественные статистики этой проблеме пока не уделили должного внимания{288}.

Проблема закона нормального распределения рассматривается во всех курсах статистики на исторических факультетах российских университетов, в частности Петербургского. Есть стандартный учебник, подготовленный на историческом факультете МГУ, где этот вопрос достаточно подробно освещен{289}. Наконец, в наше время необходимую справочную информацию как о нормальном распределении, так и об усеченной выборке и методе максимального правдоподобия легко найти в Интернете, хотя бы в Википедии, — на любой вкус и с любой степенью сложности.

Нельзя, однако, не заметить: нормальное распределение занимает центральное место в теории и практике вероятностно-статистических исследований в течение последних двух столетий. О нем говорится в любом учебнике по статистике. Требовать “доказательства его общепризнанности” — это все равно, что требовать доказательства общепризнанности закона всемирного тяготения, теории эволюции Дарвина, вращения Земли вокруг Солнца и т. п. А если человек в этом не разбирается, то зачем браться за экспертизу книги, являющейся статистическим исследованием?!

А.О. продолжает упрямо настаивать на том, будто уменьшение ростового ценза, наблюдавшееся в России XIX в., свидетельствует о снижении роста населения (А.О., с. 130). В книге неоднократно говорится и доказывается: оценка среднего роста методом максимального правдоподобия в принципе устраняет влияние ценза на рост. Поэтому не имеет значения ни сам факт понижения ценза, ни то, по какой причине уменьшался ростовой ценз. Спорить об этом, значит, либо извратить суть спора, направить его по ложному пути, подменять принципиальные вещи — второстепенными деталями, либо не понимать дело по существу.

Сам же ростовой ценз оказывал влияние на рост новобранцев, но не столь существенное, как воображает А.О. В моем распоряжении данные о 37 503 рабочих, родившихся в интервале от 1853 г. до 1915 г. в возрасте старше 20 лет, попавших в выборку без ростового ценза. Их средний рост составил 166,8 см. Если из них выделить тех, числом 36 939 человек, кто соответствовал ростовому цензу 153,4 см, введенному военной реформой в 1874 г., то их средний рост уменьшится лишь на 0,3 см. Однако оказывая, пусть и незначительное, влияние на средний рост новобранцев в выборке, ростовой ценз не влияет ни на рост мужчин в генеральной совокупности, ни на рост референтной группы, на основе которого я оцениваю динамику роста всего населения. Как бы ни варьировал ростовой ценз, метод максимального правдоподобия это учитывает, поэтому величина ростового ценза не сказывается на итоговых результатах, как утверждает А. О.

А.О. обнаружил якобы ужасные противоречия: в одном случае я говорю, что моя база антропометрических данных насчитывает 10,3 млн. данных, в другом — 11,7, в третьем — 12,7 млн. (А.О., с. 133). И по-прокурорски требует объяснения — откуда такие расхождения, намекая на грандиозный обман — шуточное ли дело 2,4 млн. новых наблюдений?! Я уже объяснял в ответе на первую его статью: 10,3 млн. относятся к России без национальных окраин в 1701-1920 гг., 11,7 млн. — ко всей территории империи. Третья цифра, 12,7 млн. наблюдений, включает не только период империи, но и весь XX век., т. е. 1701-2000 гг.

По мнению А.О., я неправильно соединяю динамические ряды длины тела за 1701-1852 гг. и 1853-1892 гг. и манипулирую методикой расчета среднего роста за 1853-1892 гг. по суммарным данным, вследствие чего создается ложная картина динамики среднего роста населения не только в пореформенное время, но и, возможно, в период империи в целом. Несмотря на все мои старания, оппонент так и не уяснил: какой бы методикой ни пользоваться при расчете средней арифметической, позитивный тренд в динамике за 1853-1892 гг. не станет негативным. Может измениться только абсолютная величина роста, но за все годы периода и на одну и ту же величину (будь то 2,4 или 4,5 см). Если допустить, что я некорректно соединяю 1701-1852 гг. и 1853-1892 гг. в единый динамический ряд или эти два ряда не являются однородными и их в принципе нельзя соединять в один, то их придется анализировать автономно один от другого. Но и в этом случае обнаруженные тренды в изменении среднего роста не подвергнутся корректировке, т. е. позитивный тренд как в 1796-1855 гг., так и в 1866-1915 гг. все равно сохранится. Более того, сама величина увеличения длины тела за 1866-1915 гг. будет одинаковой при любой методике его расчета, поскольку от нее не зависит. Путаные рассуждения и намеки на злонамеренное манипулирование данными (А.О., с. 131-132) имеют целью увести читателя в сторону от проблемы и бросить тень сомнения на результаты.

2. Официальная сельскохозяйственная статистика России: experimentum cruris

Второй блок замечаний касается сельскохозяйственной статистики. Как и в первой своей статье (Вопросы истории, 2010, № 10), ей посвящено избыточно много места — почти пятая часть. Суть возражений, не вдаваясь в детали, сводится к следующему: по мнению А.О., официальная статистика точно отражала посевную площадь и урожайность и соответственно сбор хлебов, а по моему мнению — сбор хлебов занижался не менее чем на 10%. Все рассуждения со стороны А.О. носят спекулятивный характер. Давайте проведем критический эксперимент, поставив проверку официальной статистики сбора хлебов на твердый фундамент фактов.

На 1901-1913 гг. мы располагаем фактическими данными о производстве и расходовании зерновых и картофеля на все нужды, кроме фуража, — на потребление крестьян и горожан по бюджетным обследованиям, на экспорт, винокурение, армию и на семена по официальной статистике. Потребности же на фураж оценим по нормам, предлагаемым самим А.О.: на лошадей по 90 кг, на крупный рогатый скот — по 70 кг, на мелкий скот и птицу — по 30 кг, “всего не менее 190 кг” в переводе на душу всего населения{290} (А.О., с. 136, 138). Результаты расчета приведены в табл. 17, а весь расчет — в табл. 18.

Получается: в 1901-1913 гг. производство зерновых и картофеля по официальным сведениям ЦСК являлось недостаточным для удовлетворения всех потребностей населения при нормах фуража, принятых А.О. Если учесть только фураж на лошадей, то дефицит составит 13,7% в 1901-1910 гг. и 7,4% в 1909-1913 гг. Если же учесть фураж для всего скота, то дефицит увеличится до 27,1% и 19,7% соответственно. Отсюда следует: при нормах фуража, на которых настаивает А.О., официальные сведения преуменьшали сборы хлебов на 20-27%[31]. Естественно предположить: поскольку сельскохозяйственная статистика совершенствовалась, то занижение производства зерновых и картофеля в XIX в. было еще большим (ведь для этого периода я использовал самые несовершенные сведения губернаторских отчетов), и 10%-ная поправка, вносимая мною, лишь частично компенсирует действительное занижение[32].

Таблица 17

Оценка степени преуменьшения производства зерновых и картофеля
в 50 губерниях Европейской России в 1901-1913 гг.
по сведениям ЦСК в среднем в год (итоги)

  Единица измерения 1901-1910 гг. 1909-1913 гг.
Среднегодовой валовой сбор зерновых и картофеля по официальным сведениям млн. тонн 58,93 68,60
Потребность в зерновых и картофеле на продовольствие, семена и фураж для лошадей по норме Островского млн. тонн 67,01 73,65
Дефицит зерновых и картофеля в стране, если лошадей кормить по фуражной норме Островского млн. тонн 8,08 5,05
То же в % % 13,70 7,36
Потребность в зерновых и картофеле на продовольствие, семена и фураж для всего скота по нормам Островского млн. тонн 74,91 82,10
Дефицит зерновых и картофеля в стране, если скот кормить по фуражным нормам Островского млн. тонн 15,98 13,50
То же в % % 27,1 19,7

Таблица 18

Оценка преуменьшения производства зерновых и картофеля
в 50 губерниях Европейской России в 1901-1913 гг.
по сведениям ЦСК в среднем в год (расчеты){291}

  Единица измерения 1901-1910 гг. 1909-1913 гг.
Население сельское млн. 92,84 100,41
Население городское млн. 15,27 17,65
Население сельское и городское млн. 108,11 118,06
Фактическое потребление зерновых и картофеля
горожанами, на д. н. в год
кг 267,30 267,30
Продовольствие для города млн. тонн 4,08 4,72
Фактическое потребление зерновых и картофеля крестьянами,
на душу населения в год
кг 298,40 298,40
Продовольствие для деревни млн. тонн 27,70 29,96
Экспорт млн. тонн 10,02 11,87
Провиант и фураж для армии млн. тонн 0,88 1,00
Винокурение млн. тонн 1,07 1,27
Всего потреблялось зерновых и картофеля
в год без фуража и семян
млн. тонн 43,76 48,82
Годовая потребность в фураже на лошадь по норме Островского,
в переводе на душу населения
кг 90,00 90,00
Потребность в фураже для всех лошадей
по норме Островского
млн. тонн 9,73 10,63
Потребность на семена по сведениям ЦСК млн. тонн 13,52 14,20
Общая потребность в зерновых и картофеле на продовольствие, семена и фураж
для лошадей по норме Островского
млн. тонн 67,01 73,65
Валовой сбор по сведениям ЦСК млн. тонн 58,93 68,60
Дефицит зерновых и картофеля в стране, если лошадей кормить
по фуражной норме Островского
млн. тонн 8,08 5,05
То же в % % 13,70 7,36
Годовая потребность в фураже для всего скота по нормам Островского,
на душу населения
кг 190,00 190,00
Годовая потребность в фураже для скота по нормам Островского,
для всего населения
млн. тонн 17,64 19,08
Общая потребность в зерновых и картофеле на продовольствие, семена
и фураж для всего скота по нормам Островского
млн. тонн 74,91 82,10
Дефицит зерновых и картофеля в стране, если скот кормить
по фуражным нормам Островского
млн. тонн 15,98 13,50
То же % 27 19,7

Предполагаю, А.О. в своем расчете использует оптимальные нормы корма, рекомендованные специалистами, а реальные нормы потребления корма в крестьянском хозяйстве были ниже. “Небогатому крестьянину не следует покупать даже задешево такой лошади, которая избалована хорошим уходом, потому что она, перейдя сразу на худой уход и содержание, легко может сильно и вдруг ослабнуть до того, что станет негодною к работе. Ему следует выбрать лошадь, привыкшую уже к простому крестьянскому уходу, — читаем мы в одном руководстве. — В холодное время года, когда лошадь без работы, можно не давать ей зернового корма совсем, а держать ее днем на овсяной или пшеничной соломе, вечером давать помойный корм, а на ночь — ржаную солому или плохое сено или мешанину из того и другого”{292}. По мнению экспертов, лошадей можно кормить практически всем, кроме рыбы и мяса: зерновыми, картофелем, отрубями, сеном, соломой, кукурузой, конскими бобами, свекловичной патокой, пивной дробиной (гущей), бардой, мясной мукой, льняным семенем, корнеплодами (морковь, свекла и др.), земляной грушей (топинамбуром), диффузионными остатками (жом), жмыхами из всех масличных культур, а также помоями (остатками от пищи крестьян). В лесной зоне, на Севере (Архангельская, Олонецкая, Вологодская губ.) суррогатами сена являются сушеные листья (в виде тонких ветвей) и даже мелкий хворост (толщиной до 0,5 см). Крестьяне для лошадей заготавливают веники из березы, осины, вяза, липы, ивы, ольхи; кормят листьями орешника, клена, ясеня, рябины; используют также торфо-моховой корм{293}.

Что касается крупного рогатого и мелкого скота, то крестьяне давали ему зерно только при наличии его избытков. Как правило, в теплое время года (“летом”) он находился на подножном корме, в холодное (“зимнее”) — кормился соломой, мякиной, сеном{294}.

Необходимо иметь в виду: в моем расчете хлебного баланса в книге “Благосостояние”, в отличие от расчетов в данной главе в табл. 17 и 18, фигурирует не фактический расход продуктов на питание людей и корм скоту, а средне-минимальные нормы питания и фуража, ибо цель моего расчета — определить, насколько достаточно удовлетворялись биологические потребности людей и скота. При таком подходе оказалось: произведенного зерна и картофеля (даже безо всяких поправок на занижение урожая) было достаточно, за исключением неурожайных лет. Если же брать оптимальные, т. е. завышенные нормы потребления, то следует делать поправку на занижение сбора хлебов официальной статистикой.

3. Пришел, увидел, насмешил

Новых высот сравнительно с первой критической статьей А.О. достиг в разделах, посвященных повинностям и стратификации крестьян. В своей первой статье он раздул одну незначительную опечатку (о величине натуральных повинностей в 1849 г.) в принципиальную ошибку, — но там хоть имелось маленькое основание — опечатка. На этот раз он поднимает еще больший трезвон на совершенно пустом месте, точнее на собственной ошибке, выдавая ее за мою. Как оказывается, моя опечатка ни при чем (зачем же было поднимать столько шума?!), и без опечатки мой расчет все равно неверен. Приведу центральное рассуждение целиком.

“Данная “опечатка” действительно никак не повлияла на “расчеты и выводы” Миронова. И это как раз странно. “Исходя из незначительности величины натуральных повинностей”, он свел казенные платежи крестьян в 1850-х годах только к подушной подати в размере 95 копеек. А куда делись еще 2,57 руб. (3,52-0,95)? Но если 3,52 руб. — это подушная подать и натуральные повинности, как это согласовать с тем, что, по утверждению самого же Миронова, подушная подать в 1841-1858 гг. была равна 95 коп., а натуральные повинности — 62 коп. (“Благосостояние”, с. 300, 302, 317), итого 1,57 рубля? Как тогда следует понимать следующие его слова: “По официальным данным, в 1849 г. в среднем по 44 губерниям Европейской России все денежные платежи (включая земские повинности) помещичьих крестьян в пользу государства достигали 1,47 руб. сер. на душу мужского населения, натуральные повинности без рекрутской (постойная, подводная и дорожная) в переводе на деньги — 62 коп. сер., рекрутская — примерно 1,43 сер. в год (таб. VI. 18). Все — денежные и натуральные — государственные повинности составляли 3,52 руб. сер. на душу мужского населения” (“Благосостояние”, с. 317). Подойдем к этому вопросу с другой стороны. Если 3,56 руб. — это оброчная подать, как понимать таблицу VI.16, в которой на 1841-1858 гг. указан размер оброчной подати от 2,15 до 2,86 руб. сер. (“Благосостояние”, с. 300), то есть на 0,71-1,41 руб. меньше? Как понимать таблицу VI.17, в которой черным по белому напечатано: “налог и оброк в серебряных копейках”, “с крестьян”, “1841-1850” — “356” (“Благосостояние”, с. 301)? Причем, как явствует из таблицы, в данном случае под налогом имеется в виду только подушная подать” (А.О., с. 138).

Какая ясность мысли! Так и вспоминается известная сценка Аркадия Райкина, где герой говорит: “Сила в словах твоих, Федя, есть. Но ты их расставить не можешь. Ты говоришь долго, но не понятно о чем”. Я читал это рассуждение А.О. с книгой “Благосостояние” в руках раз десять, чтобы понять его мысль, но тщетно. Наконец, стал сопоставлять страницы из моей книги, на которые оппонент ссылается. И только тогда обнаружил: А.О. перепутал категории крестьян (точно так же, как перепутал категории рекрутов, когда писал о моих “ошибках” относительно их роста, см. выше). В одном случае у меня речь идет о государственных и удельных крестьянах (все их повинности составляли 7,08 руб. на ревизскую душу: 3,56 руб. оброчной подати, а также 3,52 руб. подушных и натуральных повинностей, включая рекрутскую){295}, а в другом случае — об оброчных помещичьих крестьянах (возложенные на них только государственные повинности: подушная подать и натуральные повинности, включая рекрутскую — равнялись 3,52 руб. на ревизскую душу). А.О. же решил, что во всех случаях речь идет о помещичьих крестьянах.

Иногда менее, иногда более путаны, но всегда несостоятельны другие замечания А.О. об изменении налогового бремени (А.О., с. 139-141). Но не буду утомлять читателя. Отмечу лишь еще одно — неотразимое, по мнению оппонента.

По мнению А.О., я сознательно преувеличил доходы крестьян в дореформенное время. “Данные о доходах от земледелия он (Миронов. — Б.М.) заимствовал из статьи И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова вместе с допущенной ими ошибкой, в результате которой в состав крестьянского хлеба попал хлеб помещичий (Вопросы истории, 2010, № 10, с. 130). Это обстоятельство Ковальченко и Милов сами признали в 1967 году. Когда Миронов впервые взял на вооружение их данные, Нефедов обратил его внимание на допущенную ошибку. Тогда ее можно было бы считать случайной, повторение же ее в рассматриваемой книге имеет сознательный характер (выделено мной. — Б.М.). Может быть, речь идет о мелочи? Нет, согласно приводимым Мироновым данным, накануне отмены крепостного права в ЦПР и ЦЧР у помещиков было около 45% всех посевов (“Благосостояние”, с. 312)”. (А.О., с. 139).

Здесь горе-критик особенно сильно насмешил.

Мною, как и И. Д. Ковальченко и Л. В. Миловым, оценивался доход лишь оброчных крестьян, а не всех помещичьих крестьян в четырех губерниях. В этом случае следовало действительно весь сбор хлеба отнести на счет крестьян, так как в оброчных имениях и в XVIII — первой половине XIX в. практически вся пахотная земля была отдана помещиками в пользование крестьянам{296}. Доля помещичьих посевов составляла 38% всех посевов применительно ко всей — оброчной и барщинной помещичьей деревне{297}. Этот факт настолько хорошо известен профессиональным историкам, что мне казалось, нет нужды об этом упоминать. Но, видно, я заблуждался, если даже доктор исторических наук, защитивший в свое время диссертацию по аграрной истории пореформенной России, этого не знает. Однако если в научной монографии объяснять, что дважды два — четыре, а Волга впадает в Каспийское море, то каждая книга будет превращаться в скучную и мало кому интересную энциклопедию.

Но даже если бы речь шла о всем крестьянстве, то и в этом случае доля помещичьего хлеба в общем сборе хлебов в губернии составляла бы не 45%, как утверждает А.О., а лишь 22% [(100-42) х 38/100]. В губерниях, о которых идет речь, проживало много государственных и удельных крестьян, вносивших в губернские сборы зерновых и картофеля существенный вклад, равный примерно их доле в крестьянском населении — 42%.{298} Это подтверждается следующим расчетом. В 1861-1870 гг. в 50 губерниях Европейской России на долю частных землевладельцев, состоявших преимущественно, но не только, из дворян-помещиков, приходилось лишь 24% общих сборов{299}. Поскольку до отмены крепостного права посевы помещиков были меньше, чем после нее (на величину, примерно равную отрезке земли у помещичьих крестьян, около 18%)[33], и, кроме того, существовало частное землевладение купцов, мещан, крестьян и других категорий населения, доля помещиков в сборе хлебов в 1850-е гг. вряд ли превышала 22%. Следовательно, и завышение доходов от земледелия у всех помещичьих крестьян по официальным данным о сборе хлебов в целом не могло превосходить 22%. Но ведь и сбор хлебов официальной статистикой занижался примерно на 20-30% (см. табл. 3). Таким образом, на самом деле мы не преувеличиваем, а скорее немного занижаем доход помещичьих крестьян от земледелия.

Данное возражение А.О. свидетельствует о том, что он не силен не только в аграрной истории, но даже в арифметике. На полученный мною вывод об увеличении доходности крестьян от земледелия в первой половине XIX в. никак не повлияло бы включение помещичьего хлеба в состав крестьянского: доходы крестьян от земледелия на конец XVIII в. и середину XIX в. я считал одинаковым образом (т. е. если бы включил помещичий хлеб в состав крестьянского на 1850-е гг., то включил бы его и на конец XVIII в.), вследствие чего динамика доходов от земледелия измениться не могла[34].

Критический запал и творческий драйв А.О. достиг своего апогея на двух последних страницах его статьи. Чувствуется, его прямо разрывает от счастья (хотел бы по-дружески предупредить А.О. на будущее: и от непомерно большой радости случаются инфаркты). Ему кажется, что он обнаружил у меня непростительную ошибку, дающую ему основание пафосно воскликнуть: “И это называется “царством научной истории”?”, и стыдить рецензентов, обнаруживших в книге много достоинств, и обвинять меня в конъюнктурщине и в политическом заказе. Увы, вынужден огорчить А.О. — он опять пришел, увидел и насмешил, наверное, в двадцать первый раз (впрочем, может быть, и большее число раз — я уже сбился со счета).

А.О. утверждает: Миронов ошибся, считая крестьян состоятельнее рабочих (А.О., с. 142). Странно слышать от марксиста, что пролетарии, не владевшие ничем, кроме цепей, являлись богаче крестьян, владевших, например, в 1916 г. (согласно сельскохозяйственной переписи) в Европейской России в среднем на крестьянский двор из 5,3 чел. (без учета членов семьи, находившихся в армии): домом, хозяйственными постройками и сельскохозяйственным инвентарем, 9-10 га земли, 1-2 лошадьми, 2-3 головами крупного рогатого скота, 5 головами мелкого скота и птицей. Даже хозяйства крестьян, относимые в советской историографии к бедным, имели 5 га посева и 2,8 га прочей удобной земли, лошадь, корову, мелкий рогатый скот и птицу{300}.

Данные о среднем доходе 1787 крестьянских хозяйств из “Материалов Комиссии 1901 г.”, приводимые в моей книге — 432 руб. на хозяйство и 54,3 руб. на душу населения{301} — оппонент в своем фирменном стиле превратно истолковал и, не разобравшись, что за цифры и с какой целью они используются, “не поглядев в святцы, да бух в колокол”. На самом деле дело обстоит следующим образом.

Доход в 432 руб., подсчитанный Комиссией 1901 г., в весьма слабой степени учитывал доходы, получавшиеся крестьянами в натуральной форме, хотя на их долю приходилось более половины суммарного дохода (в “Материалах Комиссии” это специально оговаривается{302}). По расчету Комиссии, более полный охват натуральных доходов, возможный лишь в 278 из 1787 хозяйств, приводит к увеличению дохода крестьянского хозяйства до 595 руб.{303} Из этих 278 хозяйств 263 относятся к Воронежской губернии 1885-1896 гг. Их бюджеты составлены известным земским статистиком А. Ф. Щербиной и подробно описаны в двух его капитальных работах. Типичный воронежский крестьянин владел — в переводе на одно хозяйство — домом, хозяйственными постройками и сельскохозяйственным инвентарем, 8,8 дес. земли, 2-3 лошадьми или волами, коровой, 20 головами мелкого скота, 24 головами птицы и другим скарбом{304}. Под руководством А. Ф. Щербины в те же годы земство провело и сплошные подворные описания 232,4 тыс. крестьянских хозяйств губернии. Но в последнем случае подробный всесторонний учет натурального оборота в хозяйстве осуществить не имелось возможности, вследствие чего их средний доход, так же как и расход, оказался существенно — в полтора раза — заниженным{305}.

По данным бюджетов, средний валовой доход с учетом натуральных и денежных поступлений по 230 хозяйствам составил 609 руб., по 263 хозяйствам — 600 руб., а при сплошном учете 232,4 тыс. хозяйств — 391 руб., т. е. в 1,5 раза меньше[35]. Следовательно, игнорируя натуральные доходы, А.О. занижает сумму доходов крестьянского хозяйства минимум на 50%.

Чтобы вычислить доход на одного работника, надо знать число работников в крестьянском хозяйстве. Рабочий состав 316,4 тыс. хозяйств рассчитан А. Ф. Щербиною[36]. Принимая (на основании цен на рабочие руки в 1884-1900 гг.){306} двух полуработников за одного работника, а работницу за 0,65 работника-мужчины, получается: доля работников (в переводе на взрослого мужчину) составляла 41% от общего числа душ в хозяйстве. А.О. же в качестве переводного коэффициента принимает 0,60 (А.О., с. 142), а это преуменьшает доход на работника еще на 19%.

Для сопоставимости доходов рабочих и крестьян надо из валового дохода крестьянского хозяйства вычесть производственные издержки. Выделить их точно из общих издержек невозможно, потому что в полунатуральном крестьянском хозяйстве личное и производственное потребление практически не разделялись. Например, расходы по содержанию лошади относились к производственным, когда выполнялись сельскохозяйственные работы, и к личным, когда лошадь использовалась для поездки на ярмарку, за дровами в лес или для развлечения. Расходы на инструмент относились к производственным, когда выполнялись сельскохозяйственные работы, и к личным — когда ремонтировался дом и т. д. В исследовании А. Ф. Щербины подробно рассчитаны расходы по отдельным статьям. В среднем для 176,8 тыс. крестьянских хозяйств Воронежской губернии производственные издержки составляли менее половины всех хозяйственных расходов{307}. Отсюда следует: лишь около половины расходов на хозяйство можно отнести к издержкам производства и вычесть из его дохода. А.О. же все расходы по хозяйству относит к производственным. Поскольку они составляли 37,4% от общей суммы расходов, он преуменьшил доход крестьянского хозяйства еще почти на 20%.

Итак, если средний годовой доход крестьянского хозяйства составлял 595 руб., то чистый доход (за вычетом производственных издержек) на работника в ценах 1901-1904 гг. равнялся примерно 150 руб., т. е. в 2,7 раза больше, чем оценил его А.О.

Но и это еще не все. Сравнивая доходы рабочих и крестьян, следует иметь в виду факторы, действовавшие в пользу крестьян.

(1) Доходы крестьян преуменьшены, ибо получены в ходе опросов, в то время как сведения о зарплате рабочих подтверждены документально предпринимателями, имевшими скорее мотивы преувеличивать, чем преуменьшать заработки своих рабочих. По свидетельству А. Ф. Щербины, “в громаднейшем большинстве случаев крестьяне ожидали от (земских. — Б.М.) переписей благоприятных последствий”, т. е. уменьшения налогов или каких-либо иных льгот{308}. При таком отношении крестьяне кровно заинтересованы в преуменьшении доходов и преувеличении расходов. Именно это они и делали, без возможности их проверить, поскольку записей они не вели, и вся земская перепись велась по памяти крестьян{309}.

(2) Крестьяне жили в своих домах и потому, в отличие от рабочих, не платили квартирную плату, а она поглощала от 6,8% до 16,4% всех расходов рабочих{310}.

(3) Цены на товары, потребляемые земледельцами в селах и деревнях, были на 5-15% ниже, чем в ближайших к ним поселениях и городах, где размещались фабрики и заводы{311}. Кроме того, около 30% промышленных рабочих проживали в крупных городах{312}, где цены отличались от цен в ближайшей сельской округе более чем на 5-15%.

(4) Семейная кооперация в крестьянском хозяйстве давала существенную экономию во всех расходах и позволяла земледельцам использовать имеющийся доход рациональнее, чем рабочим. Практически все крестьяне жили семьями, в то время как большинство (58,5%) рабочих-мужчин и почти половина работниц (48,9%) жили одиноко и вне своей семьи{313}. Между тем потребительские расходы на душу населения у одиноких рабочих были существенно выше, чем у семейных, например в Петербурге — в 2,3 раза выше{314}, и не потому, что одинокие шиковали, — жизнь обходилась им дороже.

(5) Крестьяне меньше работали, чем рабочие. В начале XX в. году у первых насчитывалось примерно 107 полных рабочих дней, у промышленных рабочих — 287{315}.

Перечисленные материальные преимущества увеличивали доход крестьян на работника не менее чем на треть сравнительно с результатами опроса, зафиксированного бюджетными обследованиями, т. е. до 200 руб. При этом одна и та же сумма денег в реальном выражении (вследствие разницы цен в городе и деревне) являлась в 1,5-2 раза более значимой для крестьянина, чем для рабочего, живущего в городе.

Но и без учета всех перечисленных преимуществ воронежский крестьянин, имевший 150 руб. чистого дохода на работника в год был зажиточнее воронежского пролетария, занятого в промышленности. В 1888 г. последний зарабатывал в среднем 10 руб. в месяц{316}, и при полной занятости круглый год мог получить 120 руб., но фактически зарабатывал не более 100 руб., как показывает средняя зарплата фабрично-заводских рабочих Воронежской губернии в 1901 г.{317}

Итак, марксисты правы: пролетарии были беднее крестьян.

Но у крестьян имелись и дополнительные преимущества, правда не материального свойства: большая свобода, жизнь в гармонии с природой, в кругу родственников, друзей и людей, близких по духу, настроениям и менталитету, участие в самоуправлении и т. п. Это делало жизнь крестьянина более комфортной в широком смысле этого слова, чем рабочего. Именно благодаря преимуществам жизни в деревне и хозяйствования на собственной земле крестьяне неохотно покидали родной дом и только в случае необходимости становились рабочими. Этим объясняется низкая миграция крестьян в город не только до 1861 г., но и после реформы. Доля городского населения с 1857 по 1913 г. увеличилась лишь на 5,3% — с 10,0 до 15,3%{318}. О том, что крестьяне чувствовали себя более удовлетворенными, чем пролетарии, говорит уровень преступности и суицидов в среде тех и других. В 1897 г., с точки зрения криминогенности представителей различных профессий (отношение доли лиц данной профессии в общем числе осужденных к доле лиц данной профессии во всем населении), первое место занимали рабочие (11,2), последнее, пятое, — крестьяне-землепашцы (0,6). На долю 3,2 млн. рабочих приходилось около 30% всех осужденных в стране. Рабочие, в подавляющем числе крестьяне по сословной принадлежности, являлись в 19 раз более криминогенными, чем крестьяне-хлебопашцы, жившие в общине. А горожане, имевшие в своем составе много рабочих, существенно превосходили крестьян по уровню самоубийств, например в 1888-1893 гг. — в 3 раза[37].

4. Несистемный взгляд на системный мир

Думаю, мало у кого из непредвзятых людей остаются сомнения: основная цель двух воинственных походов А.О. против моей книги — скомпрометировать использованные мною сведения, прежде всего антропометрические, и полученные на их основе выводы и всю мою концепцию. Оппонент действует, исходя из презумпции моей априорной виновности. Он априорно уверен: в книге заключено множество ошибок и просчетов, и надо только их найти. Поэтому ему везде мерещатся подлоги, искажения, натяжки. Под влиянием этого у А.О. сформировалась оригинальная манера работать с моими текстами — все время подозревать меня в подлоге, обмане, намеренном искажении. Так же, между прочим, он ведет себя и по отношению к героям своих книг. Он обожает изобличать. А в науке, в отношении к коллегам действует презумпция доверия. По причине подозрительности А.О. не в состоянии объективно и адекватно оценить полученные результаты, источники и методологию, которые привели меня к выводам. Из-за подобной исследовательской манеры А.О. не только не добился своих целей, а многажды ставил себя в неловкое, глупое, смешное положение. Честно говоря, даже мне за него было стыдно и неловко, потому что все время приходилось ловить за руку.. Но, как говорится, “ты сам этого хотел, Жорж Данден”.

Принципиальная причина неудачи А.О. состоит в том, что он не смотрит на мир системно. Как он анализирует книгу? Выхватывает отдельные фрагменты из двух-трех глав. Между тем, книга включает 12 глав, образующих непротиворечивую систему, где каждая глава выполняет определенную функцию в общем замысле. Но, заметил поэт Саша Черный, 2 или даже 22 фразы, вырванные из разных мест книги, так же не могут дать понятие о ценности ее автора, как 2 или даже 22 волоса, вырванные из головы критика, не дадут нам понятия о богатстве его шевелюры.

А.О. говорит о голоде, а в главе о питании доказано: оно являлось вполне удовлетворительным, благодаря чему вес и физическая сила людей увеличивались. Он пишет об обнищании трудящихся в XIX — начале XX в., а в главе о зарплате показано: она имела тенденцию повышаться, особенно у сельскохозяйственных рабочих. Он критикует антропометрический подход и методику анализа антропометрических данных, а в методологической главе даются ответы на его сомнения и вопросы. Он вопиет о преуменьшении фуражной нормы, не отдавая отчета, что для построенного мною хлебного баланса страны это не имеет значения. Маниакально сосредоточившись на одном пункте — опровергнуть мой тезис об отсутствии системного кризиса в начале XX в., он пропустил все многообразие аргументов, доказывающих обратное, и впал в полный нигилизм, отрицая всякую ценность монографии.

Однако у критика нет ни новой информации, ни какой-нибудь оригинальной методики анализа известных данных, ни интересных расчетов. Все, чем он пользуется, — во всех отношениях вторично, большую часть сведений он заимствует из моей же книги. Ему остается только критиканствовать и сомневаться, искать “блох” и противоречия, раздувать чаще всего мнимые недостатки и слабости и даже творчески присочинять новые. К этому, в сущности, и сводится его креативность. Даже соображения относительно недостатков тех или иных данных или методики их анализа он, как правило, берет у меня, используя результаты моей проверки точности принципиальных данных или эффективности различных методик их обработки, которые я использую, не скрывая их недостатков и потенциальных слабостей.

Коронный трюк А.О. состоит в том, чтобы найти противоречия или расхождения в данных или выводах в моих работах последних 10-15 лет. В данном случае он механически применяет прием, уже лет двадцать используемый им при изобличении “подрывной против России” деятельности А. Д. Сахарова, А. И. Солженицына, М. С. Горбачева и других прорабов перестройки, — ищет противоречия в их высказываниях и поступках, совершенных в разные годы. Но одно дело, когда изучаются слова и действия людей, и совсем другое, когда исследуются объективные экономические процессы. Данные о процессах накапливаются, методика их анализа совершенствуется, параллельно с этим изменяется и представление о них. Возьмем, к примеру, случай с антропометрическими сведениями. Число данных со временем увеличивалось, методика работы с ними совершенствовалась, соответственно происходила корректировка выводов о величине и динамике среднего роста населения. И это будет впредь продолжаться, — подчеркивается в каждой моей работе.

Упреки критика в изменчивости моих взглядов и отдельных выводов, сделанных в ранних работах, напоминают сетования брошенного мужа: “Ты же говорила 20 лет назад и даже 10 лет назад, что меня любишь”. С середины 1980-х гг. в теоретических, методологических, идеологических и научных представлениях российских историков произошла настоящая революция. Я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Поэтому и мне пришлось многое пересмотреть в своих взглядах, и я этого не скрываю. Думаю, за прошедшие 25 лет не изменились взгляды только у тех историков, кто либо верит в существование не стареющих, вечно молодых и всегда правильных учений, либо, как говорили в старину, у “ползучих эмпириков”, вообще не имеющих научных принципов и общих исторических представлений. Человек, работающий в общественных науках, просто должен был измениться, если он живой и у него не заржавели мозги. Кроме того, историческая антропометрия — новое направление в науке. Из российских историков только я занимаюсь этой проблемой, а исторической антропометрией России периода империи и в мировом масштабе никто, кроме меня, не занимается. Поднимать целину трудно даже коллективу единомышленников, а если это приходится делать в одиночку, да еще под свист и улюлюканье научных оппонентов — трудности возрастают. Ошибки и просчеты в новом деле неизбежны, их нужно просто устранять, а не злорадствовать и не превращать во вселенскую скорбь.

Постоянные просчеты А.О. в статистических вопросах со всей очевидностью доказывают: человеку, не знающему азов статистики (А.О. не имеет понятия о нормальном распределении, об ошибке выборочной средней и доверительном интервале, не понимает разницы между регрессией и корреляцией и даже не умеет правильно подсчитать среднюю арифметическую), было бы благоразумно не браться за написание рецензий на клиометрические исследования и не поучать их авторов. Давно замечено: “Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник”.

5. Советы начинающим фальсификаторам

Как в этой, так и в предыдущей своей критической статье А.О. преследовал цель дискредитировать книгу и ее автора. Для достижения искомого результата он написал почти 20 тысяч слов лжи, применив широкий набор разнообразных средств. В сущности, обе его статьи могут служить практическим пособием для начинающих фальсификаторов “Как ошельмовать книгу”. Его советы можно свести к следующим пунктам (осмелюсь сделать это сам, ибо А.О. этого не сделал, надо полагать, по причине имманентно присущей ему скромности).

(1) Демонстрируйте объективность своего критического анализа, тщательно скрывайте истинную разоблачительную цель рецензии, чтобы читатель не усомнился в вашей принципиальности и добросовестности. По возможности не используйте бранных слов. Хорошее впечатление производит ирония.

(2) Исходите из презумпции виновности автора и внушите читателю: это правильный подход. Разжигайте в последнем подозрительность и недоверие к результатам, чтобы он ждал от автора подвоха, обмана, ошибки, а когда, если повезет что-нибудь найти, то немедленно бейте во все колокола. Помните поговорку: “Главное прокукарекать, а там хоть не рассветай!”

(3) Если серьезной ошибки найти не удается, ее надо придумать. Но конструировать ошибки надо с умом, чтобы подтасовка не бросалась в глаза. Сконструированную ошибку следует раздуть и изобличить. Читатель обожает скандалы и разоблачения.

(4) Если обнаружите опечатку, громко кричите: это намеренная ошибка, призванная фальсифицировать картину. Помните: опечатки, как и всякие другие мелкие погрешности, — это золотой фонд для дискредитации работы.

(5) Позиционируйте себя как эрудита и крупного знатока в проблематике рецензируемой книги. Сведения, подтверждающие эрудицию, смело берите из самой книги, на нее не ссылаясь. Читатель рецензии никогда не поймет, откуда вы их заимствовали, — для этого надо знать книгу почти наизусть, а если она объемистая — это невозможно.

(6) Раздувайте обнаруженные мелкие оплошности до принципиальных ошибок. Если пропущена запятая — говорите о низкой грамотности, если в расчете ошибка на единицу — смело утверждайте: автор не умеет считать или занимается фальсификацией. Много раз напоминайте об ошибках и оплошностях. Превратите их в атомную бомбу, с помощью которой при удаче сможете взорвать все построение.

(7) Марайте текст, сколько возможно, мелкими придирками, обвинениями, намеками — чем больше испачкаете, тем труднее будет автору отмыться, тем более негативное впечатление останется от книги у читателя рецензии.

(8) Подвергайте сомнению все, что только возможно: источники, выводы, ссылки, расчеты. Ставьте как можно больше таких вопросов, на которые нет ответа, и не бойтесь ставить непонятные и глупые вопросы: чем глупее вопрос, тем труднее на него ответить. Чем больше выскажете сомнений, тем негативнее впечатление о книге и тем лучше впечатление о вас, как критике, — скептицизм нравится читателю. А ваши бесконечные вопросы могут привести его в конце концов к выводу: рецензент — большой специалист и глубокий мыслитель.

(9) Внушайте читателю: автор рецензируемой работы имеет некие сверхзадачи, далекие от науки — доказать правильность какой-нибудь вредной политической концепции или, наоборот, опровергнуть какую-нибудь полезную политическую теорию. Хорошо действует утверждение или лучше намек на то, что автор выполнял социальный или политический заказ. Не обязательно указывать, чей именно, — намек не проверишь, а точное указание — хотя и трудно, проверить можно. Можно, например, указать: автор тесно (пусть даже чисто в научном плане) связан с заграницей, особенно с США. Многим читателям нравятся всякого рода тайны и особенно их раскрытие, и они имеют склонность думать: существуют мировая закулиса и тайные силы.

(10) Как можно более густую тень сомнения набросьте на статистические расчеты. Чтобы поставить их под сомнение, придумайте манипуляции с цифрами, например, укрупните периоды, возьмите другую точку отсчета. Сделайте какой-нибудь собственный расчет на основе данных автора, но так, чтобы вывод получился другой. А потом выдайте этот расчет за авторский и критикуйте за противоречивость, за ошибки, за некорректность и т. п. Многие еще думают: статистика — это самая большая ложь на свете.

(11) Проверяйте таблицы, особенно итоги — самые частые ошибки в расчетах встречаются при сложении. При обнаружении даже небольшой арифметической ошибки смело поднимайте шум и обвиняйте автора в фальсификации.

(12) Проверьте ссылки на страницы — что-нибудь да найдете: невозможно в большой книге не ошибиться в сносках. Превратите это в авторскую недобросовестность, а еще лучше — в злонамеренность.

(13) При малейшей возможности становитесь в позу оскорбленной невинности и требуйте извинений. Например, неправильно указана страница в ссылке — заявите: автор нарушил элементарные правила оформления научного текста и должен извиниться. Не поняли какой-нибудь расчет — заявите: обязанность автора писать так, чтобы читатели не гадали. И требуйте сатисфакции.

(14) Когда попадаете впросак, забалтывайте проблему, “запустите дурочку”. Помните, как герой Аркадия Райкина в трудной ситуации послал контрагентам телеграмму: “Куры передохли. Высылайте новый телескоп”. Внимание переключается, и вы снова на коне.

(15) Не бойтесь авторитетов. И на солнце есть пятна. Чем больше авторитет и чем громче лай, тем больше обратят на вас внимание, тем больше шансов, что вас примут за большого ученого.

Помните, у великого баснописца: “Пускай же говорят собаки: “Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на Слона!””.

Мудрый был человек, Иван Андреевич.

* * *

В заключение напомню А.О. и его потенциальным последователям притчу о том, как пастух дважды понапрасну звал на помощь крестьян от якобы напавших на стадо волков. В третий раз, когда на стадо на самом деле напали волки, на его крик о помощи никто не прибежал, и волки передушили всех овец.

А. В. Островский дважды кричал караул, и оба раза напрасно. Сомневаюсь, что кто-нибудь ему теперь поверит, если он вновь поднимет тревогу.


Русские революция начала XX века: уроки для настоящего

(ответ В. Г. Хоросу)[38]

Как лекарство не достигает своей цели, если доза слишком велика,
так и порицание и критика — когда они переходят меру справедливости.

Артур Шопенгауэр

Мне понравилась рецензия В. Г. Хороса (далее — В.Х.) за остроту, доброжелательность, конструктивность. По-видимому, моя книга несколько изменила его представления о социально-экономическом и политическом развитии России и о русских революциях, но сомнения остались. Поэтому размышления рецензента, на мой взгляд содержат некоторые внутренние противоречия. С одной стороны, он полагает, что я “исправил упрощенное толкование российских революций как результата всеобщего оскудения дореволюционной действительности”, соглашается с тем, что “говорить о системном кризисе в России в смысле глобального, всестороннего и перманентного упадка российского социума в течение всего пореформенного периода, 1861-1917 гг., действительно неправомерно”. С другой — рекомендует подкорректировать мои выводы о повышении уровня жизни и об отсутствии объективных предпосылок русских революций в марксистско-ленинском смысле, обратив внимание на невыгодные для крестьян условия отмены крепостничества, на большую долю бедных крестьян и возрастание числа отходников, на низкие доходы от сельского труда, рост налогов, несовершенство политической системы, непоследовательность реформ, мнения современников и др. Все эти контраргументы подробно рассмотрены в книге, им дана новая интерпретация, и нет смысла повторяться. Отмечу только: одни и те же данные можно интерпретировать по-разному. Например, увеличение косвенных налогов можно толковать и как увеличение налогового бремени, поскольку некоторые товары покупать было просто необходимо (спички, керосин), и как показатель повышения уровня жизни, когда покупалась водка или сахар. Недоимки могут указывать как на переобремененность налогами, так и на стремление от них уклониться. Отходничество может свидетельствовать как об аграрном перенаселении или низких доходах, так и о повышении социальной мобильности крестьян, искавших и находивших новые выгодные источники дохода, или об индустриализации и урбанизации, дававших шанс радикальным образом изменить жизнь к лучшему. Доля малоземельных или безлошадных крестьян может говорить как о разорении крестьян, так и о переключении их экономических интересов с сельского хозяйства на другие отрасли народного хозяйства. Уменьшение надела при освобождении можно интерпретировать как грабеж, но можно и как благо, поскольку вместе с уменьшением надела уменьшались надельные платежи, крайне невыгодные, как полагают многие, для крестьян. Выкупные платежи можно рассматривать и как тяжелый налог, и как выгодную для крестьян ипотеку. Примеры альтернативных толкований легко увеличить. Адекватная интерпретация возможна при учете всего комплекса данных, объединенных в единую непротиворечивую систему. Именно это я и попытался сделать в монографии.

В своем ответе предпочитаю привести новые аргументы в пользу моей концепции и более подробно, чем сделано в книге, обсудить вопрос о причинах революций начала XX в., обратив внимание на разительное сходство пореформенного, 1861-1917 гг., и постсоветского развития России.

Сомнения В.Х. мне очень понятны: я сам долго колебался, прежде чем отправился в свободное плавание, приведшее меня в итоге к другой концепции. Пережитки старых представлений преодолевались постепенно, и мои критики, не исключая и рецензента, справедливо указывают на противоречия, имеющиеся в моей последней книге и предыдущих работах. Два главных фактора подтолкнули меня пересмотреть собственные исторические взгляды: обнаружение в России XVIII — начала XX в. — неожиданно для меня — реальной модернизации по европейскому образцу (книга “Социальная история России”) и еще более неожиданное открытие повышения уровня жизни, продолжавшегося в циклическом ритме 120 лет, с конца XVIII в. до Первой мировой войны (монография “Благосостояние”).

1. Мучительное развитие или экономическое чудо?

Мы с завистью, а нередко и с чувством неполноценности говорим о немецком, японском, южнокорейском, китайском и прочих экономических чудесах. Вот могучие, лихие народы: богатыри — не мы. Как современная, так и царская Россия представляется многим отсталой автократией, бегущей на месте, — вперед-назад, вперед-назад, или реформы-контрреформы, или мобилизация-стагнация-кризис, или либерализация — авторитарный откат{319}.

Между тем в России после отмены крепостного права произошло настоящее экономическое чудо. В 1861-1913 гг. темпы экономического развития были сопоставимы с европейскими, хотя отставали от американских. Национальный доход за 52 года увеличился в 3,84 раза, а на душу населения — в 1,63 раза. И это несмотря на огромный естественный прирост населения, о котором в настоящее время даже мечтать не приходится. Население империи (без Финляндии) увеличилось за эти годы с 73,6 до 175,1 млн. — в среднем почти по 2 млн. ежегодно{320}. Душевой прирост объема производства составлял 85 процента от среднеевропейского. С 1880-х гг. темпы экономического роста стали выше не только среднеевропейских, но и “среднезападных”: валовой национальный доход увеличивался на 3,3% ежегодно — это даже на 0,1 больше, чем в СССР в 1929-1941 гг.{321}, и только на 0,2% меньше, чем в США — стране с самыми высокими темпами развития в мире{322}. Развивались все отрасли народного хозяйства, хотя и в разной степени. Наибольшие успехи наблюдались в промышленности. Однако и сельское хозяйство, несмотря на институциональные трудности, прогрессировало среднеевропейскими темпами.

Но главное чудо состояло в том, что при высоких темпах роста экономики и населения происходило существенное повышение благосостояния, другими словами, индустриализация сопровождалась повышением уровня жизни крестьянства (86 процентов в 1897 г.) и, значит, происходила не за его счет, как общепринято думать.

На чем основывается такое заключение?

О росте благосостояния свидетельствуют увеличение с 0,171 до 0,308 — в 1,8 раза индекса развития человеческого потенциала, который учитывает (1) продолжительность жизни; (2) уровень образования (грамотность и процент учащихся среди детей школьного возраста); (3) валовой внутренний продукт (ВВП) надушу населения (табл. 19).

Таблица 19

Индекс развития человеческого потенциала в России
в 1851-1914 гг. (без Финляндии){323}

Годы Население,
млн.
ВВП на душу
населения[39]
Образование[40] Средняя
продолжительность
жизни
Индекс развития
человеческого
потенциала
Долл. Индекс Грамотность, % Учащиеся, % Индекс Лет Индекс
1851-1860 73,5 701,0 0,381 14 1,4 0,098 27,1 0,035 0,171
1861-1870 78,4 675,9 0,374 17 1,9 0,120 27,9 0,048 0,181
1871-1880 91,7 666,4 0,372 19 2,3 0,134 28,8 0,063 0,190
1881-1890 110,6 679,9 0,375 22 2,5 0,155 29,7 0,078 0,203
1891-1900 125,8 790,7 0,402 28 3,5 0,198 31,2 0,103 0,234
1901-1910 147,6 928,1 0,430 33 5,5 0,250 32,9 0,132 0,271
1913 171,0 1036,0 0,449 40 7,9 0,293 36,0 0,183 0,308

О повышении уровня жизни населения, в первую очередь крестьянства, свидетельствуют также:

(1) Снижение налогового бремени и рост доходов крестьян. На покрытие всех налогов и платежей в 1850-е гг. уходило около 39% всех доходов, а в 1912 г. — 18%. Благодаря этому остаток чистого дохода, за вычетом налогов и платежей, на душу сельского населения более чем удвоился{324}.

(2) Рост с 1863 по 1906-1910 гг. расходов на алкоголь в 2,6 раза на душу населения{325}.

(3) Повышение с 1885 по 1913 г. производства потребительских товаров и оборота внутренней торговли на душу населения в постоянных ценах — в 1,7 раза{326} (за более раннее время сведений не имеется).

(4) Увеличение между 1886-1890 и 1911-1913 гг. количества зерна, оставляемого крестьянами для собственного потребления, на 34%{327}.

(5) Увеличение с 1850-х по 1911-1913 гг. реальной поденной платы сельскохозяйственного рабочего в 3,8 раза, промышленных рабочих — в 1,4 раза{328}.

(6) Уменьшение числа рабочих дней в году у крестьян со 135 в 1850-х до 107 в 1902 г.{329}, у пролетариев — числа рабочих часов с 2952 в 1850-х гг. до 2570 в 1913 г.{330}

(7) Массовая скупка земли крестьянами. За 1862-1910 гг. крестьяне купили 24,5 млн. десятин земли, заплатив за нее огромные деньги — 971 млн. руб., — это в 28 раз больше, чем все недоимки, накопившиеся за ними к 1910 г. (на 35 млн. руб.){331}. Купчая земля относительно надельной составляла 6,8% в 1877 г., 14,5% — в 1887 и 21,6% — в 1910 г., а относительно всей частновладельческой земли — соответственно 6,2, 13,1 и 25%. Причем почти половина (46%) земли была куплена крестьянскими обществами и товариществами{332}. Нищие землю, как известно, не покупают.

Вывод о повышении уровня жизни населения основывается также на антропометрических сведениях (росте и весе). Существенное и систематическое увеличение конечной (т. е. при достижении полной физической зрелости) длины тела мужчин за 1796-1915 гг. на 7,7 см (с 161,3 до 169,0) и веса за 1811-1915 гг. на 7,4 кг (с 59,1 до 66,5) дает уверенность в том, что благосостояние крестьянства действительно повысилось. Индекс массы тела, показывающий уровень питания, на протяжении 1811-1915 гг. всегда соответствовал норме, а к концу изучаемого периода даже немного увеличился — с 21,8 до 23,3.{333} Все это могло произойти только при условии повышения благосостояния. Любого биолога, врача, агронома, зоотехника, демографа, антрополога или экономиста эти данные убеждают. В самом деле, можно ли верить человеку, жалующемуся на нужду, бедность и болезни и утверждающему, что недоедает, недосыпает, чрезмерно много работает, живет в тяжелых экологических условиях, если он имеет хороший рост, нормальный или избыточный вес, хороший цвет лица и ясные глаза?! Наука говорит — нет. Однако есть историки, не согласные с этим. Характерно, все они уверены: пореформенная Россия находилась в кризисе и трудящееся население нищало.

В.Х. не спорит с биологической концепцией о связи роста с уровнем жизни, но недоумевает: почему вся прогрессивная демократическая общественность и художественная литература в конце XIX — начале XX в. говорили о неблагополучии деревни. Но ведь и в советское время вся “прогрессивная демократическая общественность” и художественная литература говорили о непрерывном росте благосостояния народа.

На мой взгляд, введение в оборот огромного массива антропометрических данных принципиально изменяет ситуацию в историографии имперской России. В настоящий момент они — самые точные и полные из всех имеющихся, и поэтому именно они должны стать эталоном при оценке надежности разных источников, пока не будут найдены более точные. Это относится к урожайной статистике, потреблению, заработной плате, доходам, налоговому прессу и другим показателям, характеризующим уровень жизни. Можно ли полагаться на данные урожайной статистики, если они преуменьшали сборы хлебов по разным оценкам от 10% до 30%?! Или на сведения о скотоводстве, если численность скота на 1000 человек населения они занижали на 88%?! Антропометрические данные дают значительно меньшие погрешности и — не менее важно — позволяют получить однородный динамический ряд альтернативного показателя уровня жизни населения для всей страны в целом, а также в региональном, а во многих случаях и в погубернском, разрезе за 215 лет, 1701-1915 гг. Историческая наука пока не располагает подобными сведениями ни для одного традиционного показателя уровня жизни. Отсюда следует, что противоречия в показаниях разных источников, касающихся уровня жизни, происходят, скорее всего, из-за неточности данных о традиционных показателях или неправильной их обработки и интерпретации, а не по причине ненадежности антропометрических сведений. Благодаря антропометрическим данным впервые в историографии с высокой степенью вероятности можно правильно определить основные периоды и тенденции в изменении уровня жизни имперской России. В 1701-1795 гг., в течение 95 лет, в циклическом режиме происходило понижение уровня жизни трудящегося населения, а в 1796-1915 гг., на протяжении 120 лет, также в циклическом режиме — его повышение. Расширение информационной базы позволит уточнить периодизацию, степень колебаний, но вряд ли внесет коренные изменения в полученную картину.

Как известно, улучшение условий жизни рассматривается в теории модернизации в качестве главного критерия ее успешности{334}. Поскольку имперская Россия модернизировалась и благосостояние населения росло, модернизацию следует признать успешной, несмотря на все издержки. Достигнутые в пореформенной России успехи позволяют сделать два важных вывода — (1) успехи и прогресс не исключают революции; (2) причины русских революций надо искать не в провале, а в успехах модернизации, в трудностях перехода от традиции к модерну.

Отсюда следует: русские революции не имели объективных предпосылок в марксистско-ленинском смысле; их причины следует искать в сфере политики, культуры, демографии, социальной психологии и мобильности, словом, в объективных трудностях перехода от традиции к модерну.

2. Апории русских революций начала XX в.

В моих выводах В.Г. видятся непреодолимые противоречия, своего рода апории.

Первая апория — несовместимость самодержавия и прогресса — подробно рассмотрена в книге “Социальная история”. Оказалось, что прогресс совместим с политическим авторитаризмом. В течение всего периода империи в России происходила модернизация с национальными особенностями, но по европейскому эталону{335}. И хотя процесс не завершился — к 1917 г. российское общество не соответствовало в полной мере ни одному из критериев современного общества — успехи, достигнутые в условиях самодержавного режима, очевидны и неоспоримы. История европейских стран в новое и новейшее время дает аналогичные примеры успешных экономических преобразований именно при авторитарных режимах. Например, во Франции, Германии и Австро-Венгрии удачные преобразования были проведены королевской властью, а периоды демократии оказывались связаны с катастрофическими инфляциями и началом деструктивных процессов в экономике (эпоха Великой французской революции; Германия после Первой мировой войны; Австрия, Венгрия и Польша после распада монархии Габсбургов). Похожим образом развивались события в Испании, Португалии, странах Латинской Америки и Юго-восточной Азии{336}.

Вторая апория — невероятность того, чтобы полтора столетия в общественной мысли и науке удерживалась неадекватная фактам концепция кризиса — проанализирована в новой книге. Есть чисто научная причина этой парадоксальной ситуации — концепция превратилась в научную парадигму, т. е. в своего рода теорию и способ поведения в науке, в образец решения исследовательских задач в соответствии с определенными правилами, в готовый и почти обязательный алгоритм исследования. Императивность парадигмы обусловливается тем, что она существует в научном сообществе и поддерживается им. Если исследователь идентифицирует себя с сообществом, он должен придерживаться господствующей парадигмы, иначе он будет в нем белой вороной, более того — рискует вообще быть исторгнутым из него{337}. В рамках парадигмы кризиса анализировалось развитие российского общества в XVIII — начале XX в. и происходило конструирование социальной реальности, ибо для преобладающего большинства историков, тем более для тех, кто специально не занимался социально-экономическим и политическим развитием России в конце XIX — начале XX в., парадигма являлась фоновым знанием, молчаливо принимаемым на веру как аксиома. Отсюда у парадигмы огромная сила инерции. Социологи и социальные психологи проделали немало вошедших в учебники экспериментов, показывающих, как мощное давление группы на индивида делает его конформистом, вынуждая полностью изменить свою точку зрения (несмотря на ее правильность), чтобы отвечать требованиям большинства{338}. Именно поэтому в советское время огромное большинство людей разделяли мнение, что Советский Союз — самая просвещенная, гуманная, свободная, передовая, читающая и богатая страна в мире, а марксистское учение — самое верное и т. п.

Парадигма кризиса выполняла важные социальные функции. В позднеимперский период она служила целям дискредитации самодержавия, мобилизации населения на борьбу за реформы и свержение монархии, целям оправдания существующего освободительного движения, политического террора и революции, а также способствовала развитию гражданского общества. В советское время парадигма оправдывала Октябрьский переворот и все, что за ним последовало, — Гражданскую войну, террор против “врагов народа”, установление диктатуры, и таким образом как бы подтверждала истинность марксизма.

Третья апория — невозможность революции в условиях успехов и прогресса — также рассмотрена в моей новой книге. Говоря об успехах, я не замалчивал и наличие серьезных острых проблем в начале XX в.: политической, аграрной, рабочей, национальной, социальной, значительного неравенства в обладании гражданскими и политическими правами, культурного раскола общества, низкого уровня жизни (несмотря на его повышение).

Реально существовавшие социально-экономические проблемы являлись, на мой взгляд, предварительными условиями революции. У нее имелись также и непосредственные причины, т. е. обстоятельства, непосредственно ее порождающие: в первую очередь военные поражения, трудности военного времени и борьба за власть между элитами.

Военные поражения. Исследователи обнаружили закономерность: изменения в положении правящего класса пропорциональны военному успеху или поражению (так называемая “модель война-легитимность” Р. Ханнемана). Победа сопровождается ростом патриотизма в стране, повышением престижа и легитимности правящего класса и государства, а поражение, наоборот, — их падением. Требуется, как правило, победа или поражение в трех подряд войнах, чтобы легитимность государства и правящего класса существенно изменилась{339}. В неспособности государства защитить страну от внешней военной угрозы видят одну из главных предпосылок революции и другие социологи{340}. В России император олицетворял государство и правящий класс, поэтому несколько крупных поражений в двух войнах подряд в течение лишь 13 лет (1904-1917) сильно ударили и по его престижу. Именно Первая мировая война расшатала власть, дисциплину и общественный порядок, породила материальные трудности, позволила выйти наружу социальным противоречиям, удерживаемым до войны в определенных границах, а также дала возможность радикальным партиям спекулировать на трудностях войны и агитировать в пользу революции. В современной историографии большинство историков сходится во мнении, что именно Первая мировая война породила революцию{341}.

Трудности военного времени. Они были существенными, особенно в столицах и больших городах, но их не следует преувеличивать. Сбор зерновых в российском масштабе в 1914-1917 гг. вполне удовлетворял спрос населения. Возросшее потребление армии компенсировало запрещение экспорта, поглощавшего в мирное время свыше 20% чистого сбора хлебов. Возникшие к началу 1917 г. продовольственные трудности объяснялись не реальным дефицитом продовольствия, а нежеланием крестьянства поставлять продукты на рынок по низкой цене и просчетами властей в организации их поставок в крупные города{342}. Как это ни покажется кому-нибудь парадоксальным, но во время войны материальное положение российского населения было лучше, чем немецкого. В Германии действовала трудовая повинность для мужчин в возрасте от 17 до 60 лет. Правительство ввело карточную систему на хлеб 31 января 1915 г. и к концу 1916 г. распространило на всю страну на все важнейшие продукты питания — картофель, мясо, молоко, жиры, сахар. Городская норма потребления хлеба составляла 200-225 г на человека в день, мяса — 250 г в неделю. В 1917 г. норма хлеба понизилась до 170 г, масла и жиров — до 60-90 г в неделю; молоко получали только дети и больные. Введенная с началом войны государственная хлебная монополия в 1916 г. переросла в принудительную продовольственную разверстку. Весь хлеб сверх нормы потребления, равной 9 кг хлеба в месяц на душу сельского населения, подлежал обязательной сдаче государству. Несмотря на государственное регулирование цен, реальная зарплата работников наемного труда понижалась. До войны пищевое потребление германского населения составляло в среднем 3500 ккал в день, в 1916-1917 гг. опустилось ниже 2000 ккал, в том числе осенью 1916 г. паек давал 1344 ккал, летом 1917 г. — 1100 ккал{343}. За годы войны 750 тыс. немцев умерли от голода{344}.

Ничего подобного россияне не испытывали. 17 августа 1915 г. — почти на год позже Германии, правительство установило твердые цены на хлеб, обязательные при государственной закупке для армии, а 10 октября 1916 г. распространило их на все торговые сделки. Осенью 1916 г. в 31 губернии России правительство ввело подобие продразверстки (на конец 1916 г. она была выполнена на 86%). Летом 1916 г. — на полтора года позже, чем в Германии, стихийно, решениями местных властей, возникла карточная система, сначала в городах 34 губерний, а к концу года в 45 губерниях и в некоторых сельских местностях. Нормированию подлежали сахар и хлеб, и только в Петрограде и Москве к концу 1916 г. по карточкам выдавалось большинство продуктов питания. При этом российские нормы превосходили германские в несколько раз. В столице накануне февральских событий выдавалось на человека 1,5 фунта (615 грамм) хлеба хорошего качества, а рабочим и военным — по 2 фунта (820 грамм). Реальная зарплата российских рабочих начала снижаться только летом 1917 г.{345} При этом, несмотря на тяжелейшие условия жизни, в 1916 г. число стачечников на 1000 человек работающих в Германии было в 26 раз меньше, чем в России; примерно такое же соотношение и среди рабочих{346}.

Борьба за власть между элитами стала третьей непосредственной причиной революции. Контрэлита в лице лидеров либерально-радикальной общественности хотела сама руководить модернизационным процессом и на революционной волне отнять власть у правящего класса. У этого стремления общественности к власти имелась важная психологическая составляющая — потребность в великой цели, пусть и иллюзорной, способной наполнить жизнь смыслом и красотой, позволявшей ощущать себя частью чего-то великого, героического и благородного. Как заметил известный петербургский писатель А. М. Мелихов: “Социально-экономическое зачастую лишь маска экзистенциального. Примыкая к тем или иным политическим корпорациям, человек старается преодолеть ужас собственной ничтожности, старается примкнуть к какому-то большому и красивому делу, чтобы и самого себя ощутить большим и красивым”. Существование несчастного народа и страны в состоянии деградации выдвигало на передний план народных заступников, спасающих Россию от коллапса. “При этом и народ изображался чистой жертвой, и “заступники” состояли из одной лишь жертвенности, свободной от корыстных и суетных побуждений. Когда юный Пушкин верил в подобную сказку — в то, что человеческие страдания порождаются исключительно злобностью “тиранов”, а не силами природы, в том числе и человеческой — он тоже призывал к тираноборчеству, но когда ему открылось, что проблема неизмеримо сложнее, он и написал: “зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно?””{347} Существовала и жажда мученичества. Как признавался известный революционный деятель В. А. Зайцев (1842-1882): “Мы были глубоко убеждены в том, что боремся за счастье всего человечества, и каждый из нас охотно пошел бы на эшафот и сложил свою голову за Молешотта и Дарвина”{348}.

3. Издержки, или побочные продукты процесса модернизации

Замечания В.Х. заставляют обратить более пристальный взгляд на российскую модернизацию, точнее, на порождаемые ею проблемы. В модернизации, даже успешной, заключено множество подводных камней, проблем и опасностей для социума. Она требует больших издержек и даже жертв, что ведет к лишениям и испытаниям для отдельных сегментов населения и не приносит равномерного благополучия сразу и всем. “Осовременивание” различных сфер общественного организма осуществляется асинхронно, порой одних за счет других, что приводит к противоречиям между ними. В ходе модернизации возникает дисгармония между культурными, политическими и экономическими ценностями и приоритетами, разделяемыми разными социальными группами. В многоэтнических странах модернизация способствует обострению национального вопроса. Все это имеет одно фатальное следствие — увеличение социальной напряженности и конфликтности в обществе. Причем чем быстрее и успешнее идет модернизация, тем, как правило, выше конфликтность. Например, существует прямая связь между быстрым экономическим ростом и политической нестабильностью{349}.

Россия не стала исключением. Российская модернизация проходила под флагом европеизации, а точнее — вестернизации, и затронула верхние страты общества в несравненно большей степени, чем нижние, западные регионы (и соответственно этносы, в них проживающие) — сильнее восточных, город — больше деревни, столицы — интенсивнее остальных городов. Все это приводило к серьезным противоречиям и конфликтам между городом и деревней, разными отраслями производства (аграриями и промышленниками), социальными слоями, территориальными, профессиональными, этническими сообществами. Важным негативным последствием модернизации стал социально-культурный раскол общества на образованное меньшинство, принявшее вестернизацию, и народ, в массе оставшийся верным традиционным ценностям. В свою очередь тонкое европеизированное меньшинство не было единым с точки зрения системы ценностей, политических и социальных идеалов. В результате конфликтность и социальная фрагментарность общества со временем все более усиливались. Наконец, наблюдались побочные разрушительные последствия процесса модернизации в форме роста социальной и межэтнической напряженности, конфликтности, насилия, преступности и т. д. Именно высокие темпы и успехи модернизации создавали новые противоречия, порождали новые проблемы, вызывали временные и локальные кризисы, которые при неблагоприятных обстоятельствах перерастали в большие, а при благоприятных могли бы благополучно разрешиться{350}.

Российское общество в 1861-1914 гг. развивалось по сценарию, как будто специально написанному для него создателями теории социального конфликта, — конфликт стал неотъемлемой частью общественной жизни, а вражда различных социальных групп, борьба за групповые интересы, насилие ради их достижения — нормой{351}. В этой борьбе целью являлась нейтрализация, нанесение ущерба или уничтожение соперника. В конце XIX в., по мнению видного октябриста С. И. Шидловского, “между правительством и обществом произошел конфликт, ставящий обе стороны в положение воюющих, <…> вся жизнь страны приняла характер упорной борьбы между двумя сторонами”{352}. Орган российских либералов, журнал “Освобождение”, прямо заявил в 1903 г.: “Самодержавие есть гражданская война со всеми ее бедствиями”. А на войне, как на войне, все средства для победы хороши{353}. И наивно было бы ожидать, что элита либерально-демократической общественности ради достижения своих бесспорно благородных целей — ради установления демократического строя, гражданского общества и правового государства — не возьмет на вооружение всех доступных средств, включая манипуляцию массовым сознанием, дезинформацию, прессинг колеблющихся, PR-кампании, используемые ее идейными противниками. Иное поведение соперников свидетельствовало бы об их непрофессионализме и незрелости самого политического процесса. Даже террор против самодержавия поддерживался либералами: “Мы не принадлежим к числу людей, из лицемерия или недомыслия клеймящих событие 1-го марта (убийство Александра II. — Б.М.) и позорящих его виновников. Мы не боимся открыто сказать то, что втайне известно всей искренней и мыслящей России, а именно, что деятели 1-го марта принадлежат к лучшим русским людям”{354}.

За социальными конфликтами скрывалась борьба за ценности и за монополию осуществлять символическое насилие. Либерально-радикальная интеллигенция идентифицировала себя в качестве самой прогрессивной социальной группы российского общества, которая самоотверженно и бескорыстно борется за политические и социальные реформы, обеспечивающие счастье народа, в первую очередь — крестьян как бедных и отсталых, униженных и оскорбленных, нуждающихся в поддержке, представительстве, защите и руководстве{355}. Одна часть интеллигенции и созданные ею политические партии либерально-демократического направления, прежде всего кадеты, считали, что роль представителя и руководителя народа принадлежит им. Радикальная часть интеллигенции и ее партии социалистического направления (прежде всего эсеры и большевики) выдвигали на эту роль себя и “передовой рабочий класс”. Культурная и политическая дискриминация крестьян служила способом самоидентификации и самоутверждения интеллигенции и средством установления контроля над ними, что позволяло руководить их жизнью, направлять их поведение в нужном направлении, в том числе помочь самой интеллигенции материализовать свои политические интересы. Аналогичным образом идентифицировали себя монархия и правящий класс.

Напряженность в отношениях между политическими конкурентами усиливалась тем, что конфликт между ними способствовал укреплению внутригрупповой солидарности и, следовательно, интеграции и мобилизации их сторонников вокруг лидеров. Вследствие этого лидеры сознательно прибегали к поискам внутреннего и внешнего врага и разжигали мнимый конфликт. Для правящего класса таким врагом являлась либерально-радикальная интеллигенция, а для последней — монархия. Великий князь Александр Михайлович так выразил эту мысль: “Трон Романовых пал не под напором предтеч советов или же юношей-бомбистов, но носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов, профессоров и др. общественных деятелей, живших щедротами империи. Царь сумел бы удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция справилась бы с террористами. Но было совершенно напрасным трудом пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства, и оппозиционным бюрократам, воспитанным в русских университетах”{356}.

Таким образом, быстрые прогрессивные социальные изменения в пореформенной России являлись амбивалентными по своим результатам. Они имели и негативные последствия — дезориентацию людей и дезорганизацию государственных структур, рост напряженности и конфликтности в обществе. Общество испытало, как говорят социологи, травму социальных изменений, или аномию успеха. “Прогрессивные по своей сути изменения, имеющие позитивные результаты, обнаруживают свою негативную сторону именно в силу того, что являются изменениями, что нарушают установившийся, стабильный порядок, прерывают непрерывность, нарушают равновесие, ставят под сомнение или лишают смысла прежние навыки и привычки”{357}. Ввиду этого социальную напряженность и конфликты неправильно считать признаками упадка, отсталости и несовершенства российской социально-политической системы — их следует рассматривать как неизбежные и в некотором смысле даже полезные для ее нормального функционирования: само равновесие системы достигалось за счет противоборства конфликтующих групп.

Социальное недовольство: кто, чем и почему был раздражен

Согласно антропометрическим данным, в 1901-1917 гг. сословия по степени удовлетворения базисных потребностей человека ранжировались так: дворяне и чиновники (169,3 см), купцы и почетные граждане (169,1 см), духовенство (169 см), мещане (168,9 см), крестьяне (168,7 см). Возьмем крайние варианты. Самыми низкорослыми в России XIX в. являлись подкидыши — питомцы воспитательных домов, брошенные своими матерями, в основном крестьянками, мещанками и солдатками. При достижении физической зрелости они имели средний рост 162 см. Самыми высокорослыми были представители династии Романовых — около 183 см, по свидетельству великого князя Александра Михайловича{358}. Разница в росте между подкидышами и Романовыми составляла 21 см!

Современные исследователи в качестве критериев общественного благополучия используют данные о девиантном поведении, в первую очередь о самоубийствах и убийствах{359}. В конце XIX — начале XX в. по числу самоубийств на 100 тыс. населения среди 15 европейских стран, США и Японии Россия находилась на предпоследнем месте, немного превосходя Испанию и в 8-10 раз уступая находившимся на первом месте Дании и Швейцарии{360}. Если сравнить погодные колебания самоубийств и урожаев{361} (урожаи в России, по причине аграрного характера экономики, считались главным фактором колебаний в материальном благополучии крестьянства и всего населения страны), то окажется: между ними не существовало логически и содержательно обоснованной зависимости (рис. 1). В некоторых случаях падение урожайности сопровождалось увеличением самоубийств — 1831, 1871, 1880, 1885, 1891, 1897, 1902 гг., но еще больше случаев, когда они изменялись синхронно — 1825-1840, 1893, 1899-1912 гг. Парный коэффициент корреляции Пирсона равен +0,308, что свидетельствует о слабой и прямой связи между самоубийствами и урожаями. Между тем, если бы экономический фактор играл важную роль в суицидальном поведении, то корреляция должна быть существенной и обратной (урожаи растут, число самоубийств падает). Наше предположение находит подтверждение и в том, что рост числа суицидов в XIX в. на 100 тыс. населения наблюдался только в городе, в то время как в деревне после незначительного подъема в 1880 — начале 1890-х гг. уровень самоубийств в начале XX в. вернулся к показателям 1819-1825 гг. и был ниже, чем в 1870-1874 гг. Причем большинство самоубийств в среде крестьянства происходило на почве пьянства (табл. 20).

Отсюда можно предположить, что неудовлетворенность своим положением испытывали главным образом горожане, а не крестьяне, в особенности жители столиц и крупных городов, где суицидальность была существенно выше, чем в среднем по России: в Петербурге — примерно в 4-6 раз, в Москве — в 3-4 раза, а в Одессе (в 1902-1908 гг.) — даже в 5-10 раз. При этом и среди городских жителей крестьяне, составлявшие 45% населения в 1897 г., совершали наименьшее число самоубийств — в 3 раза реже, чем дворяне, в 1,5-2 раза реже, чем купцы и почетные граждане{362} (табл. 21).

Преобладание среди суицидентов представителей привилегированных сословий и иностранцев позволяет предположить: не элементарная материальная нужда являлась главной причиной, толкавшей людей к решению уйти из жизни, а скорее относительная депривация. Об этом же говорят и данные об их профессии: наибольшей суицидальностью отличались в порядке уменьшения — проститутки, лица умственного труда, наемные работники, рабочие, ремесленники, военнослужащие, крестьяне{363}. Выяснение мотивов на основании оставленных посмертных записок и полицейских расследований за 1905-1909 гг. показывает: экономический фактор (безработица, нужда) обусловливал лишь около 26% всех самоубийств в городе (табл. 22).

Показательно, указывая на роль материального фактора, исследователи имели в виду именно относительную депривацию — что хорошо для крестьянина, то плохо для дворянина, и подчеркивали значение степени неравенства{364}. Понижение числа самоубийств во время войн и революционных событий, несущих, как правило, трудности и лишения также свидетельствует о том, что материальный фактор не был решающим в суицидальном поведении{365}.

Рис. 1. Самоубийства и урожаи в Европейской России, 1819-1912 гг.

Таблица 21

Число самоубийств и покушений на самоубийство на 100 тыс. человек
по сословиям в С.-Петербурге и Москве в конце XIX века{366}

Социальная группа С.-Петербург,
1881-1900 гг.
Москва,
1870-1885 гг.
Крестьяне 8 10
Духовенство 14 10
Мещане, цеховые 15 12
Иностранцы 16 33
Купцы и почетные граждане 18 14
Дворяне потомственные и личные 25 27

Таблица 22

Факторы самоубийств среди городского
населения России в 1905-1909 гг.{367}

Факторы Число
самоубийств
%
Социально-экономические 1 192 26
Общественно-политические 764 17
Болезненные состояния 763 17
Романтические причины 799 18
Семейные отношения 451 10
Служебные отношения 307 7
Школьные проблемы для учащихся 237 5
Итого 4 513 100

Замечу, в советской России связь между изменением материального положения и самоубийств, как и в имперской России, также была очень слабой. Только со вторым пришествием капитализма в постсоветской России обнаружилась связь между экономической конъюнктурой и динамикой самоубийств{368}.

Рассмотрим теперь динамику числа убийств (табл. 23).

Таблица 23

Число убийств, зафиксированных полицией в 1846-1913 гг. (в среднем в год){369}

Годы Убийства, тыс. Убийства на 100 тыс. населения
1846-1857 4,2 7,1
1874-1883 3,8 5,9
1884-1893 5,2 8,8
1899-1905 19,8 15,0
1906-1908 35,0 24,6
1909-1913 32,6 19,6

В первые 20 лет после крестьянской реформы число убийств на 100 тыс. населения несколько уменьшалось, но в следующее 25 лет, начиная со второй половины 1880-х гг., возросло в 2,8 раза к 1906-1908 гг. Это обусловливалось ростом террора, революционного движения и карательных мероприятий. Только за 1901-1910 гг. от революционного террора пострадало около 17 тыс. человек, среди них около половины государственных служащих{370}. На террор правительство отвечало репрессиями. За участие в восстаниях, погромах и бунтах в 1901-1912 гг. было казнено по приговорам военно-окружных и военно-полевых судов около 4352 человек. Карательные отряды повесили и расстреляли в 1905-1906 гг. около 6 тыс. человек и в 1906-1911 гг. — более 5 тыс. В восстаниях, погромах и бунтах убито и ранено приблизительно 88 тыс.{371} Напомню: вдохновителем и организатором террора против государства выступала оппозиция. Общественность преклонялась перед террористами, а они чувствовали себя героями, смотрели на террор как на подвиг или религиозную жертву. По словам лидера эсеров В. М. Чернова, в России политический террор существовал “как система, как партийно-организованный метод борьбы против самодержавия”{372}.

Таким образом, тесной связи между числом убийств, с одной стороны, и экономическим положением и конъюнктурой — с другой, в России XIX — начала XX в. также не наблюдается. Отсутствовала она и в советское время. Зато с приходом капитализма в постсоветской России, как и в случае с самоубийствами, связь стала очевидной{373} (рис. 2).

Общая преступность. Профессиональный и социальный состав правонарушителей позволяет до некоторой степени оценить степень неудовлетворенности жизнью отдельных социальных групп. В конце XIX — начале XX в., с точки зрения криминогенности представителей различных профессий (отношение доли лиц данной профессии в общем числе осужденных к доле лиц данной профессии во всем населении), на первом месте находились рабочие (11,2), на втором (с огромным отставанием) — лица свободных профессий и чиновники (2,3), на третьем — торговцы (1,9), на четвертом — предприниматели и ремесленники (0,9), на пятом — крестьяне-землепашцы (0,6). На долю 3,2 млн. рабочих приходилось около 30% всех осужденных. По криминогенности рабочие, в подавляющем числе крестьяне по сословной принадлежности, превосходили крестьян-хлебопашцев, проживавших в деревне, в 19 раз.

Большая криминогенность свободных профессий, торговцев и предпринимателей, в массе более состоятельных, чем крестьяне, свидетельствует: бедность, хотя и являлась криминогенным фактором, сама по себе не оказывала решающего влияния на рост преступности. В этом отношении весьма красноречивы также данные о преступности по сословиям. С точки зрения криминогенности сословий, в 1858-1897 гг. первое место принадлежало купцам (2,0), второе — мещанам и ремесленникам (1,7), третье — дворянам и чиновникам (1,5), четвертое — крестьянам (0,9), пятое — духовенству (0,3-0,4). Крестьянство уступало по криминогенности всем сословиям, кроме духовенства. После эмансипации влияние материального фактора на преступность увеличилось в другом смысле. Не бедность, а стремление разбогатеть любыми способами, не исключая и криминальных, часто служило мотивом преступления. Повышение роли богатства в системе ценностей, возможность через богатство сразу и радикально изменить свою жизнь к лучшему вводили многих людей среднего достатка в искушение{374}.

Если уровень самоубийств, убийств и общей преступности отражают степень недовольства, фрустрации и агрессии{375}, то следует признать: в конце XIX — начале XX в. интеллигенция и рабочие являлись самыми неудовлетворенными социальными группами. Их агрессия обусловливалась специфическими условиями их существования и особенностями менталитета{376}. Высокая преступность рабочих объяснялась их маргинальным статусом: оторвавшись от привычных условий жизни и принятых стандартов поведения в деревне, освободившись от контроля семьи и общины, они тяжело адаптировались к фабричной и городской жизни, чувствовали себя отчужденными, что и служило источником антиобщественного поведения и негативных психических состояний.

Причина недовольства интеллигенции была иной — неудовлетворенность не столько своим материальным положением, сколько тем, что она не могла оказывать влияние на проходившие в стране социальные и политические процессы в надлежащей, по ее мнению, степени. Как справедливо пишет В.Х.: “Русский образованный человек во второй половине XIX в. имел больше возможностей участвовать в общественной деятельности и пропагандировать свои идеи, чем раньше. Но все же и он ощущал себя в положении маргинала (курсив мой. — Б.М.), постоянно сталкивавшегося с непониманием и сопротивлением окружающей среды, прежде всего власти. Это пробуждало в нем ожесточение, доктринерство, не располагало к конкретной практической работе”{377}. В начале XX в. наиболее активная часть интеллигенции, или общественность, чувствовала себя вполне созревшей для участия в государственном управлении: “Земские учреждения заслужили того, чтобы их считать необходимыми органами государственного строя, они доказали своею работой свою жизнеспособность, и без них едва ли мыслимо осторожное разумное движение всей жизни нашего отечества вперед, движение в порядке, с соблюдением всех лучших заветов русской земли”{378}. Интеллигенция жаждала большего контроля и гласности в общественных делах, стремилась к возможно широкому участию в политической жизни. Как утверждал либерально мыслящий ученый Ф.И. Вернадский: “Русские граждане, взрослые мыслящие мужи, способные к государственному строительству”, хотели легально заниматься политикой{379}.

Девиантное поведение, благосостояние населения и революции

Вторая половина XIX — начало XX в. сравнительно с первой половиной XIX в. отмечена сильным ростом общественного движения, нередко приобретавшего протестую и временами агрессивную и революционную форму. Протестовали все — крестьяне и рабочие, духовенство и дворянство, но в наибольшей степени интеллигенция. Как правило, в историографии это интерпретируется как показатель тяжелого невыносимого положения, прежде всего материального, доведенных до отчаяния трудящихся, в поддержку которых выступала интеллигенция. Однако материальное положение крестьян и рабочих постепенно и систематически улучшалось. В чем же тогда дело? Рост протеста при улучшении жизни, на мой взгляд, хорошо объясняют теории девиации, потому что все протестные движения можно отнести к девиантному поведению — протестующие не согласны с официально утверждаемыми целями жизни, со средствами их достижения или в целом с существующими порядками. Теории аномии, социальной дезорганизации и напряжения, на мой взгляд, наилучшим образом объясняют всплеск протестного/отклоняющегося поведения в пореформенное время.

Великие реформы 1860-х гг., коренным образом изменившие условия существования и правила поведения, во-первых, породили дезориентацию, так как социальные нормы стали противоречивыми, утратили прежнюю ясность (теория аномии). Во-вторых, прежние устойчивые социальные связи становились противоречивыми и разрушались, вследствие чего социальный контроль над человеком со стороны социальных организаций, таких как сельская община, мещанское, купеческое и дворянское общества, чрезвычайно ослабел, и в обществе проявились черты дезорганизации (теория дезорганизации). В-третьих, возникло невиданное прежде по масштабам противоречие, или напряжение, между потребностями людей и реальными возможностями их удовлетворения (теория напряжения){380}. Это напряжение со временем увеличивалось по мере роста индивидуализма, личной свободы, гражданских прав, уровня культуры и кругозора. Именно дезориентация, или разрегулированность, дезорганизация и рост напряженности в обществе способствовали росту протестного/отклоняющегося поведения.

Уровень девиации в обществе до некоторой степени отражает преступность, поскольку включает основные формы отклоняющегося поведения. Рассмотрим российскую преступность за последние два столетия под углом зрения девиации{381} (см. рис. 2).

И до 1917 г., и в советское время между уровнем преступности и благосостояния отсутствовала логическая по здравому смыслу связь — когда уровень жизни повышался, преступность не снижалась, как можно было надеяться, а росла, хотя бывали периоды, когда именно в годы падения уровня жизни преступность росла. Преступность имела тенденцию уменьшаться в периоды усиления социального контроля со стороны всех общественных и государственных структур и ограничения личных свобод. Если брать большие периоды времени, в России XIX-XX вв., как и всюду в мире, наблюдался устойчивый и, как правило, необратимый рост преступности: достигнув определенного рубежа, она стабилизировалась, но не снижалась. Имелось два исключения — царствование Николая I и сталинская эпоха, в обоих случаях преступность возвратилась к уровню конца XVIII в. — времени расцвета крепостничества. Повышение преступности происходило скачками — в годы либеральных реформ она повышалась, а в консервативные годы стабилизировалась или росла медленно. Самое значительное увеличение преступности произошло три раза: после Великих реформ 1860-х гг. (с 1851-1860 по 1883-1889 гг.) — в 2,7 раза, после революции 1917 г. и Гражданской войны (с 1911-1913 по 1931-1935 гг.) — в 1,4 раза и после реформ конца 1980-х — начала 1990-х гг. (с 1981-1985 по 2006-2010 гг.) — в 2,6 раза.

Рис. 2. Число преступлений и осужденных в России,
1803-2009 гг. (на 100 тыс. населения)[41],{382}

Социологи полагают: успешное развитие цивилизации невозможно без свободы, неизбежно сопряженной с отклоняющимся поведением, в том числе и преступного характера. В этом смысле само существование девиантности свидетельствует о наличии известного пространства свободы в обществе. “Если преступность падает заметно ниже среднего уровня, нам не с чем поздравить себя, — говорит Э. Дюркгейм, — ибо мы можем быть уверены в том, что такой кажущийся прогресс связан с определенной социальной дезорганизацией”{383}. Действительно, самый низкий уровень преступности в России за последние двести лет наблюдался в последние годы сталинского режима — может быть, в самый мрачный период отечественной истории, и поздравлять россиян с этим было бы неуместным. Чтобы общество развивалось, чтобы существовала возможность для самовыражения и самореализации, в нем в равной степени должна существовать возможность как для конструктивного, так и, к сожалению, для деструктивного деяния относительно традиции. Не случайно, наверное, рост преступности (деструктивного поведения) в пореформенной России сопровождался экономическим подъемом, ростом изобретательства и творческой активности (конструктивного поведения). В 1861-1900 гг. сравнительно с 1825-1855 гг. преступность (если о ней судить по числу осужденных — наиболее точному показателю) возросла в 2,7 раза, но и число запатентованных изобретений — в 13,2 раза (с 17 до 224 в год){384}.

Рост протестных движений во второй половине XIX — начале XX в. отражал не понижение уровня жизни, не кризис социума или государства — в смысле его неспособности управлять страной, а явился плодом прогрессивных социальных изменений в обществе, последствием предоставленной экономической и гражданской свободы огромной массе прежде бесправных людей, результатом развития рыночной экономики и невероятного прежде роста потребностей и ожиданий. Этот рост проходил под решающим влиянием либерально-радикальной интеллигенции — именно она выступала лидером, организатором и непременным их участником. Само определение интеллигенции как специфической социальной группы, идентифицировавшей себя через оппозицию к капитализму и самодержавию, отрицавшей господствующие в обществе цели и средства их достижения и предлагавшей свои{385}, говорит о ее маргинальности. В терминах концепции аномии Р. Мертона, типичного интеллигента следует назвать девиантом-бунтарем. На рубеже XIX-XX вв. интеллигентов, если судить по числу лиц с высшим и средним образованием в 1897 г. в Европейской России, насчитывалось менее 774,6 тыс. (1,61% самодеятельного населения){386}, ибо не всякий человек с образованием относился к интеллигенции в том смысле, который вкладывали в это слово современники. Учитывая, что многие имели семьи, это давало довольно значительное число, если не девиантов, то, по крайней мере, лиц, склонных к отклоняющемуся поведению. В.Х. считает активными участниками протестных движений также люмпенов, появившихся в значительном числе в результате “выпадения из системы ценностей, существующих классовых, сословных или групповых структур, которые давали человеку не только фиксированный социальный статус, но и определенную культурную ориентацию”{387}. По-видимому, все-таки люмпенов, готовых участвовать в антиправительственных выступлениях, могло быть не так много из общего их числа — около 457 тыс. (0,59% самодеятельного населения) в 1897 г.{388}, если отнести к ним всех лиц без твердого дохода — нищих, бродяг, странников, богомолок, призреваемых в богадельнях и приютах, заключенных и других “босяков”.

Таким образом, в полном соответствии с социологическими теориями девиации, в стабильном, традиционном российском социуме до Великих реформ 1860-х гг. (в котором население было привязано крепостным правом к месту жительства и своим общинам, городская жизнь — мало развита, существовал строгий социальный контроль, социальная структура жестко иерархизирована, вертикальная социальная мобильность низка, общинные связи сильно развиты и общественные цели преобладали над личными), наблюдалась низкая девиация. Напротив, в пореформенную эпоху, т. е. в переходный период к индустриальному обществу (когда вертикальная и горизонтальная социальная мобильность населения на порядок возросли, урбанизация пришла на смену дезурбанизации[42], социальный контроль со стороны общественных организаций и государства слабел, общественные связи быстрыми темпами заменяли связи общинные, индивидуализм приходил на смену коллективизму, гражданские права и личный успех для многих людей стали занимать важное место в их системе ценностей, население стало располагать большой свободой и инициативой, рыночная экономика вытесняла командную), девиация существенно выросла. Две аналогичные волны роста девиации по тем же причинам имели место и в XX веке — в ходе структурных реформ, проведенных большевиками после революции 1917 г., и в 1985-2000 гг., в ходе новых структурных реформ, фактически возвративших страну к дореволюционному экономическому и политическому режиму.

4. Социологические теории революции и русские революции

На основе обобщения мирового опыта в политической социологии предлагается несколько объяснений происхождения революций в зависимости от того, какой фактор считается относительно более важным, — психосоциальное, структурное, политическое и экономическое.

Психосоциальные теории революции

П.А. Сорокин сформулировал одно из психосоциальных объяснений: суть революции — в патологических и варварских действиях человека, свидетельствующих о полном разрыве с цивилизацией, дисциплиной, порядком и нравственностью. Патологическое поведение является реакцией на невыносимо тяжелые условия жизни и перерождается в революцию, когда ослабевшая власть утрачивает способность поддерживать порядок силой{389}. Если концепция адекватна, логично ожидать увеличения числа преступников, суицидентов и психически больных в годы революции и предшествующие ей годы. Имеющиеся данные не подтверждают гипотезу.

Число осужденных общими судами на 100 тыс. составило в 1900-1904 гг. — 86, в 1905-1907 гг. — 82, в 1908-1912 гг. — 104{390}, т. е. в годы революции уменьшилось. Похожая картина наблюдалась в годы Первой мировой войны{391} (табл. 24).

Таблица 24

Изменение числа возникших следствий по восьми судебным округам
в 1911-1916 гг. (1911 = 100){392}

Виды преступлений 1911 1912 1913 1914 1915 1916
В городе
Политические 100 84 46 45 43 41
Убийства 100 113 115 101 94 113
Разбой и грабеж 100 105 110 74 40 48
Телесные повреждения 100 102 99 74 46 49
Кражи 100 111 104 111 153
Прочие 100 114 118 115 102 122
Итого 100 105 112 102 97 128
В деревне
Государственные 100 93 83 87 83 55
Убийства 100 105 110 93 67 66
Телесные повреждения 100 109 121 84 39 36
Поджоги 100 82 81 57 31 28
Разбой и грабеж 100 101 98 76 35 45
Кражи 100 101 103 90 79 112
Прочие 100 108 107 93 74 74
Итого 100 102 103 85 64 75

В 1914-1916 гг., если судить по числу возникших следствий на 100 тыс. населения в восьми судебных округах, преступность была примерно на 26 процентных пунктов ниже, чем в 1911-1913 гг., в том числе в деревне — на 29, а в городе — на 6 пунктов. В целом по стране снизилась частота совершения всех видов преступлений, а в городе незначительно (на 5 пунктов) возросло лишь число краж (на 100 тыс. населения). Вряд ли столь существенное уменьшение преступности можно объяснить только уходом миллионов здоровых мужчин в армию, ибо упала преступность женщин и детей, не подлежавших мобилизации. Показательно существенное (на 34 пункта) сокращение числа государственных преступлений. В 1916 г. обнаружился небольшой рост преступности по сравнению с 1915 г. (в целом — на 12 пунктов, в деревне — на 11, а в городе — на 19 пунктов) за счет главным образом краж, разбоев и грабежей. Но уровень 1913 г. превзойти все равно не удалось: в 1916 г. в целом по стране преступность была на 24 пункта ниже, в деревне — на 28, а в городе — на 3 пункта ниже, чем в 1913 г. И это при том, что за время войны, к лету 1916 г., вследствие массовых миграций и перемещения миллионов призванных в армию крестьян в города, доля городского населения увеличилась с 15,3% до 17,4% или на 2,1 пункта{393}.

Сведения о преступности за 1917-1919 гг. не введены в научный оборот (возможно, они вообще не сохранились). Но данные за 1920-1924 гг. свидетельствует о ее скачке после революции: число осужденных в 1921-1924 гг. относительно 1911-1913 гг. возросло в 3 раза — с 883 до 2964 на 100 тыс.{394} и превысило даже современные, в 2006-2009 гг., показатели преступности[43].

По уровню самоубийств во второй половине XIX — начале XX в., как указывалось выше, Россия занимала предпоследнее место в Европе{395}. С 1870 по 1910 г. коэффициент самоубийств изменялся циклически при общей повышательной тенденции; пик приходился на 1891-1895 гг., затем произошло снижение. Важно отметить: суицидальность росла только среди горожан, в то время как в деревне после незначительного подъема в 1880 — начале 1890-х гг. она понизилась и в начале XX в. вернулась к уровню 1819-1825 гг. (табл. 20 и рис. 1). В годы первой русской революции (1905-1906) коэффициент самоубийств понизился и стал повышаться только с 1907 г., после ее окончания, достигнув максимума к 1913 г. (табл. 25).

Во время Первой мировой войны, если судить по Петрограду, Москве и Одессе, коэффициент самоубийств снизился в 2,8-3 раза{396}, а с ее окончанием стал расти и в целом по стране в 1923-1926 гг. превзошел довоенный уровень в 1,3 раза (5,6 против 54,4 на 100 тыс.). По сравнению с 1912 г., в 1989 г. коэффициент самоубийств в Российской Федерации был в 5,9 раза выше (25,8), в 1994 г. — в 9,5 раза (41,8), в 2008-2009 гг. — в 6,6 раза (29,0), в 2011 г. — в 4,9 раза (21,4){397}. В 2000-е гг. по уровню самоубийств Россия занимает одно из первых мест в Европе.

Таблица 25

Коэффициент самоубийств в России в 1902-1912 гг.[44]

Год Суицидов
на 100 тыс.
человек
1902 2,3
1903 2,5
1904 2,3
1905 2,2
1906 2,3
1907 2,7
1908 2,8
1909 3,1
1910 3,4
1911 3,4
1912 4,4

Сведения о распространении психических расстройств также не подтверждают психосоциальную гипотезу происхождения русских революций. Представление об изменении их числа дают данные о пациентах психиатрических больниц (см. рис. 3).

Рис. 3. Число пациентов в психиатрических клиниках России в 1896-1913 гг.{398}

В 50 губерниях Европейской России с 1886 по 1913 г. число больных увеличилось в 5,2 раза (с 16 774 до 87 206), на 100 тыс. — в 3,4 раза (с 21 до 72). Однако в 1905-1907 гг. не наблюдалось взрывного роста числа пациентов. Страдавшие психическими расстройствами согласно переписи 1897 г. превышали по численности лечившихся в больницах в 2,6 раза. В 50 губерниях Европейской России с 1901 г. по 1914 г. число пациентов в клиниках росло, но по абсолютному значению оставалось незначительным. Если его умножить на 2,6, то число всех душевнобольных в стране могло составить 234 тыс. (187 на 100 тыс.). Это намного меньше, чем в любой европейской стране в конце XIX — начале XX в., и в 10-30 раз меньше, чем в советской и постсоветской России. В Российской Федерации в 1989 г. на учете в лечебно-профилактических учреждениях состояло 2656 тыс. или 1799 на 100 тыс. человек{399}, а на 2010 г. — 6 млн. или 5598 на 100 тыс., т. е. в 10 раз и 30 раз больше, чем в 1913 г. Причем современная статистика не учитывает больных, проходящих лечение в частных психиатрических клиниках и центрах, которых создается в Российской Федерации с каждым годом все больше{400}.

Учет лиц с психическими расстройствами во время войны был разрушен, и многие больницы закрылись или перепрофилировались под школы, клубы, детские сады и ясли. В мае 1919 г. решением Совета Народных Комиссаров содержание всех психиатрических больниц принято на государственный бюджет, в них в тот момент насчитывалось всего 16 тыс. человек{401}.

Влияние революций на психическое здоровье активно обсуждалось в специальной литературе. Мнения разделились. Одни полагали, что политические волнения не воздействуют ни на число, ни на течение психических расстройств, другие такую связь усматривали. Но проверить гипотезы на массовом эмпирическом материале из-за недостатка сведений не представлялось возможным. Дело поэтому ограничивалось спекуляциями. Современный исследователь истории психиатрии констатирует: “Этиологическая связь между революционными событиями и развитием душевного расстройства не выявлена”{402}. Вопрос о том, что распространение психических расстройств вызывало или способствовало развитию революционного движения, даже не ставился — речь шла исключительно о воздействии революции на психику людей{403}.

Таким образом, понижение числа преступлений и самоубийств и стагнация или “нормальное” увеличение числа психических расстройств во время войны и накануне революций не дает оснований связывать происхождение революционных событий с ростом числа людей, склонных к патологическому поведению.

Среди психосоциальных теорий наиболее популярна теория относительной депривации, делающая акцент на психологической неудовлетворенности тем, что есть, и тем, что хочется и должно быть в соответствии с представлениями социальных групп и индивидов[45]. По убеждению французского политолога XIX в., А. де Токвиля, революции происходят тогда, когда наступает улучшение материального положения, уменьшаются репрессии, смягчаются ограничения, улучшается политическая ситуация{404}. Между прочим, и теория конфликта указывает на относительную депривацию как на важнейшую причину социального конфликта{405}. Именно относительная депривация наблюдалась в пореформенной России. Рост потребностей постоянно обгонял растущий уровень жизни. Все слои постоянно хотели больше того, что реально возможно было иметь при тогдашних экономических и финансовых ресурсах, низкой культуре и невысокой производительности труда. “Повышенные ожидания” замечены в крестьянской{406}, рабочей среде{407}, у духовенства[46] и в наибольшей степени у белых воротничков. Благосостояние росло медленно, а ощущение необустроенности — быстро, оставляя все меньше возможностей для мирного урегулирования этого конфликта. С 1870-х по 1911-1913 гг. номинальный средний годовой заработок российских фабрично-заводских рабочих увеличился примерно на 33% (со 190 до 254 руб.), сельскохозяйственных — на 75% (с 57 до 100 руб.), учителей земских школ — на 188% (со 135 до 390 руб., с квартирой и отоплением от школы). Однако и в 1870-е гг., и в начале 1910-х гг. все жаловались на плохое материальное положение, особенно учителя, считавшие свой заработок крайне недостаточным для интеллигентного человека. Как ни парадоксально, еще в большей степени сетовали на материальное положение учителя гимназий, чье годовое жалованье в 1910 г. равнялось 2100 руб., т. е. в 5,4 раза выше, чем у земских учителей{408}.

В период Первой мировой войны относительная депривация достигла критического уровня, так как быстро растущие ожидания натолкнулись на внезапное ухудшение условий жизни, а неудачи на фронте и большие военные потери отняли оптимизм и веру в конечную победу. Двойная, или прогрессирующая, депривация — относительно претензий и относительно прежних реальных достижений — оказалась особенно болезненной. Люди приобретали революционный настрой из-за опасения потерять то, чего им с таким трудом удалось достигнуть. Американский социолог Дж. Дэвис утверждает: подобная прогрессирующая депривация — причина всех великих революций в истории (так называемая теория “J-кривой”){409}.

Структурные теории ищут источники революции преимущественно в поляризации общества, разделенного на привилегированные и угнетенные социальные группы, и в нарастающем конфликте групповых интересов — главную предпосылку революции. Когда существует сильное неравенство, то революция может легко разразиться при ослаблении государственных структур, например вследствие неудачной войны{410}. Образчик такого объяснения русской революции дает, например, Л. Хаймсон, утверждая, что социальная поляризация поставила Россию на грань революции еще накануне Первой мировой войны{411}.

Однако повышение жизненного уровня, наблюдавшееся в пореформенный период, не сопровождалось возникновением огромного имущественного неравенства — в России оно оставалось на порядок ниже, чем в западных странах. Если сравнивать бедного крестьянина с Романовыми, Шереметьевыми, Юсуповыми и подобными русскими аристократами, то неравенство, конечно, являлось громадным, хотя и намного меньшим, чем в современной России между олигархами и остальным населением. Но если сравнивать большие группы населения, например, оценивать различие в доходах 10 процентов самых богатых и самых бедных (так называемый децильный коэффициент), то степень имущественного неравенства оказывается умеренной и существенно ниже, чем в развитых западных странах того времени. Децильный коэффициент имущественной дифференциации в начале XX в. находился в США в интервале от 16 до 18, в Великобритании — от 40 и выше, в России — от 4 до 11 и сам по себе не представлял социальную опасность{412}.[47]

Несмотря на умеренность имущественной дифференциации, социальное неравенство оставалось высоким, сословные перегородки полностью не устранены, вертикальная социальная мобильность имела серьезные институциональные ограничения. Налицо был глубокий социально-культурный раскол общества. Крестьянство и социальные низы городского населения, с одной стороны, дворянство и интеллигенция — с другой, существенно различались с точки зрения системы ценностей, норм и моделей поведения. Под влиянием быстрого экономического развития происходило масштабное перераспределение богатства (например, земля переходила из рук дворянства к крестьянству и буржуазии). Но новые экономически значимые социальные группы — буржуазия и новый средний класс — не получили доступа к власти в соответствии с новым распределением богатства. Стратификация по статусу и власти, с одной стороны, и богатству и образованию — с другой, входили в противоречие. Традиционная сословная система постепенно трансформировалась в классовую, однако не умерла полностью, — старые и новые элементы в ней сосуществовали и вступали в противоречие. В обществе отсутствовал консенсус, оно отличалось фрагментарностью и разделялось на ряд социальных групп, имевших различные, а в некоторых случаях и непримиримые групповые интересы (например, между помещиками и крестьянами).

Политические теории революции

Представители политической теории и генезис революции, и непосредственные причины усматривают главным образом в конфликтах между властями и элитами, внутри элит, между элитами и различными социальными группами. В основе конфликтов — борьба за политическое господство, что является непременным спутником общественной жизни любого государства, не исключая так называемых современных демократий, где переход власти от одной группировки к другой институционализирован и введен в цивилизованные процедуры. В данном случае речь идет не о классовой борьбе в марксистском смысле: столкновения имеют преимущественно политическую, а не социальную подоплеку. Например, во время Великой французской революции главным соперником дворянства выступал не нарождавшийся класс буржуазии, а просвещенные либеральные элиты из всех трех сословий. По причине острой борьбы групповых интересов во время революции часто встречается ситуация двоевластия или многовластия, когда различные группы вступают в острый политический конфликт, мобилизуют ресурсы в свою поддержку, но никто не может взять верх, вследствие чего борющиеся политические блоки находятся в переходной ситуации равновесия{413}. Борьба элиты и контрэлиты за власть, как и двоевластие, действительно являются характерными чертами русских революций начала XX в.{414}

Одни представители политической теории революции (к ним относится, например, известный американский исторический социолог Ч. Тилли) акцент делают на столкновении интересов различных социальных групп, противоречия между которыми обусловлены внутренними для данного социума причинами{415}. Другие обращают внимание на важную роль низкой социальной мобильности, блокирующей или существенно ограничивающей доступ к власти влиятельных социальных групп, в вызревании революционной ситуации. Традиционный механизм вертикальной мобильности, ставивший на первое место происхождение, а не таланты, не удовлетворял новые элиты, появлявшиеся в развивающемся буржуазном обществе. Например, одну из общих черт российской, иранской, мексиканской и китайской революций, усматривают в том, что “экономический рост породил новые социальные группы, важные с экономической и технологической точек зрения, но не имеющие доступа к власти”{416}.

Третьи сторонники политической концепции особое значение придают государству, полагая, что оно относительно автономно от господствующего класса, а государственная бюрократия — самостоятельная социальная сила. Пока государственная власть сильна и легитимна в глазах большинства населения, революционные процессы блокируются. Кризис и распад государства неминуемо ведут к революции; только после его восстановления и укрепления революция заканчивается. Решающая роль в возникновении революционной ситуации приписывается внешним факторам — конкуренции на мировой арене и военно-политическому давлению на относительно отсталые страны со стороны экономически более развитых соседей{417}. При этом конфликты между групповыми интересами внутри социума обостряются в условиях войны и усиления внешних угроз{418}. Объективные противоречия в рамках старого режима — в первую очередь “политические противоречия в структуре и положении государств, находящихся под перекрестным давлением военных конкурентов на международной арене, с одной стороны, и ограничения существующей экономической системы и (в некоторых случаях) сопротивление политически значимых классовых сил внутри страны попыткам государства мобилизовать ресурсы для того, чтобы справиться с международной конкуренцией, с другой стороны”{419}. Эти выводы находят полную поддержку среди исследователей русских революций, среди которых наблюдается почти полный консенсус относительно того, что поражения в Русско-японской войне и неудачи в Первой мировой войне спровоцировали русские революции.

Четвертая группа представителей политического направления (лидером этой группы можно считать Дж. Голдстоуна) также связывает революции с кризисом государства, однако считает: к этому кризису приводят не столько политические противоречия и конфликт групповых интересов, сколько неадекватный ресурсам рост населения, который провоцирует политические столкновения. Перенаселение усиливает конкуренцию во всех слоях общества (крестьян — за землю, рабочих — за работу, элиты — за должности), увеличивает спрос на товары, способствует росту цен и снижению эффективности налоговой системы, что ведет к расстройству государственных финансов и снижению покупательной способности населения. В результате в обществе возрастает социальное напряжение и обостряются все противоречия. Все это в конечном счете приводит к серьезному кризису государства и в экстремальном варианте — там, где институты (к ним относятся законы, правила, нормы, а также традиции, верования и т. п.) не гибки, — к революции{420}. Применительно к русским революциям начала XX в. данная концепция не работает по нескольким причинам. Во-первых, общего перенаселения в масштабе страны не было, а проблема аграрного перенаселения, существовавшая в некоторых местностях, решалась простым переселением в малонаселенные регионы и улучшением агротехники. Во-вторых, после принятия конституции в 1905 г. в России появилась возможность мирной смены власти в результате выборов. В-третьих, в пореформенное время в России наблюдалось повышение уровня жизни, спрос на товары и услуги удовлетворялся, финансовая система работала вполне удовлетворительно.

Объяснение революции Дж. Голдстоуном кажется политическим только на первый взгляд. На самом деле это скорее демографическая или, во всяком случае, демографо-политическая неомальтузианская концепция революции, поскольку главную роль отводит перенаселению. Это подтверждается и тем, что автор концепции в качестве важнейшей причины революции предложил рассматривать омоложение населения. “Быстрый рост удельного веса молодежи, — утверждает он, — может подорвать существующие политические коалиции, порождая нестабильность. Большие когорты молодежи зачастую привлекают новые идеи или гетеродоксальные религии[48], бросающие вызов старым формам власти. К тому же, поскольку большинство молодых людей имеют меньше обязательств в плане семьи или карьеры, они относительно легко мобилизуются для участия в социальных или политических конфликтах. Молодежь играла важнейшую роль в политическом насилии на протяжении всей письменной истории, и наличие “молодежного бугра” (необычно высокой пропорции молодежи в возрасте 15-24 лет в общем взрослом населении) исторически коррелировало с периодами политических кризисов. Большинство крупных революций — включая и революции XX в. в развивающихся странах — произошло там, где наблюдались особо значительные молодежные бугры”{421}. Российские сторонники этой концепции полагают: молодежный фактор в Русской революции 1917 г. был “задействован по всем параметрам”{422}. Однако не приводят доказательств, кроме ссылки на революционную активность студенчества. Проверим адекватность “молодежной концепции” революции. С этой целью проанализируем изменение возрастной структуры россиян и выясним, имелся ли в ней в начале XX в. молодежный бугор.

Среднегодовой естественный прирост населения с 1861-1865 по 1911-1913 гг. увеличился с 1,42% до 1,68%. Сравнение возрастной структуры населения России в 1897 и 1920 гг. показывает: эта прибавка недостаточна, чтобы существенно повлиять на долю лиц в возрасте 15-24 лет (табл. 26).

Таблица 26

Лица в возрасте 15-24 лет во взрослом населении страны
(в возрасте от 15 лет и старше), в %{423}

  Все население Городское население Сельское население
1897 г. 1920 г. 1897 г. 1920 г. 1897 г. 1920 г.
Доля 15-24-летних мужчин 29,8 24,4 36,8 25,4 28,5 24,0
Доля 15-24-летних женщин 30,2 30,2 30,2 30,0 30,2 30,3
Доля 15-24-летних лиц обоего пола 30,0 27,8 33,8 28,0 29,3 27,7

Согласно двум последовательным переписям, с 1897 по 1920 г. доля лиц в возрасте 15-24 лет во взрослом населении (в возрасте 15 лет и старше) уменьшилась с 30% до 27,8%, среди горожан — соответственно с 33,8 до 28%, среди сельских жителей — с 29,3 до 27,7%. Среди мужчин доля молодежи сократилась еще больше — на 5,4% вследствие военных потерь в Первую мировую и Гражданскую войну. Доля молодых женщин приблизительно показывает, какой бы была доля мужчин, если бы не военные потери. В 1920 г. сравнительно с 1897 г. во всем взрослом населении доля женщин в возрасте 15-24 лет осталась неизменной, среди горожан на 0,2% уменьшилась, а среди селян, наоборот, на 0,1% увеличилась. Таким образом, никакого молодежного бугра и омоложения населения в интервале между 1896 г. и 1920 г. не наблюдалось, гипотезу “молодежной революции” приходится отклонить.

Дж. Голдстоун предлагает и третье объяснение, ставящее на первый план численное перепроизводство элит относительно имеющихся ресурсов, под влиянием которого усиливается борьба внутри правящей элиты и между элитами. Недовольство элит напрямую ведет к ослаблению и в конечном итоге развалу государства, революциям и гражданским войнам. С этой точки зрения, причина русской революции 1917 г. — экзистенциальный кризис, вызванный недостатком ресурсов для элиты{424}. Здесь неомальтузианская сущность концепции особенно очевидна. Применительно к русским революциям начала XX в. эта концепция оказывается неадекватной. Данные об изменении численности привилегированных страт (дворянства, духовенства, купечества и почетных граждан) не подтверждают эту гипотезу: доля любой привилегированной группы в населении страны в 1719-1913 гг. уменьшалась, естественно, сократилась и суммарная их доля — с 4,6 до 2,5%, в том числе в пореформенное время, 1858-1913 гг., — с 3,2 до 2,5%. Если российскую элиту идентифицировать на основании образования, то и в этом случае не приходится говорить о ее перепроизводстве относительно ресурсов. Доля людей с высшим образованием среди лиц в возрасте от 20 лет и старше составила в конце 1850-х гг. — 0,12%, в 1897 г. — 0,23%, в 1917 г. — 0,51. Если же к элите отнести лиц не только с высшим, но и с полным средним образованием, то в 1861-1917 гг. их доля в населении возросла с 0,9 до 4%. Однако национальный доход на душу населения за это время увеличился в 3,84 раза, в стране проходила индустриализация и культурная революция, вследствие чего спрос на умственный труд со стороны сельского хозяйства, промышленности, транспорта, сферы услуг, а также учреждений церкви, государства, образования, культуры и суда вырос в еще большей степени, о чем говорит существовавший дефицит лиц со средним и высшим образованием{425}.

Институциональная концепция революции

В 2004 г. В. А. May и И. В. Стародубровская предложили и обосновали институциональную концепцию революции. Выдвигая на первое место экономические процессы, концепция, однако, учитывает также политические, социальные и культурно-психологические факторы{426}. Авторы исходят из институциональной теории. Согласно ей в основе социальных сдвигов лежат изменения общественных институтов — законов, правил, норм, а также традиций, верований и т. п. Основоположник теории Д. Норт определяет институты как “правила игры” в обществе: “институты представляют собой рамки, в пределах которых люди взаимодействуют друг с другом. <…> Они состоят из формальных писаных правил и обычно неписаных кодексов поведения, которые лежат глубже формальных правил и дополняют их”{427}. Но в институциональной теории основной акцент делается на эволюционном развитии, так как институты изменяются долго, медленно и постепенно. Резкие, революционные скачки остаются на периферии анализа — революции рассматриваются как внешний фактор, способный в какой-то степени повлиять на развитие институтов, но не как внутреннее порождение самой институциональной системы в ее взаимодействии с другими факторами развития общества{428}. В. А. May и И. В. Стародубровская адаптируют институциональную теорию для объяснения революции.

Утверждение в обществе новых институтов всегда происходит долго, болезненно и противоречиво, так как в прежней структуре существуют институциональные отношения, препятствующие гибкому приспособлению социума к новым условиям. Они называются встроенными ограничителями. “Экономические ограничители — это такие экономические формы и отношения, которые либо совсем не способны реагировать на изменение экономических условий, либо реагируют на них совершенно неадекватно. Наиболее очевидные примеры — средневековая цеховая система в городах и общинные отношения в деревне”{429}. Социальные ограничители включают в себя различные формальные и неформальные механизмы, затрудняющие горизонтальную и вертикальную мобильность. Они препятствуют приведению в соответствие реального экономического и общественного положения и формального статуса индивидов и социальных групп, а также изменению статуса в соответствии с новыми экономическими возможностями и потребностями. Например, сословная система, крепостное право и его пережитки, тендерная дискриминация, юридические запреты на занятие гражданской и военной службой и т. п. Политические ограничители — это законы и обычаи, исключающие возможность “в рамках легальных политических механизмов сменить господствующий режим и его политический курс”, с одной стороны, и “обеспечить политическое представительство новых экономически влиятельных кругов, дать им институциональные возможности защиты собственных интересов” — с другой. Психологические ограничители — стереотипы, оставшиеся от традиционного общества в экономической, политической, культурной и религиозной сферах, препятствующие трансформации старой культуры. Например, широко распространенные в массах представления о божественном происхождении монархии могут препятствовать снятию политических ограничителей и демократизации общества. Представления о греховности работы в праздники, ссуды под процент или стремления к прибыли могут блокировать развитие буржуазной трудовой этики, кредитных учреждений и предприятий капиталистического типа.

Преодоление ограничителей по общему правилу происходит в ходе реформ “сверху”. Общество, вступившее в эпоху преобразования институциональной системы, становится социально нестабильным, другими словами, попадает в “зону риска”. Если мирный эволюционный путь проходит успешно, с его окончанием общество выходит из “зоны риска”. Если же нет, то происходит революция, разрушающая насильственным путем мешающие развитию ограничители и тем самым открывающая дорогу утверждению новой институциональной системы.

Революционная ситуация складывается постепенно. Как ни парадоксально, ей, как правило, предшествует длительное и бурное (по меркам своего времени) экономическое развитие и значительные структурные сдвиги в экономике и обществе. “Нет ничего более ошибочного, — заметил автор классического труда по истории революций К. Бринтон, — чем представлять себе старый режим угасающей тиранией, которая, катясь к своему финалу, доводит до предела деспотическое безразличие к протесту доведенных до крайности подданных”{430}. В. А. May и И. В. Стародубровская, вслед за многими социологами, подчеркивают, что “революции не характерны для стабильного общества, в котором отсутствуют динамичные изменения. Они неразрывно связаны с феноменом экономического роста. Причем предпосылки революций могут сформироваться не в любой момент, а лишь на особых переломных этапах, которые названы нами “кризисы экономического роста””{431}. Быстрый экономический рост является важнейшей предпосылкой революции и подобная зависимость “характерна практически для всех стран, переживших полномасштабные революции” в период ранней модернизации{432}. Нидерландской революции XVI в. предшествовал быстрый экономический рост, затронувший как промышленность, так и сельское хозяйство. В Англии с середины XVI в. и до начала революции и гражданской войны наблюдался быстрый промышленный рост. Во Франции активное преобразование сельского хозяйства начинается со второй половины XVIII века, а период с 1760 по 1790 г. характеризуется успешным промышленным развитием и рассматривается как первая фаза промышленной революции. Германия в период, предшествующий революции 1848 г., переживала промышленный переворот и экономический рост. То же наблюдалось за пределами Европы (Мексика, Иран и др.). Предреволюционные режимы и здесь проводили сознательную политику активной индустриализации и ломки традиционных структур, опираясь в первую очередь на широкое привлечение иностранного капитала{433}. Исследователи неоднократно подчеркивали связь успешного экономического развития с вызреванием предпосылок революции{434}. В одной из своих ранних работ, ставшей классикой по проблемам модернизации, С. Хантингтон установил наличие “прямой связи между быстрым экономическим ростом и политической нестабильностью”{435}. Известный американский экономист и социолог М. Олсон считал быстрый экономический рост “важнейшим дестабилизирующим фактором”, более того — “основной силой, ведущей к революции и социальной нестабильности”{436}.

В. А. May и И. В. Стародубровская подчеркивают: традиционно понятие “экономический рост” употребляется в узком смысле — “как характеристика периода, в течение которого происходит увеличение определенных показателей, в первую очередь валового продукта на душу населения”. Но они имеют в виду более широкий смысл понятия: “как характеристики эпохи постоянных динамичных изменений, колебаний экономической конъюнктуры, в рамках которой не в каждый данный момент, а лишь при анализе долгосрочных тенденций, наблюдается превышение темпов роста производства над темпами роста населения”{437}.

Зависимость между экономическим ростом и социальной нестабильностью в обществе обуславливается двумя причинами. Во-первых, динамичное экономическое развитие подрывает основы традиционной социальной структуры, ведет к масштабному перераспределению богатства и возникновению новых экономически значимых социальных сил. “Однако этот процесс наталкивался на традиционные социальные рамки и барьеры, не позволяющие привести стратификацию по статусу и доступу к власти в соответствие с новым распределением богатства. <…> Под давлением новых обстоятельств традиционная система постепенно трансформировалась, однако не отмирает полностью, — старые и новые элементы в ней сосуществовали и вступали в непримиримое противоречие. Наложение новой стратификации, возникшей в результате экономического развития, на традиционную статусную систему приводит к возникновению специфического феномена — предреволюционной фрагментации общества” — “резкому усложнению его социальной структуры, вызванному размыванием границ и размежеванием интересов в рамках традиционных классов и групп, а также возникновением новых социальных сил, не вписывающихся в прежнюю систему”. “Фрагментация — это результат давления новых процессов, порождаемых динамичными экономическими изменениями, на встроенные ограничители в социальной структуре”. Она охватывает все слои общества, но, прежде всего, элиту{438}.

Во-вторых, экономический прогресс и вызываемая им фрагментация общества приводят к резкому ослаблению государственной власти в стране. “Власть постоянно испытывает давление несовместимых требований — различные социальные слои и элитные группы ждут от нее диаметрально противоположных действий. Чьи бы интересы она ни пыталась удовлетворить, это неизбежно вызывает все большее сопротивление остальных. Власть начинает метаться, то идя на поводу у радикальных настроений, то пытаясь спрятаться в привычных рамках традиционной системы, то проявляя излишнюю жесткость, то соглашаясь на бессмысленные компромиссы. В результате режим становится еще более уязвимым, теряя свою базу и среди традиционных сторонников, и во вновь возникающих социальных слоях. Он вызывает всеобщее недовольство, хотя и по противоположным причинам”{439}.

Социальная фрагментация общества и ослабление государства делают революцию возможной, но не обязательной. Например, Ч. Тилли только в Европе насчитал 707 революционных ситуаций за 500 лет (1492-1991 гг.), при этом настоящие социально-политические революции произошли несколько раз, хотя имелось немало примеров, когда правительство было свергнуто или временно лишено власти{440}. Требуются дополнительные факторы, которые превращают возможность революции в реальность. Такими факторами могут быть крупное военное поражение, неудачная кровопролитная война, суровый экономический кризис (ибо экономический рост имеет циклическую природу и никогда не проходит гладко), либо сочетание того и другого, что точно сформулировал Дж. Дэвис: “В большинстве случаев революции происходят, когда длительный период поступательного экономического и социального развития сменяется коротким периодом резкого спада. На первом этапе решающее воздействие на умы людей данного общества неизбежно оказывает ожидание возможности и впредь удовлетворять растущие потребности. На втором этапе, когда реальность расходится с ожиданиями, на смену приходит чувство тревоги и разочарования”{441}.

По мнению В. А. May и И. В. Стародубровской, русская революция 1917 года по своим основным характеристикам не имеет принципиальных отличий от европейских революций более раннего времени. Вследствие большого значения экономического фактора в ее происхождении революция является экономико-политическим, а не чисто политическим процессом. Бесперспективно искать один универсальный фактор, объясняющий предреволюционный кризис — будь то экономический или политический. Во время революционных ситуаций общество сталкивается с целым комплексом проблем, требующих кардинальных изменений в механизмах его функционирования. “Причины, ход и результаты революции 1917 года можно объяснить одновременным резким обострением трех групп противоречий. Во-первых, это противоречия, типичные для периода ранней индустриализации, они отражают сложности преобразований в огромной крестьянской стране и диктуют необходимость того или иного, но достаточно радикального решения аграрного вопроса. Во-вторых, это противоречия догоняющей индустриализации в отсталой стране. Они требуют мобилизации финансовых ресурсов, активного перераспределения ресурсов из традиционных отраслей хозяйства в новые промышленные сектора экономики. Наконец, в-третьих, это противоречия, связанные с тем, что кризис ранней модернизации в России наложился на формирование предпосылок кризиса зрелого индустриального общества. И этот фактор в стране, достаточно далеко продвинувшейся по пути индустриализации, не мог не сказаться на формах предреволюционного кризиса”{442}.

На мой взгляд, институциональная концепция удачно синтезирует все вышеперечисленные концепции революции, и мне трудно согласиться с Л. Ароном, утверждающим в рецензии на книгу, что она суть структуралистская концепция, созданная в рамках марксистско-этатистской школы, к ведущим сторонникам которой он относит также Т. Скочпол, Дж. Голдстоуна и Ч. Тилли. “Хотя данная школа отвергает марксистскую философию истории с ее межклассовыми войнами и революциями как этапами на пути неизбежного триумфа бесклассового коммунизма, делая акцент на относительной автономии государства и государственной бюрократии в противовес взглядам Маркса на государство как на комитет по управлению делами правящего класса, используемые ключевые методы и аналитический инструментарий взяты ими из “арсенала” марксистского исторического материализма”{443}. Уже перечисленных отличий достаточно, чтобы не согласиться с оценкой Л. Арона. Но в институциональной и марксистской концепциях революции есть и другие принципиальные расхождения, кроме указанных Л. Ароном. В первом случае революция признается одним из возможных, но не самым главным способом решения социально-экономических проблем, во втором — единственным и совершенно необходимым. В институциональной концепции капиталистическое общество рассматривается как достаточно устойчивое, способное к саморазвитию, в марксистской — как социально нестабильное, чреватое революцией и, в принципе, не способное к структурным реформам. Первая концепция признает, что благосостояние широких слоев населения при капитализме улучшается, вторая говорит о тенденции к абсолютному и относительному обнищанию трудящихся, усилению неравенства и эксплуатации. Отождествление “производственных отношений” или “надстройки” по К. Марксу с “институтами” по Д. Норту представляется очень большой натяжкой{444}. “Производственные отношения — отношения людей друг к другу в процессе производства материальных благ, составляющие экономический базис общества. Весь строй общественной жизни, внутренняя структура общества определяются характером производственных отношений. Состояние производственных отношений дает ответ на вопрос: в чьем владении находятся средства производства. Иными словами, оно показывает, как распределяются между членами общества средства производства, а следовательно, и материальные блага, производимые людьми”{445}. “Базис — совокупность производственных отношений, экономический строй общества. Надстройка — соответствующие данному базису политические и правовые учреждения. Неизбежность социальных революций в классовом обществе обусловливается тем, что старые производственные отношения закрепляются господствующими классами при помощи целой системы политических, правовых и других учреждений. Поэтому, чтобы расчистить путь дальнейшему ходу общественного развития, новые классы должны устранить существующий государственный строй”{446}. Если у Д. Норта и, следовательно, у В. А. May и И. В. Стародубровской институты — законы, правила, нормы, а также традиции, верования и т. п., то в марксизме производственные отношения сводятся по сути к форме собственности, а надстройка — к учреждениям. В институционализме совокупность многих институтов определяет общественный и экономический строй общества, а в марксизме — форма собственности. Если в институциональной концепции революции общество медленно, эволюционно развивается под влиянием изменения институтов, то в марксизме — в результате революции, уничтожающей старый государственный строй и воздвигающей на его месте другой. В институционализме замена государственного строя не обязательно ведет к изменению институтов и сущностному изменению общественного и экономического строя, а по марксистской доктрине — автоматически ведет; именно поэтому “основным вопросом всякой революции является вопрос о государственной власти”{447}. Единственное, пожалуй, что объединяет институциональную и марксистскую концепции революции, — это системный взгляд на общество.

Таким образом, если согласиться с оценкой концепции В. А. May и И. В. Стародубровской как структуралистской марксистско-этатистской, то большую часть современников социальных исследователей надо отнести к марксистской школе, поскольку они либо институционалисты, либо структуралисты, либо кейнсианцы. Это все равно, что всякого признающего изменения в жизни считать гегельянцем, радующегося жизни — гедонистом, всякого практического человека — утилитаристом.

Происхождение Русской революции 1917 г., как оно показано в моей книге “Благосостояние населения”, хорошо укладывается в институциональную концепцию. Бурный экономический рост и всесторонняя модернизация российского социума создали высокий градус социальной напряженности в обществе и ввели страну в зону риска. Реформы “сверху” устраняли один за другим мешавшие модернизации ограничители, встроенные в традиционную институциональную систему (круговую поруку, мещанские общества и цехи, передельную общину, сословные ограничения социальной мобильности, монополию коронной бюрократии и самого монарха на власть, ущемлявшие гражданские права законы и т. д.), и тем самым создавали возможность избежать революции. Поскольку смена институциональных систем — длительный, болезненный и противоречивый процесс, для выхода из зоны риска требовалось значительное время — хотя бы лет двадцать, как говорил П.А. Столыпин, социального покоя.

Но этому помешала война, нарушившая эволюционный путь развития. Тяготы войны, помноженные на безответственное поведение либеральных и революционных элит и ослабление государственной власти, оказались непереносимыми для общества. Страна погрузилась в революцию, проходившую в соответствии с классической моделью — кризис “старого режима”; установление власти “умеренных”; победа радикалов, создающих “царство террора и добродетели”; термидор, или контрреволюционный переворот, и постреволюционная диктатура.

В современной литературе о социальных революциях, с точки зрения механизма революционного процесса, выделяют конструктивистскую и структуралистскую модели. Первая модель рассматривает революцию как следствие целенаправленных действий лидеров, революционных групп или масс. В “конспиративном” варианте конструктивистской модели революции являются результатом агитационной или организационной деятельности профессиональных оппозиционеров и революционеров. Им удается убедить и мобилизовать на революционные действия массы, которые вследствие этого становятся объектом целенаправленных манипуляций. Напротив, “вулканический” вариант первой модели большое значение придает стихийности действий масс, особенно остро ощущающих преследования, эксплуатацию, несправедливость, а также подчеркивает лавинообразный характер распространения революции, охватывающей все более широкие слои общества. Структуралистская модель рассматривает революцию как естественный результат формирования объективных социальных предпосылок, подготавливающих стихийное революционное выступление элит и масс. Однако в этом случае необходим своего рода спусковой крючок — либо ослабление аппарата насилия и репрессий, когда правящий класс проявляют слабость или неспособность к дальнейшему руководству (концепция “кипящего котла”), либо наличие различных средств и разнообразных ресурсов (концепция “найденного сокровища”){448}. В Русской революции 1917 г. стихийность сочеталась с организацией: налицо имелись, с одной стороны, социальные, экономические, политические и культурные предпосылки, подталкивающие массы к революционным действиям, хотя и не предопределившие их, с другой — энергичная и умелая организационная работа лидеров и стихийный лавинообразный характер распространения революции. Русская революция 1917 г. сочетала конструктивистскую и структуралистскую модели революционного процесса.

Таким образом, для революции одинаково важны как сильно недовольные и готовые к революционным действиям массы, так и энергичные умелые организаторы и лидеры. Не происходят они в условиях жестоких репрессий и крайних лишений, ибо в этом случае массы обречены на конформизм и пассивность. Даже по мнению К. Маркса, утверждавшего, что с развитием капитализма “возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации”{449}, крайнее обнищание, чрезмерные страдания и эксплуатация пролетариата не приводят к революции, так как подавляют его общественное и революционное сознание{450}. Для революции необходимо также и наличие ресурсов: денег для организационных мероприятий, контактов со сторонниками и единомышленниками, времени и энергии для конспирации, развитых средств массовой коммуникации, хотя бы минимального пакета гражданских прав и свобод, наконец, нужна поддержка со стороны авторитетных социальных групп и организаций. Словом, революция становится возможной при одновременном действии многих факторов.

5. Уроки русских революций начала XX в.

Пореформенное, 1861-1917, и постсоветское, 1985-2010, развитие России в одних отношениях поразительно похожи, в других — сильно различаются. Сначала о сходстве. Огромные надежды накануне реформ сменились разочарованием с началом их проведения. Реформы сопровождались примерно десятилетним экономическим спадом, а затем в циклическом ритме происходил подъем. В первые 10-20 лет после реформы наблюдался громадный рост отклоняющегося поведения. Уже через 10-15 лет обнаружились темные стороны модернизации-вестернизации — повышение социальной напряженности и насилия, громадное увеличение девиантности. Развитие рыночной экономики стало дестабилизирующим фактором, так как рост экономики проходил неравномерно между городом и деревней, различными отраслями производства, социальными слоями, территориальными и национальными сообществами, породив у всех нереалистические ожидания и надежды на быстрое и существенное улучшение жизни. Появилась и быстро прогрессировала относительная депривация во всех слоях населения, ибо бедность плодит голодных, а улучшения вызывают более высокие ожидания. У части населения наблюдалась острая ностальгия по ушедшему строю жизни. В пореформенное время большая часть русского крестьянства мечтала об экспроприации помещичьей земли, а в современной России значительная часть населения мечтает о национализации имущества крупных собственников. Сходство между двумя периодами состоит также в том, что в обоих случаях возникли представительные учреждения, независимый суд, получили развитие демократические либеральные институты гражданского общества — свободная пресса, добровольные общественные организации, общественное мнение, возросла социальная и политическая активность населения. В сущности, Россия в 1990-е гг. вернулась на прерванную революцией 1917 г. траекторию.

Теперь о различиях. Великие реформы 1860-х гг. были проведены эффективнее, чем реформы 1990-х гг. В первом случае все новые институты (в смысле норм и стандартизованных моделей поведения, правил взаимодействия при принятии решений), необходимые для успешного развития, создавались постепенно, с оглядкой на Запад, но с учетом российской специфики. Для уменьшения вероятности институциональных дисфункций использовалась стратегия создания последовательных промежуточных институтов, плавно, в несколько этапов соединяющих начальную и идеальную финальную конструкции. Например, создание института частной собственности на землю в среде крестьянства началось с сохранения действующей общинной собственности, которая затем трансформировалась в личную и, наконец, — в частную. Переход крестьянства от норм обычного права, например, от коллективной к индивидуальной ответственности, от беспроцентной ссуды к процентной и т. д., также проходил в несколько этапов. Демократизация общества началась с местного управления, которое рассматривалось как предварительная стадия для перехода к парламентаризму. При выборе нового института тщательно выбиралась страна-донор, откуда заимствовался образец. Вследствие такой стратегии только к началу XX в. сложилось либеральное и адекватное российским экономическим реалиям законодательство о предпринимательской деятельности и возник прочный институт собственности, без чего невозможно успешное экономическое развитие. В начале XX в. принята конституция, создано представительное учреждение, благодаря чему Россия превратилась в дуалистическую конституционную монархию. Именно так, медленно и постепенно, рекомендует проводить реформы современная экономическая наука. Данная стратегия последовательных промежуточных институтов сочетала преимущества “выращивания” и “конструирования” новых институтов и предоставляла возможность управления темпом институционального строительства{451}.

Напротив, в постсоветское время использовалась шоковая стратегия, без тщательной подготовки и предвидения последствий реформирования. Вводимые новые институты часто оказывались несовместимыми с культурной традицией и советской институциональной структурой, ввиду этого наблюдались либо их атрофия, перерождение или отторжение в результате активизации альтернативных институтов, либо институциональный конфликт или парадокс передачи, когда в ходе трансляции более эффективной технологии донор выигрывает за счет реципиента. Отсюда разочарование широких слоев населения в демократии, суде присяжных, парламенте, рынке.

Стратегия проведения реформ сказалась на их результатах. В первое десятилетие после реформ 1860-х гг. ВВП уменьшился не более чем на 5%, так как лишь сельскохозяйственное производство сократилось примерно на 5% сравнительно с 1850-е гг. На транспорте, в сфере услуг, в финансовом секторе наблюдался прогресс, в промышленности — значительный рост производства благодаря проходившему промышленному перевороту{452}. В 1860-е гг. реальная зарплата рабочих в сельском хозяйстве выросла примерно на 65%, хотя в промышленности (если судить по Петербургу) снизилась на 13%{453}. Издержки шоковой терапии в постсоветской России оказались намного серьезнее: по данным Росстата, реальный ВВП России с 1990 по 1995 г. сократился на 22%, реальные денежные доходы на душу населения в 1990-е гг. — более чем в 2 раза и только в 2006 г. вернулись к уровню 1991 г., а в 2009 г. превысили его только на 19%. Однако спустя 10 лет после реформ и в пореформенной, и в постсоветской России наступил быстрый экономический рост, который в обоих случаях можно назвать экономическим чудом.

В социальном плане важное отличие состояло в том, что пореформенная российская буржуазия создавала свое благосостояние собственным трудом, а потому берегла и дорожила своим бизнесом, не думала о том, как его свернуть на родине, перевести деньги за границу, а потом, в случае неблагоприятных обстоятельств, и самому туда уехать. Напротив, современная крупная российская буржуазия, во многих случаях, обладает собственностью, не заработанной тяжелым трудом. Для многих она скорее “подарок судьбы”, до сих пор не обеспеченный твердо законом и контрактом между крупными собственниками, государством и обществом. Как свидетельствует беглый олигарх Б.А. Березовский: “Вся элита в России на вахте; они приезжают в Россию, чтобы заработать деньги, а тратят они их не в России, тратят они их на Западе, и хранят деньги на Западе, в западных банках, и дети их здесь учатся, и дома у них здесь, и отдыхают они здесь, их жены и любовницы здесь”{454}.

В политическом отношении очень важное отличие пореформенного от постсоветского периода состоит в том, что в современной России, несмотря на все несовершенство российской демократии, как законодательная, так и исполнительная власть может легально и мирно перейти из рук одной партии к другой — по крайней мере, это гарантирует конституция. Причем партии, входящие в Государственную думу, отличаются друг от друга по своим идеологиям, целям, задачам, давая избирателю возможность найти своего представителя во власти. Благодаря этому социальные, политические и экономические конфликты имеют реальную возможность разрешиться мирно, т. е. без революции и баррикад, посредством рациональных методов регулирования. В переходном российском обществе конца XIX — начала XX в. рациональные методы регулирования конфликтов и снижения социальной напряженности еще не были освоены; предпосылки для самоподдерживающегося эволюционного развития до конца не сформировались. В силу этого общество оставалось уязвимым для революционных катаклизмов. До 1905 г. конфликты могли мирно разрешиться только “по манию царя”, вследствие того что законодательная и исполнительная власть сосредотачивалась в руках монарха и коронной бюрократии, а лишенные власти не имели легальной возможности ее получить. После 1905 г. оппозиция получила право и возможность участвовать в принятии законов, но в государственном управлении — лишь в слабой степени. Конституция не создала легальной возможности для мирного перехода исполнительной власти из рук монарха, чрезвычайно затрудняя назревавшим конфликтам мирно и легально разрешаться посредством перехода власти в руки оппозиции.

На основе опыта двух российских революций — 1905 г. и 1917 г. можно сформулировать некоторые положения относительно того, что помогает избежать революции.

Существование реальной оппозиции, готовой взять власть, и наличие реальной возможности для мирного перехода власти от одной политической силы к другой. Контрэлита должна иметь реальные шансы прийти к власти без революции.

Передача власти от проигравших к победителям мирным легальным путем должна укорениться в политическом сознании населения и стать политической традицией общества.

Циклическая смена политических, хозяйственных и интеллектуальных элит в результате конкуренции и борьбы и ротация кадров на всех уровнях управления и во всех сферах жизни.

Наличие легальных и реально действующих клапанов для мирного выражения социального и политического недовольства в форме демонстраций, забастовок, собраний, а также и в оппозиционных СМИ. Социальные конфликты должны разряжаться, а не подавляться.

Первоочередное удовлетворение требований среднего класса, поскольку революционная опасность со стороны белых воротничков несравненно больше, чем со стороны синих. Несмотря на свою малочисленность в России, именно средний класс выступил в авангарде революционного движения против существовавшего режима в начале XX века; такую же роль он выполняет и в настоящее время. Если средний класс будет чувствовать себя хозяином жизни, он не станет разрушать существующий политический и социально-экономический порядок, если он его не удовлетворяет, посредством революции. Он направит свою энергию на мирное реформирование институтов.

Поддержание социально безопасного уровня имущественного и социального неравенства, учитывая, что в каждой стране он специфический. В начале XX в. в США при децильном коэффициенте неравенства порядка 16-18 и в Великобритании при коэффициенте порядка 70-80 не наблюдалось даже намека на революционную ситуацию, поскольку большинство полагало: бедный в преобладающем числе случаев сам виноват в своих несчастиях. Русские революции начала XX в. произошли при сравнительно невысоком коэффициенте дифференциации, равном 5-7, так как русские были и остаются чрезвычайно чувствительными к проблеме равенства и во многих случаях вину за бедность возлагают на власти и господствующий класс.

Хотя бы незначительное, но постоянное повышение уровня жизни, как знаменитые пять сталинских снижений цен, 1947-1951 гг., которые помнят до сих пор. Избегание войны и других рукотворных бедствий, ведущих к снижению уровня жизни и большим человеческим жертвам.

Уменьшение реальных и виртуальных различий в уровне благосостояния россиян и западных соседей. Существенная разница в доходах разжигает ощущение депривации, рождает недовольство достигнутым. Поскольку успехи соседей, как правило, кажутся неадекватно большими по пословице — “за чужим забором травка кажется зеленее”, актуальным представляется постоянное разъяснение населению, что повышать уровень жизни возможно лишь при росте эффективности труда. Нельзя жить как в Германии или США, если производительность труда в России в 3-4 раза ниже, если россияне имеют много праздников, в массе работают меньше, болеют больше, разбазаривают природные богатства и не берегут энергию, воду, тепло, землю, воздух, лес.

В настоящее время у нас нет революционной ситуации, однако есть предпосылки для ее возникновения.

Передача власти от проигравших к победителям мирным легальным путем не стала традицией. В общественном мнении существуют серьезные сомнения относительно реальной возможности для мирного перехода власти от одной политической силы к другой. Широко распространено мнение: выборы всегда фальсифицированы властями предержащими. Вследствие этого проигравшие никогда своего поражения не признают. Власть людей, пришедших к власти в ходе выборов, не является в глазах многих людей легитимной. Это лишает ее авторитета и престижа и дает основание для мыслей о насильственном ее устранении.

Циркуляция элит и ротация кадров на всех уровнях управления находится на низком уровне. Во всех сферах жизни руководящие должности нередко занимаются бессменно по 15-20 и более лет. В обществе складывается убеждение: власть добровольно не отдадут, ее нужно брать силой.

Средний класс, как и сто лет назад, не чувствует себя не только хозяином жизни, но даже влиятельной силой в политике и обществе.

Между тем революционная опасность со стороны белых воротничков несравненно больше, чем со стороны синих.

Политические лидеры дают обещания и неосмотрительно берут на себя обязательства, в принципе не выполнимые в обозримом будущем. Но многие им верят. Разочарование может быть жестоким.

Имущественное и социальное неравенство находится на недопустимом, с точки зрения огромного большинства населения, уровне: по оптимистическим оценкам, децильный коэффициент равен 16-17, а в столицах и крупных городах, которые обычно являются центрами протестных движений, — и того выше: в Москве, по разным оценкам, от 44-45 и выше. В западных странах коэффициент варьирует от 3-4 в Дании, Финляндии и Швеции до 5-7 в Германии, Австрии и Франции и до 15 в США. Толстосумы буквально травмируют народ показным потреблением.

Происходит слишком много рукотворных бедствий с большими человеческими жертвами: намного чаще, чем прежде, разбиваются самолеты, горят леса, взрываются шахты, разрушаются электростанции, падает с крыш лед на головы людей, гибнут десятки тысяч людей от рук преступников и террористов, а также вследствие дорожно-транспортных происшествий, самоубийств, чрезмерного употребления алкоголя и наркотиков. СМИ смакуют происшествия и тем самым еще больше травмируют людей.

Хотя легальные и реально действующие клапаны для мирного выражения социального и политического недовольства существуют, конфликты нередко подавляются, а не разрешаются. Между тем подавленный конфликт Р. Дарендорф справедливо сравнивает с опаснейшей злокачественной опухолью на теле общественного организма, чреватой социальным взрывом. “Тот, кто умеет справиться с конфликтами путем их признания и регулирования, тот берет под свой контроль ритм истории. Тот, кто упускает такую возможность, получает этот ритм себе в противники”{455}.

Интересно отметить: в настоящее время западноевропейские страны также переживают тяжелый экономический кризис, некоторые (например, Греция, Испания, Италия, Португалия) — даже острее, чем Россия. Однако дискурс кризиса там ведется в формате легального протеста, обсуждения мер по выходу из кризиса, легальной мирной передачи власти, а не революции. В этом как раз и проявляется зрелость политической культуры в европейских демократиях и ее незрелость в России.

Итоги

В России после отмены крепостного права произошло настоящее экономическое чудо. Экономика стала рыночной. Темпы экономического роста являлись самыми высокими в Европе, при этом индустриализация сопровождалась ростом уровня жизни крестьянства и, значит, происходила не за его счет, как общепринято думать.

В пореформенный период был достигнут значительный прогресс не только в экономике, но во всех сферах жизни. В частности, кардинальные изменения претерпел политический процесс: исполнение его важнейших функций (социализации, рекрутирования элиты, коммуникации, артикуляции и агрегации интересов, определения и осуществления политического курса, вынесения судебных решений) перешло от разного рода коронных учреждений, традиционных институтов и органов сословного управления к средствам массовой информации, добровольным ассоциациям, парламенту, политическим партиям, школе всех уровней и литературе. В пореформенное время быстрыми темпами развивалось гражданское общество.

Достигнутые в пореформенной России успехи позволяют сделать три важных вывода: (1) самодержавие (монархия), или авторитарная власть, совместимо с прогрессом, по крайней мере на определенном этапе развития страны; (2) дискурс кризиса с его акцентом на негативных результатах развития, порожденных неправильной политикой верховной власти, не соответствует исторической реальности; (3) успехи и прогресс не исключают революции.

Революции начала XX в. произошли не потому, что Россия после Великих реформ 1860-х гг. вступила в состояние глобального перманентного кризиса, а потому, что общество не справилось с процессом модернизации, или перехода от традиционного к современному обществу. Как и в других странах второго эшелона модернизации, ее ускоренное, а в некоторых случаях и преждевременное, проведение потребовало больших издержек и даже жертв — например, со стороны помещиков, у которых государство принудительно экспроприировало землю, хотя и за компенсацию. Это привело к лишениям и испытаниям для отдельных групп населения и не принесло равномерного благополучия сразу и всем. Велики оказались и побочные негативные последствия модернизации — увеличение социальной и межэтнической напряженности, конфликтности, насилия, девиантности во всех ее проявлениях — от самоубийства до социального и политического протеста. Необыкновенный рост всякого рода протестных движений явился, с одной стороны, порождением дезориентации, дезорганизации и повышенной напряженности в обществе, с другой — результатом получения свободы, ослабления социального контроля и увеличения социальной мобильности, с третьей — следствием роста потребностей, превышающих возможности экономики и общества их удовлетворить. Конфликт традиции и современности можно назвать системным кризисом. Однако такой кризис не имеет ничего общего с тем пониманием системного кризиса, которое доминировало в советской историографии и до сих пор широко бытует в современной литературе, — как всеобщего и перманентного кризиса, превратившего российский социум в несостоятельную и нежизнеспособную систему, не способную развиваться и приспосабливаться к изменяющимся условиям жизни и обеспечивать благосостояние населения. “Упадок старого, вызванный ростом нового и молодого, — это признак здоровья”, — справедливо полагал Хосе Ортега-и-Гассет. Кризис российского социума следует считать проявлением роста и развития. Он не вел фатально к революции, а лишь создавал для нее предпосылки, только возможность, ставшую реальностью в силу особых обстоятельств — военных поражений, трудностей военного времени и непримиримой и ожесточенной борьбы за власть между оппозиционной общественностью и монархией.

* * *

Если на человека нападают, он отбивается, если с ним вступают в диалог — размышляет. Владимир Георгиевич Хорос вступил со мной в доброжелательный диалог и дал замечательный образец конструктивной критики в лучших академических традициях. Под ее влиянием мне пришлось еще раз вернуться к теории модернизации, а заодно и к другим социологическим теориям революции, существенно развить аргументы и лучше обосновать мои выводы. Критика быстрее достигает цели, если справедлива, еще быстрее — если согрета любовью к истине, еще быстрее — если согрета также и уважением к автору.


Голый король: детективная история

(ответ С. А. Нефедову)[49]

Я — русский патриот, и мне не нравятся те, кто извращает историю России,
работая за американские гранты — такие, как Вы. <… >
Поскольку, я не могу терпеть ложь, то я иногда защищаю
Вашего врага — Нефедова. Он, конечно, тоже не патриот,
но в данном случае прав он.

viktor667 — С. А. Нефедов

Самым активным критиком моей концепции истории имперской России является С. А. Нефедов (далее — С.Н.). Он написал, наверное, уже (я сбился со счета) около дюжины критических статей, в которых в основном повторяет одни и те же замечания с небольшими дополнениями. Оппонент — многогранный человек, как говорили в старину — всесторонне развитая личность. На своем сайте он представляется как “историк и писатель, доктор исторических наук и кандидат физико-математических наук”. Есть у него еще и четвертая ипостась — блогер. С.Н. можно считать героем нашего времени — он олицетворяет собой новый тип научного работника в век компьютерных информационных технологий, которые он активно использует для пропаганды своих идей и дискредитации своих оппонентов. Меня заинтересовало, как родился этот феномен. Пришлось поработать детективом. И вот что я обнаружил.

1. Математик

Научная карьера С.Н. — извилиста. Он начал ее как математик: закончил математико-механический факультет Уральского государственного университета им. А.М. Горького, подготовил на кафедре вычислительной математики ив 1981 г. защитил диссертацию “Об управляемости линейных бесконечных систем”{456}. Некоторое время работал по специальности. Потом стал преподавать историю в колледже и, наконец, занялся научной работой. Кандидатскую диссертацию по истории “Метод демографических циклов в изучении социально-экономической истории допромышленного общества”[50], защитил в 1999 г. и докторскую почти на ту же тему “Демографически-структурная теория и ее применение в изучении социально-экономической истории России” — в 2007 г.

После защиты кандидатской одна за другой публикуются объемистые книги и статьи на самые разнообразные исторические сюжеты. К настоящему времени он опубликовал 9 книг, некоторые по 750 стр.{457}, и более 180 статей[51]. Он пишет обо всем: об истории древнего мира, средних веков и нового времени, по истории оружия, экономической истории и революциях, о демографических циклах на Востоке, Западе и России за много столетий. Его тянет к глобальным темам. Вот темы его статей: монгольские завоевания и формирование российской цивилизации; реформы Ивана III и Ивана IV; модернизация до модернизации: средневековая история России в контексте теории диффузии; первые шаги российской модернизации: реформы середины XVII века; о причинах демографической стагнации в России накануне отмены крепостного права; об экономических предпосылках русской революции; технологическая интерпретация истории Второй мировой войны; гибель Советского Союза в контексте истории мирового социализма. Даже если учесть, что из книги в книгу переходят целые главы, а книгам предшествуют статьи, которые затем включаются в книги, все равно плодовитость С.Н. как историка во много раз больше, чем как математика.

Исторические работы С.Н. несут на себе печать его базового образования, поэтому приходится об этом сказать несколько слов. Мне часто приходилось сталкиваться с математиками, физиками и кибернетиками, желающими работать в исторической науке, и все они, за редкими исключениями, стремятся открыть математические законы истории. Как правило, они находят один-два фактора, управляющих, как им кажется, историческим процессом и предопределяющих ритм исторического развития в форме регулярно повторяющихся многовековых циклов. Факторы выдвигаются самые разные — колебания климата и солнечной активности, поворот земной оси, изменение численности населения, какая-нибудь теорема геополитики. При этом они фанатично верят в открытый ими “закон” и плохо слушают возражения. Может быть, только после десяти подобных конфликтов мне стало понятно, что дело в типе мышления.

Математическая модель исследуемых объектов создается путем идеализации свойств реальных объектов, т. е. посредством игнорирования тривиальных и второстепенных деталей, и записи этих идеализированных свойств на формальном языке. Идеализированные свойства формулируются либо на основе аксиом, либо на ранее кем-то доказанных утверждениях, либо постулируются априорно{458}.

Таким образом, суть подхода в математике состоит в том, чтобы по возможности упростить изучаемый процесс, избавиться от избыточной информации, свести множество случаев к типичному, все сложное на первый взгляд развитие — к простой схеме{459}. Фигурально говоря, изучая убийства, математик конструирует формулу, показывающую зависимость между силой удара и летальным исходом, поэтому его интересует только сила, с какой наносится удар по жертве, а историка, как и детектива, — все детали убийства: чем ударили, в какое место, по какой траектории, в какое время, при каком освещении, по каким мотивам и т. п. Вспомним исследование смерти царевича Димитрия 15 (25) мая 1591 г. в Угличе.

Принцип идеализации, означающий игнорирование тривиальных и второстепенных деталей, также широко используется в естественных науках и кибернетике. Например, в физике: шар, падающий на землю, встречает сопротивление воздуха, но при падении с высоты 10-20 м сопротивление воздуха невелико, и в большинстве случаев им можно пренебречь. Или всякий достаточно компактный предмет обладает определенными размерами и формой, однако по существу вполне допустимо рассматривать его как материальную точку, т. е. считать, что вся масса тела сосредоточена в одной точке. В кибернетике — как науке об общих закономерностях процессов управления и передачи информации в различных системах, будь то машины, живые организмы или общество, без использования принципа идеализации тоже не обойтись.

Однако применение принципа идеализации в историческом исследовании в той же самой форме, как в естественных науках, не может быть эффективным. Физические явления имеют детерминистскую природу и подчиняются законам, знание которых обеспечивает точные и достоверные предсказания. Например, образцом детерминистского закона может служить закон всемирного тяготения Ньютона, поскольку он обеспечивает точные и достоверные предсказания приливов и отливов, солнечных и лунных затмений и других явлений природы. Вследствие этого во многих случаях действительно можно игнорировать второстепенные детали. Однако общественные явления имеют вероятностную природу, они подвержены действию многих важных и множеству случайных факторов (при этом влияние одного или совокупности случайных факторов может быть решающим), ввиду чего точные и достоверные предсказания невозможны. Применение принципа идеализации чрезвычайно упрощает модель исторического процесса, и она перестает соответствовать исторической реальности. И тогда человек, истово верующий в открытый им “закон”, начинает либо игнорировать все те, как ему кажется, “второстепенные детали”, противоречащие открытому им “закону”, либо давать им интерпретацию, соответствующую последнему. Последнее сильно облегчается тем, что исторические факты, события и явления имеют интерпретационный характер. Именно поэтому предсказания предпочитают делать в области древней истории, плохо обеспеченной источниками и данными, поскольку отсеивание “второстепенной” информации происходит в большинстве случаев стихийно, а проверить прогнозы и вынести вердикт об адекватности модели невозможно.

С.Н. как математик изучал проблему управления разнообразными системами, которые описывались с помощью функционально-дифференциальных уравнений. Суть подхода: составить математическую модель объекта управления и на основании ее сконструировать алгоритм управления с целью приведения системы в любое заданное состояние. Эту методологию он и применил при анализе человеческого общества, когда решил сменить свое амплуа. Движущую силу истории он (вслед за мальтузианцами) увидел в динамике численности населения, имеющей циклическую природу: (1) фаза роста, (2) фаза сжатия, (3) фаза экосоциального кризиса. В фазе роста численность населения увеличивается и превосходит ту максимальную величину, которая может быть обеспечена ресурсами при данном уровне развития экономики, и это в конечном итоге ведет к голоду, эпидемиям, войнам и революциям. Вследствие этого рост населения сменяется его сокращением, после чего наступает фаза кризиса, и равновесие между ресурсами и численностью населения восстанавливается. После третьей фазы иногда наступает период депрессии или интерцикл, фаза нестабильности. Новый демографический цикл начинается после того, как восстанавливается государственная и общественная стабильность{460}. Вновь наступает фаза роста, ее сменяет фаза сокращения населения, заканчивающаяся катастрофой; и так до бесконечности. Под эти циклы подстраивается общество, и весь ход истории происходит в ритме демографического цикла, и последний можно описать с помощью простого дифференциального логистического уравнения{461}.

Таким образом, именно демографический цикл, как показалось С.Н., управляет историческим процессом и приводит общество в определенное заданное состояние — рост, спад или кризис. Далее ему захотелось применить схему к анализу исторического процесса. И он сделал это… в школьных учебниках по истории. Не имея исторического образования, но, вероятно, испытывая огромную тягу к писательству, он подготовил и опубликовал в 1996 г. три учебника по всемирной истории, написанных в жанре, мягко говоря, фэнтези, или ненаучной фантастики. Работа в этом жанре, как мне кажется, оказала негативное влияние на его научные труды. Поэтому на ней также стоит остановиться подробнее.

2. “Природный романист”

Сергей Нефедов не просто ученый историк. Он природный романист,
которого критика ставит в один ряд с такими мастерами пера,
как А. Дюма, М. Дрюон, В. Пикуль.

Сергей Сокуров

С.Н. явно претендует на лавры исторического романиста, хотя вымысел и наука — “две вещи несовместные”. На своем сайте он приводит два отзыва на свои учебники. Первый (“Книга Сергея Нефедова — это блестящая историческая поэма”) принадлежит якобы Льву Гумилеву. Второй отзыв (см. эпиграф к параграфу) дал якобы беллетрист и поэт Сергей Сокуров. Вторит этим отзывам и акад. В. В. Алексеев в предисловии к учебникам: “Для многих читателей эта книга не требует особого предисловия — ее можно читать просто как “роман истории”. Это действительно увлекательный роман, особенность которого заключается в том, что он написан по “учебной программе””{462}.

Сам “романист” презентует свои учебники как “современные учебники для школьников и увлекательное чтение для взрослых”. Поддерживает автора и издательство, опубликовавшее в 1996 г. три учебника тиражом по 50 тыс. каждый: “Популярное изложение истории древнего мира. История, поданная как роман. Увлекательное чтение для всех любителей истории. Книга, которая в увлекательной форме повествует о том, как законы истории играли судьбами миллионов людей, и о том, как люди постигали эти законы”. Во всех отзывах мы видим такое единство стиля и буквы, как будто написаны они одним человеком. Кто знает, может быть, и так.

Правильно ли писать учебники как романы? Может быть, сравнение с романами имеет целью подчеркнуть яркость, эмоциональность повествования? Увы, учебники действительно написаны как романы, с вымыслом и фантазиями. Материал С.Н. стремился излагать прежде всего увлекательно, по-видимому, нисколько не беспокоясь о его соответствии современным научным знаниям, и благодаря этому его методология хорошо видна. Например, мы легко обнаруживаем: принцип идеализации использован им на 300%. Все государства, в той или иной мере осуществляющие контроль над производством и потреблением, исходя из соображений справедливости, он считает социалистическими, так как под социализмом он понимает “относительную равномерность в распределении средств”. Феодальными обществами он называет все те, где у власти стоят воины и чиновники, а буржуазными — где власть принадлежит богатым людям. Общественная жизнь сводится к еде, голоду и войне, справедливости ради, иногда в нее забредает любовь (как правило, не в платоническом смысле).

По замыслу С.Н., его трилогия должна рассказать и доказать, как открытые им законы истории играли судьбами миллионов людей. Каждая ее часть завершается двухстраничной “Главой, предназначенной для (не)посвященных”, где автор раскрывает суть постигнутых им законов. Они очень просты, как все великое, и описываются с помощью простого уравнения, учитывающего всего два фактора — темпы роста населения и среднее потребление продуктов питания одним человеком. При увеличении населения возникает демографическое давление, или фаза сжатия, — “это время голода, когда голодающие крестьяне за бесценок продают свои наделы и уходят в города; в это время разрастается помещичья собственность, а государство переживает тяжелый кризис. В конце концов, голод поднимает народ на восстание, и начинается гражданская война, приводящая к демографической катастрофе и гибели большой части населения. Катастрофа завершает демографический цикл; гражданская война приводит к истреблению помещиков и рождению социалистической Империи — государства, которое наделяет крестьян землей и пытается поддерживать социальную справедливость. Затем начинается новый демографический цикл, население начинает расти, логистическая кривая снова приближается к асимптоте, и снова приходит голод. Крестьяне, несмотря на запреты, продают за бесценок наделы, снова разрастаются помещичьи усадьбы, а монархия оказывается бессильной отвратить приближающуюся катастрофу. Новая революция порождает новую Империю — может быть, лучше организованную и более справедливую, — но затем все повторяется снова и снова. Так выглядит история с точки зрения математики”, — заключает он популярное изложение своей схемы развития человечества{463}.

Вот несколько фрагментов из “современных учебников для школьников и увлекательного чтения для взрослых” для иллюстрации сказанного. Они размещены на сайте С.Н., и каждый желающий может ими насладиться. Начнем с “Истории Древнего мира”.

“Знойное африканское солнце сияло над саванной, над зеленой кромкой джунглей и песчаными отрогами Олдурвайского ущелья. То здесь, то там виднелись стада антилоп и жирафов; подобно движущимся холмам бродили гигантские носороги, не боявшиеся даже хозяев саванны — саблезубых тигров и пещерных львов. И где-то здесь, в саваннах и джунглях Восточной Африки, обитали предки людей, обезьяны-австралопитеки, умевшие одинаково ловко лазить по деревьям и передвигаться на двух ногах по земле. Они были низкорослые, коренастые, обросшие шерстью, с темной кожей и мощными челюстями. Они владели страшным для других зверей оружием — дубиной; удар зажатой в длинной руке дубины был подобен удару львиной лапы. Дубина была первым изобретением обезьян на их пути к власти над миром зверей. Затем появились копье и огонь, подарившие им господство над саванной. Размахивая копьями и факелами, стая загоняла обезумевших от ужаса антилоп к обрыву — туда, где, под кручей стояли самые опытные охотники, добивавшие покалеченных животных. Потом на месте побоища разводили костер, жарили на огне целые туши и рвали руками горячее мясо. Насытившись, забирались в свою пещеру и дремали до следующего дня, следующей охоты. Так продолжалось из года в год и из века в век. Менялся климат, с севера наступали ледники, менялась окружающая природа, менялись и сами обезьяны; их руки стали короче, челюсти уменьшились, а голова увеличилась в размерах. Австралопитеков сменили питекантропы, а питекантропов — неандертальцы, но ни те, ни другие не были похожи на людей. Они были ширококостными и очень сильными, со скошенными челюстями и огромным нависающим над глазами валиком. Они оставались обезьянами — хотя эти обезьяны и научились одеваться в шкуры. Лишь чудо могло превратить обезьяну в человека”{464}.[52]

Картина фантастическая: обезьяны пользуются огнем, оружием и одеваются в шкуры, что противоречит данным современной науки. Ученые относят австралопитеков к высшим приматам, по уровню интеллекта мало отличавшихся от обезьян. Они использовали орудия труда не более современных обезьян, т. е. могли подобно шимпанзе и гориллам колоть орехи камнями, использовать палочки для извлечения термитов и спорадически дубинки для охоты. Но они не могли изготавливать орудия, использовать огонь и копья. В отличие от них неандерталец являлся человеком (Homo neanderthalensis), хотя относился к другому виду рода Люди (Homo), чем человек разумный (Homo sapiens). О принадлежности неандертальцев к людям свидетельствует их социальная организация, изготовление и применение каменных орудий труда и оружия, использование огня и погребение умерших. Они строили хижины, использовали обряды охотничьей магии и, предполагается, могли говорить. Школьников и учителей, изучающих историю Древнего мира по учебнику С.Н., можно пожалеть.

“Четыре или пять тысячелетий над предгорьями Двуречья сияло солнце Золотого Века, и пахарь мирно трудился на своей ниве под пение жаворонка. Но в конце концов пришло время невзгод: земледельческие деревни разрослись, и поля уже не могли прокормить крестьян; начались распри из-за земли, и проигравшие были вынуждены уходить куда глаза глядят, на болотистую равнину”. Мирный счастливый труд под сияющим солнцем и под пение жаворонка в течение четырех или пяти тысячелетий — это очередная фантазия.

“Появление Частной Собственности открыло дорогу к великим переменам в жизни людей. Родовая община распалась на семьи, и семьи отгородились друг от друга глухими заборами. На смену прежней общности жен и свободной любви пришла суровая семейная мораль. После изобретения плуга семью кормил пахарь-мужчина, поэтому он стал хозяином и господином; женщина постепенно превратилась в служанку и собственность. В одних семьях детей было мало, в других — много, и после разделов отцовской земли участки получались неодинаковыми. В общине появились бедные и богатые. Бедняки не могли кормиться со своих крохотных наделов, они брали зерно в долг у богатых соседей — так появилось ростовщичество. Несостоятельные должники, в конце концов, продавали свою землю заимодавцам и искали пропитания как могли. Многие из них шли работать в храм; храмовые земли теперь возделывались рабочими отрядами из обедневших общинников и чужаков-пришельцев. Некоторые арендовали землю у зажиточных соседей, другие пытались прокормиться ремеслом, становились гончарами или ткачами. В селах появились ремесленные кварталы и рынки, где ремесленники обменивали свои товары на хлеб. Разросшиеся поселки превращались в многолюдные города — и вместе с этим превращением менялся облик эпохи. На смену тихим деревням Золотого Века приходил новый мир — мир городов, в котором соседствовали богатство и бедность, добро и зло, ненависть и любовь. Философы XX века назовут этот мир буржуазным обществом”.

Убрав стилистические “красоты”, получим в сухом остатке. На смену охоте пришло земледелие, что принесло ужасные последствия — появились заборы и частная собственность; суровая семейная мораль заменила общность жен и свободную любовь; пахарь стал хозяином и господином над женщиной, превратив ее в свою служанку и собственность; по причине разной плодовитости женщин появились бедные и богатые.

Разорившиеся крестьяне создали новый буржуазный мир — мир городов, где соседствовали богатство и бедность, добро и зло, ненависть и любовь. Как все просто, но неясно и, главное, не соответствует научной картине развития общества. Например, земледелие долгое время сочеталось с общественной, в России с общинной, собственностью; города создали отнюдь не разорившиеся крестьяне.

“Время и борьба формировали нравы Железного Века. Сжатие и голод преобразили уютный мир буржуазного общества, на смену тихому накопительству пришла яростная борьба за существование. В Каменном Веке люди объединялись для борьбы — в Железном Веке они сражались за жизнь в одиночку, и потерпевшие поражение умирали от голода рядом с дворцами победителей. В богатых домах было множество рабов и наложниц, и в то время как умирающие лежали на дорогах, из-за глухих стен раздавались звуки музыки: там пировали и веселились. Обнаженные девушки танцевали среди яств и бьющих вином фонтанов”. Переход каменного века в бронзовый, а бронзового в железный век изображен настолько искаженно, что и комментировать нечего.

“Буржуазные кварталы Урука дышали благополучием; здесь были сады, пиршественные залы и школы, где учились дети. Буржуазное общество создало искусство, науки и письменность. Буржуазия шумерских городов владела обширными землями, занималась ростовщичеством и торговлей”.

“Абсолютная власть царя, государственное регулирование, социальное обеспечение и вместе с тем всеобщая бедность — все эти хорошо знакомые нам черты говорят, что основанная Саргоном Великим Империя была социалистической империей. Никакое другое государство не могло существовать в условиях постоянного голода и войн: голод и войны порождают военную диктатуру и карточную систему. Сжатие, голод и войны всегда порождали социалистические монархии, буржуазная демократия могла существовать лишь во времена сытости. <…> В III тысячелетии на Ближний Восток пришел голод — и история Востока стала историей социалистических монархий”.

Здесь каждая фраза — перл. Что стоит утверждение о существовании уютного буржуазного общества в древнем городе-государстве шумеров в Южной Месопотамии в III тысячелетии до новой эры или об установлении социалистических монархий в III тысячелетии до новой эры на Ближнем Востоке с приходом туда голода (как будто до этого времени люди всегда были сытыми)?!

“Война между Грецией и Персией была первой большой войной, в которой столкнулись два мира: мир морских республик, торговли, предпринимательства и демократии, и мир континентальных империй, мир регулируемой экономики, божественных монархов и коленопреклонённых чиновников — в общем, мир капитализма и мир социализма. С этого времени начинается великая борьба между морскими республиками и континентальными империями; она проходит через всю историю человечества: Греция, Венеция, Голландия, Англия сражаются с Персией, Турцией, Францией, Германией. Идея об извечности этой борьбы составляет суть учения, которое называют геополитикой. В глубине континента демографическое давление не имеет выхода и Сжатие приводит к революциям и рождению социалистических монархий; на побережье и островах давление снижается эмиграцией и торговой деятельностью, здесь процветает буржуазное общество”.

Демографическое давление как причина возникновения социалистических монархий и война между Грецией и Персией в V веке до н.э. как борьба двух систем — капитализма и социализма?! На сленге современного школьника — это звучит круто!

Во втором “современном учебнике для школьников и увлекательном чтении для взрослых” — “Истории Средних веков”{465} исторические события также подаются как роман, заполненный сведениями фантастическими и находящимися за пределами современных научных представлений.

“Древний мир остался в памяти поколений как созвездие чудесных легенд, повествующих о богах и героях, о Вавилонской башне, об Александре Великом, об Иисусе Христе. Легенды рассказывали о мудрецах, постигших тайны природы, об удивительных машинах Архимеда, о колоссальных статуях, у ног которых проплывали корабли — и люди новой эпохи с удивлением взирали на остатки Великого Прошлого: на застывшие в веках пирамиды, на беломраморные колонны Парфенона и на огромные амфитеатры, на аренах которых варвары строили свои деревни и сеяли пшеницу”.

Выращивание пшеницы на камнях и кирпичах, память о Древнем мире как созвездии чудесных легенд — это современная чудная легенда, сочиненная романистом.

“Катастрофа, погубившая цивилизацию Древнего Мира, была вызвана новым Фундаментальным Открытием кочевников — изобретением стремени. Стремя сделало всадника устойчивым в седле и позволило использовать копье и саблю <…> Металлический овал на боку лошади породил страшную Волну, принесшую гибель цивилизации и оборвавшую ход всемирной истории”.

Стремя изменило ход истории — просто и ясно. Между тем недалекие историки ломают голову над проблемами климата, письменности, религии, социальных отношений, экономики, гражданских войн и восстаний. А если школьники примут это на веру и запомнят эту революционную мысль о стремени, изменившем мир?!

При чтении фрагмента о создании гибрида человека и лошади как нового подвида Homo sapiens, у биологов и антропологов волосы могут стать дыбом от ужаса и удивления. “История кентавров (“людей меча”, или кочевников. — Б.М.) прошла через несколько стадий — несколько своеобразных мутаций, с каждой из которых человек и лошадь все теснее соединялись друг с другом. Каждая мутация по существу порождала новый подвид, новую разновидность Homo sapiens, обладавшую новыми возможностями в искусстве выживания и войны с окружающим миром. Первой такой мутацией было изобретение колесницы древними ариями, второй — освоение всадничества скифами. Каждая мутация-открытие порождала Волну: обладатели нового оружия объединяли степные племена и лавиной обрушивались на окружавшие их земледельческие народы”.

О Японии XI-XII вв. мы узнаем: она “была страной на краю света, сохранившей многие традиции, уже забытых на континенте. Как тысячи лет назад, в эпоху, когда миром правили женщины, мужья приходили к женам лишь на ночь, но не жили вместе с ними; дети оставались в роду у матери и лишь изредка видели своих отцов. У аристократов существовал настоящий культ женщины и любви, доходивший до того, что жених не мог взглянуть на невесту; между ними ставили расписанную цветами ширму, и он мог слышать лишь звуки её голоса и шуршание шелковых одежд — остальное дорисовывало воображение. Впрочем, говорить много не полагалось, влюбленные писали друг другу записки с изящными стихами знаменитых поэтов, а иногда сами сочиняли стихи — и огромные сборники, оставшиеся от того времени, наполнены чарующими любовными посланиями”.

Для ученика 6-го класса это, конечно, очень интересные сведения. Но вот озадачивает утверждение о существовании матриархата, “когда миром правили женщины”. Как утверждается в Википедии: “Согласно трудам многих специалистов, в истории не существовало ни одного достоверно известного по каким-либо надежным источникам матриархального общества”.

В третьем “современном учебнике для школьников и увлекательном чтении для взрослых” — “Истории Нового времени”{466} романист поднимается до историко-философских прозрений. “В чем суть времен, и что отличает одну эпоху от другой? Где пролегает черта между прошлым, настоящим и будущим?” — вопрошает он. И находит ответ: “Древний мир был отделен от Средневековья видимой гранью — огнем пожаров и гибелью цивилизации — и все это было следствием великого Фундаментального Открытия, изобретения седла, стремени и сабли. Эти изобретения попали в руки варваров и породили волну нашествий, стершую с лица земли древние города и государства; возделанные равнины снова заросли лесами, и мир вернулся к первоистокам. Символом новой эпохи, Средневековья, стал всадник-рыцарь, приставший на стременах и замахнувшийся на врага мечом; рыцари построили замки и закабалили крестьян. Со временем крестьяне распахали новые поля и заселили новые деревни; затем появились города, ремесла и родилась новая цивилизация. Снова началось Сжатие (состояние хронического или регулярно повторяющегося голода. — Б.М.) и голод, и в городах вспыхнули первые революции, а первые абсолютные монархи стали освобождать крестьян. История шла по накатанной дороге, которая называется демографическим циклом, население росло, голод повторялся все чаще, и голодающие снова и снова поднимались на восстания. В этот самый момент появилось новое Фундаментальное Открытие — Большой Лук, породивший новые волны завоеваний. На Востоке новый лук стал оружием варваров-монголов, которые покорили полмира, разрушая города и вырезая целые народы. <…> На Западе Большой Лук оказался в руках англичан, переправившихся через Ла-Манш и разоривших половину Европы. <…> Мир Средневековья рухнул под напором Нового Оружия и Нового Времени. Однако Большой Лук недолго господствовал над миром; волею судьбы через столетие на смену ему пришло еще более грозное оружие — аркебузы и пушки. В конце первого тысячелетия в Китае изобрели порох, который вскоре стал известен на Ближнем Востоке; здесь, в центре мировой цивилизации, арабские мастера создали первую пушку <…> Изобретение цельнолитой пушки (в Европе. — Б.М.) было Фундаментальным Открытием, изменившим облик человеческого общества. <…> Отныне могли выжить только те государства, которые имели металлургическую промышленность, артиллерию и профессиональную армию. <…> Отныне наступило Новое Время, когда земледельческие цивилизации получили возможность жить по своим законам, не оглядываясь на Великую Степь; борьба между двумя видами людей — земледельцами и кочевниками — наконец подошла к концу”.

Оказывается, суть истории человечества сводится к войне “двух видов людей”; сначала побеждали кочевники, потом — земледельцы; исход войны зависел исключительно от оружия. Новое время — результат изобретения цельнолитой пушки в XV в. Ошибаются антропологи, относящие все существующие человеческие расы к единому и единственному виду — Homo sapiens, или Человек разумный; заблуждаются историки, связывая начало нового периода мировой истории не с изобретением пушки, а с изменениями глобального характера, затронувшими духовную, социальную, экономическую сферы жизни, научные представления о земле и вселенной.

“Шведское нашествие (в 1630-1640-е гг. — Б.М.) принесло с собой катастрофу, охватившую треть Европы: это было окончание демографического цикла, начавшегося почти двести лет назад, после того, как затихли опустошившие полмира чумные эпидемии. В начале этого цикла, в XV веке, в Европе было достаточно пустующих земель, и крестьяне могли свободно распахивать заброшенные в лихолетье поля; хлеба и мяса было вдоволь: на дневную зарплату плотника можно было купить 14 литров пшеницы. Однако в XVI веке население возросло примерно вдвое, и давление вновь достигло рокового рубежа времен Великой Чумы — началось Сжатие. Новый демографический цикл повторял то, что было уже много раз в Средневековье и в древние времена. Снова наступило время малоземелья; сыновья не могли прожить на оставшемся от отца наделе, и младшим братьям приходилось идти в город, заниматься ремеслом или просить милостыню. В городах быстро росли мастерские и мануфактуры, но ремесла не могли прокормить всех голодных; города превратились в приюты для нищих, которые спали прямо на улицах, а днем заполняли площади перед соборами. В католических странах нищих кормила церковь, и у монастырей с утра выстраивались длинные очереди за тарелкой супа — но протестанты не любили нищих и издавали против них жестокие законы; бедняков секли плетьми и отправляли на каторгу. Местные власти запрещали священникам венчать бедняков; жестокая нужда меняла нравы людей, и если раньше молодые могли свободно любить друг друга, то теперь мужчины женились обычно в 28, а девушек отдавали замуж в 23 года — и прежнюю любовь сменил брак по расчету”.

Фантастическая картина развития Европы в раннее Новое время нарисована ради того, чтобы продемонстрировать закон, открытый новым Пикулем, — перенаселение определяло жизнь всех европейских народов.

Если оценивать трилогию в целом, то она представляет собой набор сведений, часто фантастических и не соответствующих современной науке и к тому же подобранных с единственной целью доказать достоверность мальтузианской схемы. Как заметил один читатель его “поэм”: “Это сказки — под видом исторических событий пересказывается эпос (это как если правление Карла Великого описывали по “Песне о Роланде” <…> По античной истории, истории средневековой, а также по истории “раннего нового времени” Нефедов пишет дичайший бред в худших традициях фолк-хистори (если кто в этом сомневается, предоставить конкретные примеры труда не составит)”{467}.

Другой читатель правильно отметил принципиальный порок исторических “поэм”: “Нефедов подгоняет факты под изначально заявленную концепцию. Самое плохое, что может случиться с историком — игнорирование эмпирики ради доказательства всесильности теории”{468}. Все изложение действительно пронизывает схематизм. Об этом, в частности, говорит частота слов: “сжатие” повторяется в трилогии 154 раза, “демографический цикл” — 57, “оружие”, которое у “российского Дюма” является синонимом технологии, — 246 (вместе с другими словами, обозначающими разные виды оружия, — 798). Последнее обстоятельство должно понравиться школьникам 5-6 классов, как известно, увлекающихся военными играми. Схема же чрезвычайно элементарна: с ее помощью можно объяснять разве что поведение насекомых, а не человека.

Претензии на яркий образный стиль оказываются несостоятельными, “поэмы” свидетельствуют о дурном вкусе и никак не соответствуют требованиям учебной литературы для школьников. Встречается довольно много фрагментов фривольного содержания, не вполне уместных в учебниках для учащихся младших классов. “Совместное угощение, молитвы общему предку, экстатические танцы и беспорядочная любовь символизировали единство рода”. “Любовные игры в кустах иногда прерывались нападениями отцов и братьев девушек”. “Певец любви Овидий подарил римлянам мир любовных грез и приоткрыл тайны наслаждений”. “В ход шли самые тонкие хитрости: например, князь Юэ послал своему врагу, князю У, бесподобную красавицу Си Ши. У-ван увлекся ею, и в то время, когда он предавался любовным утехам, его войска были разбиты”. “Антоний, забывший о политике ради любви, женился на египетской царице Клеопатре и, проводя дни в пирах, растерял своих римских друзей”. “Друзья, “товарищи по песне”, даже формально имели общих жен, братство мужчин всегда выливалось в общность жен. Даже сейчас во многих азиатских странах ещё не забыт старинный обычай предоставления женщины гостю”. Это в “Истории Древнего мира”, предназначенной для учащихся 5-го класса. Слово “любовь” в трилогии встречается 87 раз. Война, голод и любовь правят миром — вот какие глубокие идеи должен вынести ученик из чтения “учебников”.

У меня даже язык не поворачивается называть эти опусы учебниками, учебными пособиями или материалами для учителя или учащихся. Сочинения — полная профанация учебной литературы. Думаю, никто из профессионалов их не читал и рекомендации не давал. Как и почему они опубликованы в качестве учебников — большая загадка. Как исторические “романы” они примитивны, как учебники — несостоятельны. Однако, как бы то ни было, издательство “Владос” опубликовало их в 1996 г. (а первая книга из трилогии увидела свет еще в 1994 г.), и если почти 20 лет они служат учебной литературой — это просто катастрофа. Критика обошла их стороной — на дворе стояли лихие девяностые, полная свобода слова, отсутствие научной цензуры и самоцензуры, и писателей стало больше, чем читателей. И у автора, не имевшего даже степени кандидата исторических наук, естественно могли возникнуть чувства самоуверенности, вседозволенности и безнаказанности. И они, мне кажется, у него появились.

3. “Ведущий современный российский историк-теоретик”

Сергей Нефедов является одним из ведущих
современных российских историков-теоретиков.

Natali[53]

Схему, апробированную в “исторических романах”, “ведущий современный российский историк-теоретик” перенес в научные монографии, изменив стиль изложения с “увлекательного” на академический. Любопытно: книги прямо начинаются с изложения теории, а только потом следует конкретный материал по странам или эпохам. Таков же и ход мысли автора — не от фактов к теории, а от теории к фактам, т. е. он не обобщает факты и не строит теорию на основе фактов, а объясняет факты с точки зрения теории, априорно принимаемой за аксиому. С.Н. указывает авторов схемы — Т. Мальтус, Э. Ле Руа Ладюри, Д. Григг, Дж. Голдстоун, У. Мак-Нил, М. Робертс, у которых он воспринял идеи. Свою же заслугу видит в приложении схемы к истории России (что, как он указывает, сделано им в соавторстве с П. Турчиным — американским биологом русского происхождения, тоже увлекшимся историей).

Если сравнить популярный и научный варианты изложения его схемы, то они по сути похожи. В научном изложении три фактора определяют ход мировой истории — демографический (численность населения), технологический (военная техника) и географический. Поскольку природные условия остаются относительно постоянными на протяжении столетий, то динамика мировой истории объясняется двумя первыми. Главный из них — демографический. “Этот фактор предопределяет развитие земледельческих обществ в ритме демографических циклов: первоначально, когда численность населения мала и свободных земель много, уровень потребления достаточно высокий и население быстро растет, затем рост населения приводит к нехватке земель и снижению уровня потребления, наступает время крестьянского малоземелья, многие крестьяне пытаются заработать на жизнь ремеслом и уходят в города, города растут, но одновременно растет число безработных и нищих, все чаще приходят голодные годы, и начинаются восстания голодающих, которые поддерживает часть беднеющей знати. В конце концов случайные воздействия, неурожаи и войны приводят к голоду и эпидемиям, а восстания перерастают в гражданскую войну. В ходе этих социальных конфликтов к власти приходит этатистская монархия, пытающаяся накормить голодных, но в конечном счете войны и голод приводят к демографической катастрофе. Численность населения уменьшается, проблема малоземелья и голода уходит в прошлое, и через некоторое время начинается рост населения в новом демографическом цикле”.

Трехфакторную модель С.Н. называет не больше, ни меньше — “новой концепцией развития человеческого общества”. В “новой концепции” внутреннее развитие описывается с помощью демографически-структурной теории, однако на демографические циклы иногда накладываются волны завоеваний, порожденных совершенными в той или иной стране фундаментальными открытиями. За этими завоеваниями следуют демографические катастрофы, социальный синтез и трансформация структуры, в ходе которой рождается новое общество и новое государство. Характеристики новой структуры “государство — элита — народ” зависят от тех исходных компонентов, которые участвуют в социальном синтезе, от того, какими были общество завоеванных и общество завоевателей. <…> Земледельцы и кочевники представляли собой два разных хозяйственных типа, их обычаи и социальные отношения определялись, прежде всего, различными условиями природной среды, географическим фактором. Поэтому, чтобы понять механизм социального синтеза, необходимо кратко проанализировать, каким образом географический фактор (вместе с другими факторами) формировал общество земледельцев и общество кочевников”{469}.

Присмотримся к этой модели. Это — механическое соединение демографического, географического и технологического детерминизма. Ритмы в истории создаются демографическими процессами, а технология (военные революции) или климатические изменения могут ритмы корректировать: увеличивать и уменьшать фазы цикла и протяженность кризиса, ускорять или замедлять наступление кризиса. Вопреки заявлениям трехфакторная модель не математическая, не динамическая, не системная, не работающая и не проверяемая. Ни отцы схемы, ни “ведущий теоретик” не смогли построить уравнение или систему уравнений, отвечающих на вопрос, когда наступает та или иная фаза демографического цикла или на какой стадии в данный момент находится социум. “Теоретик” провозгласил: “Действие каждого фактора предсказывает определенную “элементарную последовательность” событий, и задача факторного анализа состоит в том, чтобы представить исторический процесс в виде суммы, суперпозиции “элементарных последовательностей”, подобно тому, как в регрессионном анализе пытаются приблизить последовательность наблюдаемых экспериментальных данных суммой последовательностей-факторов, а затем оценить “остаточную дисперсию” — долю тех событий, которые нельзя объяснить этим методом”{470}.

Однако уравнение регрессии не построено, доля событий, объясняемая тремя учтенными и не учтенными факторами, не оценена. По большей части дело ограничивается предположениями и допущениями. И неудивительно. Для построения и тестирования даже трехфакторной модели нужны статистические данные в форме динамического ряда о численности населения, демографических процессах, емкости экологической ниши (способности той или иной территории производить продукты питания), о возможности той или иной технологии производить продукты и о потреблении продуктов питания. Таких данных для достатистической эры, т. е. практически до XIX в., нет и никогда не будет, так как они не собирались. Положение осложняется тем, что границы государств изменялись, а долгое время межгосударственных границ вообще не существовало. Хорошо известно: расплывчатая теория позволяет получить любой результат, и чем менее она конкретна, тем труднее ее опровергнуть. На этом и зиждется трехфакторная модель.

Принципиально важно: природа, люди и технология (переводя на экономический язык — земля, труд и капитал) на практике (в отличие от постулируемой модели) могут и в действительности по-разному соединяются и взаимодействуют, и потому производят существенно различное количество продуктов при той же самой величине земли, труда и капитала. Производительность труда зависит в существенной степени от “правил игры” в обществе — того, что называется в институциональной теории институтами. Согласно основоположнику теории Д. Норту, “институты представляют собой рамки, в пределах которых люди взаимодействуют друг с другом. <…> Они состоят из формальных писаных правил и обычно неписаных кодексов поведения, которые лежат глубже формальных правил и дополняют их”{471}. Роль институтов тем больше, чем более развито общество, и, наоборот, тем меньше, чем оно примитивнее. Соответственно трехфакторная модель может быть использована при анализе самых ранних стадий развития человеческого общества, где роль институтов минимальна, а потребности людей сводятся к биологическим. Еще лучше модель применима к животному миру, где правила поведения генетически закреплены и со временем не изменяются. Именно поэтому авторы схемы полагали: она в лучшем случае может объяснить поведение людей в доиндустриальных социумах{472}. Кроме того, они рассматривали модель скорее как идеальную, чем действующую. Как всякая идеальная модель, она работает при соблюдении обязательных условий: социум самодостаточен, изолирован, закрыт и все другие факторы, кроме численности населения и вооружения (технологии), либо постоянны, либо ничтожны по своему влиянию, и потому могут быть игнорированы. Теоретически создается возможность построить прогностические модели и посмотреть, как может себя вести социум, если значение какого-нибудь фактора будет изменяться. Однако для этого нужны данные, как правило, отсутствующие. Кроме того, без возможности учитывать воздействие на социум сразу трех факторов моделирование сводится в сущности либо к демографическому, либо к географическому, либо к технологическому детерминизму, что само по себе и не ново.

Но самое печальное для “ведущего теоретика” — Россия не соответствует условиям идеальной модели. Во-первых, страна никогда не являлась изолированной и закрытой. Ее границы были открыты на Севере, Юге и Востоке; огромные пространства и постоянная колонизация обеспечивали потребности населения в сельскохозяйственных угодьях. Весьма существенно направление колонизации: с середины XVI в. колонизация происходила с Севера в южном и восточном направлениях, вследствие чего центр населенности смещался в те регионы, где плодородие почвы выше и условия для сельскохозяйственного производства — лучше. Иными словами, Россия не испытывала дефицита земли, т. е. ресурсов, поэтому ей не грозило перенаселение в масштабе всей страны, она не могла попасть в мальтузианскую ловушку. Во-вторых, по крайней мере с начала XVIII в. страна обладала сложными и изменчивыми институтами, которые оказывали существенное влияние на соединение земли, труда и капитала и тем самым серьезно ограничивали роль демографического фактора в политических, социальных, экономических процессах. Вступление во второй половине XIX в. в эпоху индустриализации, регулирования естественного прироста населения, построения гражданского общества и правового государства позволило создать институты, навсегда ликвидировавшие опасность перенаселения и попадания в мальтузианскую ловушку.

Ввиду несоответствия условий трехфакторной модели российским реалиям ее применение к объяснению хода исторических событий в принципе не может быть успешным. Это я и продемонстрировал в моих статьях, опубликованных в 2010 г. в сборнике “О причинах русской революции”, и мои возражения поддержали другие участники дискуссии{473}.

Тезис о позитивной динамике российского сельского хозяйства и уровня жизни крестьянства в пореформенное время полностью разделяет М. А. Давыдов. Его мнение очень весомо: ученый многие годы занимается аграрной историей пореформенной России, прекрасно знает источники и историографию и является, можно сказать, одним из последних могикан когда-то сильной школы аграрной истории, пришедшей в постсоветское время в упадок. Критика построений С.Н. и приводимые М. А. Давыдовым аргументы в пользу отсутствия мальтузианского кризиса в пореформенной России весьма убедительны; нарекания на небрежность в ссылках и некорректность расчетов С.Н. справедливы. М. А. Давыдов доказал на новых, как нарративных, так и статистических источниках, как и почему официальные сведения о сборе хлебов и картофеля занижались. Впечатляет тщательная обработка сведений по статистике перевозок. Корректность статистических расчетов, доказывающих, что “голодный экспорт” в условиях рыночной экономики — нонсенс, не вызывают сомнений. В теоретическом плане заслуживают внимания соображения о несовместимости в политико-экономическом плане рыночной экономики и “голодного экспорта”{474}.

Слабые места построений С.Н. убедительно вскрыл С. В. Цирель. Он подверг сокрушительной критике некорректное применение структурно-демографической концепции к анализу развития России и убедительно показал: концепция не работает в российских реалиях XVII — начала XX в. “Российский демографический цикл XVII-XIX вв. кардинально отличается от циклов, известных в истории”. Попытка С.Н. включить в объяснительную модель теорию модернизации фактически означает, по справедливому мнению С. В. Циреля, признание неспособности структурно-демографической концепции дать удовлетворительное объяснение принципиальных событий новой истории России, ибо “модернизация при любом понимании ее содержания становится более важным фактором демографического процесса, чем мальтузианское правило. <…> Теория модернизации, даже в ее марксистском изводе, лучше объясняет революционные события, чем структурно-демографическая концепция”{475}.

Л.С Гринин полностью разделяет точку зрения о повышении жизненного уровня в позднеимперской России и не усматривает главную причину революции в экзистенциальном кризисе. Подвергнув всесторонней критике построение С.Н., он заключает: “В России не было типичного классического мальтузианского структурно-демографического кризиса, характерного для позднеаграрных стран. <…> В России была уже крупная промышленность и зрелое государство. Структурно-демографическая теория не объясняет в достаточной мере эти ситуации”. Совершенно уместно и доказательно приводятся статистические сведения о динамике промышленности, о валовой и товарной зерновой продукции и ее экспорте, верно отражающие основные позитивные тенденции развития народного хозяйства страны. Заслуживают внимания дополнительные аргументы, приведенные Л.С. Грининым в пользу повышения благосостояния населения: отсутствие в русской художественной литературе частых упоминаний о голоде и недоедании, а также рост потребления сахара и подсолнечного масла (можно прибавить также — пшеничного, более дорогого, но более калорийного и легче усвояемого хлеба). Он согласен: “часто революции происходили именно в период некоторого повышения уровня жизни населения”{476}.

П. В. Турчин со мной также согласился: “обнищание народа — не самый важный из факторов, ведущих к революции”, и справедливо констатировал: С.Н. “откатился на позиции грубого неомальтузианства”. Это особенно примечательно, ибо П. В. Турчин иногда выступал в соавторстве с С.Н.{477}

К высказанной мной ранее критике в адрес работ С.Н., считающего себя продолжателем Ф. Броделя и других корифеев школы “Анналов”, следует сделать несколько дополнений, так как оппонент придумал, как ему кажется, новые сильные контраргументы{478}.

4. “Продолжатель Ф. Броделя”

Сергей Александрович, Вы действительно великий историк.
Ваши труды поражают своей глубиной
и непосредственно научным подходом.

Историк, магистрант, Дмитрий Нефедов{479}

Данные как “дышло, куда повернешь, туда и вышло”

Центральное место в построениях С.Н. занимает тезис о систематическом обнищании и голодании российского крестьянства после Великих реформ 1860-х гг., что в конечном итоге якобы и породило революции 1905 г. и 1917 г. Он обосновывает существование дефицита продовольствия тем, что будто производство зерновых и картофеля было недостаточным для удовлетворения всех потребностей населения на надлежащем уровне. Его оппоненты доказывают обратное. Но спор о производстве зерновых вращается вокруг вопроса о достоверности официальных данных. По моим оценкам, в XIX в. и в XX в., вплоть до коллективизации, они занижают сборы на 20-30%, и, чтобы хотя бы отчасти компенсировать это, предлагаю внести 10%-ный поправочный коэффициент. С.Н. решительно возражает, утверждая: до Первой мировой войны официальная сельскохозяйственная статистика не требует поправок, так как крестьяне и органы их самоуправления сообщали сборщикам сведений достоверную информацию. Лишь в 1920-е гг. крестьяне стали, по его словам, “прибедняться” и преуменьшать данные о положении своего хозяйства из-за опасения увеличения налогов. Другими словами, царским властям земледельцы доверяли, а советским — нет. Однако за 10-15 лет ни отношение крестьян к властям, ни ситуация со сбором сведений принципиально не изменились. Информация поступала от самих земледельцев, которые как до, так и после революции не доверяли властям и любыми способами стремились уклониться от предоставления достоверных данных о своем хозяйстве, опасаясь дать повод для увеличения налогов. В данном случае совершенно неважно, что власти собирали сведения о посеве и урожае зерновых по уездам и губерниям не с целью увеличения налогов, а, главным образом, для мониторинга продовольственного положения страны, выяснения средней обеспеченности населения, районов хлебных избытков и недостатков. Важно другое — крестьяне этого опасались, и это зафиксировано многочисленными свидетельствами современников и до, и после 1917 г.[54] Но царские и советские власти по-разному реагировали на дезинформацию — первые индифферентно, вторые, более заинтересованные в точности информации, — озабоченно, так как страна после двух тяжелых и кровопролитных войн испытывала серьезный экономический и социальный кризис. В силу этого по инициативе властей в 1920-е гг. ученые предприняли специальные исследования для установления истины. Эксперты обнаружили у крестьян синдром “прибеднения”, под влиянием которого они занижали сельскохозяйственные сведения: посевы — на 22-23%, урожаи — на 4% при высоких урожаях и на 38% при низких, численность крупного рогатого скота — на 1-5%, овец и коз — на 6-10%, свиней — на 20-27% (по расчетам на 1925-1927 гг.). Основываясь на этом, ученые разработали “коэффициенты недоучета”, использовавшиеся при обработке поступавшей от населения информации, что известно С.Н.{480}

Почему же оппонент отвергает поправки к дореволюционным официальным сведениям, но принимает их для советских данных? Причина — простая. Согласно его мальтузианским взглядам, дореволюционная деревня должна была страдать от перенаселения, сельское хозяйство — находиться в упадке, а советская послевоенная деревня, вследствие сокращения численности населения под влиянием войны, наоборот, должна была испытывать временный подъем. Чтобы доказать адекватность мальтузианской концепции, ему нужны для довоенного сельского хозяйства данные, свидетельствующие о его кризисе, а для послевоенного — наоборот, о его прогрессе. Поскольку российская действительность и при царской, и при советской власти не соответствовала мальтузианской концепции, С.Н. приходится манипулировать данными, которые в его руках превращаются, как говорит пословица, в “дышло, куда повернешь, туда и вышло”.

В 1-м издании моей книги “Благосостояние” приведено, как мне кажется, достаточно аргументов в пользу моей точки зрения. Не буду их повторять. Приведу новые. При оценке потребления населения учитываются два аспекта: (1) направление динамики (положительная или отрицательная) в сборе зерновых, покрывавших около 70% потребностей населения в калориях, и (2) степень удовлетворения потребностей. При оценке динамики потребления проблема точности официальной статистики не имеет принципиального значения: если официальная статистика показывает увеличение производства зерновых во времени, то, естественно, на потребление оставалось больше хлеба и питание улучшалось. Причем как в том случае, если бы статистика была точной, так и тогда, когда она сборы занижала, ибо постоянное искажение не влияет на направление динамики. Как доказывают любые расчеты — с поправками или без поправок — производство зерновых на душу населения с 1851-1860 по 1911-1914 гг. возросло на 19%. Поскольку питание всегда имеет приоритет над всеми остальными потребностями, то из этих данных неоспоримо следует: питание российских граждан в пореформенный период улучшалось.

Когда речь идет о качестве потребления, то важно не столько направление изменений, сколько абсолютный сбор зерновых и величина потребностей. Здесь яблоком раздора стала оценка потребности в фураже. С.Н. упрекает меня в занижении расхода хлеба на фураж. Но его рассуждения носят спекулятивный характер, потому что никто точно не знал и до сих пор не знает, сколько фуража потреблял скот. Давайте поставим проверку официальной статистики сбора хлебов на твердый фундамент фактов. На 1901-1910 гг. мы располагаем фактическими данными о производстве и расходовании зерновых и картофеля на все нужды, кроме фуража, — на потребление крестьян и горожан по бюджетным обследованиям, на экспорт, винокурение, армию и на семена по официальным данным. Потребности же на фураж оценим по нормам, на которых настаивает С.Н., — по 154 кг в переводе на душу всего населения{481}. Результаты расчета приведены в табл. 27.

Таблица 27

Преуменьшение среднегодового производства зерновых и картофеля
в 50 губерниях Европейской России в 1901-1910 гг. по данным ЦСК{482}
1901-1910 гг.

Население, млн. 108,1
Хлеб и картофель (в переводе на зерно)
на питание всего населения (по 295 кг на д. н.), млн. т.
31,89
Семена, млн. т. 13,27
Фураж по норме Нефедова/Министерства
продовольствия (154 кг на д. н.), млн. т.
16,65
Экспорт, армия, винокурение, млн. т. 12,42
Итого потреблено зерновых
и картофеля, млн. т.
74,23
Валовой сбор зерновых и картофеля
по данным ЦСК, млн. т.
59,01
Дефицит зерновых и картофеля, млн. т. 15,22
Дефицит зерновых и картофеля
от валового сбора, %
25,8

Получается: в 1901-1910 гг. производство зерновых и картофеля по официальным сведениям ЦСК являлось недостаточным для удовлетворения всех потребностей населения при нормах фуража, принятых С.Н.: дефицит составлял 25,8%. Отсюда следует: при отстаиваемых им нормах фуража официальные данные преуменьшали сборы хлебов на 25,8%. Поскольку, повторяю, все потребности в зерне, кроме как на фураж, удовлетворены, а оппонент настаивает на фуражной норме не менее чем в 154 кг в переводе на душу населения. Общепризнано, и С.Н. с этим соглашается: сельскохозяйственная статистика совершенствовалась, следовательно, занижение уровня производства официальной статистикой до 1880-х гг. должно было быть еще большим, и 10%-ная поправка, вносимая мною, лишь частично компенсирует действительное занижение сбора. Для всего XIX в. я использовал данные губернаторских расчетов, а по расчету крупнейшего знатока сельскохозяйственной статистики России XIX в., А.Ф. Фортунатова, урожаи ржи в губернаторских отчетах на 6,9% ниже, чем по материалам ЦСК{483}. Но занижались также и посевные площади.

Курские историки Р.Л. и Л. М. Рянские подсчитали по сведениям о посевах и сборах хлебов в 62 помещичьих имениях шести губерний Черноземного центра (Воронежская, Курская, Орловская, Рязанская, Тамбовская и Тульская) за 1842-1850 гг.: официальная урожайная статистика середины XIX в. занижала урожай хлебов на помещичьих землях в среднем на 46%, а на крестьянских — на 40%.{484} По расчету Ст. Хока, в Тамбовской губернии за 1866-1860 гг. официальные источники занижали урожайность в среднем на 30%.{485}

Иначе и быть не могло. Занижение российской статистикой величины сбора хлебов подходит под понятие теневой экономики, под которой подразумеваются не учитываемые официальной статистикой производство, потребление, обмен и распределение материальных благ. Как утверждают специалисты, теневая экономика в том или ином виде присутствует во всех странах и сопутствует человечеству на протяжении веков. Во второй половине 1990-х гг. в развитых странах теневая экономика эквивалентна в среднем 12% валового внутреннего продукта (ВВП), в странах с переходной экономикой — 23%, а в развивающихся — 39%. Теневой сектор в России оценивался в 1990-1991 гг. в 10-11%, в 1993 г. — 27%, в 1996 г. — 46%, в 2003 г. — 20-25% от ВВП{486}. Урожайная статистика в XIX — начале XX в. занижала сбор хлебов в стране примерно на столько, на сколько теневая экономика в современной России занижает ВВП.

Шум по поводу занижения мною потребности зерна на фураж не имеет под собой никакого основания; это — лишь дымовая завеса, способ увести дискуссию в сторону, попутно бросив тень на мои расчеты и выводы. С точки зрения суммарной потребности в зерновых и картофеле на питание и фураж, не имеет никакого значения — объединять ли фураж с продовольствием (как сделано в первом издании “Благосостояния”) или считать его отдельно (как сделано во 2-м издании): от перемены мест слагаемого сумма (всей потребности в зерновых и картофеле) не изменяется.

Поскольку потребность в фуражном зерне заняла центральное место в дискуссии, расскажу о происхождении опечатки относительно нормы фуража, допущенной в 1-м издании книги. Рассчитывая потребность населения в хлебе, экономисты первой половины XIX в., как правило, объединяли две части, предназначенные на питание и фураж, вместе по двум соображениям. С одной стороны, лошадь имелась практически в каждом крестьянском хозяйстве и у многих горожан, т. е. являлась как бы членом семьи, с другой — даже приблизительные сведения о численности скота и о потребности в фуражном зерне до середины XIX в. отсутствовали. Зерно, оставляемое на питание и фураж, было удобнее (для счета) объединять и выражать в пудах на душу населения — на это уходило 287 кг. Этой традиции последовал и я.

Крестьянам полагалось ежегодно вносить в запасные хлебные магазины полпуда, или около 8 кг ржи; некоторое количество зерна шло на корм птице и другому скоту, кроме лошадей, — на это я положил ориентировочно 10 кг. Всего на питание и фураж получалось 305 (287 + 18) кг на душу населения в год. В таблицах по оценке потребления хлеба и картофеля (табл. VI.8 и VI. 12) именно эта цифра (305 кг) и указывалась как норма хлеба и фуража на душу населения. Но, кроме общей цифры 305 кг, в итоговых таблицах дифференцировано зерно на питание и фураж, но сделано неправильно: в таблицах записано 287 кг как зерно на питание, 18 кг — как зерно на фураж, хотя следовало записать — 237 кг на питание, 50 кг на фураж и 18 кг на корм птице и в запасные хлебные магазины. К сожалению, примечание к этим двум таблицам, объясняющее эти расчеты, при подготовке рукописи к печати было случайно удалено. И хотя вся потребность в зерне на питание и фураж осталась неизменной — 305 кг, отдельные составляющие оказались записанными неправильно. Я сообщил об этом на своем персональном сайте и признал в 1-м ответе А. В. Островскому. Однако находчивый С.Н. истолковал это по-другому: как “две грубейшие ошибки”{487} — и сильно анонимно порезвился в своем журнале на LiveJournal:

“Вот, выяснилось: мироновские 18 пудов на фураж, это либо ошибка, либо изначальная ложь. <…> И теперь, когда его поймали за руку, он, исправляя две неправды, пытается получить свою новую “правду”. Профессиональные историки по достоинству оценят эту методу. Да, в общем, спорить-то нечего: любого студента за две такие ошибки прогонят с экзамена. Он (Миронов. — Б.М.), конечно, будет сопротивляться и ругаться. Но это просто неумение с достоинством признавать ошибки”{488}.

Мыло и карболка спасли русских от полного вымирания?!

“Великий историк” настаивает: в пореформенной России существовал огромный (23-25%) хронический дефицит продовольственного хлеба — главного продукта питания. Если бы это было правдой, то неминуемо привело бы к физической деградации населения — уменьшению роста и веса, а также к нарушению нормальных пропорций тела{489}. Однако, согласно имеющимся данным, в пореформенное время средний рост мужского населения с 1861-1865 по 1911-1915 гг. увеличился на 5,1 см (со 163,9 до 169,0), а средний вес — на 4 кг (с 61 до 65 кг). Индекс массы тела, показывающий уровень питания, равнялся в 1861-1865 гг. — 22,7 и в 1911-1915 гг. — 22,8. Значения индекса в диапазоне от 19,5 до 22,9 соответствует нормальному питанию, от 18,5 до 19,4 — пониженному, менее 18,5 — недостаточному, а выше 23,0 — повышенному{490}. Следовательно, питание в пореформенное время, за исключением неурожайных лет, находилось в норме.

Оппонент утверждает: важная или даже главная причина увеличения длины тела состояла в улучшении санитарно-гигиенических условий — “в мыле и карболке”. И здесь снова сильно заблуждается. Биологами человека установлено: средний конечный рост людей зависит от совокупности всех условий их жизни — от питания, перенесенных болезней, интенсивности и условий работы, медицинского обслуживания, жилищных условий, психологического комфорта, климата, воды, воздуха и других факторов среды в течение всей предшествующей жизни до момента измерения роста. Существенно отметить: если средний финальный рост отражает биостатус, или степень удовлетворения базисных биологических потребностей человека, в течение всего периода от рождения до измерения, то вес отражает биостатус в момент измерения. Поскольку динамика веса и индекса массы тела на протяжении всего пореформенного периода имела положительный тренд, за исключением нескольких лет сильного неурожая, 1871-1872 и 1891-1892 гг., мы имеем надежное основание для заключения: питание в пореформенное время большей частью находилось в норме. Кроме того, увеличение роста населения началось с конца XVIII в. — за 90 лет до того, как стали улучшаться санитарно-гигиенические условия жизни и снижаться смертность, и в пореформенное время этот процесс просто ускорился благодаря более быстрому повышению уровня жизни.

Мальтузианская теория совершенно правильно утверждает: падение потребления должно вызвать увеличение смертности и замедление прироста населения, в то время как в пореформенной России смертность уменьшалась, а естественный прирост населения ускорялся. Данное противоречие С.Н. объясняет тем, что понижение смертности происходило, несмотря на якобы ухудшение потребления и общего материального положения крестьянства, исключительно под влиянием улучшения санитарно-гигиенических навыков. Этот тезис он доказывает наличием тесной корреляции (r = 0,83) между смертностью в губерниях и их географическим расположением. Тесную связь С.Н. интерпретирует так: чем западнее губерния, тем в большей степени она находилась под благотворным влиянием Запада, тем на более высоком уровне там находилась санитария и тем ниже поэтому там была смертность. Толкование сомнительное, так как в действительности за географическим расположением губернии (близостью ее к Западу) скрывалось очень многое — плотность населения, величина осадков, высота урожаев, качество жизни, уровень индустриализации, степень урбанизации, развитие общей культуры, доля неправославных в населении и масштабы санитарной помощи населению, но вместе с тем и число пасмурных дней, количество лягушек и комаров, доля евреев в населении, ибо все перечисленные показатели имели тенденцию увеличиваться в направлении с востока на запад. Вследствие этого мы должны построить многофакторную, а не однофакторную модель и провести тщательную содержательную интерпретацию показателей, чтобы не попасть в ловушку ложных корреляций. Вроде той, которая существует, например, между продажами аспирина и губной помады, длиной юбок в США, объема произведенного масла в Бангладеш, с одной стороны, и биржевым индексом в США — с другой.

Но даже если мы примем схему интерпретации “великого историка”, его гипотеза опровергается. По результатам корреляционного анализа земское здравоохранение и общая культура не оказывали важного влияния на смертность в губерниях. Корреляция между смертностью и количеством врачей в губерниях в 1911 г. была слабой (r = 0,42). Она свидетельствует: медицинская деятельность могла объяснить лишь около 18% вариации смертности по губерниям. Между тем, если бы проблема уменьшения смертности сводилась главным образом к распространению медицинских знаний, то между смертностью и числом земских врачей (на 1000 населения) должна наблюдаться тесная зависимость: именно деятельность врачей, прежде всего земских, обеспечивала распространение гигиенических знаний, уменьшение заболеваемости и уменьшение смертности. Эффективность работы врачей, как сами они утверждали, напрямую зависела от общей культуры населения, уровень которой в губернии в известной степени измерял процент грамотных. Чем грамотнее были крестьяне, тем большую восприимчивость они проявляли к санитарно-медицинской пропаганде и тем активнее обращались к профессиональной медицинской помощи. Однако корреляция между грамотностью и смертностью в губерниях в 1911-1913 гг. также оказалась слабой [r = (-) 0,43], показывая: грамотность могла объяснять лишь около 18% географии смертности. Причем между грамотностью и числом врачей наблюдалась тесная корреляция (r = 0,71), указывая: число врачей и грамотность населения до некоторой степени дублировали друг друга{491}.

Утверждение С.Н., что улучшение санитарно-гигиенических навыков являлось главной причиной увеличения длины тела, убедительнее и нагляднее всего опровергается следующими фактами. Во-первых, снижение смертности под влиянием гигиены обнаружилось только с 1890-х гг., а средний рост и вес почти непрерывно увеличивались с конца XVIII в. до начала XX в., особенно заметно в пореформенный период: в 1861-1865 гг. коэффициент общей смертности в России составлял 36,6 промилле, в 1889-1893 гг. — 36,7, в 1894-1898 гг. — 33,6, в 1909-1913 гг. — 28,4 промилле{492}. Следствие — увеличение роста не может предшествовать причине — снижению смертности и улучшению гигиены.

Во-вторых, санитарно-гигиенический прогресс на самом деле скромный, как и уменьшение смертности. Борьба с инфекционными заболеваниями обычно ведется по трем направлениям: нейтрализация источника инфекции, перерыв путей передачи возбудителя и повышение невосприимчивости населения к инфекции. Главное средство обезвреживания источника инфекции — изоляция, госпитализация и лечение больного. Передача инфекции прерывается путем соблюдения правил личной гигиены, санитарного благоустройства жилищ, упорядочивания водоснабжения, удаления и обезвреживания нечистот и отбросов, выполнения санитарных правил при транспортировке и обработке пищевых продуктов, а также путем борьбы с мухами. По ряду причин трудно разорвать механизм передачи при инфекциях дыхательных путей. Невосприимчивость к инфекциям повышается посредством иммунизации населения, которая положительно себя зарекомендовала в борьбе с оспой, дифтерией, коклюшем, столбняком, бешенством, чумой, сибирской язвой и другими болезнями. Для профилактики дизентерии, скарлатины, вирусного гепатита и других болезней эффективной вакцины не существует до сих пор{493}.

В каком состоянии находилась борьба с инфекционными заболеваниями в пореформенной России? Важнейший способ нейтрализации источника инфекции — изоляция больного, имел весьма ограниченное значение из-за скромных материальных и кадровых возможностей российских больниц даже в конце XIX — начале XX в. В 1881 г. во всех больницах гражданского ведомства в 50 губерниях Европейской России имелось лишь 44 549 коек, или 5,8 на 10 000 жителей, в 1913 г. — соответственно 227 868 и 15,9 (для сравнения: в СССР в 1985 г. коек на 10 ООО имелось в 17,5 раза больше, чем в 1881 г., и в 8,2 раза больше, чем в 1913 г.). Вследствие недостатка больничных мест даже в 1913 г. 80% больных тифом оставались вне больничного лечения{494}. Число врачей на 10 000 человек населения за 1881-1912 гг. увеличилось с 0,5 до 1,5, но и в 1912 г. один врач приходился на 6,7 тыс. жителей, а 72% врачей проживали в городах и только 28% — в деревне. В СССР в 1985 г. врачей насчитывалось в 28 раз больше — 42 на 10 000. Прогресс в совершенствовании врачебной помощи стал заметен с 1880-х гг., что хорошо видно из следующих данных. В 50 губерниях Европейской России до введения земств в больницах Приказа общественного призрения насчитывалось 1,9 коек на 10 000 жителей, в 1881 г. во всех больницах гражданского ведомства — 5,8, в 1913 г. — 15,9.{495}

Средства блокирования передачи возбудителя инфекции в конце XIX — начале XX в. ограничивались распространением средств личной гигиены и санитарной обработки предметов обихода, одежды и белья, так как прочие методы (водопровод, канализация и др.) стоили дорого и получили распространение лишь в отдельных крупных городах. К тому же только в борьбе с инфекционными болезнями, которые вызывались возбудителями, передающимися контактно-бытовым или трансмиссивным путем (через укус вшей, блох, комаров), средства гигиены имели важное значение. К этому типу инфекционных болезней относятся дизентерия, брюшной тиф, полиомиелит, вирусный гепатит, холера, сыпной и возвратный тиф, чума, малярия, лихорадки. Возбудители огромного большинства инфекционных заболеваний (гриппа, воспаления легких, кори, натуральной и ветряной оспы, дифтерии, коклюша, скарлатины, туберкулеза и других) передаются воздушно-капельным путем, т. е. главным образом через воздух. В этом случае передача инфекции через предметы обихода, загрязненные выделениями больного, имеет второстепенное значение. В борьбе с этими болезнями личная гигиена не имеет первостепенного значения, так же как и в отношении большинства кожно-венерических болезней. Среди всех инфекционных заболеваний доля тех, в профилактике которых личная гигиена имела значение, составляла около половины{496}.

В пореформенное время с помощью вакцинации боролись только с оспой; прививкам подвергались в 1881 г. 45% новорожденных, в 1910 г. — 78%. Однако ввиду неполного охвата населения прививками, а возможно и невысокого качества вакцины, смертность от оспы оставалась большой: в 1901-1910 гг. от оспы умерло 414 тыс. чел.{497} Против остальных болезней вакцины в России начала XX в. еще не существовало, а эффективной защиты против дизентерии и скарлатины нет до сих пор. С 1880-х гг. с помощью прививок стали бороться также с бешенством, но смертность от этого заболевания была сравнительно невелика.

Санитарное просвещение сельского населения только в начале XX в. приобрело значительный размах под руководством санитарных попечительств, которые издавали листовки и брошюры, устраивали народные чтения и беседы со световыми картинами и передвижные выставки{498}.

Борьба с инфекционными и паразитарными заболеваниями словом и делом приносила плоды. Их доля среди всех зарегистрированных болезней в 1885-1887 гг. (за более раннее время источники не позволяют оценить долю смертей от инфекционно-паразитарных заболеваний) составлялав России 28,7%, а в 1908-1912 гг. — 24,5%. За 23 года эта доля уменьшилась на 4,2 пункта. О влиянии прогресса медицины и гигиены на уменьшение смертности от острых заразных заболеваний (оспы, скарлатины, дифтерии, кори, коклюша и тифов) можно судить по изменению доли умерших от этих заболеваний: с 1891-1895 гг. до 1911-1914 гг., когда только и наблюдалось устойчивое снижение смертности, она сократилась с 18,4 до 11,5% — на 6,9 пункта. Уменьшение доли инфекционных и паразитарных заболеваний среди всех болезней на 4,2 пункта и снижение смертности от острых заразных заболеваний на 6,9 пункта — это и есть реальный, но несомненно скромный вклад улучшения медицинского обслуживания, санитарной пропаганды и личной гигиены в уменьшение заболеваемости и смертности{499}.

В западноевропейских странах борьба за здоровье населения началась раньше, проходила с большим размахом и дала лучшие результаты. Например, в Англии и Уэльсе доля умерших от всех инфекционных и паразитарных заболеваний с 1848-1854 гг. до 1901 г. уменьшилась с 59,4% до 50,0%, а доля новорожденных мальчиков, умерших от этих заболеваний, с 1861 по 1921 г. — с 23,0% до 10,9%. Коэффициент общей смертности с 1850-х гг. по 1900-е гг. уменьшился с 34,1 до 28,7 промилле, а средняя продолжительность жизни увеличилась с 42 до 54 лет. Несмотря на значительные успехи в санитарно-медицинской сфере, средний рост британских мужчин, рожденных между 1840-1859 гг. и 1860-1879 гг., не изменился, а между 1880-1899 гг. и 1900-1919 гг. уменьшился на 3 см. В США доля смертей от инфекционных заболеваний с 1856-1860 гг. по 1891-1895 гг. уменьшилась с 49,7 по 33,7%, коэффициент общей смертности с 1850-х гг. по 1900-е гг. — с 19,5 до 15,8 промилле, а средняя продолжительность жизни увеличилась с 40 до 50 лет. В то же время средний рост американских мужчин во второй половине XIX в. уменьшился. Пример Великобритании и США наглядно демонстрирует, что прогресс в медицине и санитарии отнюдь не гарантирует увеличение роста и повышение биостатуса населения{500}.

И последнее. Если бы, как утверждает С.Н., улучшение санитарно-гигиенических навыков стало главной причиной увеличения длины тела, то прибавка роста у населения по губерниям находилась бы в прямой зависимости от степени улучшения в них санитарных условий жизни (которая росла с Востока на Запад): чем восточнее губерния, тем меньше увеличение длины тела, и наоборот — чем западнее, тем больше ее увеличение. В действительности, как показывает корреляционный анализ, между местоположением губерний и прибавкой в них роста новобранцев с 1851-1855 гг. до 1892-1897 гг. связь вообще отсутствовала (r = -0,01).

Таким образом, успехи медицины и гигиены в пореформенной России, несомненно, наблюдались, но они являлись ограниченными во времени, 1881-1913 гг., и недостаточными, чтобы произвести такие фундаментальные изменения в здоровье и санитарных условиях жизни, которые бы могли обусловить значительное увеличение роста населения (на 5,1 см), начавшееся к тому же задолго до того, как эти успехи стали приносить свои плоды. Для сравнения укажем: в СССР 1920-1930-х гг. прогресс в улучшении медицинского обслуживания, личной гигиены и повышении общей культуры населения был намного больше, чем в 1886-1913 гг. Несмотря на это, рост мужчин от 1911-1915 гг. к середине 1930-х гг. уменьшился на 2 см ввиду понижения уровня жизни{501}.

Причина слабой корреляции между демографическими процессами и потреблением — не в прогрессе медицины, а в том, что величина продовольственного хлеба, вычисленная С.Н. по официальным сведениям о сборах хлебов и перевозках в отдельных губерниях, не соответствовала действительности: урожайная статистика существенно занижала производство зерновых, а статистика перевозок — искажала их избытки и недостатки. Не отличалась безупречной точностью и губернская демографическая статистика.

Совершенно прав Ст. Хок и другие исследователи мальтузианской ориентации, рассматривающие (в полном соответствии с разделяемой ими концепцией) ускорение естественного прироста населения с 12,3 промилле в 1866-1870 гг. до 16,8 промилле в 1911-1913 гг. в качестве доказательства роста потребления и уровня жизни российского крестьянства{502}. Но самое парадоксальное, пожалуй, состоит в другом: С.А. Нифонтов, на которого С.Н., как ему кажется, опирается, как на каменную стену, делает вполне оптимистическое и в принципе верное заключение о развитии российского сельского хозяйства, в корне противоречащее схеме “великого историка”: “Зерновое производство в капиталистической России развивалось постепенно в ускорявшемся до конца XIX в. темпе. В 60-х годах это развитие было малозаметным, за 70-е годы — вырисовывалось яснее и в 80-90-х годах определилось окончательно. Это сказывалось в постоянном расширении хлебных посевов, в неуклонном усилении хлебных сборов, в ускорявшемся повышении урожайности зерновых, во все большей порайонной специализации зернового производства и развитии его товарности”{503}. Между прочим, и Ст. Уиткрофт (его оппонент по недоразумению зачисляет в свои сторонники) на самом деле его не поддерживает, утверждая с фактами в руках: уровень жизни в российской деревне в позднеимперской России повышался, за исключением 1891-1893 и 1905-1908 гг., и именно рост благосостояния, а не мыло и карболка, как приписывает ему “великий историк”, являлось истинной причиной увеличения среднего роста населения{504}.

Росли или не росли мужчины в России после Великих реформ?

“Продолжатель Броделя” проявляет также конъюнктурную непоследовательность и в подходе к антропометрическим показателям. Мои данные за XVIII и первую половину XIX в. и их интерпретацию он принимает без всякого сомнения, поскольку они, как ему кажется, работают на структурно-демографическую схему. Зато данные, относящиеся к пореформенному времени, и моя трактовка их динамики встречают у него критику, поскольку входят в противоречие со схемой: согласно последней, биологический статус населения должен понижаться, а антропометрические данные свидетельствуют о его повышении. Оппонент пытается, с одной стороны, доказать их изъяны, с другой — придумывает собственную, доморощенную методику их анализа, чтобы интерпретировать их в соответствии со структурно-демографической схемой, т. е. в пользу обнищания населения. Разберем возражения.

“Великий историк” утверждает: 1) суммарные данные о средней длине тела новобранцев, призванных в 1874-1913 гг., не являются надежными по причине изменения в 1890 г. методики составления итоговых таблиц в воинских присутствиях; 2) индивидуальные данные являются более надежными, но они не дают основания для заключения об увеличении роста; 3) использованная мною методология анализа антропометрических данных в корне неверна, так как рост не является характеристикой уровня жизни в год рождения: наибольшее значение имеет качество питания в период “пубертатного скачка”, т. е. в период полового созревания, который приходится на 13-16 лет; 4) увеличение длины тела мужчин в 1900-1915 гг. является результатом улучшения питания и условий жизни при советской власти, в 1921-1935 гг.{505} Отвечаю по порядку.

1. Методика составления таблиц в воинских присутствиях в течение 1874-1913 гг. не изменялась. Для доказательства противного С.Н. ссылается на польского исследователя М. Копцынского, якобы утверждавшего: в Царстве Польском (как известно, входившем в то время в состав Российской империи) между 1868 г. и 1869 г. методика составления таблиц в присутствиях изменилась. На самом деле польский историк ничего не говорит об изменении методики составления таблиц, а напротив, исходит из ее постоянства. Он лишь высказывает предположение: в воинских присутствиях в 1890 г., а также в 1908 г. и 1912 г. произошел некоторый сбой при составлении отчетных таблиц, что вызвало скачки в увеличении средней длины тела у новобранцев примерно на 1,1; 1,0 и 0,5 см соответственно: “Резкая (1,1 см. — Б.М.) прибавка роста у когорт, родившихся между 1868 г. и 1869 г., объясняется неточностью, допущенной призывными комиссиями, при обработке ростовых данных (в 1890 г. — Б.М.). Тем же, по-видимому, объяснялись и скачки в длине тела новобранцев 1887 года рождения (около 1 см. — Б.М.) и 1891 года рождения (около 0,5 см. — Б.М.)”{506}. При этом Копцынский никаких поправок на сбои не делает, в своем анализе полностью опирается на данные присутствий и заключает: “Повышательная тенденция в динамике длины тела, начавшаяся после 1861 г., сохранилась до середины 1880-х. Призывники, родившиеся в 1881 г., были на 1,9 см выше тех, кто родился двадцатью годами ранее. В следующем поколении наблюдалась стагнация в длине тела. Увеличение роста между лицами, родившимися между 1881 г. и 1892 г., было ничтожным”{507}. На 1892 г. исследование Копцынского обрывается.

Изменение среднего физического роста мужчин по Европейской России в смежные годы за весь изучаемый период, 1874-1913, обычно находилось в границах 0-4 мм и только один раз, в 1890 г., составило 9 мм (табл. 28). Такие изменения следует признать правдоподобными, и они вполне соответствуют мировому опыту.

Таблица 28

Средний рост новобранцев в 50 губерниях Европейской России
по данным воинских присутствий в 1874-1913 гг.{508}

Год
призыва
Год
рождения
Число
рекрутов
Рост,
мм
Различие,
мм[55]
1874 1853 131 840 1 646  
1875 1854 159 097 1 646 0
1876 1855 171 527 1 646 0
1877 1856 186 739 1 646 0
1878 1857 187 129 1 647 1
1879 1858 186 735 1 646 -1
1880 1859 200 305 1 646 0
1881 1860 181 396 1 645 -1
1882 1861 180 858 1 641 -4
1883 1862 186 234 1 644 3
1884 1863 188 794 1 643 -1
1885 1864 195 026 1 646 3
1886 1865 199 880 1 645 -1
1887 1866 198 493 1 646 1
1888 1867 214 089 1 646 0
1889 1868 218 464 1 648 2
1890[56] 1869 222 226 1 657 9
1891 1870 221 972 1 659 -2
1892 1871 223 663 1 663 0
1893 1872 221 352 1 665 -1
1894 1873 231 157 1666 1
1895 1874 232 557 1 667 1
1896 1875 236 156 1 666 -1
1897 1876 235 184 1667 1
1898 1877 243 596 1 670 3
1899 1878 235 790 1 671 1
1900 1879 235 964 1 671 0
1901 1880 251 737 1 672 1
1902 1881 260 796 1 671 -1
1903 1882 258 636 1 675 4
1904 1883 352 951 1 675 0
1905 1884 379 483 1 674 -1
1906 1885 360 346 1 675 1
1907 1886 370 330 1676 1
1908 1887 362 808 1 677 1
1909 1888 357 868 1 676 -1
1910 1889 354 308 1 667 1
1911 1890 428 992 1 675 -2
1912 1891 351 901 1 675 0
1913 1892 331 427 1 674 -1

Изменение методики в 1890 г., предполагаемое оппонентом, неминуемо привело бы к увеличению среднего роста не менее чем на 2,2 см. Между тем прибавка составила лишь 0,9 см. Но самое существенное в другом — даже если бы методика составления итоговых таблиц трансформировалась, это не могло повлиять на направление динамики изменения длины тела. И при якобы изменившейся методике мы видим увеличение роста у новобранцев, призванных между 1890 г. и 1913 г., со 165,7 см до 167,4 см. Если бы методика в 1890 г. действительно преобразовалась, нам следовало динамический ряд за 1874-1913 гг. разделить на две части — 1874-1889 гг. и 1890-1913 гг. и анализировать их порознь. В этом случае мы должны были бы констатировать увеличение роста со 164,6 см в 1874 г. до 164,8 см в 1889 г., т. е. на 0,2 см, и со 165,7 см в 1890 г. до 167,4 см в 1913 г., т. е. на 1,7 см; в целом за 1874-1913 гг. прибавка составила бы 1,9 см (0,2 см + 1,7 см). Но поскольку методика оставалась прежней, прибавка в длине тела за 1874-1913 гг. равнялась 2,8 см (167,4 см — 164,6 см). Польский коллега анализирует суммарные данные о росте новобранцев, призванных в армию в 1874-1913 гг., способом, аналогичным моему, т. е. исходя из неизменности методики составления итоговых таблиц.

Погодные изменения в отдельных губерниях и городах отличались высокой волатильностью и иногда достигали 5,1 см, под влиянием трех обстоятельства: небольшого числа наблюдений, невозможности стандартизировать суммарные данные по всем признакам и ошибок чиновников при составлении итоговых таблиц. Эти обстоятельства подробно рассмотрены в монографии и иллюстрированы примерами. “По расчету врача П. Илинского, средний рост новобранцев, призванных в г. Юрьеве Владимирской губернии в 1869 г., равнялся 162,2 см, в 1870 г. — 166,6 см и в 1871 г. — 159,9 см{509}. Столь серьезное увеличение среднего роста за год, с 1869 по 1870 г., на 4,4 см или еще более существенное уменьшение ее на 7 см с 1870 по 1871 г. не может объясняться изменением биостатуса. Три группы рекрутов родились в 1848, 1849 и 1850 гг., т. е. отличались годом рождения лишь на год. Причин резких различий в росте две — малое число наблюдений, но главное — состав новобранцев: в 1870 г. в выборке преобладали грамотные дети купцов, в 1869 г. — неграмотные мещане, в 1871 г. — неграмотные крестьяне. Второй пример. Средний рост российских новобранцев 1856-1860 гг. рождения равен 167,7 см, в то время как в предыдущем пятилетии — 165,8 и в следующем — 165,4. Значительная разница в 1,9-2,3 см обусловлена местом рождения рекрутов, попавших в нашу выборку за 1856-1860 гг., — на 92% они являлись уроженцами Ставропольской губернии, отличавшихся высокорослостью. Перекос в составе выборки и привел к завышению среднего роста за это пятилетие”{510}.

(2) Индивидуальные данные являются более репрезентативными по сравнению с суммарными при одном условии — при одинаковой численности тех и других. Но в нашем случае в целом за 1851-1895 гг. число суммарных данных в 934 раза (sic!) больше индивидуальных — 11,7 млн. против 12,5 тыс. Поэтому предпочтение следует отдать суммарным данным. Не менее важно: индивидуальные и суммарные данные дают одинаковую картину динамики длины тела, за исключением одного пятилетия, 1876-1880 гг., что объясняется стандартной ошибкой выборки. Различие наблюдается лишь в темпах увеличения длины тела. По суммарным сведениям, средний рост увеличился на 3,7 см, по индивидуальным — на 1,2 см (рис. 4).

(3) Использованная мною методика анализа антропометрических данных соответствует стандартам, принятым в мировой антропометрии. Мои статьи, в которых применяется эта методика, опубликованы в ведущих западных журналах после рецензий зарубежных экспертов по антропометрии{511}. Ей следовал польский коллега М. Копцынский при анализе данных за тот же период и пришел к аналогичному результату — за 20 лет, с середины 1860-х до середины 1880-х гг. рост новобранцев в Царстве Польском увеличился на 1,9 см, а в Галиции, входившей в тот период в состав Австро-Венгрии, — на 2,5 см, при этом стагнации роста в Галиции во второй половине 1880-х гг. не наблюдалось{512}.

Данные о росте привязываются к году рождения, а не к году измерения или к годам пубертатного скачка роста между 12,5 и 15,5 годами у мальчиков и на два года раньше у девочек{513}.[57] Конечный рост, достигаемый человеком в момент наступления полной физической зрелости, отражает условия жизни за весь период от рождения до момента измерения, а не в первый год жизни. Здесь нет никакого противоречия между теорией и практикой. Оппонент приписывает мне ошибочный, находящийся в противоречии с исходными теоретическими посылками подход в анализе ростовых данных, согласно которому конечный рост отражает условия жизни только на первом году жизни. В книге и ответах на критику я указываю: изменение роста (то есть разница, а не сама величина роста!) у когорты, рожденной, например, в 1985 г. и измеренной в 2005 г., сравнительно с когортой, рожденной в 1984 г. и измеренной в 2004 г., объясняется главным образом условиями жизни только в двух годах — в 1984-м и 2005-м. Действительно, период жизни первой когорты — 1984-2004 гг., а второй когорты — 1985-2005 гг. Два периода различаются только двумя годами, 1984 и 2005 гг., а восемнадцать лет жизни у них приходятся на одни и те же годы — 1985-2004. Вследствие этого разница в среднем росте двух когорт объясняется в основном условиями жизни только в двух годах, 1984-м и 2005-м. Из них роль первого года жизни существенно выше, чем двадцатого. Таким образом, в данном случае речь идет о том, какие годы объясняют изменение в росте двух смежных когорт, а не о том, какие годы влияют на средний конечный рост когорт. Изменение в среднем росте объясняется преимущественно первым годом жизни, а сама величина конечного роста — всеми годами жизни от рождения до момента измерения{514}.

Рис. 4. Средний рост мужчин в Европейской России, родившихся в 1861-1890 гг.

При анализе ростовых данных какой-нибудь отдельной когорты следует учитывать весь период жизни, от рождения до измерения роста, в том числе и возможность так называемого догоняющего развития роста, под влиянием которого в отдельных случаях дети могут компенсировать депривацию первых годов жизни и достичь длины тела, заложенной в их генах, в годы пубертатного скачка роста. И об этом я говорю на страницах книги, откуда “ведущий российский теоретик” и заимствовал сведения на этот счет{515}. Однако возможности наверстать упущенное имеют границы. Детский организм обладает способностью наверстывать упущенное и догонять ровесников, если трудный период не слишком продолжителен и появляются хорошие условия для физического развития. При тяжелой и долгой депривации наверстывающее развитие может оказаться недостаточным для полного восстановления траектории роста. Например, московские мальчики, имевшие в 1941 г. 11-16 лет, и девочки — 10-14 лет, не могли компенсировать военную депривацию, и их дефинитивный рост (уже в послевоенное время) оказался ниже роста сверстников, ее не испытавших. Те же, кому в 1941 г. было 3-5 лет, сумели благодаря наверстывающему развитию догнать ровесников{516}. Аналогичный процесс наблюдался у ленинградских детей{517}. “Наблюдения за корейскими и индийскими детьми, усыновленными “благополучными” американскими и шведскими семьями, показали: физическое развитие ребенка нормализуется, только если кардинальное улучшение питания происходит до трехлетнего возраста”, — констатирует известный российский биолог человека{518}.

Увеличение длины тела в 1901-1914 гг. нельзя объяснить так называемым догоняющим развитием еще и по той причине, что биостатус советских людей, соответственно и длина их тела, в 1921-1935 гг. подчинялись понижательной тенденции. В городе понижение прекратилось только с началом коллективизации, а в деревне — после ее окончания, к середине 1930-х гг. С 1911-1913 гг. по 1931-1935 гг. средняя длина тела мужчин понизилась со 169,1 см до 167,0 см[58] (рис. 5).

Измерения, выполненные московскими антропологами в 1975 гг., в которых оппонент ищет поддержку, на самом деле работают против него. Они свидетельствуют: средний рост по пятилетиям у 4043 мужчин, рожденных в 1916-1935 гг., из 18 областных городов Российской Федерации, оставался практически неизменным, незначительно варьируя вокруг отметки в 167 см при средней ошибке выборки 0,2 см (1916-1920 гг. — 167,1 см; 1921-1925 гг. — 167,4 см; 1926-1930 гг. — 167,3 см; 1931-1935 гг. -167,4 см){519},[59] (рис. 6). При этом выборки по отдельным годам и пятилетиям имели небольшую численность и не были стандартизированы.

Наконец, данные о массе тела новорожденных мальчиков в Москве за 1916-1935 гг. также показывают: биостатус как у детей, так и у их матерей в эти годы имел понижательную тенденцию{520},[60] (рис. 7).

Рис. 5. Изменение среднего роста мужского населения в 1906-1940 гг. (в годы рождения, см)

Рис. 6. Изменение среднего роста горожан мужского пола в 1911-1940 гг. (в годы рождения, см)

Рис. 7. Изменение средней массы тела новорожденных москвичей мужского пола в 1911-1940 гг. (в годы рождения, грамм)

В свое время были высказаны разные гипотезы о причинах существования повышательного секулярного тренда в изменении роста человека, например, предполагалось влияние ультрафиолетовой радиации или возрастания (под влиянием растущей географической мобильности) числа браков между людьми, принадлежащими к одной этно-генетической группе, но находившимися ранее в изоляции друг от друга (гипотеза гетерозиса)[61]. В настоящий момент достигнут консенсус относительно того, что факторы среды оказывают решающее воздействие на изменчивость среднего роста во времени и пространстве для больших социальных групп и популяций. Однако самое главное при решении нашей прикладной задачи состоит в следующем: какой бы ни была истинная причина секулярного тренда, улучшение жизненной среды (прежде всего питания) является необходимым условием для того, чтобы причина смогла проявить себя посредством увеличения длины тела{521}.

Таким образом, методические замечания оппонента являются несостоятельными, а “новая” методология анализа антропометрических данных, предлагаемая “ведущим российским теоретиком”, является доморощенной в точном смысле этого слова. Когда с подобной ревизией выступают люди, не сведущие в статистике, это можно списать на незнание, но когда ее предлагает кандидат физико-математических наук — возникают совсем иные предположения. На подобные шаги обычно решаются либо дилетанты, не знающие основ науки, которую они пытаются реформировать, либо от отчаяния, когда люди попадают в безвыходную ситуацию и терять им уже нечего.

5. Мальтузианское объяснение происхождения русских революций

С.Н. является агрессивным мальтузианцем — другие российские мальтузианцы вынуждены открещиваться от его крайностей, справедливо полагая: его экстремизм дискредитирует неомальтузианскую теорию в целом. По его мнению, социально-экономический кризис — это, прежде всего, демографический кризис, вызванный опережающим темпом роста числа жителей сравнительно с ресурсами[62]. Кризис приводит к социальной напряженности в обществе, к голоду, эпидемиям, войнам, массовым миграциям или революциям, восстанавливающим баланс между числом жителей и наличными ресурсами. Главная причина русских революций начала XX в. тоже состояла в экзистенциальном кризисе: крестьяне и рабочие буквально беднели, голодали и вымирали. Истоки кризиса восходят к первой половине XIX в. и связаны с быстрым ростом населения и стагнацией сельского хозяйства, основанного на подневольном труде. Кризис усугубился половинчатой реформой 1861 г., освободившей крепостных с недостаточными наделами и сохранившей феодальное землевладение помещиков. Помещики в погоне за прибылью вывозили свой хлеб за границу, обрекая крестьянство на голод и лишения, а политика государства этому способствовала. В сущности, именно “голодный” экспорт стал непосредственной причиной недопотребления и экзистенциального кризиса. Аграрное перенаселение, демографический взрыв и экологический кризис, полагает С.Н., не имели бы мальтузианского эффекта, если бы не экспорт зерна. В качестве аргументов в пользу существования кризиса приводятся традиционные аргументы — крестьянские волнения и недоимки, малоземелье и социальное расслоение, голодовки, болезни и стагнация сельского хозяйства. Таким путем современное мальтузианство соединяется с марксизмом{522}. В этом симбиозе есть непреодолимое противоречие. Если все беды России происходили от высокого, спонтанного и не регулируемого самим населением естественного прироста населения, то пережитки крепостничества, политика правительства и другие социально-экономические факторы не должны иметь того важного значения, которое им придается. Если дело в политике власти, не сумевшей обеспечить адекватное развитие сельского хозяйства, то высокие темпы естественного прироста не могли стать решающим фактором революции. Не случайно мальтузианцы и марксисты всегда являлись непримиримыми критиками друг друга.

Однако схема происхождения экзистенциального кризиса в позднеимперской России входит в противоречие с фактами — страна успешно развивалась во всех отношениях, а благосостояние ее населения повышалось. Более того, после отмены крепостного права произошло настоящее экономическое чудо. В 1861-1913 гг. темпы экономического развития были сопоставимы с европейскими, хотя немного отставали от американских. Национальный доход за 52 года увеличился в 3,8 раза, а на душу населения — в 1,6 раза. И это несмотря на огромный естественный прирост населения, о котором в настоящее время даже мечтать не приходится. Население империи (без Финляндии) увеличивалось за эти годы почти на 2 млн. ежегодно. Душевой прирост объема производства составлял 85 процентов от среднеевропейского. С 1880-х гг. темпы экономического роста стали выше не только среднеевропейских, ной “среднезападных”: валовой национальный доход увеличивался на 3,3% ежегодно — это даже на 0,1 больше, чем в СССР в 1929-1941 гг., и только на 0,2% меньше, чем в США, — стране с самыми высокими темпами развития в мире в то время{523}. Развивались все отрасли народного хозяйства, хотя и в разной степени. Наибольшие успехи наблюдались в промышленности. С 1881-1885 гг. по 1913 г. доля России в мировом промышленном производстве возросла с 3,4 до 5,3%. Однако и сельское хозяйство, несмотря на институциональные трудности, прогрессировало среднеевропейскими темпами.

Но главное чудо состояло в том, что при высоких темпах роста экономики и населения происходило существенное повышение благосостояния, другими словами, индустриализация сопровождалась повышением уровня жизни крестьянства и, значит, происходила не за его счет, как общепринято думать. На чем основывается такое заключение?

О повышении уровня жизни населения, в первую очередь крестьянства, свидетельствуют{524}:

(1) Увеличение с 0,171 до 0,308 — в 1,8 раза индекса развития человеческого потенциала, учитывающего (1) продолжительность жизни; (2) уровень образования (грамотность и процент учащихся среди детей школьного возраста); (3) валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения.

(2) Снижение налогового бремени и рост доходов.

(3) Рост с 1863 г. по 1906-1910 гг. расходов на алкоголь в 2,6 раза на душу населения.

(4) Повышение с 1885 по 1913 г. производства потребительских товаров и оборота внутренней торговли на душу населения в постоянных ценах — в 1,7 раза.

(5) Увеличение между 1886-1890 и 1911-1913 гг. количества зерна, оставляемого крестьянами для собственного потребления, на 34%.

(6) Рост с 1850-х по 1911-1913 гг. реальной поденной платы сельскохозяйственного рабочего в 3,8 раза, промышленных рабочих — в 1,4 раза.

(7) Уменьшение числа рабочих дней в году у крестьян со 135 в 1850-е гг. до 107 в 1902 г., у пролетариев числа рабочих часов с 2952 в 1850-е до 2570 в 1913 г.

(8) Массовая скупка земли крестьянами. За 1862-1910 гг. крестьяне купили 24,5 млн. десятин земли, заплатив за нее огромные деньги — 971 млн. руб., — это в 28 раз больше, чем все недоимки, накопившиеся за ними к 1910 г. (на 35 млн. руб.).

Вывод о повышении уровня жизни населения подтверждается также антропометрическими сведениями. Существенное и систематическое увеличение конечной (т. е. при достижении полной физической зрелости) длины тела мужчин за 1791-1915 гг. на 7,7 см (с 161,3 до 169,0) и веса за 1811-1915 гг. — на 7,4 кг (с 59,1 до 66,5) дает уверенность в том, что благосостояние крестьянства действительно повысилось. Индекс массы тела, показывающий уровень питания, на протяжении 1811-1915 гг. всегда соответствовал норме, а к концу изучаемого периода даже немного увеличился — с 21,8 до 23,3{525}. Все это могло произойти только при условии повышения благосостояния. Динамика длины тела имеет особое значение для мальтузианцев, принимающих во внимание, прежде всего, степень удовлетворения биологических потребностей человека, ибо рост отражает именно биологический статус человека. Следовательно, увеличение длины тела в пореформенной России выбивает почву из-под мальтузианской концепции происхождения революции 1917 г.

Повышение благосостояния населения доказывает несостоятельность концепции об экзистенциальном кризисе позднеимперской России и непригодность мальтузианской теории для объяснения русской революции 1917 г. Такой результат следовало ожидать: страна никогда не испытывала дефицита земли во всероссийском масштабе, следовательно, не могла попасть в мальтузианскую ловушку. Границы России были открыты; огромные пространства и постоянная колонизация обеспечивали потребности в сельскохозяйственных угодьях и, следовательно, в продовольствии. Число жителей, способных прокормиться на данной территории при распашке всех пригодных для обработки земель, при средней для данного периода урожайности и потреблении по минимальной возможной норме (так называемая емкость экологической ниши), никогда не достигало опасной черты. Даже в 1914 г. плотность населения на территории Российской империи без тундры, тайги и сухих степей Казахстана и Средней Азии составляла менее 16 человек на 1 кв. км, в то время как при трехпольной системе земледелия на 1 кв. км могло прокормиться от 18 до 40 человек{526}. Крестьяне использовали свою пахотную землю непроизводительно и расточительно. Расчеты показывают: в начале XX в. в Европейской России 40% крестьянской пашни находилось под паром, залежами и подсеками, в то время как в Германии — 5-6%. Если бы крестьяне долю пара довели до 10% пахотной площади, как это наблюдалось у многих землевладельцев, а также у крестьян Бессарабской и Таврической губерний, то их посевы увеличились бы на 29%, и проблема малоземелья надолго исчезла бы. Урожайность на надельных и частновладельческих землях различалась примерно на 20% в пользу последних{527}. При этом большой разницы в способах ведения хозяйства между крестьянами и землевладельцами не замечалось, вследствие чего повышение крестьянских урожаев на 20% представлялось вполне достижимой задачей без каких-либо чрезвычайных мер. Это увеличило бы крестьянские доходы на величину, большую, чем сумма всех прямых налогов с крестьян{528}.

Весьма существенно отметить: с середины XVI в. колонизация происходила в южном и восточном направлениях, вследствие чего центр населенности смещался на юго-восток, в те регионы, где естественное плодородие почвы выше и условия для сельскохозяйственного производства — лучше. Продвижение на юг уменьшало издержки производства и повышало производительность труда, которая в районах земледельческой колонизации была (благодаря более высокому естественному плодородию почвы) в 2-4 раза выше, чем в районах старого заселения. Можно даже сказать: прирост числа жителей стал благом для России. Именно он позволил освоить огромные территории и стать великой державой с точки зрения числа жителей, ресурсов, военной и экономической мощи. Без 35-кратного увеличения населения и 8-кратного — территории за 1550-1913 гг. Россия осталась бы небольшой и отсталой европейской страной, каковой она и являлась в действительности до XVI в.{529}

Коренной недостаток объяснения экзистенциального кризиса в пореформенной России, предлагаемого С.Н., состоит в том, что “голодный экспорт” хлеба противоречит фундаментальным экономическим законам рыночного хозяйства. Экономическая теория утверждает.

Во-первых, свободный рынок — лучший способ организации экономической деятельности; вмешательство правительства препятствует действию “невидимой руки” рынка координировать взаимодействие миллионов домашних хозяйств и фирм, естественному приспособлению цен к уровню спроса и предложения. Наибольший вред наносит контроль правительства за ценами.

Во-вторых, вмешательство правительства оправдано, если оно (а) ликвидирует препятствия для честной конкуренции (например, устраняет монополию), (б) принимает меры, чтобы один субъект рынка не наносил вреда другим (например, препятствует загрязнять окружающую среду), (в) обеспечивает более справедливое распределение экономических благ.

В-третьих, запрещение экспорта не могло увеличить потребление крестьян при неизменности их ресурсной базы. Товар продается тем, кто предлагает за него наиболее выгодную цену. В условиях рыночного хозяйства хлеб из внутренних регионов мог идти на экспорт только в том случае, если бы не находил спроса на внутреннем рынке по соответствующей цене. Если бы в России существовал неудовлетворенный спрос на хлеб, то внутренние цены поднялись бы выше мировых, и русский хлеб не шел бы за границу, а оставался в стране, поскольку речь идет о предмете первой необходимости, обладающем минимальной эластичностью потребления и спроса. На экспорт уходил лишь избыток хлеба, не находившего спроса на внутреннем рынке. К тому же, 81,9% прироста вывозных перевозок всех хлебных грузов в конце XIX — начале XX в. приходилось всего на семь степных губерний, имевших огромные избытки товарного хлеба, прежде всего ячменя и пшеницы, в то время как крестьянство потребляло преимущественно рожь. Ограничение экспорта зерновых привело бы не к росту потребления хлеба в центральных регионах России, а к снижению производства и ударило бы по благосостоянию жителей не только этих семи губерний, но и всего населения страны, так как экспорт действует с мультипликационным, или множительным, эффектом на доходы (подобно инвестициям и государственным расходам).

В-четвертых, уровень жизни определяется в решающей степени способностью страны производить товары и услуги, т. е. уровнем производительности труда. Контроль над ценами, в особенности при длительном их применении, имеет отрицательный эффект в социальной и экономической сфере, в частности сокращается производство и возникает теневая экономика{530}.

Нельзя забывать: в России на случай неурожая с конца XVIII в. существовала общегосударственная система продовольственной помощи, располагавшая огромными запасами хлеба. Она работала более или менее удовлетворительно, хотя иногда, в годы чрезвычайных неурожаев, давала сбои, как случилось, например, в 1891-1892 гг.{531} Кроме того, крестьянство получало от государства огромную финансовую помощь во время недородов. Всего за 1891-1912 гг. государственные расходы на продовольственную помощь крестьянам составили 488,1 млн. руб., из которых они возвратили лишь около половины (57%) долга.

Наконец, землепашцы расходовали огромные деньги на водку даже в голодные годы: жители (не только крестьяне) лишь 12 из 90 губерний России всего за два неурожайных года, 1905-1906 гг., выпили водки на 259,7 млн. руб. — сумму, превышающую стоимость почти всех кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов империи, вместе взятых, а также вооружений, уничтоженных и захваченных японцами в Порт-Артуре, при Цусиме, Ляояне, Мукдене и в других местах сражений{532}. В 1907-1913 гг. казна получала в среднем в год 772,7 млн. руб. дохода от казенной винной монополии — в 2,1 раза больше, чем все расходы на проведение Столыпинской аграрной реформы в эти годы, составившие 362,6 млн. руб.[63]

Таким образом, концепция “голодного экспорта” — это легенда, ставшая фальшивым аргументом С.Н. и других мальтузианцев, а вся схема происхождения экзистенциального кризиса в позднеимперской России находится в противоречии с фактами. По иронии судьбы, современные российские мальтузианцы, в отличие от своих предшественников, всегда бывших оппонентами марксистов, разделяют точку зрения последних на пореформенное развитие России и происхождение революций из системного кризиса. В пореформенное время вопреки мальтузианской схеме (согласно ей в эти годы происходила фаза “сжатия”, т. е. упадок) численность населения за счет естественного прироста увеличивалась, причем ускоряющимися темпами, питание являлось достаточным и улучшалось, ВВП и производство сельскохозяйственной продукции возрастали. Следует отметить: в стране начался демографический переход от традиционного к современному типу воспроизводства населения, благодаря чему рождаемость из стихийной превращалась в регулируемую, что навсегда избавляло людей от мальтузианской ловушки{533}.

В методологии науки признается: если теория расходится с фактами (результатами экспериментов) — она неверна. Соответственно и реанимируемая С. А. Нефедовым и другими мальтузианцами ленинская, по сути, концепция революции 1917 г., с точки зрения теоретической, методической и источниковедческой, также не выдерживает критики.

6. Мальтузианская концепция русской истории

Однако мальтузианская теория мало объясняет и в истории России более раннего времени — а “ведущий современный теоретик” замахнулся на объяснение российской истории со времени возникновения государства. Да что там русской истории — всемирной истории. Не будучи специалистом по всемирной истории, ограничусь анализом его книги “Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России: конец XV — начало XX века” (в поздней работе “История России: факторный анализ” текст, касающийся XV — начала XX в., почти полностью повторяется).

Методологические трудности, с которыми столкнулся С.Н. при анализе позднеимперской России, усугубляются отсутствием надежной эмпирической базы для периода до середины XIX в. Напомню: сколько-нибудь правдоподобные данные о численности населения России имеются только с 1646 г., а за предшествующий период мы располагаем весьма ориентировочными оценками, основанными на фрагментарных сведениях и сравнительно-исторических аналогиях. Оценки расходятся чрезвычайно сильно: Б. Ц. Урланис определяет численность населения на 1500 г. в 5,8 млн., на 1550 г. — 8 млн., на 1600 г. — 11,3 млн.{534}, А. И. Копанев — соответственно 6-7; 9-10 млн. и 11-12 млн.{535}, Я. Е. Водарский — и В. М. Кабузан — соответственно 5,6; 6,5 и 7 млн.{536}. Сведения о других показателях, стандартно используемых в структурно-демографическом анализе, — о ценах большого набора товаров и зарплате в форме динамических рядов, отсутствуют для X-XVII вв.; для XVIII — первой половины XIX в. имеются только по одному городу — Петербургу. Сведения о ренте и ценах на землю за XV-XVII вв. фрагментарны; они далеки от полноты и для XVIII — первой половины XIX в. “Ведущий теоретик” пытается справиться с источниковедческими трудностями весьма своеобразно — он конструирует историческую реальность в соответствии с постулатами структурно-демографической теории, будучи уверенным, что она объективно отражает действительность. Автор устанавливает следующую периодизацию:

1450-1500 гг. — период восстановления и роста

1501-1550 гг. — период сжатия

1560 — начало 1570-х гг. — 1-й экосоциальный кризис

1568-1571 гг. — демографическая катастрофа

1601-1603 гг. — 2-й экосоциальный кризис

XVII-XVIII вв. — период восстановления и колонизации

XIX в. — период сжатия, первые признаки с 1730-х гг.

Начало XX в. — тотальный кризис{537}

Для второй половины XV в., по утверждению С.Н., характерны малая плотность населения, изобилие свободных земель, высокая реальная заработная плата, низкая рента{538}. В доказательство приводятся следующие лапидарные сведения, которые привожу буквально: “Приезжавшие в Россию иностранцы писали о больших лесах и изобилии хлеба. “Вокруг города (Москвы. — С.Н.) большие леса, их ведь вообще много в этой стране, — отмечал Амброджо Контарини. — Край чрезвычайно богат всякими хлебными злаками”. “Значительную часть Московии занимает Герцинский лес, — записал Паоло Джовио со слов русских послов, — но он там и сям заселен, и повсюду в нем расположены строения. Вообще от продолжительной работы людей он стал уже гораздо реже”. Московский посол, повидавший многое грек Георгий Перкамото, рассказывал в 1486 г. в Милане, что “в этой стране есть громадное количество крупного и мелкого скота, что у них есть громадное количество зерна, так что в ряде мест из-за излишнего количества его собраны удивительные и поражающие запасы, <…> особенно в тех местах, которые удалены от моря, так как там нет никого, кто мог бы взять его и отправить в другое место””{539}. Мифологические, легендарные сведения принимаются за надежные.

Более того, С.Н. сокращает цитату из Перкамото таким образом, чтобы скрыть легендарность и сомнительность сообщенных им сведений. Вот полная выдержка, полужирным выделено пропущенное С.Н. при цитировании: “В этой стране имеется огромное количество скота крупного и мелкого, очень большие пастбища и в продаже много дешевого мяса, а также кур, есть большие реки и озера, производящие много хорошей рыбы, есть громадное изобилие зерна, так что в ряде мест из-за излишнего количества его собраны удивительные и поражающие запасы пшеницы и другого зерна, так как там нет никого, кто мог бы взять его и отправить в другое место”{540}. На территории Русского государства в 1486 г. не было еще больших пастбищ, так как южная и восточная граница проходила по линии Смоленск — Тула — Рязань — Хлынов — Пермь. Поэтому животноводство находилось на низком уровне; даже крупные землевладельцы в сколько-нибудь значительных размерах скот не разводили. Днепр, Западная Двина и Дон находились за пределами, а Волга только верховьем входила в состав государства. Несколько больших озер, находившихся на территории Новгородской республики, Москва захватила только в 1478 г. Пшеница выращивалась в небольших количествах, и пшеничный хлеб являлся деликатесом. В целом производство зерна лишь удовлетворяло потребности населения{541}. Таким образом, “много дешевого мяса, а также кур”, “много хорошей рыбы”, “удивительные и поражающие запасы пшеницы и другого зерна” — это все явные и сильные преувеличения, вполне естественные в устах московского посла, желавшего представить свою страну в наилучшем свете, но скрыть эти преувеличения при цитировании посла и тем самым, по сути, исказить источник не позволительно для человека, претендующего на статус профессионального историка.

С.Н. критиковал мои расчеты среднего дохода крестьян на 1877-1901 гг., полученного по результатам профессиональных бюджетных обследований 1717 хозяйств с 13,8 тыс. населения в 13 губерниях, на основании недостаточности 1717 бюджетов для надежного вывода. “Для репрезентативности бюджетных обследований в 1920-е гг., — указывал он, — считалось необходимым проведение порядка 16 тысяч описаний каждый год, причем распределение описываемых хозяйств соответствовало территориальному распределению населения”. Однако число наблюдений во всех его расчетах для XV-XVHI вв. не только не достигало 16 тыс., но было во много раз меньше, чем 1717, и нередко ограничивалось единицами. Например, в доказательство высокой зарплаты говорится: “В 1520-х гг. неквалифицированный поденщик в Москве получал 1,5 деньги в день, в переводе на рожь это составляет 9,6 кг зерна — это примерно соответствует уровню оплаты работников в Германии в 1490-1510-х годах, т. е. высокому уровню зарплаты”{542}. Приведенных сведений не только мало — одно неопределенное упоминание о зарплате, но и интерпретируются они некорректно. Зарплата в Москве приведена по сведениям иностранца С. Герберштейна в 1526 г., а перевод на зерно сделан по ценам в Новгороде в 1524 г. Между тем в Русском государстве в XVI в. не существовало единого рынка; движение цен в разных местностях отличалось асинхронностью; цены различались по уровню в 4-5 раз и быстро и резко изменялись по годам. Например, цены в московских деньгах за четверть (6 пуд.) в Новгороде в 1524 г. — 15, 1535 г. — 12 денег, в 1544 г. — 60, в 1551 г. — 32, в 1560 г. -36, в 1564-1565 гг. — 25, в 1571 г. — 63, в 1586 г. — 130 (за 1525-1534, 1536-1543, 1545-1550, 1552-1559, 1572-1585 гг. сведений нет){543}.

При расчете производства и потребления хлеба в XVI в. С.Н. берет весьма неопределенные данные о ренте и крестьянской пашне по центральным областям за 1490-1565 гг., об урожае — по Центральной России за вторую половину XVII в., о составе семьи — по северо-западным областям на рубеже XV-XVI вв. Причем, чтобы это установить мне, потребовалось самому обратиться к соответствующей литературе, поскольку автор не дает характеристики используемых данных. Да и ссылки его не всегда точны. В Торопецкой переписной книге 1540 г. “оброки были расписаны до мельчайших деталей”, — пишет он и ссылается на с. 49 книги Е. Н. Колычевой, где этих данных нет. Со ссылкой на “Аграрную историю” автор сообщает: “государственные налоги составляли лишь 2,5% дохода крестьянина”{544}, но и там этих сведений нет. Со ссылкой на Колычеву{545} автор говорит о нашествии татар в 1571 г.{546}, там этих сведений нет. “К XVI веку датские крестьяне были обращены в рабов”, — пишет автор{547}, но источник, на который он ссылается, говорит только о развитии крепостного права. Неверные ссылки, неточная информация, встречающиеся по всей книге, чрезвычайно затрудняют понимание текста.

В тех случаях, когда выводы историков не соответствуют представлениям С.Н., он их игнорирует, а приводимые ими сведения прямо искажает. Согласно выводам исследовательской группы А. Л. Шапиро для Северо-запада и Е. И. Колычевой для центральных районов, первая половина XVI в. являлось благоприятным периодом в истории крестьянства. Первые негативные явления замечены только в 1550-е гг.{548} С.Н. же относит первую половину XVI в. к фазе сжатия, которая характеризуется прекращением или замедлением роста продовольственного предложения при продолжающемся росте населения и в конечном итоге заканчивается продовольственным кризисом.

С.Н. утверждает: “в соответствии с положениями неомальтузианский теории уровень податей и повинностей в период после Смуты был очень низким, в несколько раз более низким, чем в другие эпохи”{549}. Почти все расчеты для доказательства этого тезиса делаются по данным Ю. А. Тихонова, но последний делает совсем другой вывод: “Возрастание средних размеров барщинных и оброчных повинностей, приходящихся на крестьянский двор, говорит о прогрессирующей тяжести владельческого тягла на протяжении XVII — первой четверти XVIII в. <…> Укрупнение крестьянского двора в помещичьих имениях не имело массового характера, так что увеличение дворовых норм тягла отражало реальные сдвиги в объеме феодальной эксплуатации”{550}.

С.Н. пишет: “Теория демографических циклов утверждает, что период восстановления должен характеризоваться не только низким уровнем ренты, но и сравнительно высоким уровнем жизни населения”{551}. Правильность позитивного прогноза для России XVII в. доказывает двумя расчетами. Первый он заимствует у Р. Хелли. По собранным последним сведениям (за более чем столетний период всего 940 записей о ценах на рожь и 88 записей — о зарплате), в среднем по России за 120 лет (1601-1720 гг.) (sic!), цена четверти ржи равна 60 коп., а средняя поденная плата работника за 90 лет, 1635-1725 гг., — 5 коп.{552} На основе этого делается вывод: на заработок можно было купить в течение столетия от 8,2 кг (если четверть весила 6 пуд.) до 10,9 кг хлеба (если четверть весила 8 пуд.) — Р. Хелли не оговаривает вес четверти. Подобный расчет, во-первых, статистически ненадежен и некорректен: он основан на небольшом числе данных о зарплате, если учитывать длительность периода, неравномерность распределения данных в отдельные десятилетия и большую территорию; нельзя объединять в одну группу данные о таких изменчивых показателях, как цены и зарплата, относящиеся к разным местностям за 90-120 лет, поскольку они резко колебались по местностям и по годам — в 3-5 раз (см. табл. 29).

Вычисление среднего уровня цен в такой ситуации равносильно определению средней температуры больных в большом госпитале за 100 лет. К тому же данные по годам и территории распределялись неравномерно. Например, по зарплате 63% сведений относились к олонецкому региону в 1669-1773 гг.{553} Во-вторых, расчет ничего не говорит о динамике. В силу этого Р. Хелли благоразумно воздерживается от каких-либо выводов об изменении зарплаты и цен, но С.Н. это не останавливает.

Второй расчет делает сам С.Н., основываясь лишь на 10 записях (sic!) о ценах ржи-овса и зарплате разного рода поденщиков в 1640-1650-е гг. и на 6 записях (sic!) за 1690-е гг., преимущественно в Москве и Подмосковье{554}. По этим данным получается: номинальная зарплата с середины по конец XVII в. понизилась на 10%, цены — на 33%, следовательно, реальная зарплата якобы выросла на 21%. Однако очевидно: 10 наблюдений для 20 лет, 1640-1650-е гг., и 6 наблюдений для 10 лет, 1690-е гг., — совершенно недостаточно для надежных выводов о динамике зарплаты и цен за целое столетие на огромной территории. Как свидетельствуют более представительные данные (около 900 наблюдений) о динамике цен в 15 крупных торговых центрах России, номинальные хлебные цены с 1640-х по 1690-е гг. понизились на 11% (см. табл. 29). В таком случае реальная зарплата во второй половине века не изменилась. Кроме того, динамика цен и зарплаты в отдельные периоды XVII в. отличалась разнонаправленностью: в 1611-1640 гг. хлебные цены понизились в 1,71 раза, в 1641-1670 гг. повысились в 2,1 раза, в 1671-1690 гг. понизились в 3,2 раза, в 1690-е гг. повысились в 1,14 раза. Наконец, в расчете С.Н. не принято во внимание существенное увеличение тяжести налогового бремени в 1620-1690-е гг.{555}, сводящее на нет рост зарплаты, если бы он имел место. Итак, у нас нет твердых оснований для заключения о повышении реальной зарплаты в XVII в. как главной тенденции XVII в.

Таблица 29{556}

Динамика розничных хлебных цен в России в 1601-1700 гг. (1701-1710 гг. = 100)

Годы Индекс
номинальных цен
Индекс цен
в серебре
1601-10 134 366
1611-20 191 390
1621-30 165 321
1631-40 147 209
1641-50 119 209
1651-57 106 287
1658-63 178 313
1664-70 245 431
1671-80 244 253
1681-90 77 136
1691-1700 107 155

По расчетам исследовательской группы А. Л. Шапиро, для XVII в. состояние источников не позволяет рассчитать динамику посевов, урожаев, цен, повинностей даже приблизительно и сделать определенный вывод о том, был ли превышен или хотя бы достигнут докризисный уровень жизни. Относительно центральных районов можно лишь сказать: размеры запашки на душу населения в течение 1630-1680 гг. не изменились{557}. Таким образом, имеющиеся данные не показывают ни устойчивого массового освоения новых (или ранее заброшенных) земель, ни увеличения предложения продовольствия, ни устойчивого понижения цен и повышения реальной заработной платы и благосостояния. Это не помешало С.Н. период после 1620-х и до начала XVIII в. отнести к фазе роста.

Сам С.Н., как правило, не работает непосредственно с источниками, а заимствует готовые данные у других, но часто делает это некорректно. Например, со ссылкой на Е. И. Колычеву сообщается о запустении пашни в центральных областях в 1560-е гг.: “в вотчинах Успенского монастыря заброшена треть деревень, в Кашинском и Старицком уездах — около половины”{558}. Однако у Колычевой приводятся данные по 17 другим монастырям и местностям, в которых доля заброшенных земель находится в интервале от 7,5% до 50%{559}. С.Н. берет цифры, близкие к максимальным, поскольку это соответствует его представлениям о масштабе кризиса. Далее он сообщает: “В 1570 г. вслед за голодом пришла чума. В современной историографии считается, что большие эпидемии не приходят сами по себе, что они являются следствием хронического недоедания и падения сопротивления организма”{560}. Однако чума — острое инфекционное заболевание, для России — импортное; заражение происходит через укус блох и контакт с зараженным животным, а также через воздух от больного человека независимо от сытости заражаемого{561}.

В другом месте С.Н. нужно доказать, что в конце XVI в. началась фаза восстановления, и он следующим образом доказывает якобы произошедшее снижение бремени повинностей: “В первой половине XVI века норма барщины составляла 1 десятину с выти в одном поле; в подавляющем большинстве случаев эта норма сохранилась вплоть до 90-х гг. Но количество дворов на выть за это время возросло в 2-3 раза — то есть объем барщины в расчете на двор значительно сократился”{562}. На самом деле в книге{563}, на которую ссылается С.Н., указывается на “безусловное увеличение норм барщины (1,5-2 дес. С выти) к концу XVI в.”, т. е. в 1,5-2 раза. А в монографии, на которую он опирается, говоря об увеличении числа дворов в выти, на самом деле утверждается иное: число дворов осталось примерно тем же — 2-3 двора на выть{564}.

Явления экономической, социальной и политической истории С.Н. искусственно привязывает к сконструированной им самим же периодизации. При этом не устанавливается, а конструируется наличие причинно-следственных (или просто функциональных связей) между этими явлениями и демографическими циклами. По сути демографическая, социальная, экономическая и политическая истории живут своей собственной жизнью, а когда интерпретируются в соответствии со структурно-демографической теорией, то просто искусственно втискиваются в прокрустово ложе схемы. Весьма существенно, что в XV — начале XX в. демографические циклы в смысле увеличения или уменьшения численности населения в России вообще не существовали: согласно наиболее правдоподобным из имеющихся сведений за 400 с лишним лет, число жителей постоянно увеличивалось: 1500 г. — 4,3 млн., середина XVI в. — 6,5 млн., конец XVI в. — 7,0; 1646 г. — 10,5; 1719 г. — 15,5; 1762 г. — 23,2; 1795 г. — 37,2; 1858 г. — 74; 1914 г. — 178 млн.{565}. В некоторые периоды уменьшался или увеличивался только прирост, а не сама численность населения. В отдельные годы эпидемий и войн, возможно, число жителей уменьшалось, но надежных сведений об этом нет. Например, для северо-западных и центральных областей в последней трети XVI в. зафиксирована убыль населения, однако в то же время зафиксирован наплыв населения в южные, колонизуемые районы{566}. Несостоятельность структурно-демографической концепции применительно к России XVI в. убедительно доказана Л.Г. Степановой{567}.

В аналогичном ключе сделаны разделы книги, посвященные XVIII-XIX вв. Выводы С.Н. не могут соединить все имеющиеся данные в непротиворечивую систему. Для этих двухсот лет было характерно быстрое увеличение численности населения: среднегодовой темп прироста составил в 1719-1795 гг. — 0,82%, в 1795-1857 гг. — 0,57%{568}, в 1861-1913 гг. — 1,61%, т. е. в 2 раза больше, чем в XVIII в., и в 2,8 раза выше, чем в первой половине XIX в.{569} По утверждению С.Н., в целом XVIII век относится к фазе восстановления, колонизации и роста{570} и, значит, согласно структурно-демографической концепции, является периодом повышения уровня жизни, снижения цен и ренты. В действительности благосостояние крестьянства и мещанства в этом столетии понижалось, цены и рента стремительно росли, реальная зарплата падала{571}. А в XIX — начале XX в. — по классификации С.Н., фазы сжатия и кризиса, вопреки теории и утверждениям С.Н., уровень жизни повышался, цены росли сравнительно медленно, реальная зарплата в первой половине и конце XIX — начале XX в. повышалась. XVIII-e столетие отмечено недопотреблением широких народных масс (о чем говорит уменьшение средней длины тела). Однако ухудшение питания не привело к сокращению населения, как следует из структурно-демографической теории, его численность продолжала расти. В XIX в. увеличение населения продолжилось ускоренными темпами, во второй половине XIX — начале XX в. темпы прироста почти утроились, но рост населения в течение столетия с лишним сопровождался повышением благосостояния. Таким образом, положение структурно-демографической концепции (согласно ему население увеличивается, когда реальная зарплата растет, а цены падают, и наоборот, население уменьшается, когда реальная зарплата падает, а цены растут{572}) в России не действовало: в XVI — начале XX в. число жителей систематически росло, а цены и зарплата изменялись разнонаправленно.

С.Н. не соглашается с моими расчетами, показывающими снижение бремени налогов в дореформенное время, ввиду: 1) отсутствия массовых данных об оброках в конце XVIII в., 2) преувеличения доходности крестьянства в конце XVIII в. (поскольку их земледельческий доход я получил делением всего урожая в губернии на число крестьянских душ).

Информации для расчета среднего оброка в конце XVIII в., заимствованной у И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова, действительно недостаточно. Но при корректном использовании даже этих сведений их вывод о повышении бремени повинностей к середине XIX в. оказался неверным.

Второе возражение справедливо только для барщинных крестьян. Но в моих расчетах речь идет об оброчной деревне, где помещики, как правило, не имели запашки. Поэтому общий сбор хлеба на душу населения достаточно правильно отражает обеспечение хлебом оброчных крестьян. Допустим далее, что мой расчет для 1780-х гг. преувеличивает доходы оброчных крестьян. Значит, их действительный доход на начальную дату в 1780-е гг. был меньше расчетного. Но если и при этих завышенных доходах в 1780-е гг. доходы крестьян к 1850-м гг. все равно увеличились, то тогда их положение тем более улучшилось в течение первой половины XIX в. Между прочим, П. Г. Рындзюнский и без всяких поправок не согласился с выводом И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова об обнищании крестьянства в дореформенное время. В пользу моего расчета, доказывающего повышение благосостояния крестьян, говорит и улучшение биостатуса населения в первой половине XIX в., как следует из данных о длине тела: с 1791-1795 по 1851-1855 гг. мужчины стали выше на 4,5 см (161,3 см против 165,8 см).

Можно легко увеличить число вольного обращения С.Н. с данными, их подгонки под схему структурно-демографической концепции, несоблюдения принципов статистического анализа и неточных ссылок. Но думаю, и приведенных примеров достаточно. Замечу только: с архивными источниками С.Н., по-видимому, вообще никогда не работал. В списке источников, якобы использованных к книге “Демографически-структурный анализ”, указано 7 (sic!) архивных дел. Из них на пять дел в тексте книги нет сносок. Два дела из Российского государственного исторического архива (на одно из них имеется ссылка в книге) С.Н. не мог видеть, так как не работал в этом архиве, и в листе использования этих дел нет его записи{573}.

Такую несостоятельную во всех отношениях книгу С.Н. защитил как докторскую диссертацию. Мало того, он набрался “смелости” упрекать М. А. Давыдова, опубликовавшего превосходные работы, в том числе две книги, основанные на огромной массе статистических, в том чисел архивных, источников, впервые вводимых в научный оборот, в том, что у него якобы недостаточно опубликованных работ для докторской степени и профессорского звания. Воистину “не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей…”.

Итак, проведенный мною анализ доказывает: ни классическая мальтузианская теория, ни ее новая версия в форме структурно-демографической концепции не применимы к российским реалиям. Ни та ни другая не отвечают принципиальным исходным условиям, постулируемым теорией для ее приложения: благодаря колонизации более плодородных земель емкость экологической ниши в России на протяжении XV-XX вв. постоянно увеличивалась, обгоняя рост населения.

Анализ С.Н. истории России более раннего времени, X-XV вв., еще более далек от критериев научного анализа. Он принимает мальтузианскую схему за истину в последней инстанции и заполняет ее отрывочными и специально подобранными им сведениями, ей соответствующими. Аналогичным образом — подгонкой данных под схему структурно-демографической концепции, он ведет и анализ всемирной истории. Его исторические труды являются полным подобием его “исторических поэм”: схематизм, помноженный на научные фантазии, предположения и спекуляции.

Таким образом, С.Н. как историк, на мой взгляд, стал жертвой принципа идеализации и маниакального желания найти математический закон истории (последний, как считают социальные ученые, в принципе не существует), с одной стороны, и склонности к научному фантазированию — с другой. Как метко заметил один блогер: “Все это густо замешено на марксизме-броделизме и “философии истории”, то есть поиске волшебного (философского) исторического камня, позволяющего разом объяснить всю человеческую историю. Этим камнем обычно бывает какой-нибудь нетривиальный параметр, который надо замерить, проверить и хронометрировать. Очень часто это что-нибудь из области вооружений — какое-нибудь изобретение и распространение стремени или арбалета. В общем, аналог популярных у нас в последние лет пятнадцать попыток объяснить историю двадцатого века успехами и ошибками в конструировании танков”{574}.

Однако это не означает, что структурно-демографическая или трехфакторная концепции вообще не имеют смысла и ничего не объясняют. Повторю: при определенных условиях (социум самодостаточен, изолирован, закрыт и все другие факторы, кроме численности населения и технологии, либо постоянны и потому могут быть игнорированы, либо малы по своему влиянию) эти концепции способствуют пониманию хода событий в древней истории, особенно в социумах, находящихся на первобытной стадии, помогают кое-что постигнуть и в истории традиционных доиндустриальных обществ до начала Нового времени. Но они не являются универсальными концепциями, своего рода общей теорией, объясняющей ход человеческой истории, как это тщится доказать “ведущий теоретик”. Теория Ньютона хорошо работает в макромире, но не объясняет микромир; аксиомы эвклидовой геометрии действуют для круга, а для эллипса адекватна геометрия Лобачевского и т. д. Отсюда не следует, что Ньютон или Эвклид не правы в принципе. К сожалению, исторические опусы С.Н. по истории России подрывают доверие к структурно-демографической и трехфакторной концепции. Как почти всегда случается — эпигонство хороших результатов не производит{575}.[64]

7. Блогер и пиарщик: записки из подполья

Как я уже отметил, четвертая ипостась С.Н. — блогер. Говоря интернетовским языком, он “заспамил” сеть своими постингами против меня и моих сторонников, скрывая свое имя под разными никами, или псевдонимами. У С.Н. есть в Интернете личный сайт{576} и страница на сайте “Соционаука”{577}. На своем сайте он завел две папки: в первую он старательно собирает всю критику, высказанную против меня в России и за рубежом, во вторую — положительные отзывы о своих работах. На эти папки мой оппонент постоянно ссылается, когда размещает свои посты в сети как аноним, создавая у пользователей сети впечатление: вот-де есть серьезный и объективный ресурс, созданный С.Н. Его деятельность в качестве блогера и пиарщика заслуживает внимания — коллеги должны знать, как можно продвигать свои работы и в короткие сроки достигать “выдающихся результатов”.

С.Н. — большой мастер мистификаций, имеющих целью поднять его престиж. Как я уже указывал, на своем сайте (по уверению С. А. Нефедова, “Сайт рекомендован Министерством образования и науки Российской Федерации для использования в системе среднего образования”, именно на нем размещены его “исторические поэмы”, о которых шла речь выше: http://www.histl.narod.ru (последнее посещение 30.01.2013) он приводит отзывы на свои учебники-поэмы.

Сайт С.Н. Нефёдова

Первый (“Книга Сергея Нефедова — это блестящая историческая поэма”) принадлежит якобы Л. Н. Гумилеву. Второй отзыв (“Сергей Нефедов не просто ученый историк. Он природный романист, которого критика ставит в один ряд с такими мастерами пера, как А. Дюма, М. Дрюон, В. Пикуль”) дал якобы С. Сокуров. Никаких пояснений и ссылок на отзывы не дается. Л. Н. Гумилева историкам представлять не надо. С. Сокуров, вероятно, — Сергей Анатольевич Сокуров — общественный деятель, публицист, поэт, беллетрист, член Союза писателей, автор 20 книг и собрания сочинений в 5 т. Автор исторических романов, один из них в стихах — “Историада, или Всемирная история в эпических поэмах”. С. А. Сокуров, как и С.Н., пришел в историографию со стороны — 30 лет работал геологом в поисковых экспедициях и проектных институтах, занимаясь при этом литературным трудом{578}. Как видим, С. А. Сокуров близкий С.Н. по духу, образу мышления и дарованию человек. Конгениальность, вероятно, и объясняет оценку трудов С.Н. прежде всего как “романов”. Источники отзывов на свои работы “природный романист” не указывает. Но озадачивает два обстоятельства: Л. Н. Гумилев в 1990 г. перенес инсульт и вплоть до своей смерти в июне 1992 г. в научной жизни участвовал очень мало{579}, “исторические поэмы” опубликованы в 1996 г. И какой-нибудь недоверчивый человек может подумать: отзыв Лев Николаевич прислал на каком-нибудь спиритическом сеансе. Не известно также, какие критики ставили С.Н. “в один ряд с такими мастерами пера, как А. Дюма, М. Дрюон, В. Пикуль”.

В этих “отзывах” слышится современная реклама, потерявшая стыд и всякую связь с рекламируемым товаром или услугой.

“Эта уникальная тушь удлинит Ваши ресницы на 70%”.

“Помните: ключ к Volvo — это ключ к сердцу Вашей избранницы”.

“Уникальный состав шампуня сделает Ваши волосы густыми и привлекательными и спасет от облысения”.

“Приходите на концерт певицы имярек, чей живой звук, незабываемый, проникновенный, исключительный голос пробуждает душу”.

Вот еще стандартные рекламные ходы. На сайте С.Н. помещена фотография, под ней надпись: “Сергей Нефедов (справа) среди учеников крупнейшего историка нашего времени Иммануила Валлерстайна (в центре с женой Беатрис). Второй справа — профессор Северо-Западного университета Чикаго Георгий Дерлугьян, слева — профессор Харьковского университета Александр Фисун”. Прочтя надпись, многие подумают: Нефедов — ученик “крупнейшего историка нашего времени”, что на самом деле не так. В предисловиях к своим трудам С.Н. благодарит за помощь известных ученых, с которыми лично не знаком и никогда не встречался, предполагая, по-видимому: читатель проникнется уважением к человеку, общающемуся с такими людьми. По этой же причине любит С.Н. печатать работы в соавторстве с известными авторами, и ради этого готов написать всю работу сам.

Все три “учебника”, размещенные в Интернете, начинаются с хвалебного предисловия, написанного акад. В. В. Алексеевым. Чтобы у читателя не возникало сомнения в подлинности, подпись ксерокопирована. С.Н. использует имя академика весьма эффективно. Большинство книг С.Н. публикуется под редакцией последнего, дочь академика иногда выступает их рецензентом, ряд статей выходит в соавторстве{580}. Академик явно продвигает, и весьма успешно, книги и статьи С.Н.

В Живом журнале “великий историк” создал Клуб Сергея Нефедова для обсуждения материалов с его сайта “Всемирная история” <http://histl.narod.ru>, где он разместил выбранные места из своей переписки с читателями (в большинстве случаев, правда, отзывы являются анонимным, так как не указывается даже электронный адрес корреспондента, что дает повод недоверчивому читателю для предположения, что некоторые из отзывов написаны самим С.Н.). Здесь С.Н. предстает в образе великого Профессионала, решающего глобальные проблемы истории человечества, продолжателя дела великих историков.

“Потрясающе! Впечатляет! Я очень рад что нашел такой интересный и стоящий ресурс как Ваш. Премного благодарен! Успехов и всех благ!!!” 6.05.2007. Анонимно.

“Спасибо Вам большое за столь интересные работы. Не все прочитала, еще в процессе, но уже в восторге”. Блогер olhanninen, 5.02.2008.

“Второй день подряд читаю на одном дыхании вашу историю древнего мира. Надо готовиться к экзаменам, а я не могу оторваться от книги”. Алексей, студент математического факультета. Анонимно. 9.06.2009.

“Я сейчас участвую в трех академических проектах, в одном из них — в качестве руководителя; проект огромный и дела там настолько сложны, что мне и выспаться нормально не удается; пришлось отказаться от поездок на конференции и от приглашения читать лекции в Китае”, — ответил “великий историк” 15.06.2010 анониму, предложившему ему сотрудничество.

“Вы действительно большой Профессионал”. 25.12.2012. Анонимно.

С.Н. регулярно редактирует в Википедии статью о себе, представляя себя крупной величиной в историографии: “Внес большой вклад в изучение неомальтузианских демографических циклов — циклов, в которых аграрное перенаселение приводит к социальным революциям, гражданским войнам и демографическим катастрофам. <…> С. А. Нефедовым в последнее время был сделан наиболее серьезный вклад в апробацию неомальтузианской теории на материале России и стран Востока. Продолжая работы Ф. Броделя, Э. Ле Руа Ладюри и Дж. Голдстоуна, С. А. Нефедову удалось показать, что демографические циклы были базовой характеристикой динамики всех сложных аграрных систем. <…> Дискуссия между С. А. Нефедовым и Б. Н. Мироновым о причинах русской революции вовлекла в свою орбиту многих ведущих историков и стала важной темой российских исторических журналов” (правда, не совсем ясно, как “дискуссия” “стала важной темой российских исторических журналов. — Б.М.). Примерно тот же текст в аннотациях на книги и на личном сайте, где он позиционирует себя как борца за истину, а Миронова как “ревизиониста”, утверждающего случайный характер революции 1917 г.: “Одним из важнейших событий в современной российской историографии стала дискуссия о причинах русской революции. Возглавляемые Б. Н. Мироновым историки-“ревизионисты” пытаются доказать, что уровень жизни населения в начале XX века был достаточно высоким и революция была случайностью. Их противники утверждают, что революция имела объективные причины, и главные из этих причин — это аграрное перенаселение, крестьянское малоземелье, бедность и недостаток пропитания”.

Но это лишь вершина айсберга, большая и невидимая его часть находится под водой, а точнее — в подполье Интернета. Оппонент ведет журнал в LiveJournal (Живой журнал — блог-платформа для ведения дневников, или блогов), где скрывается под псевдонимом viktor667. Там он действует как бесцеремонный и злонамеренный критик, пытающийся растоптать своих оппонентов, на которых он смотрит как на конкурентов и врагов. Любое положительное упоминание в Интернете моего имени или работы встречает возражения и критику. 25.01.2012 блогер raskol сообщил: “Б. Н. Миронов. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.) — теперь в сети”. Ему ответил блогер тр44: “Скачал. Эпохальный труд! Спасибо”. Но viktor667 не дремлет: “Напрасно Вы пропагандируете Миронова. Вот, посмотрите, что о нем думают его коллеги: http://riistl.narod.ru/Science/Part2.html” (это ссылка на досье, собранное Нефедовым. — Б.М.).

Даже простое упоминание моего имени сильно волнует оппонента. Блогер 0_stranger 13.05.2011 поместил в Живом журнале постинг “Увеличение роста и веса как маркеры прогресса”, где просто упомянул мою работу. В ответ 13.06.2011 viktor667 повесил свой постинг “Данные Миронова вызывают вопросы”: “Дело в том, что данные Миронова теперь ставятся под сомнение. С. А. Нефедов доказывает, что никакого увеличения роста в России в течение полувека перед революцией не было”. И ссылка на составленное им досье.

Он первым информирует публику о всех критических выступлениях в прессе против моих работ. Например, 18 декабря 2010 г. viktor667 поместил в сети постинг “Разгромная рецензия на книгу Миронова”: “В журнале “Вопросы истории”, 2010, № 10 опубликована рецензия проф. А. В. Островского на книгу Миронова. Выдержки опубликованы на сайте <http://histl.narod.ru/Science/Russia/Mironov/3.htm> (ссылка на составленное С.Н. на меня досье. — Б.М.). Островский пишет, что “рецензируемая книга представляет собой не попытку разобраться в предпосылках революционных потрясений начала XX в., а социальный заказ, имеющий целью придать научную видимость представлениям, будто накануне 1917 г. в России все обстояло благополучно””.

viktor667 ведет ожесточенную дискуссию со всеми, кто разделяет мою точку зрения, — у меня, как оказалось, в сети есть сторонники, и причем их больше, чем противников.

16 января 2011 г. viktor667 пишет блогеру makhov_a, который, как ему кажется, настроен против меня:

— Если Вам не нравится Миронов — то Вам сюда: <http:// histl. narod.ru/Science/Russia/Mironov/2.htm> <http://liistl.narod.ru/Science/ Russia/Mono/index.html> (ссылка на составленное С.Н. на меня досье. — Б.М.). Миронова жестко критикуют Нефедов и Островский.

— Я что, разве где-то писал о том, нравится мне Миронов или нет? Миронов — большой ученый, а эта его книга (имеется в виду книга “Социальная история”. — Б.М.) стала вехой в отечественной историографии, — ответил makhov_a.

— А Вы все-таки почитайте Островского, может быть, измените свое мнение. Уж слишком много у Миронова заведомых подтасовок, — настаивает viktor667.

viktor667 распускает слухи и прибегает к инсинуациям.

22 октября 2011 г. в постинге viktor667 пишет: “Это о дискуссии Нефедова и Миронова, которая потом перешла на страницы ведущих журналов и в которую включились многие историки. Наиболее подробная подборка вот здесь: <http://histl.narod.ru/Science/Part2.html>. А вот здесь, как мне кажется, Нефедов приводит решающие аргументы, доказывая несостоятельность трактовки Мироновым антропометрических данных: <http://histl.narod.ru/Science/Russia/Mironov/9.htm>. Эта статья опубликована в “Вопросах истории”, 2011, № 5”.

— Как же рецензенты книги Миронова такой фундаментальной ошибки не заметили? — удивился allemandl990.

— Обратите внимание: книга Миронова не рекомендована Ученым советом СПб. ин-та истории. Таким образом, непонятно, что же написали эти рецензенты. Но главное, по-видимому, в том, что в России нет специалистов по антропометрии. На Западе сразу разобрались с Мироновым. Почитайте Хока и Эллмана, — парировал viktor667.

Какие секреты, однако, знает блогер — мало кому известное решение Ученого совета СПбИИ (о нем речь идет в настоящей книге в главе “Рождение новой парадигмы”)! Но “забывает” о решении Ученого совета Института российской истории РАН, единогласно рекомендовавшего рукопись к печати, хотя это не является секретом — книга опубликована под грифом Института российской истории. Вспоминает и о возражениях Хока и Эллмана 10-13-летней давности, не упоминая о том, что мои антропометрические статьи опубликованы в ведущих западных журналах, а мои доклады звучали и встретили одобрение на международных антропометрических конференциях.

18.12.2010 между блогерами crusoe и viktor667 состоялась беседа, в ходе которой последний пытается безосновательно бросить тень на мою книгу “Хлебные цены”.

— Эта книга (“Хлебные цены”. — Б.М.), прежде всего, замечательный сборник данных о хлебных ценах, т. е. коллекция материала, необходимого для историка любых взглядов, — пишет crusoe.

— Я тоже использовал данные Миронова о ценах, пока не обнаружил, что они противоречат данным официальных изданий, например “Свода статистических сведений по сельскому хозяйству России”, — отвечает viktor667.

— Сильные расхождения? С чем связаны — альтернативные источники, небрежность?

— Величина расхождения бывает до 20%. А с чем связано — я не знаю, для этого нужно разбираться в методике Миронова, а она в книге изложена не очень ясно.

Между тем, в книге источникам и методике посвящена специальная глава, где подробно и вполне ясно (для внимательного читателя, конечно) объясняются причины расхождения показаний разных источников о ценах{581}.

Меня сильно заинтересовала деятельность анонима, и я решил “вычислить” его настоящее имя.

Во-первых, оказалось: аноним, как следует из его IP и как сообщается в его журнале, — историк, занимается Первой мировой войной и живет в Екатеринбурге. Нефедов живет в Екатеринбурге, занимается Первой мировой войной; и у меня нет в этом городе других непримиримых оппонентов. Журнал создан 28.11.2010, и дата — не случайна. За пять дней до этого М. А. Давыдов выступил с публичной лекцией “Проблема “голодного экспорта” в истории России” на Полит.ру с острой и убедительной критикой С.Н.

Во-вторых, аноним в курсе всех деталей и перипетий моих дискуссий с разными авторами и особенно с С.Н. Все нюансы, включая даже страницы, на которых находятся те или иные данные из статей участников дискуссии, может знать сам ее участник. Как я выше упомянул, С.Н. завел на меня досье на своем сайте и внимательно следит за ходом дискуссии.

19.01.2011 за пару недель до выхода очередного номера журнала “Российская история”, где была опубликована очередная статья С.Н. против меня, viktor667 сообщил в сети: “В ближайшее время ожидается продолжение дискуссии в журнале “Российская история”, 2011, № 1”.

Кто, кроме автора и редактора журнала, мог знать о выходе этой статьи?!

В постинге от 20 января 2011 г. viktor667 пишет faf2000: “Так Вы не спрашивали Миронова, почему он в пяти местах пишет, что норма потребления в пищу 287 кг, а Вам тайно сообщает, что ему давно было известно: на самом деле, она составляет не 287, а 237 кг? Вы утверждаете, что Вы небуйнопомешанный, но, тем не менее, настаиваете, что 18 кг расхода на фураж — это всего лишь опечатка. Представляете, вместо “Норма корма для птицы и сдачи в запасные хлебные магазины” бессовестные типографы напечатали: “Норма фуража”. И в соседней графе вместо “Норма зерна и фуража на едока” напечатали: “Норма зерна на едока”. Ай-яй-яй! Значит, типографы — диверсанты! Или Вы все-таки “буйно…”? Но допустим, что “не буйно…”, будем надеяться на лучшее. Раз Вы “не буйно…” и друг Миронова, то должны быть в курсе его дискуссии с Нефедовым. И раз так, то должны знать, что Нефедов еще два года назад на “Клиодинамике” писал Миронову, что 18 кг на фураж — это ошибка. А Миронов в сборнике “О причинах русской революции” (с. 123) отвечал Нефедову, что у него, Миронова, все правильно, что 18 кг — это еще много для расходов на фураж. Вы должны знать, что 18 кг — это не опечатка. И вот теперь Миронов признает, что это ошибка. Он не пишет, что это опечатка, — он просто исправляет. Что это значит? Это значит, что “крупнейший специалист” в “фундаментальном труде” сделал грубейшую ошибку, занизив потребление фуража в 6 раз! И попутно сделал другую ошибку, завысив норму потребления в пищу на 20%. И вот теперь встает естественный вопрос об уровне квалификации этого “крупнейшего специалиста” и об адекватности его “фундаментального труда”. Я уж не говорю о неадекватности нашего “небуйнопомешанного” — с ним все ясно”.

Не представляю, кто, кроме С.Н. и, может быть, В.А. Островского, может знать эти детали. Но Островский, насколько мне известно, в рядах блогеров не состоит.

viktor667 во всех деталях знаком и с выступлениями М. А. Давыдова против расчетов С.Н.: “А вот тут Нефедов несет Давыдова по кочкам: <http://cliodynamics.ra/index.php?option=com_content&task=view&id== 180&Itemid=76> <http://cliodynamics.ru/index.php?option=com_con-tent&task=view&id=203&Itemid=76>. Вообще-то это спор специалистов, и надо вникать. Но обращает внимание то, что теперешние утверждения Давыдова в корне противоречат тому, что он говорил в 2003 году на защите своей диссертации. Это бывает, взгляды часто меняются, когда меняются источники финансирования”, — сообщил он 25 декабря 2010 г. в сети.

Кто же, кроме С.Н., может так внимательно следить за научной эволюцией Давыдова с 2003 г.?

Вот любопытный диалог на тему Нефедов — Давыдов. Блогеру afanorizm, сославшемуся на статьи Давыдова, viktor667 ответил:

— Все эти издания ВАКом не учитываются — и, надо думать, на то есть причины. Да что говорить о докторе и профессоре, который за столько лет не смог написать ни одной статьи в авторитетном издании. Вот у Вас как минимум семь статей. А у него — ничего (или практически ничего).

— А почему Вы так уверены в том, что Давыдов именно “не смог”, а не “не захотел” или “не заморачивался”? Есть какие-то доказательства “неможения”? И самое главное — как факт отсутствия публикаций в ВАКовских изданиях опровергает представленные им данные? Здесь тот случай, когда надо спорить с информацией, а не заниматься поношением того, кто эту информацию обнародовал. А то смотрится как “опровергнуть не могу, зато грязью оболью”, — резонно ответил afanorizm.

Мое подозрение о тождественности viktor667 и Нефедова поддержал один из блогеров goranflo, имевший 3 ноября 2011 г. следующий диалог с viktor667.

— Смешно, когда в качестве аргумента в защиту точки зрения ученого приводят его собственную книгу, — заметил goranflo.

— Отчего же — Вы же не читали и не знаете, о чем речь. Там о рыцарях на колесницах тоже написано, — ответил viktor667.

— Вас в миру случайно не Сергей Нефедов зовут? — спросил тогда goranflo.

— Ну… Это Вы о себе возомнили. Скромнее надо быть, — в замешательстве ответил viktor667.

В-третьих, у анонима есть мотив для ведения против меня информационной войны в сети.

В-четвертых, из всех моих оппонентов только С.Н. активно использует Интернет. А ход дискуссии в Живом журнале показывает: vik-tor667 является умелым и опытным блогером и даже пользуется интернетовским сленгом.

Наконец, я обнаружил прямые текстовые совпадения в опубликованных работах С.Н. и в постингах, принадлежащих viktor667. 22 января 2011 г. в Живом журнале он разместил постинг “Миронов сотрудничал с “отцом холодной войны””: “Один из апостолов “холодной войны”, Джордж Кеннан, в 1967 г. призвал западных историков показать позитивные черты и достижения царского самодержавия. В 1974 году был основан “Институт Кеннана”, занимавшийся разработкой этой темы. В 1990-х годах Миронов получал гранты Института Кеннана. Наверное, и сейчас получает — вместе со своим слугой Давыдовым. А что до Ваших грязных выдумок про Нефедова — надеюсь, он Вам сам ответит. Хотя бить интернетовских вшей — не его занятие”.

Пять месяцев спустя в журнале “Вопросы истории” С.Н. написал в своей статье: “В 1970-х же годах ситуация изменилась: в англо-американской историографии русской революции появилось “ревизионистское” направление. Миронов умалчивает об обстоятельствах появления этого направления, но они хорошо известны. В 1967 г. один из апостолов “холодной войны”, Дж. Кеннан (по образованию историк-русист), призвал западных историков показать достижения царского самодержавия, успехи российской экономики и случайный характер революции. В 1974 г. был основан так называемый “Институт Кеннана” (Kennan Institute for advanced Russian studies), который организовал работы в соответствующем направлении. Гранты “Института Кеннана” получали многие видные историки-Уревизионисты”, например, П. Грегори, Д. Филд, П. Гатрелл. В своих работах эти исследователи старались показать, что российская аграрная экономика находилась на пути поступательного развития и уровень потребления народных масс увеличивался. <…> Таковы результаты политизации американской русистики. Остается добавить, что это именно те результаты, но которые часто ссылается Миронов, чрезвычайно высоко оценивающий работы Грегори. Это не удивительно: в идейном отношении Миронов фактически принадлежит к “ревизионистской” школе, он сотрудничал с ее крупнейшими представителями и долгое время работал в США по грантам “Института Кеннана””{582}.

20 января 2011 г. viktor667 пишет: “Нефедов еще два года назад на “Клиодинамике” писал Миронову, что 18 кг на фураж — это ошибка. А Миронов в сборнике “О причинах русской революции” (с. 123) отвечал Нефедову, что у него, Миронова, все правильно, что 18 кг — это еще много для расходов на фураж. Вы должны знать, что 18 кг — это не опечатка”.

Пять месяцев спустя в журнале “Вопросы истории” С.Н. пишет: “Напрасно Миронов настаивает, что это всего лишь опечатка, — таких “опечаток” не бывает. Да и в другой работе Миронова опубликована таблица, идентичная названной и содержащая те же “опечатки”. Более того, в другой статье в ответ на критику он доказывает, что в его расчетах все правильно, что, вводя норму в 18 кг, он даже преувеличивает расходы зерна на фураж (“О причинах русской революции” (с. 123)”{583}.

Почему С.Н. нужно скрываться в Интернете под псевдонимом? Возможностей заниматься инсинуациями неизмеримо больше: можно не стесняться в выражениях и сказать то, что хочется, но неприлично под своим именем.

Нефедов-у1кгог667 распускает в сети слухи, что я и М. А. Давыдов — наймиты американского империализма: “Хотел бы я получить информацию по грантам Миронова и Давыдова. Это намного бы облегчило ведение подобных дискуссий”, — пишет он 21.01.2011. В постинге “Все-таки, проясним ситуацию” от 22 января 2011 г. заявил блогеру af2000, за которым, по его предположению, скрывается Давыдов: “Я — русский патриот, и мне не нравятся те, кто извращает историю России, работая за американские фанты, — такие, как Вы. Это Вы, работающие за деньги, ищете всюду личную заинтересованность. Вам никогда не понять, что люди могут работать из других соображений. Вы и лжете за деньги. Зачем иначе Вам лгать и с пеной у рта защищать “опечатку” Миронова? Вы — штатный защитник Миронова в прессе и в Интернете и находитесь на его содержании. Я видел Ваши выступления на многих сайтах, и поскольку я не могу терпеть ложь, то я иногда защищаю Вашего врага — Нефедова. Он, конечно, тоже не патриот, но в данном случае, прав он, а не Вы с Мироновым. а интересно, чего это Вы на него так взъелись? Тоже, видать, личный интерес. Это когда он написал, что у Давыдова (то есть у Вас) нет Ваковских работ? Читал я эту дискуссию. Какие уж тут секреты — все вывешено в сети, и все студенты смеются. Но вернемся к теме. Дорогой “небуйнопомешанный”, Вы так и не ответили на вопрос, зачем Вы лжете в вопросе о норме потребления. В Вашем случае ответ напрашивается сам собой — за деньги?”

Блогер allemandl990 поинтересовался 22.06.2011:

— Вы не знаете, западные антропометры отреагировали на книгу Миронова как-то?

— Да, статья Хока: <http://histl.narod.ru/Science/Russia/Mironov/ 5.htm (это досье Нефедова на меня. — Б.М.), — ответил Нефедов-vik-tor667, сославшись на мою дискуссию со Ст. Хоком на страницах “Slavic Review” в 1999 г., в то время как книга опубликована в 2010 г., т. е. на 11 лет позже.

Можно заниматься самовосхвалением и рекламировать свои работы. 28.11.2010 Нефедов-У1кгог667 рекламирует свою книгу: “Вот монография С. А. Нефедова, где эта тема излагается очень подробно: http://histl. narod.ru/Science/Russia/Itogi/l.htm”, а 29.11.2010 свою статью: “Есть интересная статья известного историка С. А. Нефедова о Февральской революции http://histl.narod.ru/Science/Russia/Fevrl917.htm”.

Блогер М. Костенко (vopros21) 14 марта 2011 г. в постинге “Наш менталитет”: написал:

— Известный российский историк Борис Миронов в интервью “Эксперту” обратил внимание на то, как по-разному отнеслось немецкое и русское крестьянство к введению продразвёрстки своими государствами еще во время Первой мировой войны. Немецкий крестьянин напрягся и повез сдавать то, что требовало государство, а русский тут же резко сократил посевы, чтобы ничего не сдавать.

— Есть статья известного историка Нефедова, объясняющая, почему крестьяне не хотели сдавать зерно царю <http://histl.narod.ru/ Science/Russia/Fevrl917.htm>. А о Миронове см.: http://histl.narod.ru/ Science/Part2.html (ссылка на досье. — Б.М.), — ответил 17 апреля 2011 г. Нефедов-viktor667 в постинге “Дополнительная информация”.

27.03.2011 блогер bigstonedragon посетовал после знакомства в журнале “Эксперт” с материалом о Ф. Броделе, где шла речь о демографических циклах:

— Эх, и почему я раньше Броделя не читал?

— Это не только Бродель, но и Нефедов. У Нефедова обо всем этом подробнее, чем у Броделя. См.: http://histl.narod.ru/, — тут же ему ответил Нефедов-viktor667.

3.09.2011 У1к1ог667-Нефедов инфромирует блогера vlad_nick и заодно всю сеть: “А с Турчиным у Нефедова книга вышла в Принстоне — это такая деревенька за морем, мобуть слыхал. Почитай, если разбираешь аглицкие буковки. <…> Джек Голдстоун на обложке той книжки Турчина и Нефедова пишет: “I am impressed and delighted by the breadth, rigor, creativity, originality, and power of this book. The graphs present the data in a fashion that will be clear to any audience, and the text is straightforward and persuasive. This book carries the study of historical dynamics to a whole new level” (Jack A. Goldstone, George Mason University)”.

В сети можно найти союзников, получить справку, проверить свои предположения и идеи. Например, в Интернете viktor667-Нефедов познакомился с блогером ghj1, занимающимся антропометрией. Похоже, они сошлись на антипатии к демократии. По мнению ghj1, Миронов — “гуманитарий, демократ, приятель Вишневского (имеется в виду известный российский демограф А.Г. Вишневский. — Б.М.) и пр. пр. пр. <…> Исходя из кое-каких моих исследований интернет-дискуссий, не менее 85% существ, исповедующих демократические или либеральные взгляды, лжецы и дураки. Разумеется, в статьях и отчетах я так не пишу — но по сути именно так. Еще 13% или то, или другое; и только 2% вменяемых граждан, просто без пафоса сознающиеся в своей вере, которая не требует логических доказательств”{584}. viktor667-Нефедов снабдил ghj1 сканером таблиц из моей книги и обратился к нему с вопросом: “На какие точки бить Миронова?” Состоялась интересная беседа.

— Берем мироновскую антропометрию и считаем (см., например, мою серию). У Миронова как раз хреновая обработка, вот и надо, взяв его данные, показать, как он ошибался, — советует ghj1.

— Ваша серия — это файл миронов рост.rar в 182 Мб? Непросто считать… А что там внутри? Да и как это обработать — надо быть математиком. Миронов и спекулирует на методе наибольшего правдоподобия, в надежде, что его никто не сможет проверить. А вот если бы кто-нибудь проверил — это был бы скандал на весь мир. И историки были бы тому человеку по гроб благодарны. А то Миронов для многих — такая же напасть, как Фоменко, — жалуется viktor667-Нефедов.

— Но для дискуссии достаточно просто Миронова его же обработанными данными прибить. А антропометрия — это вещь, — заключает ghj1.

ghj1 дал Нефедову-viktor667 много других справок: как оценить влияние медицины и энергозатрат на рост человека, чем могут объясняться различия в росте горожан и крестьян, на каких сайтах искать антропометрические данные и др.{585}

Знакомство с журналом Нефедова-viktor667 убеждает: блогер, помимо других несомненных талантов, еще и большой артист: он может играть разные роли — патриота, большого ученого, “интернетовской вши”, сплетника, инсинуатора, респектабельного джентльмена. И так вживается в новую роль, что даже начинает говорить на другом языке.

— Ну вот неграмотные — сразу в матюги пускаются. Я ить культурно посоветовал просветиться, прежде чем словеса писать незнамо какие, да с ошибками”, — ответил он 9.03.2011 блогеру vlad_nick.

— Пшел вон, хам, — ответил собеседник.

— Да-а, пустое дело Владимиру Николаевичу что-то толковать, он только два слова на три буквы знает. А тож, в великие историки метит, — завершил, не смущаясь, приятную беседу viktor667-Нефедов[65].

Предполагаю: в Живом журнале С.Н. иногда выступает и под другими “никами”, чтобы создавать впечатление, что его поддерживают другие блогеры, т. е. общественное мнение сети. 23 января 2011 блогер fat2000 обнаружил, что Нефедов-viktor667 выступает также и под “никем” histstd, и объявил:

— Поздравляю Вас с созданием сегодня нового журнала! Для создания видимости нефедовской массовки — самое то.

— Да, я создал его, чтобы иметь возможность сделать комментарий. Но общаться с хамами я не собираюсь, — признался viktor667-Нефедов.

Итоги

С. Н. Нефедов, будучи мальтузианцем, а не марксистом, объективно защищает устаревшие марксистско-ленинские концепции истории России и русских революций начала XX в. Главный порок его ошибочных построений состоит в том, что он исходит не из фактов, а из неомальтузианской структурно-демографической теории и под нее подгоняет факты. Согласно ей, революции, как правило, происходят на завершающей фазе демографического цикла, во время так называемого “сжатия”, для которого характерны аграрное перенаселение, крестьянское малоземелье, бедность и недостаток пропитания, а государство переживает тяжелый кризис. Если в России в начале XVII в. произошла так называемая смута, значит, ей должен предшествовать экосоциальный кризис; если в 1917 г. произошла революция, потом гражданская война, а вслед за ней возникла социалистическая империя, полагает С.Н., значит, революции должен предшествовать тяжелый экзистенциональный кризис — ведь именно так утверждает теория. И он ищет признаки этого кризиса. А кто ищет, тот всегда найдет. Да и сделать это легко: почти 100 лет тысячи советских историков настойчиво искали данные, доказывающие наличие системного кризиса в позднеимперской России, и собрали-таки обширную коллекцию сведений.

Поскольку, однако, эта коллекция создавалась под готовую схему, для доказательства марксистско-ленинской теории революции, то собирались преимущественно данные, подтверждающие, как казалось, схему, а те, которые не укладывались в нее, либо игнорировались, либо получали соответствующую обработку, чтобы этой схеме соответствовать. Современная эпистемология твердо установила: “чистых” фактов нет — все они результат интерпретации. Рост косвенных налогов в пореформенной России можно интерпретировать двояким способом — и как увеличение налогового бремени, и как показатель повышения благосостояния. Недоимки могут указывать как на переобремененность налогами, так и на желание от них уклониться. Отходничество может свидетельствовать как об аграрном перенаселении или низком уровне доходов в деревне, так и о стремлении к диверсификации доходов, о возрастающей мобильности крестьянства, ищущего новые выгодные условия приложения своего труда; переселения — как показатель перенаселения и как поиск лучших условий жизни. Малоземелье можно трактовать и как признак аграрного перенаселения, и как указание на агротехническую отсталость. Все зависит от того, в какой парадигме “факты” рассматриваются и как их интерпретировать.

Крепкий профессионал почти всегда имеет гипотезу, придерживается какой-то теории и методологии, но он верифицирует гипотезу, а не подгоняет под нее данные. С.Н., как мы видели, пошел второй дорогой. Уже в первых своих работах-романах, когда он работал как дилетант, забредший в историю из-за любви к искусству, он, как математик, избрал этот дедуктивный метод анализа от общего к частному и неуклонно ему следовал. Идти этой дорогой, проторенной советской историографией, нетрудно, так как подбирать или, в случае необходимости, подгонять данные под готовую схему намного легче, чем смотреть на них свежим взглядом, — это ведь как собирать дома из кубиков по готовому проекту (кубиков-то предшественники изготовили много). Многие историки, особенно старшего поколения, до сих пор верят в системный кризис Российской империи, даже если они перестали или никогда не являлись марксистами, и оказывают С.Н. поддержку. Под их прикрытием он и пытается сделать карьеру в историографии, оставаясь, по сути, любителем. Его дилетантизм проявляется не только в плохом знании фактической стороны, в грубых и многочисленных ошибках и просчетах, но и в том, что, во-первых, он придерживается неадекватной при изучении исторического процесса методологии; во-вторых, в массовом порядке использует вымысел, компенсируя им недостаток сведений, т. е. в научном исследовании действует как “природный романист”, не понимая несовместимости науки и фантазии; в-третьих, не сознает порочности такого подхода и не понимает свои просчеты. При этом С.Н., к сожалению, не смог проявить главного преимущества дилетанта — свежести взгляда на проблему, так как сразу попал в объятия мальтузианских и советских стереотипов. Зато издержки любительства налицо и в работах, и в его критике, которая по существу касается только одной 6-й из 12 глав книги, да и в ней затрагивается преимущественно вопрос о точности сельскохозяйственной статистики и расходе зерновых на фураж. В то время как у меня построена система доказательств, проблема уровня жизни проанализирована комплексно и системно — рассмотрены, кроме антропометрических показателей (рост, вес, становая сила), производство продовольствия и его потребление, цены и зарплата, доходы, налогообложение и недоимки, банковские вклады, демографические процессы, воинский брак и здоровье, динамика валового внутреннего продукта, а также такие важные для темы вопросы, как представления современников о благосостоянии населения и дискурс о пауперизации в российской общественной мысли.

Во время дискуссии, опубликованной в сборнике “О причинах Русской революции”, я доказал, и участники дискуссии меня поддержали: демографических циклов, якобы обнаруженных С.Н. в России в XV — начале XX в., не существовало; в большинстве случаев его аргументы недостаточны или несостоятельны; Россия того времени не соответствовала ограничениям, которые имеет структурно-демографическая концепция для своего применения. Страна не испытывала дефицита ресурсов, в том числе земли. С.Н. ответил просто смехотворным возражением — отдельные черноземные губернии испытывали малоземелье в пореформенное время. Это при том, что миллионы гектаров плодородной земли имелись в Сибири, куда правительство организовало переселение всех желающих. С.Н. не реагирует на ошибки, обнаруженные в его расчетах и построениях мною, а также и Л. Е. Грининым, М. А. Давыдовым, П. В. Турчиным, С. В. Цирелем{586}. Вместо трезвого анализа своих просчетов он буквально вцепился в опечатку о зерне, шедшем на фураж скоту, раздув пустяк до геркулесовых столпов. Здесь он использовал хорошо известный пиар-ход, называемый “создание события большого масштаба”, когда значение небольшого события чрезмерно раздувается либо намеренно создается “большое” событие, с целью дискредитировать конкурента, повысить свой статус, привлечь внимание к тем или иным людям и событиям. Превратив опечатку в две ошибки (Миронов-де намеренно занизил норму потребления фуража и тем самым завысил норму потребления хлеба населением), С.Н. попытался создать большой скандал с целью привлечь внимание к себе как борцу за истину, бросить тень на все мои расчеты — по принципу, если в одном месте ошибка, то и другие расчеты неверны, и таким образом дискредитировать мою точку зрения. Однако если оппонент действительно не понимает, что данная опечатка (как и другие опечатки, имеющиеся в книге) не повлияла на результат расчета хлебного баланса[66] и на общие выводы, то он в глазах серьезного профессионала выглядит дилетантом, а его пиар-ходы кажутся наивными и смешными, так как со всей очевидностью обнаруживают его предвзятость и недобросовестность.

Может ли серьезный профессионал браться за изучение истории от сотворения человека до сегодняшнего дня и может ли он сколько-нибудь серьезно разбираться в исторических фактах, относящихся к истории разных цивилизаций и десятков стран за несколько тысяч лет? Очень сомневаюсь. По крайней мере, до сих пор в историографии таких примеров не встречалось, если не считать А. Тойнби и Л. Н. Гумилева. Но и к их трудам у историков, мягко говоря, много вопросов. Кроме того, они являлись настоящими профессионалами, с младых лет занимавшихся историей.

Не добившись преимущества в честном научном споре, С.Н. обратился к помощи Интернета. В принципе в этом нет ничего дурного. Пропагандировать свои идеи полезно и даже нужно. Однако не любыми средствами. Использовать в науке черный пиар, да еще анонимно, против коллег, даже если они являются соперниками и конкурентами, — говоря очень мягко, некрасиво и не делает чести. Между тем записки из подполья, в которых он обрушивает на своих оппонентов поток инсинуаций, свидетельствуют именно об использовании черного пиара. Пиар-кампании С.Н. строит на традиционных приемах{587}: он конструирует положительный образ “победителя” Нефедова и отрицательный образ “проигравшего” Миронова, чтобы первого поднять, а второго опустить; создает видимость своей известности и значимости ради повышения престижа (Нефедова уважают, поддерживают, им восхищаются; он стоит “в одном ряду с такими мастерами пера как А. Дюма, М. Дрюон, В. Пикуль”, до которых ему на самом деле дальше, чем до самой далекой звезды); изобретает конфликты с целью дискредитации оппонента (например, С.М. придумал мнимый конфликт Миронова и западной историографии, которая его выводы якобы не принимает); сочиняет информационные поводы или события большого масштаба с целью привлечь к себе или, наоборот, отвлечь от себя внимание (большим событием в историографии провозглашается дискуссия, открытая патриотом Нефедовым против американского наймита и ревизиониста Миронова, а не книга последнего, вызвавшая дискуссию).

Нефедов смело может писать для начинающих историков руководство “Как пробиться в люди”.

Голый король — феномен в истории известный и был прекрасно описан X. К. Андерсеном: “Так и пошел голый король во главе процессии под роскошным балдахином, и все люди на улице и в окнах говорили: “Ах, новый наряд короля бесподобен! А шлейф-то какой красивый. А камзол-то как чудно сидит!” Ни один человек не хотел признаться, что он ничего не видит, ведь это означало бы, что он либо глуп, либо не на своем месте сидит” (“Новое платье короля”, 1837). Но никогда не встречалось столько голых королей, как в современном информационном обществе!


Заключение: уроки дискуссии

Муза Клио, возможно, является шлюхой,
но шлюхой, которая заслуживает нашего уважения.

Неллеке Ноордервлиет[67]

Рассмотрение откликов на мою книгу “Благосостояние населения и революции в имперской России” показывает: в современной российской историографии традиционная научная дискуссия как институт сохранилась, но она теперь дополнилась настоящими информационными войнами, что следует признать естественным и неизбежным в информационном обществе. Войны ведутся по законам PR и имеют целью дискредитировать конкурента, его работу и вывести из игры. Используются все средства массовой информации: журналы и газеты — профессионалами, Интернет — преимущественно любителями, широкой публикой и в меньшей степени профессионалами, а телевидение — всеми почти в одинаковой степени. В сети можно выступать анонимно или под псевдонимом, благодаря чему открываются широкие возможности высказаться всем, даже самым скромным и застенчивым людям, которые не решаются сказать свое слово открыто, а также самым наглым и бесцеремонным, не стесняясь в аргументах и выражениях. Те, кто располагает большими административными возможностями, социальным капиталом (имеются в виду социальные связи, выступающие ресурсом для получения выгод) или компьютерно-информационными ресурсами и умениями, получают существенное преимущество в завоевании общественного мнения и, следовательно, в борьбе с конкурентами. Однако Интернет — оружие обоюдоострое и напоминает ящик Пандоры: когда он открывается, невозможно предвидеть, к каким последствиям это приведет для того, кто его открыл. Например, С. А. Нефедов, активно использующий сеть для пропаганды своих взглядов и дискредитации своих оппонентов, на мой взгляд, по большому счету больше проигрывает, чем выигрывает. Во-первых, он использует недобросовестные приемы и черный пиар, что интернетовской публике в массе не нравится. Во-вторых, его нападки на меня способствовали мобилизации “оптимистов”, причем, их оказалось больше, чем “пессимистов”. И это благо для России. Согласно теореме Томаса, названной в честь американского социолога У. А. Томаса (1863-1947): “Если ситуация мыслится как реальная, то она реальна по своим последствиям”. Другими словами, ментальные структуры, независимо от того, насколько они адекватны реальности, предопределяют не только восприятие действительности, но и действия людей.

Интернет, телевидение и традиционные средства информации влияют друг на друга, но для профессионалов пока большее значение имеют бумажные журналы и книги, а для любителей — сеть и телевидение. Главный недостаток интернетовской дискуссии состоит в слабом знакомстве ее участников с предметом спора и с обсуждаемой работой, поскольку далеко не вся научная литература доступна в сети, а та, которая туда попадает, приходит с опозданием; новейшая литература практически не доступна блогерам.

Старый девиз — в споре рождается истина — не утратил своего значения. Но телевидение и особенно Интернет нередко затягивают дискуссию настолько, что теряется ее нить и смысл. И получается, как сказал римский поэт Публий Сир: “В излишних спорах теряется истина”. На мой взгляд, непосредственные участники дискуссии редко отказываются от своей точки зрения, но наблюдатели, особенно те, у кого она еще не сложилась, безусловно, реагируют на аргументы сторон. Да и сами стороны, не изменяя точки зрения, прислушиваются к голосу оппонента, отказываются от одних аргументов и возражений и изобретают новые. А. В. Островский в первой критической статье нашел важные опечатки, хотя и не повлиявшие на выводы, но все-таки не украсившие мое исследование; их устранение выбило из рук критиков важные аргументы о недоучете расхода зерновых на фураж и тяжести налогов. Правда, критик тут же нашел другие возражения, и хотя они оказались слабыми, их убедительное опровержение усиливает мою позицию. Так же вел себя и С. А. Нефедов. Сначала весь свой пафос он направлял на нормы фуража, потом — на якобы недоучет мною улучшения санитарных условий жизни крестьянства и, наконец, — на сами антропометрические данные и их интерпретацию. Для опровержения его аргументов мне пришлось найти новые доказательства, повышающие убедительность моей концепции. Замечания В. П. Булдакова, наивные и легкомысленные относительно статистических расчетов и антропометрических данных, ввиду его некомпетентности в этих вопросах, оказались полезными в отношении неполноты учета мною историографии революции. Во 2-м издании книги я по возможности учел его последнее замечание, и благодаря этому мои аргументы, как полагают первые читатели, стали более основательными.

Словом, если бы самые суровые критики вели дискуссию достойно, без грубости, хамства, перехлестов, несостоятельных обвинений, без желания унизить и оскорбить оппонента, т. е. в рамках академических традиций, можно было бы сказать: дискуссия прошла не только эффективно, но замечательно интересно.

Не вызывает радости появление цензуры в журнале “Российская история”, как и отказ “Вопросов истории” опубликовать мой ответ, что, по сути, также является цензурой в завуалированной форме, а также использование административного ресурса и социального капитала при обсуждении рукописи и при публикации критических рецензий и статей против моей книги.

Озадачивает понижение культуры ведения научной дискуссии (имею в виду В. П. Булдакова, И. В. Михайлова, А. В. Островского и С. А. Нефедова). Здесь пальма первенства принадлежит первому: именно он (с помощью жены и друга) вывел спор за рамки принятых в научном сообществе традиций, а два последних к нему вскоре присоединились, и дискуссия, к сожалению, пошла неакадемическим путем. Меня грубо атаковали и вынудили адекватно защищаться. Все четверо опускались до подтасовок моих слов и данных. Их утверждения об “аморальности антропометрических измерений” (В. П. Булдаков), о преследовании мною политических целей при написании книги (А. В. Островский, у которого это означает заказ спецслужб или Государственного департамента США) и о моем пребывании на содержании у врагов русского народа — американского империализма (С. А. Нефедов), уверен, войдут как анекдоты в золотой фонд отечественной исторической критики. Отклик В. П. Булдакова и две критические статьи А. В. Островского могут служить практическим руководством для написания злопыхательских рецензий. К счастью, на нейтральных читателей подобные заявления действуют совсем не так, как рассчитывают их авторы. Непримиримость, агрессия, ярость, переход на крик, политические обвинения, наклеивание ярлыков — все это, конечно, не украсило дискуссию и сильно напомнило середину ушедшего века. Агрессия не способствует диалогу. В науке конкуренция была, есть и будет, хотя до враждебности, а тем более до ненависти до сих пор доходило сравнительно редко. Но, как сказал один мудрый человек: “Если человек из себя что-нибудь представляет, то его обязательно должен кто-нибудь ненавидеть”. Добавил бы — и кто-нибудь любить. Моя книга встретила и ненависть, и любовь, поэтому я более чем удовлетворен.

Разнузданность некоторых критиков стала следствием понижения общей культуры слова и спора — вспомним, как ведутся нередко дискуссии на телевидении и в Интернете, где ложь и клевета стали нормальным явлением, а грубость и мат — обязательной приправой. Свою роль сыграло и исчезновение самоцензуры, и упразднение цензуры (очень удобный случай для оппонентов заклеймить меня как сторонника введения цензуры), и безнаказанность за использование неджентльменских приемов и выражений. Но, пожалуй, самая главная причина ожесточенности споров — коммерциализация науки, под влиянием которой исследователи нередко превращаются сначала в конкурентов, а потом и в заклятых врагов. Борьба авторов за фонды и гранты, не существовавшие в советское время, за возможность напечататься, за доступ на телевидение, словом, за место под солнцем стала острее, а ее результаты в большей, чем прежде, степени зависят от самого историка, а не от благорасположения начальства. Да и писателей стало намного больше, иногда, кажется, даже больше, чем читателей. Ну и, конечно, амбиции возросли многократно — каждому хочется, чтобы на него обратили внимание. Ограничения на средства достижения цели сняты; границы между приличным и неприличным стерлись. Твердые локти, бесцеремонность и неразборчивость в средствах для достижения цели становятся нормой поведения в науке в такой же степени, как и в бизнесе. Этому правилу волей или неволей начинают следовать и некоторые историки в стремлении достичь известности, найти хорошую работу и получить финансирование, что, учитывая низкие доходы современных ученых и преподавателей, становится необходимым или, во всяком случае, целесообразным для выживания{588}.[68] “Теперь нравы историков становятся более циничными и более ориентированными на рыночный принцип “ты — мне, я — тебе””, — констатирует исследователь современных нравов и даже говорит о “деградации” сообщества историков{589}, насчитывающего, по ориентировочной оценке, 40 тыс.{590},[69]

Прочтя мои заметки, читатель может взгрустнуть и подумать: “Вот так оптимист Миронов!” Чувствую обязанность поддержать имидж оптимистов.

Во-первых, новые парадигмы всегда и везде с трудом и боем входят в историографию. Вспомним, например, сколько потерпел А. Я. Гуревич, прежде чем его концепция западноевропейского Средневековья получила признание. И в этом есть даже здравый смысл — своим консерватизмом наука защищается, более того, должна защищаться от конъюнктуры, легковесных и непроверенных идей.

Во-вторых, в постсоветское время официальные ограничения на тему, период, методику, методологию и теоретическую ориентацию исчезли вместе с цензурой и директивными органами. Историк-ревизионист находится в безопасности. Другое дело, само сообщество историков поддерживает определенные правила игры, и к тому, кто от них серьезно отклоняется, относится негативно. Но это всегда было и будет, и, по большому счету, даже необходимо — иначе наука превратится в анархию и хаос. Если же иметь в виду свободу творчества, то условия работы у современных историков радикально изменились к лучшему сравнительно с советскими временами. Вот что А. Я. Гуревич пишет в своих мемуарах об условиях работы и творческой атмосфере 1950 — начала 1980-х гг. “Я не решаюсь никого пригласить пережить те годы: обстановка была чудовищная. Я ее субъективно представляю как атмосферу постоянной, интенсивной и, самое страшное, сделавшейся привычной лжи и двоемыслия. Человек говорит, и сплошь и рядом вы не можете верить тому, что он говорит, потому что знаете, что он сам не верит тому, что говорит. Люди совершают поступки, которые с точки зрения порядочности и здравого смысла являются не просто безнравственными, но извращенными, а с точки зрения твердолобого эгоизма нецелесообразными. Человек делает пакость ради получения неких тридцати сребреников в виде выгодной должности, благосклонности начальства, разрешения поехать за рубеж. И он совершенно не думает о том, как его деяния будут видеться другими людьми, свидетелями его поступка, и что он сам будет о себе думать — ведь все-таки иногда человек думает же о себе? Он настолько приземлен повседневной ситуацией, что не думает и о том, что скажут о нем впоследствии, что же будет, условно говоря, с его доброй славой? <…> Царили атмосфера спертости и постоянное стремление власть имущих заткнуть все дыры, через которые мог бы просочиться свежий воздух”{591}.

Во время опалы коллеги А. Я. Гуревича, желавшие нравиться начальству, при встрече с ним на улице переходили на другую сторону{592}, в коридоре института проходили вдоль противоположной стенки{593}. Начальники смотрели хмуро и не подавали руки. Приходилось скрывать от коллег свои научные планы: “Когда в начале 70-х годов я работал над своими книгами, то старался никому не рассказывать об этом, кроме близких друзей. <…> Если заранее узнают, что я пишу какие-то “Категории средневековой культуры”, то кто-то может снять трубочку и позвонить по телефончику какому-то начальнику, и будет высказано мнение о нецелесообразности издания”. Арон Яковлевич не мог найти работу в столице. Шестнадцать лет, 1950-1966 гг., коренной москвич вынужден был работать в Калининском пединституте, проживая с четырьмя коллегами в одной комнате, и еженедельно на 3 дня приезжать в Москву для работы в библиотеках{594}. “От преподавательской деятельности (в столичных университетах. — Б.М.), дела благодарного, но требующего огромных усилий, нас заботливо оградили и к студентам не подпускали. Мы были изолированы от молодежи”{595}. “Объективность, понятая как угождение и “нашим” и “вашим”, трусость, которую надо же как-то оправдать в глазах других и собственных, наконец, подлость, каковая нуждается в камуфляже и идейном прикрытии, — этим путем идут, увы, не единицы”{596}.

Думаю, Арон Яковлевич сгущает краски в том смысле, что, как мне кажется, подавляющее большинство историков ситуацию воспринимало иначе, чем он, — достаточно спокойно и с уверенностью в завтрашнем дне. Научные работники хорошо оплачивались, имели высокий престиж в обществе; лояльные, их было большинство, находились в почете у власти. Свобода творчества, как теперь выясняется, беспокоила немногих. Я, например, предполагал: у всех видных советских историков в письменных столах лежат рукописи со свежими идеями, которые они не могут обнародовать только из-за цензуры, и, как только ее отменят, в отечественной историографии немедленно, на следующий день, наступит возрождение. Однако новаторских работ по периоду империи, опубликованных сразу после отмены цензуры, мне неизвестно; они стали появляться, спустя несколько лет, и явно были написаны не в советское время. На запасных полках в расчете на лучшее будущее, по-видимому, ничего не лежало (как, например, у кинематографистов, писателей или художников). Публичным свободомыслием отличались немногие историки (кроме самого А. Г. Гуревича, А. А. Зимин, А. М. Некрич и некоторые другие, менее известные). Типичны были две другие жизненные и профессиональные позиции — “тихий нонконформизм” и “тихий конформизм”{597}, особенно вторая. Но существовал и громкий, или воинствующий, конформизм, пример которого дает автобиография доктора философских наук, ведущего научного сотрудника Института философии РАН В. И. Толстых. По его признанию, он полностью разделял официальные идеалы, к советской власти был лоялен, ее недостатки сознавал и относился к ним достаточно критично. Он занимал активную жизненную позицию; ему не приходилось кривить душой и лицемерить; он всегда оставался самим собой. В советской философии, по словам В. И. Толстых, он нашел наилучшую для себя сферу приложения сил. Он оказался востребован и в выборе исследовательских тем был свободен. Поэтому он с чистым сердцем пишет: “В общественном смысле моя жизнь состоялась. <…> Может быть, не всегда и не во всем жизнь складывалась так, как задумывалось и хотелось, но прожил ее с сознанием, что ни в чем социально и лично важном я не погрешил — ни в истине, ни в вере”{598}.[70] Это пишет философ о своей профессиональной жизни в то время, когда отклонение даже на сантиметр в любую сторону от исторического и диалектического материализма жестко пресекалось и каралось. Наверное, именно тихий и воинствующий конформизм стал важной причиной того, что в перестроечное и постосветское время “отечественная экспертная элита, включая коллег по гуманитарным и социальным наукам, провалилась в объяснении российских реформ и состоявшихся перемен в условиях жизни населения”{599}.

И все же объективно атмосфера в доперестроечное время для новаций в историографии являлась настолько неудовлетворительной, что теперешние условия можно считать близкими к оптимальным. Руководство ОИФН РАН приходит на помощь сотрудникам академических учреждений в трудных ситуациях. Мои новации получили поддержку в сообществе историков и за его пределами. Некоторые мои институтские коллеги утверждают: если бы рукопись книги обсуждалась не на Ученом совете СПбИИ, а на общем собрании научных сотрудников, то при тайном голосовании я получил бы поддержку большинства. Но ведь и на Ученом совете из 16 голосовавших 3 проголосовали за рекомендацию рукописи к печати и три “воздержались”, т. е. каждый третий фактически меня поддержал, и это при открытом голосовании на глазах у дирекции, двух академиков (один из них, А. А. Фурсенко, в тот момент являлся заместителем академика-секретаря по историческим наукам) и одного чл.-кор., выступавших против рекомендации книги к печати под грифом института. Симптоматично, оппоненты, в кулуарах сравнивавшие историческую антропометрию с “новой хронологией” акад. А. Т. Фоменко, не решились поставить вопрос о невыполнении плана или запрещении публикации. А ведь я лично слышал, как один из них предлагал обратиться ко всем издательствам с просьбой-требованием не печатать мою книгу.

Таким образом, если новые радикальные идеи входят в науку с боем, — это следует считать нормальным. Как облегчить интродукцию новых идей в историографию, как помочь тем, кто пытается это делать?

С внешней, объективной для историка стороны, мне кажется, не помешало бы провести институциональные изменения. Историкам явно не хватает своей профессиональной организации — имею в виду не профсоюз, а добровольную общественную ассоциацию, как, например, у социологов — Российская социологическая ассоциация и Союз социологов России, у географов — Русское географическое общество, у журналистов — Союз журналистов России и т. п. У наших американских коллег есть несколько подобных ассоциаций — Американская историческая ассоциация (American Historical Association), Ассоциация содействия славянским исследованиям (American Association for the advancement of Slavic Studies) и др. Следует согласиться с В. А. Тишковым: “Выступить от имени всего профессионального сообщества историков в России, к сожалению, некому, ибо национальной ассоциации или исторического общества у нас нет, нет даже академического журнала общеисторического профиля (журнал “Вопросы истории” не в счет в силу своей закоснелости после его приватизации сотрудниками редакции почти 20 лет тому назад)”{600}. Подобная Ассоциация историков России, имеющая свой сайт в Интернете, могла бы разными способами поддерживать академический дух в сообществе историков.

Было бы хорошо, если бы исторические журналы являлись независимыми, но аффилированными в состав Ассоциации историков и несли бы в той или иной степени ответственность перед ней и сообществом историков за качество публикаций. В случае споров с редакцией автор имел бы право апеллировать к Ассоциации, точнее, к какому-нибудь органу при ней из компетентных и уважаемых историков, не равнодушных к состоянию отечественного историописания.

Желательно, чтобы историки, руководящие журналами в качестве главных редакторов, не занимались научной работой по профилю журнала. На мой взгляд, целесообразно обязать журналы печатать ответы авторов на критику в их адрес, опубликованную в журнале, если не в печатном виде, то, по крайней мере, на сайте журнала в Интернете, причем в последнем случае доступ к материалам дискуссии должен быть свободным.

По моему мнению, не помешало бы разработать профессиональный кодекс чести историка, что-то вроде Кодекса профессиональной этики российского журналиста, Профессионального кодекса социолога{601} или Клятвы врача России, которую читают в торжественной обстановке при получении диплома. Всякий член Ассоциации историков России добровольно принимал бы кодекс чести, а нарушивший его по уставу покидал бы Ассоциацию. Хотя пример журналистов показывает, что клятва в объективности и честности слабо сдерживает, но все же кого-то сдерживает, по крайней мере в молодости. Ну и идеал историка-профессионала в кодексе будет ясно прописан — это никогда не повредит. В перечисленных организационных вопросах я во многом солидарен с авторами недавних аналитических исследований о состоянии современного российского историописания{602}.

С субъективной стороны, на мой взгляд, замечательные рекомендации дал А. Я. Гуревич — быть открытым для новых идей, упорно отстаивать свои взгляды и проявить характер. Вот как он это сформулировал и обосновал.

“Открытость — не в смысле неразборчивой всеядности, а в смысле внимания к иной точке зрения, в добросовестной готовности в ней разобраться и извлечь рациональное для себя, в уважении к мысли другого, в искании того, что тебе близко или может пригодиться в твоем интеллектуальном “хозяйстве”; в готовности пересмотреть собственные выводы в свете науки, возражений коллег или при столкновении с противоречащими показаниями источников; в понимании того, наконец, что твоя истина — не Абсолют, а потому подвижна и изменчива — при открытости ума историка рушится всякий догматизм. Так я мыслил себе необходимые условия для того, чтобы сквозь толщу обветшавшей традиции и цепких предрассудков пробиться к новому виденью”.

“Решающее условие, обеспечивавшее перелом в работе историка, — это его характер. <…> Идти на гнилые компромиссы и поступаться тем, что выстрадано, я не готов. Пример немалого числа окружающих, которые склонны были проявлять гибкость, простирающуюся вплоть до беспринципности, постоянно был перед моими глазами и служил предостережением. <…> Мне приходилось подвергать свое сознание коренной перестройке, почти в полном одиночестве и в обстановке все нарастающей настороженности части коллег. Поэтому столь важным было не побояться поступать наперекор общепринятым установкам, научным и идеологическим”{603}.

“Я был склонен сжечь мосты, которые все равно прогнили. Я вообще не придерживаюсь классического правила: худой мир лучше ссоры. Возможно, в повседневной жизни надо идти на компромиссы. <…> Но когда речь идет об острых научных и идеологических вопросах, ученому надлежит четко обозначить свои позиции и не идти ни на какие компромиссы, если только они не диктуются научными соображениями”{604}.

“Тот или иной мой коллега, обладающий несомненными научными потенциями, не создал того, что он мог бы создать, потому что у него не хватило характера, не хватило воли, стойкости для перенесения тех невзгод, которые на него обрушились, не хватило силы для того, чтобы устоять, несмотря на ту мерзкую атмосферу, в которой мы росли детьми, мужали, продолжали жить вплоть до конца истекшего столетия. Ум никому не помешал, но главное для человека — его характер, и как раз на этом столкнулись очень многие. <…> Трусость, приспособленчество приходилось встречать часто. И те, кто выдержал испытание, скорее могли создать что-то полезное и ценное, даже при средних способностях”{605}.

И последнее. Большинство участников дискуссии вели ее корректно, придерживаясь академических традиций; даже те, кто со мной не соглашались, использовали “парламентский” язык и признавали как само собой разумеющееся: не согласный с ними имеет право выдвигать и обосновывать свою точку зрения. Замечательный образец конструктивной критики, в лучших традициях академической науки, дал Владимир Георгиевич Хорос. Под влиянием его рецензии мне пришлось еще раз вернуться к теории модернизации, а заодно и к другим социологическим теориям революции, существенно развить аргументы и лучше обосновать мои выводы. Именно такая нелицеприятная, но доброжелательная критика способствует научному поиску.

Словом, с оптимизмом и с удовлетворением заключаю: историография в нашем Отечестве развивается, ее состояние изменяется к лучшему, и это, несмотря на ее коммерциализацию, позволяет смотреть в будущее с надеждой. На Западе историческая профессия давно коммерциализировалась, но академическая наука продолжает существовать[71]. Не вижу достаточных оснований для предположения, что мы сойдем на обочину мирового развития науки под влиянием коммерциализации. Мы живем в эпоху смены парадигм в историописании России, ибо старые устарели, новые только вырабатываются. После долгих лет застоя, при отсутствии цензуры и при свободе слова и печати это — самое благоприятное время для творческого человека со свежими мозгами. На мой взгляд, мы должны жить и творить с ощущением: какое счастье жить в эпоху перемен и “служить по ученой части”!


Примечания

1 А. Я. Гуревич диктовал свои мемуары в 1999-2000 гг.

2 Из 28 российских и трех иностранных историков, высказавшихся о книге, по преимуществу положительно ее оценили 23, а отрицательно — 8.

3 Уже после того, как рукопись настоящей книги была сдана в издательство и прошла редподготовку, я познакомился с коллективной работой, которая, мне кажется, станет вехой в изучении отечественного историописания: Научное сообщество историков России: 20 лет перемен / Г. Бордюгов (ред.). М., 2011. В монументальной книге (64 усл. изд. л.) есть большая статья: Соколов Б.В. Нравы современных российских историков: предпосылки к падению и надежды на возрождение (с. 321-343). Читая ее, я с некоторым удивлением обнаружил: моя индивидуальная история во многих отношениях является конкретным проявлением тех закономерностей, которые зафиксировал Б. В. Соколов, живописуя нравы историков во всероссийском масштабе. Причем настолько, что можно подумать, будто мы с ним согласовывали наши позиции и тексты. Даже название моей книги и его статьи, по сути, совпали. Но с Б. В. Соколовым я даже лично не знаком. Совпадения в оценках являются случайными в том смысле, что мы их не согласовывали, однако, вероятно, закономерными в том смысле, что адекватно отражают состояние дел в родной отечественной историографии. Я не стал изменять название книги, более того окончательно отбросил сомнения, которые у меня имелись на этот счет. Надеюсь, что Б. В. Соколов не сочтет это плагиатом.

4 Список рецензий см.: Предисловие, сноска 3.

5 На сайте МГИМО, где работает Михайлов, в качестве основных публикаций указаны три статьи в коллективных трудах, последняя из которых вышла в свет 11 лет назад: (1) Современная зарубежная немарксистская историография. М.: Наука, 1989; (2) Академик П. В. Волобуев. М., 2000; (3) Гражданская война в России. События, мнения, оценки. М, 2002.

6 Ответ на статью: Ананьич Б.В. Заметки по поводу статьи Б. Н. Миронова “Кто платил за индустриализацию: экономическая политика С. Ю. Витте и благосостояние населения в 1890-1905 гг. по антропометрическим данным” // Экономическая история. Ежегодник. 2002. М., 2003. С. 611-613. Опубликовано со значительными сокращениями в: Экономическая история. Ежегодник. 2006. М., 2006. С. 541-547. В полном виде публикуется впервые.

7 Из привилегированных сословий лишь помещики привлекались к уплате незначительных губернских земских сборов в 1853 г. См. подробнее: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. 3-е изд. СПб., 2003. Т. 1. С. 94-95; Шацилло М.К. Эволюция налоговой системы России в XIX в. // Экономическая история. Ежегодник. 2002. М., 2003. С. 345-383.

8 В моей книге “Благосостояние населения” (с. 327) расчеты усовершенствованы: за 1850-е гг. приведены данные для 12 губерний, а для 1871-1901 гг. учтены все доходы крестьян. Они подтвердили вывод, сделанный в 2006 г.

9 Во 2-м изд. “Благосостояния” субиндекс “образование” учитывал не только грамотность населения, но и процент учащихся среди детей школьного возраста, поэтому абсолютное значение индекса развития человеческого потенциала оказалось немного ниже, но динамика индекса практически не изменилась: Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 536.

10 Валовой внутренний продукт примерно на 20% больше чистого национального дохода, поэтому он может быть использован при оценке динамики индекса производства.

11 Буквально “Ничьими словами”, т. е. доказывать можно только данными научного эксперимента, а не словами научных авторитетов. Девиз Лондонского королевского общества.

12 Ответ на: Россия в истории: от измерения к пониманию: новая книга Б. Н. Миронова в откликах и размышлениях его коллег (Материалы “круглого стола” по книге Б. Н. Миронова “Благосостояние населения и революции в России: XVIII — начало XX века”. М.: Новый хронограф, 2010. 911 с.) // Российская история. 2011. № 1. С. 145-204. Публикуется впервые.

13 Напомню, согласно биологическому детерминизму, генетические факторы оказывают решающее влияние на поведение человека, национальный характер, политические и социальные институты и ответственны за особенности национальной культуры и истории (социал-дарвинизм); у человека, как и у животных, поведение определяется врожденными инстинктами.

14 В ответ на эти замечания во втором издании книги предпосылкам и причинам революции 1917 г. посвящена новая большая глава.

15 В недавнем коллективном труде о развитии гражданского общества, одним из авторов которого является П. П. Щербинин, утверждается, что гражданское общество в России начала XX в. стало фактом. Этот вывод, судя по заявлению редактора, А. С. Тумановой, разделяют все участники проекта: Самоорганизация российской общественности в последней трети XVIII — начале XX в. / А. С. Туманова (ред.). М., 2011. С. 842. По-видимому, П. П. Щербинин изменил свою точку зрения.

16 Во 2-м изд. “Благосостояния” теориям революции уделено много внимания и потому Дж. Голдстоуну — тоже.

17 Всего в прессе о “Благосостоянии” высказались 28 российских и три иностранных историка, из них к оптимистам можно отнести 21 (см. в настоящей книге главу “Рождение новой парадигмы революции”, с. 30).

18 Модель социально-рыночной экономики исходит из следующих положений: ни государство, ни частный бизнес не имеют полного контроля над экономикой; структуру распределения ресурсов определяют решения самих потребителей, поставщиков ресурсов и частных фирм, однако государство корректирует несправедливые тенденции в конкуренции, торговле и распределении доходов; роль государства заключается в развитии чувства взаимной ответственности всех участников рынка, в принуждении бизнеса служить людям и в обязанности поддерживать более слабых.

19 Ответ на статью: Островский А.В. О модернизации в книге Б. Н. Миронова // Вопросы истории. 2010. № 10. С. 119-140. Напечатано с сокращениями: Вопросы истории. 2011. № 4. С. 122-137. В полном виде публикуется впервые.

20 Другие авторы оценивают рост цен за 1900-1913 гг. в интервале от 19% до 32%. Небольшие различия объясняется тем, что в расчетах участвовало разное число товаров. См. также: Кохн М.П. Русские индексы цен. М., 1926. С. 7-12.

21 Островский принимает завышенную численность населения на 1913 г. в 124,6 млн., не указывая источник сведений.

22 Полужирным выделены максимальные и минимальные расхождения. Источники: Производство, перевозки и потребление хлебов в России: 1909-1913 гг. / Е. Е. Яшунов, П. Румянцев (ред.): В 2 вып. Пг., 1917. Вып. 1. С. X; Вып. 2. С. VII.

23 Некоторые комиссии применяли несколько другое разделение работников на возрастные группы, что мало влияет на среднюю норму потребления. Я взял наибольшую норму.

24 Копия архивного документа на моем сайте: <http://bmironov.spb.ru>. Ввиду многократной пересъемки названия столбцов читаются с трудом: 3-й — Общая стоимость всех натуральных повинностей на губернию (Итого 12 766 216 руб.), 4-й — Стоимость всех натуральных повинностей, падающих на душу (Итого 61 3/4 коп.), 5-й — В том числе стоимость постойной повинности на душу (Итого 26 коп.), 6-й — В том числе стоимость подворной повинности на душу (Итого 23 1/4 коп.), 7-й — В том числе стоимость дорожной повинности на душу населения (Итого 12 1/2 коп.).

25 В данном файле — в столбце (OCR)

26 Посевы картофеля оценены путем деления сбора картофеля в четвертях на расход картофеля на десятину посева, равного 72,7 пуда или 8 четвертям: Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 1. С. 176.

27 Ответ на статью: Островский А.В. К итогам спора об уровне жизни в дореволюционной России // Вопросы истории. 2011. № 6. С. 129-144. Публикуется впервые.

28 Так получилось, что статья, опубликованная в 2005 г., была написана раньше статьи, увидевшей свет в 2004 г.

29 О когнитивном диссонансе см. в настоящей книге главу “Страсти по исторической антропометрии”.

30 “Методика “усеченной выборки”” — это выражение Островского, свидетельствующее о силе его статистической мысли.

31 Урожайность в самах для оценки потребности в семенах я оценил по сведениям о сборе хлебов и картофеля, площади посева за соответствующие годы и о нормах высева на десятину за 1890-е гг. из “Материалов Комиссии 1901 г.”. Ч. 1. С. 177. Полученные мною данные об урожайности немного ниже, чем у В.Г. Михайловского потому, что его расчет относится только к зерновым и включает 60 губерний (помимо 50 губерний Европейской России, Польшу и земли Уральского казачьего войска с более высокой урожайностью): Михайловский В.Г. Урожаи в России 1801-1914 гг. // Бюллетень Центрального статистического управления. 1921. № 50. С. 4-5. Расчет потребности в семенах по данным Михайловского дает дефицит зерновых в 25% в 1901-1910 гг. и в 16% в 1909-1913 гг.

32 По расчету крупнейшего знатока сельскохозяйственной статистики России XIX в., А.Ф. Фортунатова, урожаи ржи в губернаторских отчетах были на 6,9% ниже, чем по материалам ЦСК: Фортунатов А.Ф. Урожаи ржи в Европейской России. М., 1893. С. 46.

33 Отрезка составила 18% у помещичьих, 1,7% у удельных; государственные крестьяне сохранили всю землю (Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 319). В среднем для всех крестьян отрезка составила около 9%.

34 В последние годы тезис о деградации крестьянского хозяйства под влиянием помещичьей эксплуатации пересматривается. По мнению Л. М. Рянского, даже перед отменой крепостного права, не говоря уже о предыдущих десятилетиях, хозяйства основной массы барщинных и оброчных земледельческих крестьян, составлявших большинство населения помещичьей деревни Черноземного центра, вполне соответствовали критериям жизнеспособного производственного организма, обеспечивающего основные потребности крестьянской семьи и исполнение владельческих и других повинностей. В первой половине XIX в. в помещичьей деревне Черноземного центра не наблюдалось системного кризиса, и в экономике страны в целом также преобладали прогрессивные тенденции: Рянский Л.М. Помещичьи крестьяне Черноземного центра в конце XVIII — первой половине XIX века. Курск, 2010. См. также: Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века / О. Глаголева, И. Ширле (ред.). М., 2012; Литвинова Т.Ф. “Помiщицька правда”. Дворянство Ллвобережноï Украïни та селянське питания наприкiнцi XVIII — у першiй половинi XIX ст. (iдеологiчний аспект). Днепропетровск, 2011.

35 Подсчитано мною по: Щербина Ф.А. Крестьянское хозяйство. Воронеж, 1900. Ч. 2. Таблицы. С. 162-201, 274-285. Данные по 263 хозяйствам в: Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 1. С. 36.

36 Сводный сборник. Приложение. Таблицы. Табл. 6. С. 36.

37 Подробнее см. в данной книге главу “Русские революции начала XX века: уроки для настоящего”.

38 Ответ на статью: В. Г. Хорос. О причинах российской революции // Полис. 2010. № 5. Напечатано с сокращениями: Полис. 2011. № 5. С. 33-47. В полном виде публикуется впервые.

39 В долларах США 1989 г.

40 Без Польши и Финляндии.

41 1803-1913 гг. — Европейская Россия; 1961-2010 гг. — Российская Федерация; осужденные в 1922-1959 гг. — СССР, в 1930-1934 гг. — Российская Федерация.

42 В течение XVIII — первой половины XIX в. доля городского населения понизилась с 13% до 9%: Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 1. С. 315.

43 В 2006-2009 гг. число зарегистрированных преступлений на 100 тыс. в 1,4 раза превзошло уровень 1911-1913 гг.

44 Источники указаны в примечании к Рис. 1.

45 Гарр Т.Р. Почему люди бунтуют. СПб., 2005. Книга известного американского социолога и политолога, написанная еще в 1960-е гг., представляет собой самое полное исследование влияния относительной депривации на развитие социального конфликта и превращения его в гражданскую войну и революцию.

46 “Рост материального благосостояния не успевал за уровнем материальных притязаний священно- и церковнослужителей”: Скутнев А.В. Православное духовенство на закате империи. Киров, 2009. С. 143.

47 По сведениям Организации по экономическому сотрудничеству и развитию, в 2008 г. децильный коэффициент равнялся: в Германии, Дании и Швеции — 6, США — 14, России — 16, Мексике и Чили — 25, в Бразилии — 50. Наивысший уровень неравенства в ЮАР — 147: http://ra.euronews.net/2011/12/05/triclde-down-forget-it/ (последнее посещение 24.01.2011).

48 Под этим термином имеются в виду группы и системы мировоззрения, в научном дискурсе называемые эзотерическими, оккультными и т. д. Они представляют собой неинституционализированные формы религиозности и находятся в идеологической оппозиции к традиционным религиям, а их представители занимают, как правило, маргинальное положение в обществе.

49 Публикуется впервые.

50 Вообще говоря, демографический цикл — не метод, а демографический феномен.

51 Так указано в Википедии. Монографиями, по-видимому, считаются и “учебники”.

52 Между прочим, Олдувайское ущелье ошибочно названо Олдурвайским, и до сих пор, спустя 16 лет, опечатка в электронном варианте не исправлена. Конечно, можно было бы поднять шум: С.Н. допустил грубейшую ошибку и т. п. Но оставим подобные приемы моему оппоненту.

53 Natali, по-видимому, — профессиональный универсальный рецензент, на 11 апреля 2012 г. автор 418 рецензий на книги разных жанров — от исторических исследований до детективов, фантастики и путеводителей: http://www.labirint.ru/reviews/all/9766/?page= 1.

54 Подробнее см. в главе “Как ошельмовать книгу” настоящей работы.

55 Различие в среднем росте между новобранцами, призванными в данном и предыдущем году.

56 Сведения по империи.

57 Кстати, наивысшие темпы прибавки роста приходятся не на период пубертатного скачка, а на первые два года жизни: Там же. С. 366-369.

58 Эти цифры получены на основе обработки 48 тыс. индивидуальных данных: Миронов Б.Н. Когда в России жилось хорошо // Родина. 2008. № 6, 7, 8.

59 Следует иметь в виду, что выборки являлись небольшими — от 61 до 346 человек, по 202 наблюдения в среднем в год.

60 У новорожденных масса тела является более надежным показателем биостатуса и их самих и их матерей, чем длина тела.

61 Генетическая гипотеза гетерозиса в качестве определяющего фактора секулярного тренда указывает на повышение разнородности, или разнообразия, генетической основы (гетерозиготности) отдельных индивидуумов. Фактор был актуализирован благодаря аутбридингу — возрастанию числа браков между людьми, принадлежащими к одной этно-генетической группе, но находившимися ранее в изоляции друг от друга.

62 Согласно классическому мальтуианству, главных причин периодического обострения нужды и бедности две — высокая рождаемость (по причине ее стихийности, или нерегулируемости) и закон падающей производительности земли. В современной трактовке — закон падающей производительности труда, примененного к участку земли с фиксированной площадью, или, более широко, закон убывающей производительности любого переменного ресурса при прочих фиксированных. В соответствии с ним новые инвестиции в землю дают меньший доход на единицу затрат, чем предыдущие.

63 296,4 млн. затратило государство (134,4 млн. на землеустроительные работы, 162 млн. — на переселение) и 66,2 млн. — земства: Статистический ежегодник России 1915 г. СПб., 1916. Отд. XII. С. 14-15; Дякин B.C. Деньги для сельского хозяйства, 1892-1914 гг.: Аграрный кредит в экономической политике царизма. СПб., 1997. С. 206-207.

64 По мнению авторов: “Если кто-то действительно опроверг Мальтуса, то это С.П. Капица, показавший с помощью феноменологической теории роста населения Земли, что численность человечества всегда подчинялась не внешним, а внутренним ограничениям” (Капица С.П. Общая теория роста человечества. Сколько людей жило, живет и будет жить на Земле. М., 1999).

65 viktor667-Нефедов освоил специфический интернетовский язык, но пока, кажется, не достиг высот, как автор присланного мне письма: “Драсти Тамара ммне подсказала твой и мейл..!! заходь на мою стграничку Милафко Хаслик там вбей в поиске..! если сильно скучно”.

66 На сколько я преуменьшил величину фуража, на столько же я преувеличил величину продовольственного хлеба, поэтому ни общая потребность в зерне, ни хлебный баланс не изменились.

67 Из выступления на заключительном пленарном заседании XXI Международного конгресса исторических наук в Амстердаме в 2010 г. известной голландской писательницы, автора исторических романов и биографий Неллеке Ноордервлиет. Цит. по: Тишков В.А. Новая историческая культура. М., 2011. С. 56-57.

68 Если принять, что средняя покупательная способность советского рубля по разным видам товаров и услуг составляла в 1980 году примерно 90-120 рублей 2008 года: Сравнение уровня жизни СССР 1980 года и США 2008 года // http://sibnarod.com/gazeta-den-sibiri/2012/ 08-2012/2012/03/07/srav-nenie-urovnya-zhizni-sssr-1980-i-ssha-2008/ (последнее посещение 30.01.2013), то уровень оплаты преподавателей вузов и научных сотрудников РАН в настоящее время примерно на 30% ниже, чем до перестройки.

69 Численность сообщества определена по следующему критерию: число лиц, обладающих соответствующими дипломами и работающих в университетах и научных центрах, архивах и музеях, библиотеках и издательствах или сотрудничающих с ними, даже находясь на пенсии.

70 Я почти полностью разделяю оценку общественной биографии Толстых, сделанную М. Немцевым.

71 Влияние коммерциализации на Западе оценивается американскими историками отрицательно, но не фатально для американской русистики: Marketing Russian History // Kritika. 2008. Vol. 9. No 3. P. 497-504 (редакционная статья).

По мнению нынешнего президента Международной социологической ассоциации (International Sociological Association) Майкла Буравого, всеобщая товаризация и коммерциализация ведет к всеобщей деградации: Буровой М. Что делать: Тезисы о деградации бытия в глобализирующемся мире // Социс. 2009. № 4 (300). С. 9-13.


Комментарии

Ссылки

1 Гоголь Н.В. Ревизор. Собр. соч. в 8 т. М., 1984. Т. 4. С. 13.

2 Гуревич А.Я. История историка. М., 2004. С. 184.

3 Бабкин М.А. Уровень жизни и российские революции // Свободная мысль. 2010. № 10. С. 215-218. Рецензия размещена в Интернете http://ww.rusklme.ru/ analitika/2010/ll/24/eta_monumentalnaya_monografiya_vyzyvaet_chuvstvo_trepet nogo_blagogoveniya 24.11.2010; Богомазов Г. Благосостояние населения дореволюционной России: о чем говорят факты (О книге Б. Миронова “Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века” // Экономическая политика. 2011. № 1. С. 55-61; Бочарова З.С. Монография о благосостоянии российского населения в 1701-1915 гг. // Вестник архивиста. М., 2012. № 1. С. 303-306; Година Е.З. Рецензия на книгу: Б. Н. Миронов. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века // Вестник Московского университета. Серия XIII. Антропология. 2010. № 3. С. 90-93; Зиновьева Е.О. книге Б. Миронова “Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века” // Нева. 2010. № 6; Катионов О.Н. Рассуждения о монографии Б. Н. Миронова “Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века” // Современное историческое сибиреведение XVIII — начала XX в. Выпуск 3: К 65-летию профессора В. А. Скубневского / Под ред. Ю. М. Гончарова, В. Н. Шайдурова. СПб.: Изд-во Невского ин-та языка и культуры. 2010. С. 181-193; Митяева О.И. Революция и благополучие // Литературная газета. 17 ноября 2010 г. № 45-46 (6299); Морозов А.Ю. Как жили крестьяне до и после освобождения?: (новая книга Б. Н. Миронова и полемика вокруг нее) // Преподавание истории в школе. 2011. № 1. С. 13-20; Нефедов С.А. (1) Уровень жизни населения в дореволюционной России // Вопросы истории. 2011. № 5. С. 127-136; (2) К дискуссии об уровне потребления в пореформенной и предреволюционной России // Российская история. 2011. № 1. С. 73-86; (3) Уровень потребления в России начала XX века и причины русской революции // Общественные науки и современность. 2010. № 5; 2011. № 3; 2012, № 5. Островский А.В. (1) О модернизации в книге Б. Н. Миронова // Вопросы истории. 2010. № 10. С. 119-140; (2) К итогам спора об уровне жизни в дореволюционной России // Вопросы истории. 2011. № 6. С. 129-144; Третьяков С.Л. Миф об обнищании населения // Посев. № 11 (1610) ноябрь 2011. С. 38-40; Федюкин И. Почему столь низок внутренний спрос на настоящую науку о прошлом нашей страны http://www.forbes.ru/column/41789-tainaya-istoriya-rossii (5 февраля 2010); Хорос В.Г. О причинах российской революции // Полис. 2010. № 5. С. 161-175; Takeo Suzuki. О книге Б. Миронова “Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века” // Studies on Russian History (Japan). No. 87 (15 Dec. 2010) Roshiashikenkyu (Society of Studies on Russian History).

4 Революция как зеркало качества жизни? // Родина. 2010. № 9. С. 88-95. Материалы круглого стола по книге: Б. Н. Миронов. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. М.: Новый хронограф, 2010. 911 с. Приняли участие: Ю. А. Борисенок, Е. З. Година, М. А. Давыдов, С. А. Экштут и Б. Н. Миронов.

5 Россия в истории: от измерения к пониманию: новая книга Б. Н. Миронова в откликах и размышлениях его коллег (Материалы круглого стола по книге Б. Н. Миронова “Благосостояние населения и революции в России: XVIII — начало XX века”. М.: Новый хронограф, 2010. 911 с.) // Российская история. 2011. № 1. С. 145-204.

6 Гуревич А.Я. История историка. С. 89, 187.

7 Волков В.В. Медицина бессмертия или 280 лет земной жизни. СПб., 2002; Письмак В.П. Питание энергией пространства. М., 2009.

8 Миронов Б.Н. Кто платил за индустриализацию: экономическая политика С. Ю. Витте и благосостояние населения в 1890-1905 гг. по антропометрическим данным // Экономическая история. Ежегодник. 2001. М., 2002. С. 418-427; Ананьин Б.Н. Заметки по поводу статьи Б. Н. Миронова “Кто платил за индустриализацию: экономическая политика С. Ю. Витте и благосостояние населения в 1890-1905 гг. по антропометрическим данным” // Экономическая история. Ежегодник. 2002. М., 2003. С. 611-613.

9 Миронов Б.Н. От парадигмы к мифу: Ответ Б. В. Ананьичу // Экономическая история. Ежегодник. 2006. М., 2006. С. 541-547.

10 Герцен А.И. Собрание сочинений. М., 1960. Т. 20. Кн. 2. С. 590.

11 Гуревич А.Я. История историка. М., 2004. С. 95.

12 Революция как зеркало качества жизни? // Родина. 2010. № 9. С. 88-95. Материалы “круглого стола” по книге: Б. Н. Миронов. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. М.: Новый хронограф, 2010. 911 с. Приняли участие: Ю. А. Борисенок, Е.З. Година, М. А. Давыдов, С. А. Экштут и Б. Н. Миронов.

13 Россия в истории: от измерения к пониманию: новая книга Б. Н. Миронова в откликах и размышлениях его коллег (Материалы “круглого стола” по книге Б. Н. Миронова “Благосостояние населения и революции в России: XVIII — начало XX века”. М.: Новый хронограф, 2010. 911 с.) // Российская история. 2011. № 1. С. 145-204.

14 Революция как зеркало качества жизни? С. 95.

15 Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. 2-е изд. М., 2010.

16 Нефедов С.А. К дискуссии об уровне потребления в пореформенной и предреволюционной России // Российская история. 2011. № 1. С. 73-86.

17 Островский А.В. О модернизации в книге Б. Н. Миронова // Вопросы истории. 2010. № 10. С. 119-140.

18 Ананьич Б.В. Заметки. С. 611.

19 Там же.

20 Нифонтов А.С. Зерновое производство России во второй половине XIX века: по материалам ежегодной статистики урожаев Европейской России. М., 1974. 284.

21 Там же. С. 315-316.

22 Яснопольский Н.П. О географическом распределении государственных доходов и расходов в России: Опыт финансово-статистического исследования. СПб., 1890. Ч. 1.С. 27-31.

23 Шацилло М.К. Эволюция налоговой системы. С. 376.

24 Анфимов A.M. Экономическое положение и классовая борьба крестьян Европейской России в 1881-1904 гг. М., 1984. С. 110-111.

25 Ежегодник Министерства финансов. Выпуск 1912 года. СПб., 1912. С. 296, 323.

26 Петров Ю.А. Налоги и налогоплательщики в России начала XX в. // Экономическая история. Ежегодник. 2002. М., 2003. С. 390, 406.

27 Статистический ежегодник России. 1914 г. Пг, 1915. XII отдел. С. 15.

28 Анфимов A.M. Налоги и земельные платежи крестьян Европейской России в начале XX в. (1901-1912 гг.) // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962 г. Минск, 1964. С. 502.

29 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 1. С. 130.

30 Подсчитано мною по: Доходы в 1849-1858 гг.: Материалы для статистики России, собираемые по ведомству Государственных имуществ. СПб., 1858. Вып. 1. С. 2, 30, 55; Там же.. Вып. 2. СПб., 1859. С. 182, 185, 191, 204); Там же. Вып. 4. СПб., 1861. Отдел В.С. 43, 107); Там же. Вып. 5. СПб., 1871. Отдел В.С. 7,45,47); Хозяйственно-статистические материалы, собираемые комиссиями и отрядами уравнения денежных сборов с государственных крестьян. Вып. 2. СПб., 1857. С. 2, 29, 30, 37,40. Налоги в 1849г.: Российский государственный исторический архив, ф. 869 (Милютины), д. 789. Таблицы к статистическому атласу, составленному в МВД. 1850. Л. 22, 27; Доходы и налоги в 1877-1901 гг.: Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1901 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903. Ч. 1. С. 35-39.

31 Анфимов A.M. (1) Налоги. С. 489-505; (2) Экономическое положение. С. 110-111.

32 Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1901 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903. Ч. 1. С. 219.

33 Шацилло М.К. Эволюция налоговой системы. С. 358.

34 Анфимов A.M. (1) Налоги. С. 489-505; (2) Экономическое положение. С. 110-111.

35 Вайнштейн А.Л. Обложение и платежи крестьянства в довоенное и революционное время. М., 1924. С. 127.

36 Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М., 2003. С. 237.

37 Источники: Микеладзе П.В. Тяжесть обложения в иностранных государствах в 1913 и 1925-1926 гг. // Налоговое бремя в СССР и иностранных государствах: (Очерки по теории и методологии вопроса). М., 1928. С. 150-152; Грегори П. Экономический рост. С. 237.

38 Ананьич Б.В. Заметки. С. 612.

39 Источники: Грегори П. Экономический рост. С. 240, 242; Ежегодник Министерства финансов. Вып. XVII. СПб., 1888. С. 11; Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1898 года. СПб., 1899. С. 36; Статистический ежегодник России 1905 г. СПб., 1906. С. 406; Статистический ежегодник России 1914 г. Пг., 1915. Отдел XII. С. 14-15.

40 Анфимов A.M. Экономическое положение. С. 110-111; Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии. Ч. 1. С. 219.

41 Ежегодник Министерства финансов. Вып. XVII. СПб., 1886. С. 66; Там же. Вып. 1899 года. СПб., 1900. С. 46; Там же. Вып. 1906/7 года. СПб., 1907. С. 40.

42 Ананьич Б.В. Заметки. С. 612.

43 Маслов П. Аграрный вопрос в России. Т. 2. Кризис крестьянского хозяйства и крестьянское движение. СПб., 1908. С. 104-123; Крестьянское движение в России в 1901-1904 гг. Сборник документов / A.M. Анфимов (ред.). М., 1998. С. 108-111; Материалы по истории крестьянского движения в России / Под ред. Б. Б. Веселовского, В. И. Пичеты и В. М. Фриче. Вып. 3. Крестьянское движение в 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях: Сб. документов. М.; Пг., 1923. С. 5-13,64-84; Крестьянское движение в Полтавской и Харьковской губерниях в 1902 г.: Сб. документов. Харьков, 1961. С. XI-XVI, 111-116, 193-196.

44 Кауфман А.А. Аграрный вопрос в России. Ч. 1. Земельные отношения и земельная политика. М., 1908. С. 53.

45 Ходский Л.В. Земля и землевладелец: Экономическое и статистическое исследование. СПб., 1891. Т. 2. С. 243; Кауфман А.А. Аграрный вопрос. Ч. 1. С. 53.

46 Нифонтов А.С. Зерновое производство. С. 315-317.

47 Миронов Б.Н. Пришел ли постмодернизм в Россию? Заметки об антологии “Американская русистика” // Отечественная история. 2003. № 3. С. 135-146.

48 Хок С.Л. Мальтус: рост населения и уровень жизни в России, 1861-1914 годы // Отечественная история. 1996. № 2. С. 28-54; Мерль Ст. Экономическая система и уровень жизни в дореволюционной России и Советском Союзе: Ожидания и реальность // Отечественная история. 1998. № 1. С. 97-117.

49 Струмилин С.Г. Очерки экономической истории России и СССР. М, 1966. С. 89-90; Миронов Б.Н. Хлебные цены в России за два столетия (XVIII-XIX вв.). Л., 1985. С. 244-252, 264-169, 270-283.

50 Грегори П. Экономический рост. С. 35-37, 61, 235-237.

51 Струмилин С.Г. Очерки. С. 82.

52 Кованько П. Реформа 19 февраля 1861 года и ее последствия с финансовой точки зрения (Выкупная операция 1861-1907 гг.). Киев, 1914. Приложение № 4, табл. 4 и приложение 5, табл. 1.

53 Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811-1913 гг.): Статистические очерки. М., 1956. С. 46-47.

54 Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии. Т. 1. С. 50-51.

55 Подсчитано по: Воспроизводство населения СССР/А.Г. Вишневский, А.Г. Волков (ред.). М., 1983. С. 61; Миронов Б.Н. История в цифрах: Математика в исторических исследованиях. Л., 1991. С. 82; Грегори П. Экономический рост. С. 232-237.

56 Ананьич Б.В. Заметки. С. 611.

57 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 345; Mironov B.N. New Approaches to Old Problems: The Well-Being of the Population of Russia from 1821 to 1910 as Measured by Physical Stature // Slavic Review. Vol. 58. No. 1. Spring 1999. P. 1-26.

58 Ананьич Б.В. Заметки. С. 613.

59 Ответ на статью: Эллман М. Витте, Миронов и ошибочное использование антропометрических данных // Экономическая история. Обозрение. Вып. 11. М., 2005. С. 159-165. Опубликовано с некоторыми сокращениями: Там же. С. 166-171. В полном виде публикуется впервые.

60 Эти вопросы рассмотрены в специальной статье: Mironov В. N. New Approaches to Old Problems: The Well-Being of the Population of Russia from 1821 to 1910 as Measured by Physical Stature // Slavic Review. Vol. 58. No. 1. Spring 1999. P. 1-26.

61 Струмилин С.Г. Очерки экономической истории России и СССР. М., 1966. С. 84.

62 Кирьянов Ю.И. Жизненный уровень рабочих России (конец XIX — начало XX в.). М., 1979. С. 132, 270-271.

63 Gregory P. Russian National Income: 1885-1913. Cambridge et al.: Cambridge University Press, 1982. P. 56-57. См. также: Gregory P. Grain Marketing and Peasant Consumption in Russia: 1885-1913 // Exploration in Economic History. 1980. Vol. 17.

64 См. также: Кирьянов Ю.И. Жизненный уровень. С. 208; Овсянников В. Довоенные бюджеты русских рабочих // Вопросы труда. 1925. № 9. С. 69.

65 В списке его публикаций нет антропометрических исследований. В своем Curriculum Vitae, выставленном в Интернете, М. Эллман приводит пять своих ключевых публикаций: М. Ellman (1) Planning Problems in the USSR: The Contribution of Mathematical Methods to their Solution. Cambridge: Cambridge University Press, 1973; (2) Did the Agricultural Surplus Provide the Resources for the Increase in Investment in the USSR during the First Five Year Plan? // Economic Journal. December 1975; (3) Transformation, Depression and Economics: Some Lessons // Journal of Comparative Economics. August 1994; (4) The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach to Famines // Cambridge Journal of Economics. September, 2000; (5) M. Ellman, V. Kontorovich (eds.). The Destruction of the Soviet Economic System: An Insiders' History. New York: M. E. Sharpe, 1998.

66 Миронов Б.Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. 1-е изд. М, 2010. С. 254. 2-е изд. М., 2012. С. 198.

67 Там же. 1-е изд. С. 164, 209-210, 253-254; 2-е изд. С. 149, 177, 199.

68 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб., 2003. Т. 2. С. 304-305.

69 Tiryakian Е. The Changing Centers of Modernity // E. Cohen, M. Lissak, U. Almagor (eds.). Comparative Social Dynamics: Essays in Honor of Shmuel N. Eisenstadt. Boulder (CO), 1985. P. 131-147.

70 Patterns of Modernity: In 2 v. / S.N. Eisenstadt (ed.). New York, 1987; Eisenstadt S. N. Revolution and the Transformation of Societies: A Comparative Study of Civilizations. New York, 1978; Social Change and Modernization: Lessons from Eastern Europe / B. Grancelli (ed.). Berlin; New York, 1995; Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. Princeton, 1968; Davies J.C. Toward a Theory of Revolution//American Sociological Review. February 1962. Vol. 27. P. 6.

71 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 264-270, 289-291.

72 Там же. 1-е изд. С. 689, 879; 2-е изд. С. 689, 801.

73 Там же 1-е изд. С. 640-674; 2-е изд. С. 635-648.

74 Melanson М. Russia's Outlooks on the Present and Future, 1910-1914: What the Press Tells us // Russia in the European Context, 1789-1914: A Member of the Family. New York, 2005. P. 203-226.

75 Мелихов A.M. Дрейфующие кумиры. СПб., 2011. С. 55.

76 Последняя крупная работа: Bradley J. Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism, and Civil Society. London, 2009. Монография переведена на русский язык: Брэдли Дж. Общественные организации в царской России: Наука, патриотизм и гражданское общество. М., 2012.

77 Bradley J. Voluntary Associations. P. 17-37.

78 Благотворительные учреждения Российской губернии: В 3 т. СПб., 1900. Т. 1 (в книге нет общей нумерации страниц; сведений о благотворительных обществах в уездных городах не приведено); Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811-1913): Статистические очерки. М., 1956. С. 90-91.

79 Статистический сборник за 1913-1917 гг.: В 2 вып. М., 1922. Вып. 2. С. 240; Рашин А.Г. Население России… С. 90-91.

80 Корелин А.П. Кооперация и кооперативное движение в России: 1860-1917 гг. М., 2009. С. 366, 380, 385; Благотворительные учреждения Российской губернии. Т. 1; Справочные сведения о сельскохозяйственных обществах поданным на 1915 год / В.В. Морачевский (ред.). Пг., 1916. С. 44.

81 Корелин А.П. Кооперация и кооперативное движение в России. С. 366.

82 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 661. Во 2-м изд. число добровольных ассоциаций уточнено на основе последних опубликованных данных: 2-е изд. С. 636.

83 Туманова А.С. Общественные организации и русская публика начала XX века. М., 2008. С. 244-245.

84 Там же. С. 243, 292.

85 Источник: Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств. Год девятый. Пп, 1916. С. 458-459, 470-471.

86 Ежегодник России 1909 г. СПб., 1910. С. 190-194.

87 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. 4-е изд. СПб., 1977-1979. Т. 3. С. 119.

88 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 403; 2-е изд. С. 337.

89 Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861-1914. М.:, 2006.

90 Jones A. Late Imperial Russia: An Interpretation: Three Visions, Two Cultures, One Peasantry.Bern, 1997. P. 386-390.

91 Шевырин В.М. Переосмысление российской истории X — начала XX в. в зарубежной историографии: (Обзор) // История России в современной зарубежной историографии: Сборник обзоров и рефератов. М., 2010. Ч. 1. С. 48-49, 51; Коновалов В.С. Крестьянство в позднеимперской России: (Обзор) // Там же. С. 225-228.

92 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 256-257.

93 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 281-283, 290-292, 294-295; 2-е изд. 226, 228, 238, 239.

94 Давыдов М.А. Всероссийский рынок в конце XIX — начале XX в. и железнодорожная статистика. СПб., 2010. С. 230-254.

95 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 1. С. 123-129.

96 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 519-528; 2-е изд. С. 422-428.

97 Там же. 1-е изд. С. 662; 2-е изд. С. 570.

98 Там же. С. 690; 2-е изд. С. 690.

99 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 303-304; (2) Историческая социология России. СПб., 2009. С. 462-467.

100 Russia in the European Context 1789-1914. P. 6-9, 97, 151.

101 Ответ В. Л. Дьячкову в кн.: Круг идей: Алгоритмы и технологии исторической информатики. Тр. IX конф. Ассоциации “История и компьютер” /Л. И. Бородкин, В. Н. Владимиров (ред.). М., 2005. Ответ С. А. Нефедову в кн.: О причинах русской революции / Л. Е. Гринин и др. (ред.). М., 2010.

102 Российский старый порядок: Опыт исторического синтеза // Отечественная история. 2000. № 6. С. 47.

103 Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. 2-е изд. М., 2010. С. 5.

104 Там же. С. 642.

105 Там же. С. 663, 693.

106 Там же. С. 669.

107 Там же. С. 80, 93, 109-110, 687.

108 Там же. С. 93-94.

109 Там же. С. 659.

110 Там же. С. 675.

111 Там же. С. 107.

112 Там же. С. 99, 101.

113 Там же. С. 713.

114 Там же. С. 35, 99, 683-684.

115 Там же. С. 657-658.

116 Там же. С. 664, 666.

117 Подробнее см.: Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 664-666; 2-е изд. С. 648-659.

118 Булдаков В.П. Красная смута. С. 703, 704.

119 Там же. С. 706.

120 Там же. С. 695.

121 Там же. С. 643, 694.

122 Там же. С. 609-610.

123 Там же. С. 410, 575.

124 Там же. С. 640-643.

125 Там же. С. 614.

126 Там же. С. 608.

127 Там же. С. 642.

128 Там же. С. 899.

129 Там же. С. 609-610.

130 Там же. С. 694-714.

131 Там же. С. 642.

132 Булдаков В.П. “Легальный марксизм” и эволюция буржуазно-либеральной идеологии в России. Автореф…. к.и.н. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1975. С. 2, 8.

133 Там же. С. 6, 22.

134 Булдаков В.П. и др. Борьба за массы в трех революциях в России: Пролетариат и средние городские слои. М.: Мысль, 1981. С. 268, 270.

135 Булдаков В.П., Кулешов С.В. История образования СССР и критика ее фальсификаторов. М.: Высш. школа, 1982. С. 157, 175.

136 Булдаков В.П., Корелин А.П., Уткин А.И. Пролетариат в трех российских революциях: Кн. для учителя. М.: Просвещение, 1987. С. 201.

137 Там же. С. 203.

138 Булдаков В.П., Михайлов И.В. Октябрьская революция: К критике методологических основ немарксистской историографии // Современная зарубежная немарксистская историография: Критический анализ / В. Л. Мальков (ред.). М.: Наука, 1989. С. 347.

139 Там же. С. 367-368.

140 Гуревт А.Я. История историка. М., 2004. С. 184.

141 Мелихов А.М. Борьба с ничтожностью: психология против экономики // Нева. 2010. № 12.

142 Булдаков В.П. Красная смута. С. 705.

143 Там же. С. 609.

144 Там же. С. 664, 669.

145 Там же. С. 692.

146 Там же. С. 711.

147 Там же. С. 709.

148 Там же. С. 584.

149 Там же. С. 683-684.

150 Цит. по изданию 1998 г.: Кабанес О., Насс Л. Революционный невроз // Революционный невроз. М., 1998. С. 557-559. На эту книгу В. П. Булдаков ссылается, но с ошибками в выходных данных (“Красная смута”, сноска 118, с. 939).

151 Булдаков В.П., Михайлов И.В. Октябрьская революция… С. 347, 367.

152 Библиография довольно значительная, см., например: Демоз Л. Психоистория: Классики психологии XX века / Пер. с англ. Ростов н/Д., 2000; Горбунова М.Ю., Фиглин Л.А. Эмоции как объект социологических исследований: библиографический анализ // Социс. 2010. № 6. С. 13-22; История и психология / Б.Ф. Поршнев, Л.И. Анцыферова (ред.). М., 1971; Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Я. Плампер, Ш. Шахадат, М. Эли (ред.). М., 2010; Feelings and Emotions: The Amsterdam Symposium / A.S. Manstead et al. Cambridge (MA), 2004; Encyclopedia of European Social History from 1350 to 2000: In 6 v. / P.N. Stearns (ed.). Detroit etc., 2001. Vol. 4: Body and Mind. P. 355-364, 383-396.

153 Булдаков В.П. Красная смута. С. 647, 649.

154 Там же. С. 649.

155 Там же. С. 405, 409, 81, 422, 646, 654, 665, 667, 671, 669, 673, 677, 678, 695 (в порядке упоминания в моем тексте).

156 Поппер К.П. Имеет ли история какой-нибудь смысл? // Поппер К.П. Открытое общество и его враги. М., 1992. С. 299-306.

157 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 710-711.

158 Критика современных нравов, сложившихся в российской историографии под влиянием коммерциализации и конкуренции, рассмотрена в кн.: Научное сообщество историков России: 20 лет перемен / Г. А. Бордюгов (ред.). М., 2011. Подробнее об этом см. в Заключении настоящей книги.

159 Отечественная история. 2000. № 6. С. 47.

160 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 564, 568; 2-е изд. С. 464,467-468.

161 Булдаков В. П., Михайлов И.В. Октябрьская революция. С. 347-367.

162 Михайлов И.В. 1) Англо-американская историография пролетариата в Октябрьской революции. Автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 1978; 2) Англо-американская буржуазная историография о рабочем контроле в период Великого Октября // История СССР. 1976. № 6.

163 Ленин В.И. Соч.: В 40 т. 4-е изд. М., 1941-1962. Т. 21. С. 189.

164 Там же. Т. 4. С. 396.

165 Там же. Т. 5. С. 13.

166 Травин Д., Маргарин О. Европейская модернизация: В 2 кн. СПб., 2004. С.91; Стародубровская И.В., May В.А. Великие революции от Кромвеля до Путина. М., 2001. С. 82.

167 Braudel F. La longe Duree // Annales: E.S.C. 1958. No. 2. P. 14; Рикёр П. Время и рассказ. М., 1985. С. 122.

168 Encyclopedia of European Social History from 1350 to 2000.

169 Чернуха В.Г. Паспорт в России: 1719-1917. СПб., 2007. С. 180-181,284-288.

170 Миронов Б.Н. Наблюдался ли в позднеимперской России мальтузианский кризис? // О причинах русской революции. С. 61-111.

171 См. их статьи в кн.: История и математика: Концептуальное пространство и направления поиска. М., 2007; История и математика: Модели и теории. М., 2008; О причинах русской революции.

172 Эрлих Г.В. Проблемы становления исторической динамики как науки: (Размышления над книгой П. В. Турчина “Историческая динамика”) // История и математика: Процессы и модели. М., 2009. С. 216.

173 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 670; 2-е изд. С. 643-644.

174 Modernization in Russia since 1900. Helsinki, 2006.

175 Шевырин B.M. Переосмысление российской истории… С. 44.

176 Беспалов С.В. Проблемы социально-экономической модернизации дореволюционной России в современной западной историографии: (Обзор) // История России в современной зарубежной историографии. Ч. 1. С. 154.

177 См., например: Алексеев В.В. и др. Региональное развитие в контексте модернизации. Екатеринбург — Лувен, 1997; Гаеров С.Н. Модернизация во имя империи: Социокультурные аспекты модернизационных процессов в России. М., 2010; Дидерикс Г.А. От аграрного общества к государству всеобщего благосостояния: Модернизация Западной Европы с XV в. до 1980-х гг. М., 1998; Модернизационные парадигмы в экономической истории России: Матер. Всерос. науч. конф. / Н.М. Арсентьев (ред.). Саранск, 2007; Опыт российских модернизаций XVIII-XX веков / В. В. Алексеев (ред.). М., 2000; Побережников И.В. Переход от традиционного общества к индустриальному обществу: Теоретико-методологические проблемы модернизации. М., 2006; Поткина И.В., Селунская Н.Б. Россия и модернизация: (В прочтении западных ученых) // История СССР. 1990. № 4. С. 194-207; Травин Д., Маргарин О. Европейская модернизация; Хантингтон С.П. Третья волна: Демократизация в конце XX века. М., 2003; Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1996; Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ: Сравнительное изучение цивилизаций. М., 1999.

178 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 667; 2-е изд. С. 638.

179 Турчин И.В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории. М., 2007. С. 173-176,257-259; Нефедов С.А., Турчин И.В. Опыт моделирования демографических структурных циклов // История и математика: Макроисторическая динамика общества и государства. М., 2007. С. 153-167; Накануне великой революции // Эксперт. 2008. № 42 (631)/27 (интервью с П. В. Турчиным). На запрос от 8 октября 2010 г. “перепроизводство элиты” Яндекс предлагает 104 тыс. ссылок, в том числе на исторические работы, что свидетельствует о популярности темы.

180 Миронов Б.Н. Благосостояние. 1-е изд. С. 645-655; 2-е изд. С. 586-595.

181 Колоницкий Б.И. (1) Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры российской революции 1917 г. СПб., 2001; (2) “Трагическая эротика”: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

182 Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Кризис власти в России: Реформы и революционный процесс 1905 и 1917 годы // История СССР. 1991. № 2. Р. Ш. Ганелин в отличие от Б. В. Ананьича написал несколько статей, посвященных событийной истории Февральской революции: (1) О происхождении февральских революционных событий 1917 г. в Петрограде // Проблемы всемирной истории. Сб. статей в честь А. А. Фурсенко / Б. В. Ананьич (ред.). СПб., 2000; (2) 24 февраля 1917 г. в Петрограде // Клио. 1998. № 2. С. 75-82; (3) 25 февраля 1917 г. в Петрограде // Вопросы истории. 1998. № 7. С. 94-100; (4) 26 февраля 1917 г. в Петрограде // Петербургская историческая школа: Альманах памяти В. И. Старцева / С. Н. Полторак (ред.). СПб., 1902. С. 196-234; и др. Однако Р. Ш. Ганелин в список референтных историков не попал.

183 Блажен незлобливый поэт // Некрасов Н.А. Сочинения: В 3 т. М., 1959. Т. 1. С. 59.

184 Майерс Д. Социальная психология. 7-е изд. СПб., 2006. С. 193-214; Сай-тел Ф.П. Современные паблик рилейшнз. М., 2002. С. 61; Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. СПб., 1999.

185 Островский А. В. Солженицын: Прощание с мифом. М., 2004. С. 569.

186 Миронов Б.Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX в. М., 2010. С. 136-137.

187 Подробнее об этом см.: Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 134-139.

188 Там же. С. 89.

189 Там же. С. 160, 162-163.

190 Там же. С. 102-105.

191 Там же. С. 241-242, 272-273, 622-624.

192 Редигер А. Комплектование и устройство вооруженной силы: В 2 ч. 2-е изд. СПб., 1892. С. 158-162; 4-е изд. СПб., 1912. Ч. 1. С. 256-257.

193 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 242.

194 О стандартной ошибке средней в выборке см.: Количественные методы в исторических исследованиях / И. Д. Ковальченко (ред.). М., 1984. С. 108-127.

195 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 185-186.

196 Там же. С. 273.

197 Там же. С. 242.

198 Там же. С. 193-195.

199 Миронов Б.Н. “Сыт конь — богатырь, голоден — сирота”: питание, здоровье и рост населения России во второй половине XIX — начале XX в. // Отечественная история, 2002. № 2.

200 Миронов Б.М. Благосостояние. С. 176-178.

201 Там же. С. 72, 897.

202 Там же. С. 195, табл. IV.22.

203 Миронов Б.Н. История в цифрах: Математика в исторических исследованиях. Л., 1991. С. 14-18.

204 Доклад высочайше учрежденной Комиссии для исследования нынешнего положения сельского хозяйства и сельской производительности в России. СПб., 1873. Приложение I. С. 241 (далее — Доклад Комиссии 1872 г.).

205 Там же. С. 241-242.

206 Там же. С. 239.

207 Там же. С. 230-231.

208 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб., 2003. Т. 2. С. 305-314.

209 Миронов Б.М. Благосостояние. С. 662.

210 Источник: Струмилин С.Г. Очерки экономической истории России и СССР. М, 1967. С. 82, 89, 94.

211 Кирьянов Ю.И. Жизненный уровень рабочих России (конец XIX — начало XX в.). М., 1979. С. 104, 270-271.

212 Фабрично-заводская промышленность за 1913-1918 гг. // Труды ЦСУ.Т. XXVI. М., 1926; Прокопович С.И. Народное хозяйство СССР: В 2 т. Нью-Йорк, 1952. Т. 2. С. 77-78.

213 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 556.

214 Струмилин С.Г. Очерки экономической истории России и СССР. М., 1966. С. 82.

215 Маслов П.П. Критический анализ буржуазных статистических публикаций. М., 1955. С. 459.

216 Струмилин С.Г. Очерки. С. 89-90.

217 Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811-1913 гг.): Статистические очерки. М., 1956. С. 47. А.В.

218 Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М., 2003. С. 34.

219 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 318-321.

220 Струмилин С.Г. Очерки. С. 82.

221 Ходский Л.В. Земля и земледелец: Экономическое и статистическое исследование: В 2 т. СПб., 1891. Т. 2. С. 313-314.

222 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 306, 325.

223 Там же. С. 655.

224 Там же. С. 540, 567, 682.

225 Грегори П. Экономический рост. С. 111, 115.

226 Давыдов М.А. Всероссийский рынок в конце XIX — начале XX в. и железнодорожная статистика. СПб., 2010. С. 230-254.

227 Моргенштерн О.О. точности экономико-статистических наблюдений. М., 1968. С. 190-203.

228 Радаев В. Теневая экономика России: изменение контуров — Pro et Contra, 1999. Т. 4. № 1. С. 5-24; Теневая экономика: экономический и социальный аспекты. М, 1999. С. 67-91; Грозовский Б.В. тени российской экономики // http://www.forbes.ru/ekonomika-opinion/finansy/55507-tenevaya-rossiya> (Forbes.ru. 06 сентября: последнее посещение 30.01.2013).

229 Согласно В. Михайловскому и А. Л. Вайнштейну и С.А. Новосельскому — на 5%, С. Прокопичу — на 9,6%: Вайнштейн А.Л. Избранные труды: В 2 кн. М., 2000. Кн. 1. С. 86; Новосельский С.А. Обзор главнейших данных по демографии и санитарной статистике России // Календарь для врачей всех ведомств на 1916 год: В 2 ч. Пг., 1916. Ч. 2. С. 16.

230 Подсчитано по: Давыдов М.А. Всероссийский рынок. С. 159, 167.

231 О составе и движении населения по губерниям Нижегородской и Ярославской. СПб., 1861. Ярославская губерния. С. 82-85; Хозяйственно-статистические материалы, собираемые комиссиями и отрядами уравнения денежных сборов с государственных крестьян. Вып. 2. СПб., 1857. С. 2. Доля каждой категории в населении откорректирована по данным переписи 1897 г.: Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г.: В 2 т. СПб., 1905. Т. 1. С. 64-67.

232 Материалы для статистики России, собираемые по ведомству Министерства государственных имуществ. Вып. 1. СПб., 1858. С. 2, 17-18; Хозяйственно-статистические материалы. Вып. 2. Ведомость IV.

233 Временник ЦСК МВД. 1894. № 34. С. 2; Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1901 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. В 3 ч. СПб., 1903. Ч. 3. С. 72 (далее — Материалы Комиссии 1901 г.).

234 Цит. по: Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и Столыпинская аграрная реформа. М., 2001. С. 65-70.

235 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 284.

236 Зябловский Е. Российская статистика: В 2 ч. М., 1832. Ч. 2. С. 16; Хлебные запасные магазины. В кн.: Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона: В 41 т. СПб., 1903. Т. 37. С. 426-428.

237 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 293.

238 Там же. С. 292.

239 Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 1. С. 176, 210.

240 Там же. С. 210.

241 Там же. С. 449.

242 Кореневская Н.Н. Бюджетные обследования крестьянских хозяйств в дореволюционной России. М., 1954. С. 116, 140-153.

243 Там же. С. 13, 84, 117.

244 Чаянов А.В. Избранные труды. М., 1991. С. 51, 66, 98.

245 Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 3. С. 40.

246 Кореневская Н.Н. Бюджетные обследования. С. 129.

247 Чаянов А.В. Избранные труды. С. 351.

248 Там же. С. 190.

249 Давыдов М.А. Всероссийский рынок. С. 230-244.

250 Шацилло М.К. Эволюция налоговой системы России в XIX в. // Экономическая история. Ежегодник 2002. М., 2003. С. 376.

251 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 324.

252 Подсчитано по: Вайнштейн А.Л. Избранные труды: В 2 кн. М., 2000. Кн. 1. С. 83-86 (платежи крестьянства); Ежегодник России: 1912 г. СПб., 1913. Отд. I. С. 47, 50, 53, 55, 57, 59, 61 (население); Ежегодник Министерства финансов. Выпуск 1912 года. Пг., 1914. С. 62-63, 94-95, 112, 124-125, 128, 133, 143, 145 (государственные налоги); Доходы и расходы земств 40 губерний по сметам на 1912 год. СПб., 1914. С. XXIV, XXIX; Отчет о денежных оборотах городских касс за 1901 год. СПб., 1904. С. 64-65 (местные городские налоги за 1901 г.); Свод сведений о поступлении и взимании казенных и общественных окладных сборов за 1910-1912 гг. СПб., 1915. С. XXIII.

253 Там же. С. 324-325.

254 Там же. С. 314.

255 Там же. С. 302-318.

256 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 316.

257 Там же. С. 287, 293.

258 Там же. С. 293.

259 Лехнович B.C. К истории культуры картофеля в России. В кн.: Материалы по истории земледелия в СССР. Сб. 2. К истории отдельных культурных растений СССР. М.; Л., 1956. С. 322, 364.

260 Нифонтов А.С. Зерновое производство России во второй половине XIX века: По материалам ежегодной статистики урожаев Европейской России. М., 1974, с. 89, 183.

261 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 286.

262 Там же. С. 280, 354, 355.

263 Там же. С. 284-285.

264 Там же. С. 293.

265 Там же. С. 443, 460.

266 Островский А.В. Солженицын. С. 570.

267 Островский А.В. Кто поставил Горбачева? М., 2010. С. 519.

268 Островский А.В. Солженицын. С. 570.

269 Нефедов С.А. О благосостоянии населения дореволюционной России // Вопросы истории. 2011. № 5. С. 134-135.

270 Ананьич Б.В. Заметки по поводу статьи Б. Н. Миронова “Кто платил за индустриализацию: экономическая политика С. Ю. Витте и благосостояние населения в 1890-1905 гг. по антропометрическим данным” // Экономическая история. Ежегодник. 2002. М., 2003. С. 611-613.

271 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 662.

272 Tiryakian Е. The Changing Centers of Modernity // Comparative Social Dynamics: Essays in Honor of Shmuel N. Eisenstadt / E. Cohen, M. Lissak, U. Almagor (eds.). Boulder, CO, 1985. P. 131-147.

273 Patterns of Modernity: In 2 v. / S.N. Eisenstadt (ed.). New York, 1987; Eisenstadt S.N. Revolution and the Transformation of Societies: A Comparative Study of Civilizations. New York, 1978; Social Change and Modernization: Lessons from Eastern Europe / B. Grancelli (ed.). Berlin; New York, 1995; Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. Princeton, 1968; Davies J.C. Toward a Theory of Revolution //American Sociological Review. February 1962. Vol. 27. P. 6.

274 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 204.

275 Там же. С. 278-279.

276 Там же. С. 226-229.

277 Там же. С. 160, 162-163, 271 и др.

278 Там же. С. 503-511.

279 Нифонтов А.С. Зерновое производство. С. 266, 270, 279.

280 Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 1. С. 177.

281 О причинах Русской революции / Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, С. Ю. Малков (ред.). М., 2010.

282 Миронов Б.Н. Страсти по исторической антропометрии // Вопросы истории. 2011. № 4. С. 122-137.

283 Миронов Б.Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX. М., 2010. С. 109.

284 Источники: Миронов Б.Н. Бремя величия. Военные победы и уровень жизни россиян в XVIII в. // Родина. 2001. № 9. С. 33; Его же. Социальная история России периода империи. 3-е изд. Т. 2. СПб. 2003. С. 346; Его же. Антропометрический поход к изучению благосостояния населения России в XVIII в. // Отечественная история. 2004. № 6. С. 22; Его же. Когда в России жилось хорошо // Родина, 2008. № 4. С. 19; Его же. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. М., 2010. С. 242; Living standards in the past: New perspectives on well-beining in Asia and Europe. Oxford. 2005. P. 259 (без указания названия статьи; орфография А. В. Островского. — Б.М.).

285 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб., 2003. Т. 2. С. 343, 346.

286 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 100-105.

287 Там же. С. 178-182.

288 Там же. С. 117, сноски 89, 90.

289 Количественные методы в исторических исследованиях / И.Д. Ковальчено (ред.). М., 1984. С. 99-101, 258-263.

290 Островский А.В. О модернизации России в книге Б. Н. Миронова // Вопросы истории. 2010. № 10. С. 124, 129.

291 Подсчитано по: Население: Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811-1913 гг.): Статистические очерки. М., 1956. С. 25-29, 44-47, 98 (численность городского населения в интервале между 1897 и 1914 гг. интерполирована по среднегодовым темпам прироста процента городского населения). Валовые и чистые сборы хлебов и нормы посева: Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств. Год восьмой. Пг., 1915. С. 32-33, 180-181, 338; Сельское хозяйство России в XX веке: Сборник статистико-экономических сведений за 1901-1922 гг. / Н. П. Огановский, Н. Д. Кондратьев (ред.). М., 1923. С. 160-179; Статистический ежегодник России 1912 г. СПб., 1913. Отд. X. С. 1. Урожайность в саамах: по сведениям о сборе хлебов, площади посева за соответствующие годы о нормах высева на десятину и о весе четверти хлебов в 1890-е гг. из: Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1901 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903 (далее — Материалы Комиссии 1901 г.). Ч. 1. С. 177; Свод статистических сведений по сельскому хозяйству России к концу XIX века. СПб., 1902. Т. 1. С. 144-149. Потребность в семенах оценена по валовому сбору и урожайности в саамах: Экспорт хлеба: Сельское хозяйство России в XX веке. С. 300-306; Сборник статистико-экономических сведений. Год восьмой. С. 338, 340-342. Винокурение: Ежегодник МФ на [1900-1916] год. СПб., 1901-1917; Казенная продажа вина. СПб., 1900. С. 57 (1865-1898 гг.); Статистический временник Российской империи. Вып. 1. СПб., 1866. Отд. 2. С. 35-38, 41-44 (1862-64 гг.). Потребление армии: Бескровный Л.Г. (1) Русская армия и флот в XIX веке. М., 1973,. С. 40-44, 546-548; (2) Армия и флот России в начале XX в.: Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 10-15,210; Нифонтов А.С. Зерновое производство. С. 214, 310; Попов П.И. Хлебо-фуражный баланс. 1840-1924 гг. // Сельское хозяйство на путях восстановления / Л. Крицман, П. Попов, Я. Яковлев (ред.). М., 1925. С. 7-14. Потребление горожан и крестьян: Кабо Р.М. Потребление городского населения России (по данным бюджетных и выборочных исследований). М., 1918. С. 12, 52-59; Клепиков С.А. Питание русского крестьянства. Ч. 1. Нормы потребления главнейших пищевых продуктов. М., 1920. Ч. 1. С. 14, 21-24. Потребление фуража на д. н. в год по Островскому: Вопросы истории. 2010. № 10. С. 124; Там же. 2011. № 6. С. 136.

292 Лошадь в крестьянском хозяйстве: Советы о том, как лучше выбрать и купить лошадь для крестьянского обихода; как лучше содержать лошадь и ухаживать за ней. М., 1903. С. 39, 48.

293 Там же. С. 39-48; Богданов Е.А. Кормление лошадей суррогатами овса и сена. 2-е изд. М., 1919. С. 96-10.

294 Исследование современного состояния скотоводства в России. М., 1884. Вып. 1. Рогатый скот. С. Г26, Г38-39; Д88-99.

295 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 300-302, 317.

296 Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины П. 2-е изд. СПб., 1903. Т. 1. С. 35-36, 47-48, 69; Федоров В.А. Помещичьи крестьяне Центрально-промышленного района России конца XVIII — первой половины XIX в. М., 1974. С. 49.

297 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 312.

298 Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России в XVIII — первой половине XIX в. (По материалам ревизий). М., 1971. С. 175-177.

299 Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 1. С. 176-177.

300 Статистический сборник за 1913-1917 гг.: В 2 вып. М., 1921. Вып. 1. С. 178, 184-185, 192-193; Хрящева А.И. Группы и классы в крестьянстве. М., 1926. С. 79-80.

301 Миронов. Б.Н. Благосостояние. С. 325, табл. VI.27; С. 327, табл. V1.27; С. 655.

302 Материалы Комиссии 1901 г. Ч. 3. С. 132-134.

303 Там же. Ч. 1.С. 38.

304 Щербина Ф.А. Крестьянское хозяйство. Воронеж, 1900. Ч. 2. Таблицы. С. 162-201, 274-285.

305 Сводный сборник по 12 уездам Воронежской губернии: Статистические материалы подворной переписи по губернии и Обзор материалов, способов по собиранию их и приемов по разработке / Ф. А. Щербина (сост.). Воронеж, 1897. С. 410, 413.

306 Свод статистических сведений по сельскому хозяйству России к концу XIX века. СПб, 1903. Вып. 2. С. 100-101. Для середины XIX в. см.: Материалы для статистики России, собираемые по ведомству МГИ. СПб., 1858. Вып. 1. С. 3-4.

307 Щербина Ф.А. Крестьянские бюджеты. Воронеж, 1900. Ч. 2. С. 282-285.

308 Сводный сборник. С. 132-133, 137-138.

309 Там же. С. 147.

310 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 510.

311 Миронов Б.Н. Хлебные цены в России за два столетия (XVIII-XIX вв.). Л., 1985. С. 34.

312 Рашин А.Г. Формирование рабочего класса России: Историко-экономические очерки. М., 1958. С. 207, 213.

313 Численность и состав рабочих в России на основании данных первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. / В.В. Степанов (ред.): В 2 т. СПб., 1906. С. XIII.

314 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 508.

315 Миронов Б.Н. (1) Благосостояние. С. 557; (2) “Послал Бог работу, да отнял черт охоту”: трудовая этика российских рабочих в пореформенное время // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999. С. 247-248.

316 Свод данных о фабрично-заводской промышленности в России за 1888 год. СПб., 1891. Отдел II. С. VII, XXI, LIII, LXIII, LXV, LXXIII, LXXV, LXXXI, CXXVII, CXXXI, СХХХII, CLVII.

317 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1901 год. СПб., 1903. С. 165.

318 Рашин А.Г. Население России. С. 98.

319 Розов Н.С. Цикличность российской политической истории как болезнь: возможно ли выздоровление? // Полис. 2006. № 2. С. 74-89; Пантин В.И., Панкин В.В. Волны политической модернизации в истории России: К обсуждению гипотезы // Проблемы и суждения. 1998. № 2.

320 Статистический ежегодник России. 1915 г. Пг., 1916. Пагинация I. С. 151.

321 Селюнин В., Ханин Г. Лукавая цифра // Новый мир, 1987. № 2. С. 190.

322 Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в): Новые подсчеты и оценки. М., 2003. С. 22-23, 61-62.

323 Подсчитано по: ВВП: Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М., 2003. С. 22, 232-237; Образование: Миронов Б.Н. (1) История в цифрах: Математика в исторических исследованиях. Л., 1991. С. 82, 146; (2) Экономический рост и образование в России и СССР в XIX-XX веках // Отечественная история. 1994. № 4-5. С. 111-125; Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР (вторая половина XIX в.) / А. И. Пискунов (ред.). М., 1991. С. 518, 525, 527, 529, 531; Продолжительность жизни: Воспроизводство населения СССР / А. Г. Вишневский, А. Г. Волков (ред.). М., 1983. С. 61; Демографическая модернизация России: 1900-2000 / А.Г. Вишневский (ред.). М., 2006. С. 292.

324 Миронов Б.Н. Благосостояние и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. М., 2010. С. 328.

325 Там же. С. 556.

326 Струмилин С.Г. Статистика и экономика. М., 1979. С. 444; Статистический ежегодник России 1916 г. М., 1918. С. 85; Маслов П.П. Критический анализ буржуазных статистических публикаций. М., 1955. С. 459.

327 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 664.

328 Там же. С. 526.

329 Там же. С. 557.

330 Миронов Б.Н. “Послал Бог работу, да отнял черт охоту”: трудовая этика российских рабочих в пореформенное время // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999. С. 277.

331 Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1911 года. СПб., 1911. С. 256-257.

332 Святловский В.В. Мобилизация земельной собственности в России (1861-1908 гг.). СПб., 1911. С. 81,133-137; Статистические сведения по земельному вопросу в Европейской России. СПб., 1895. С. 35; Статистика землевладения 1905 г.: Свод данных по 50 губерниям Европейской России. СПб., 1907. С. 11-17.

333 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 462-464, 622.

334 Tiryakian Е. The Changing Centers of Modernity // Comparative Social Dynamics: Essays in Honor of Shmuel N. Eisenstadt / E. Cohen, M. Lissak, U. Almagor (eds.). Boulder (CO): Westview, 1985. P. 131-147.

335 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб., 2003. Т. 2. С. 291-304.

336 Травин Д., Маргария О. Европейская модернизация: В 2 кн. М.; СПб., 2004. Кн. 1. С. 91.

337 Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 11, 28-29, 281.

338 Волков Ю.Г. и др. Социология. 3-е изд. М.,2006. С. 173-175; Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 160-162.

339 Наппетап R.A., Collins R., Mordt G. Discovering Theory Dynamics by Computer Simulation: Experiments on State Legitimacy and Imperialistic Capitalism // Sociological Methodology. 1995. Vol. 25. P. 1-46.

340 Skocpol T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China. Cambridge, 1979. P. 16-18, 139.

341 Последняя война Российской империи: Россия, мир накануне, в ходе и после Первой мировой войны по документам российских и зарубежных архивов / И. А. Анфертьев, Т. М. Булавкина, М. В. Стеганцев (сост.); В. П. Козлов (ред.). М., 2006. С. 5.

342 Карпачев М.Д. Движение за народную трезвость в Воронежской губернии в начале XX в. // Вопросы истории. 2010. № 9. С. 95-96.

343 Эггерт З.К. Борьба классов и партий в Германии в годы первой мировой войны (август 1914 — октябрь 1917). М., 1957. С. 85-86, 89, 373.

344 Lowenburg L. The Psychohistorical Origins of the Nazi Youth Cohort // The American Historical Review. 1971. Vol. 76. P. 1457-1502.

345 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 639.

346 Подсчитано по: Mitchell B.R. European Historical Statistics, 1750-1970. New York: Columbia University Press, 1976. P. 20,156,174; Статистический сборник за 1913-1917 гг. М., 1921. Вып. 1. С. 34-35, 38, 131, 141, 151, 161.

347 Мелихов A.M. Борьба с ничтожностью: психология против экономики // Нева. 2010. № 12.

348 Мелихов A.M. Муза мести и печали // Нева. 2010. № 2.

349 Хантингтон С.П. Политический порядок в меняющихся обществах. М., 2004; Хорос В.Г. Русская история в сравнительном освещении. М., 1996. С. 14-18; Eisenstadt S.N. Revolution and the Transformation of Societies: A Comparative Study of Civilizations. New York, 1978; Patterns of Modernity: In 2 vols / S.N. Eisenstadt (ed.). Washington Square, N.Y., 1987; Social Change and Modernization: Lessons from Eastern Europe / B. Grancelli (ed.). Berlin; New York, 1995; Davies J.С Toward a Theory of Revolution // When Men Revolt and Why / C. Davies (ed.). New Brunswick; London, 1997. P. 136.

350 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 264-270, 289-291; Хорос В.Г. Русская история. С. 41-60.

351 Boulding К.Е. Conflict and Defense: A General Theory. New York, N.Y., 1963.

352 Шидловский С.И. Воспоминания. Берлин: Отто Кирхнер. Ч. 1.1923. С. 5-6,

353 Освобождение 1903, № 13. С. 207-209; № 23. С. 409.

354 Освобождение 1903, № 20/21. С. 361.

355 Хорос В.Г. Русская история. С. 97-98.

356 Романов А.М. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 162-163.

357 Штомпка П. Социология: Анализ современного общества. М., 2005. С. 474,491.

358 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 625.

359 Воронин Г.Л. Объективные и субъективные показатели общественного благополучия // Социологический журнал. 2009. № 3. С. 41-54.

360 Лихачев А.В. Самоубийство в Западной Европе и России: Опыт сравнительно-статистического исследования. СПб., 1882. С. 177-181; Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 416; Новосельский С.А. Очерк статистики самоубийств // Гигиена и санитария. 1910. № 9. Т. 1. С. 623.

361 Михайловский В.Г. 1921. Урожаи в России 1801-1914 гг. // Бюллетень ЦСУ. № 50. С. 4.

362 Гордон Г.И. Современные самоубийства // Русская мысль. 1912. № 5. С. 83-87; Новосельский С.А. Очерк статистики самоубийств. С. 626; Огронович В.Н. К вопросу о самоубийстве // Вестник психологии. 1912. Т. IX. С. 70. Островский И.П. К вопросу о самоубийстве в Одессе за пятилетие 1903-1908 гг. поданным станции скорой медицинской помощи. Одесса, 1908. С. 56-57; Тарновский Е.Н. Сведения о самоубийствах в Западной Европе и в РСФСР за последнее десятилетие // Проблемы преступности. М.; Л., 1926. С. 209-211.

363 Тереховко Ф.К. К вопросу о самоубийстве. С. 90-91; Пономарев И.В. Самоубийство. С. 82-83, 92.

364 Бехтерев В.М. О причинах самоубийства и о возможной борьбе с ним // Вестник знания. 1912. № 2. С. 136.

365 Там же. С. 139; Жбанков Д.Н. О самоубийствах в последние годы // Русское богатство. 1909. № 4. С. 29.

366 Источники: Пономарев И.В. Самоубийство в Западной Европе и в России, в связи с развитием умопомешательства // Сборник сочинений по судебной медицине, изд. Медицинским департаментом. СПб., 1880. Т. 3. 1880. С. 72-73; Розанов П.Г. О самоубийстве. М., 1891. С. 142-143; Тереховко Ф.К. К вопросу о самоубийстве в С.-Петербурге за двадцатилетний период (1881-1900 гг.). Гатчина, 1903. С. 80-81, 84.

367 Источники: Жбанков Д.Н. Современные самоубийства // Современный мир. 1910. № 3. С. 29 (более 60% самоубийств, причины которых неизвестны, в расчет не включались); Новосельский С.Л. Самоубийства в Ленинграде // Статистический бюллетень. Ленинградский обл. отделение статистики. 1930. № 24. С. 69-70.

368 Богоявленский Д.Д. Российские самоубийства и российские реформы // Население и общество. 2001. № 52. С. 76-86.

369 Источник: Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 90.

370 Geifman A. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia: 1894-1917. Princeton, NJ, 1997. P. 21.

371 Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. М., 1922. Т. 36. Ч. 5. 655-659.

372 Чернов В.М. Рождение революционной России (Февральская революция). Париж; Прага; Нью-Йорк, 1934. С. 39.

373 Гилинский Я.И. Криминология: Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. СПб., 2002. С. 56, 66.

374 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 95.

375 Гилинский Я.И. Криминология. С. 67-68; Смидович С.Г. Самоубийства в зеркале статистики // Социологические исследования. 1990. № 4. 1990. С. 74-79.

376 Huret R. All in the Family Again? Political Historians and the Challenge of Social History // Journal of Policy History. 2009. Vol. 21. No. 3. P. 239-263.

377 Хорос В.Г. Русская история. С. 108.

378 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 590-591.

379 Трубецкая О.Н. Князь С. Н. Трубецкой: Воспоминания сестры. Нью-Йорк, 1953. С. 73.

380 Гилинский Я.И. Криминология. С. 99-154.

381 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 85; Гилинский Я.И. Криминология. С. 222; Иншаков С.М. Латентная преступность в Российской Федерации: перспективы исследования // http://sartraccc.ru/i.php?oper= read_file&filename= Pub/inshakov(10-04-10).htm> (последнее посещение 30.01.2013).

382 Источники: Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 85; Гилинский Я.И. Криминология. С. 222; Иншаков С.М. Латентная преступность в Российской Федерации: перспективы исследования // http://sartraccc.ru/i.php?oper=read_file&filename=Pub/in-shakov(10-04-10).html (последнее посещение 30.01.2013).

383 Дюркгейм Э. Норма и патология // Социология преступности: (Современные буржуазные теории) // Б.С. Никифоров (ред.). М., 1966. С. 44.

384 Ревинский Д.О. Патентование изобретений в России (1812-1870 гг.) // Экономическая история. Ежегодник. 2001. М., 2002. С. 347.

385 Хорос В.Г. Русская история. С. 96-98.

386 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 646, 655.

387 Хорос В.Г. Русская история. С. 116.

388 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 655.

389 Сорокин П.А. Социология революции // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 266-294.

390 Ли Д.А. Преступность как социальное явление. М., 1997. С. 121-122.

391 Тарновский Е.Н. Война и движение преступности в 1911-1916 гг. // Сборник статей по пролетарской революции и праву. 1918. Т. 5. № 1-4. С. 98, 104, 109.

392 Источник. Тарновский Е. Н. Война и движение преступности в 1911-1916 гг. // Сборник статей по пролетарской революции и праву. 1918. Т. 5. № 1-4. С. 98, 104, 109.

393 Предварительные итоги всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 года. Вып. 1. Европейская Россия. Пг, 1916. С. 624-625.

394 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 85; Лунеев В.В. Преступность XX века: Мировые, региональные и российские тенденции: Мировой криминологический анализ. М., 1997. С. 56-57.

395 Лихачев А.В. Самоубийство. С. 177-181; Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 2. С. 416; Новосельский С.А. Очерк статистики самоубийств. С. 623.

396 Тарновский Е.Н. Сведения о самоубийствах. С. 192-193.

397 Статистика самоубийств в 2011 г. // http://www.lossofsoul.com/DEATH/suicide/ statistic.htm; Тилинский Я, Румянцева Г. Основные тенденции динамики самоубийств в России // Нарком.ру: http://www.narcom.ni/ideas/socio/28.html#3; Ежегодное количество самоубийств в России (1970-2010 гг.) // http://expert.ru/ russian_reporter/2012/06/shagnut-za-parapet/media/126226/ (последнее посещение 30.01.2013).

398 Источники: Отчет о состоянии народного здравия за [1896-1914] год. СПб.; Пг, 1898-1916; Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 года: В 2 т. СПб., 1905. Т. 2. С. 187-189.

399 Охрана здоровья в СССР: Статистический сборник. М., 1990. С. 44,46-47.

400 Чуркин А.А., Творогова Н.А. Распространенность психических расстройств в России в 2009 году // Вестник неврологии, психиатрии и нейрохирургии. 2011. № 1.

401 Ястребов B.C. Организация психиатрической помощи // Общая психиатрия/А.С. Тиганов (ред.). М., 2006. Онлайн 31.01.2013: http://psychiatry.ru/lib/ 53/book/28/chapter/101.

402 Юрьева Л.Н. История. Культура. Психические и поведенческие расстройства. Киев, 2002. С. 173.

403 Там же. С. 191-193.

404 Штомпка П. Социология. С. 563-564.

405 Козер Л.А. Функции социального конфликта. М, 2000.

406 Burds J. Peasant Dreams and Market Politics: Labor Migration and the Russian Village, 1861-1905. Pittsburgh, Pa., 1998. P. 181-182.

407 Володин А.Ю. История фабричной инспекции в России 1882-1914 гг. М., 2009. С. 147.

408 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 670-671.

409 Davies J. С. (1) Toward a Theory of Revolution; (2) When Men Revolt and Why. New York, 1971.

410 Штомпка П. Социология. С. 568-569.

411 Хаймсон Л. Исторические корни. С. 20-36; Haimson L. The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905-1917 // Slavic Review. 1964. Vol. 23. No. 4. P. 619-643; Ibid. 1965. Vol. 24. No 1. P. 1-22; Кантор В.К. Русская классика, или Бытие России. М., 2005. С. 52-53.

412 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 342, 539, 659, 682.

413 Штомпка П. Социология. С. 570.

414 Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год в провинции // Отечественная история. 2007. № 4. С. 105; Figes О. People's Tragedy: The Russian Revolution, 1891-1924. New York, N.Y, 1998. P. 359-360.

415 Шу Ch. European Revolutions, 1492-1992. Oxford, UK; Cambridge, USA, 1993.

416 Hart J.M. Revolutionary Mexico: The Coming and Process of the Mexican Revolution. Berkley etc., 1987. P. 11.

417 Skocpol T, Trimberger E.K. Revolutions and the World-historical Development of Capitalism // Skocpol T. Social Revolutions in the Modern World. Cambridge, 1994. P. 66.

418 Skocpol T.(1) States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China. Cambridge, 1979; (2) Social Revolutions in the Modern World.

419 Цит. по: Стародубровская И.В., May B.A. Великие революции: От Кромвеля до Путина. 2-е изд. М., 2004. С. 31.

420 Goldstone J.A. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkley, CA, 1991; Голдстоун Дж. Теория революции, революции 1989-1991 годов и траектория развития “новой” России // Вопросы экономики. 2001. № 1.

421 Goldstone J.A. Revolution and Rebellion… P. 11-12.

422 Гринин Л.E., Коротаев А.В., Малков С.Ю. История, математика и некоторые итоги дискуссии о причинах Русской революции // О причинах Русской революции/Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, С. Ю. Малков (ред.). М., 2010. С. 388. См. также: Турчин П.В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории. ML, 2007. С. 173-176, 257-259.

423 Источники: Общий свод. Т. 1. С. 56-58; Статистический ежегодник 1918-1920 гг.: В 2 вып. М., 1921. Вып. 1. С. 38-61.

424 Турчин П.В. Историческая динамика… С. 173-176, 257-259.

425 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 645-655.

426 Стародубровская И. В., May В.А. Великие революции. С. 27-50, 65-68, 417-456.

427 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М., 1997. С. 19.

428 Там же. С. 116-118.

429 Стародубровская И. В., May В.А. Великие революции. С. 34.

430 Brinton С. The Anatomy of Revolution. Revised and Expanded Edition. N.Y., 1965. P. 60.

431 Стародубровская И.В., May B.A. Великие революции. С. 418.

432 Там же. С. 36.

433 Там же. С. 39-40.

434 Хантингтон С.П. Политический порядок; Хорос В.Г. Русская история. С. 14-18; Eisenstadt S.N. Revolution and the Transformation…; Social Change and Modernization…; Davies J.C Toward a Theory of Revolution. P. 6.

435 Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. Princeton, 1968. P. 51.

436 Olson M. Rapid Growth as a Destabilizing Force // When Men Revolt and Why / J.C. Davies (ed.). 2nd ed. New Brunswick, 1997. P. 216.

437 Стародубровская И.В., May В.А. Великие революции. С. 65.

438 Там же. С. 42-43,420.

439 Там же. С. 46.

440 Tilly Ch. European Revolutions. P. 243.

441 Davies J. С Toward a Theory of Revolution. P. 136.

442 Стародубровская И.В., May B.A. Великие революции. С. 100.

443 Арон Л. Идеи революций и революционные идеи: (о книге И. Стародубровской и В. May “Великие революции: от Кромвеля до Путина” // Вопросы экономики. 2005. № 11. С. 137.

444 Там же. С. 138.

445 Политический словарь / Б.Н. Пономарев (ред.). М., 1956. С. 432.

446 Там же. С. 38. 456-457.

447 Там же. С. 457.

448 Штомпка П. Социология. С. 559-572.

449 Маркс К. Капитал//Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. М., 1960. Т. 23. С. 772-773.

450 Волков Ю.Г. и др. Социология. С. 464.

451 Полтерович В.М. Стратегии модернизации, институты и коалиции // Вопросы экономики. 2008. № 4. С. 4-24.

452 Лященко П.И. История народного хозяйства СССР: В 2 т. 4-е изд. М., 1956. Т. 2. С. 92-93.

453 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 512, 523.

454 Березовский Б.А. Интервью, Радио Свободы, 24.12.2010 // http:// www. svobodanews.ru/content/article/2257908.html (последнее посещение 30.01.2013).

455 Darendorf R. Society and Democracy in Germany. Garden City, N.Y., 1969. P. 140.

456 Нефедов С.А. (1) Об управляемости линейных бесконечномерных систем. Автореф…. канд. ист. наук. Свердловск, 1981.

457 Нефедов С.А. (1) Иллюстрированная история Древнего мира. Екатеринбург: Колледж предпринимательства и социал. управления, 1994. 389 с; (2) История Древнего мира. [История, поданная как роман: Соврем, учеб. для школьников и увлекат. чтение для взрослых]. М.: Владос, 1996. 389 с; (3) История Средних веков: Соврем, учеб. для школьников и увлекат. чтение для взрослых. М.: Владос, 1996. 363 с; (4) История Нового времени: Эпоха Возрождения [История, поданная как роман: Соврем, учеб. для школьников и увлекат. чтение для взрослых]. М.: Владос, 1996. 420 с; (5) Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России: конец XV — начало XX века. Екатеринбург: Изд-во УГГУ, 2005. 539 с; (6) Концепция демографических циклов. Екатеринбург: Изд. УГГУ, 2007. 141 с; (7) Факторный анализ исторического процесса: История Востока. М.: Территория будущего, 2008. 751 с; (8) Аграрные и демографические итоги русской революции. Екатеринбург: Изд. УГГУ, 2009. 203 с; (9) История России: факторный анализ: В 2 т. М.: Территория будущего, 2010-2011. Т. 1: С древнейших времен до Великой Смуты. 2010. 373 с. Т. 2: От окончания смуты до Февральской революции. 2011. 685 с; Turchin Р. and Nefedov S. Secular Cycles. Oxford and Princeton, 2009. 349 p.

458 Последнее посещение Википедии 7.08.2012

459 См. например: Потехин В.К. Приемы, методы и начала точных наук в гуманитарных исследованиях // “Стены и мосты”: междисциплинарные подходы в исторических исследованиях: Материалы Международной научной конференции, М., РГГУ, 13-14 июня 2012 г. / Г. Г. Ершова, Е. А. Долгова (ред.). М., 2012. С. 182-190.

460 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 24-25.

461 Нефедов С.А. История древнего мира. Глава, предназначенная для посвященных.

462 Сайт С. А. Нефедова: http://www.histl.narod.ru/ (последнее посещение 26.01.2013): http://www.histl.narod.ru/.

463 Там же.

464 Там же.

465 Там же.

466 Там же.

467 Живой журнал: oberond от 20 октября и 21 октября 2011 в. Конкретные примеры “дичайшего бреда” представлены в постах от 22 октября 2011.

468 Живой журнал: sgtihonov от 21 октября 2011.

469 Нефедов С.А. (1) Факторный анализ. С. 58-62; (2) История России: факторный анализ. Т. 1. С. 30-33.

470 Нефедов С.А. Факторный анализ.

471 Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М., 1997. С. 19.

472 Wrigley Е.А., Schofield R.S. with contributions by Lee R. and Oeppen J. The Population History of England, 1541-1871: A Reconstruction. Cambridge, Eng.; New York, 1989. Chapter 7. Secular Trends: Some Basic Patterns. Об этом писал и С.Н.: Демографически-структурный анализ. С. 17-18.

473 Миронов Б.Н. (1) Наблюдался ли в позднеимперской России мальтузианский кризис? // О причинах русской революции/Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, С. Ю. Малков (ред.). М., 2010. С. 61-111; (2) Ленин жил, Ленин жив, но вряд ли будет жить // Там же. С. 114-135; (3) Развитие без мальтузианского кризиса: гиперцикл российской модернизации в XVIII — начале XX в. // Там же. С. 285-350.

474 Давыдов М.Л. Об уровне потребления в России в конце XIX — начале XX в. // О причинах русской революции. С. 225-278. Более полно критика построений Нефедова сделана Давыдовым в публичной лекции на Полит.ру: <http://www.polit.ru/article/2012/06/26/hunger/> (последнее посещение 19.07.2012). См. также его монографию: Всероссийский рынок в конце XIX — начале XX вв. и железнодорожная статистика. СПб., 2010. С. 230-310.

475 Цирель С.В. Почему в России произошла революция // О причинах русской революции. С. 176-197.

476 Гринин Л.Е. Мальтузианско-Марксова “ловушка” и русские революции // О причинах русской революции. С. 198-225.

477 Турчин П.В. Причины революционного кризиса в России 1905-1917 гг. // О причинах русской революции. С. 170-175.

478 Нефедов С.А. (1) Уровень жизни населения в дореволюционной России // Вопросы истории. 2011. № 5. С. 127-136; (2) Уровень потребления в России начала XX века и причины русской революции // Общественные науки и современность. 2011. № 3. С. 115-126.

479 Клуб Сергея Нефедова в Живом Журнале. Обсуждение материалов сайта “Всемирная история”: http://histl.narod.ru (последнее посещение 25.07.2012).

480 Нефедов С.А. Аграрные и демографические итоги русской революции. Екатеринбург, 2009. С. 21-27.

481 Нефедов С.А. Уровень жизни. С. 128.

482 Источники: Миронов Б.Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало XX века. 2-е изд. М., 2012. С. 229-232; Нефедов С.Л. Уровень жизни. С. 128.

483 Фортунатов А.Ф. Урожаи ржи в Европейской России. М., 1893. С. 46.

484 Рянский Р.Л., Рянский Л.М. К проблеме производства и потребления российского крестьянства в крепостную эпоху: историографические и источниковедческие аспекты // Ученые записки: электронный научный журнал Курского государственного университета 1(17) 2011. Исторические науки и археология. Курск: Изд-во КГУ.

485 Хок С.Л. Крепостное право и социальный контроль в России: Петровское, село Тамбовской губернии. Тамбов, 1993. С. 35-37.

486 Радаев В. Теневая экономика России: изменение контуров — Pro et Contra. 1999. Т. 4. № 1. С. 5-24; Теневая экономика: экономический и социальный аспекты / И.Ю. Жилина, Л.М. Тимофеев (ред.). М., 1999. С. 67-91; Грозовский Б.В. тени российской экономики // http://www.forbes.ru/ekonomika-opinion/finansy/ 55507-tenevaya-rossiya (Forbes.ru. последнее посещение 30.01.2013).

487 Нефедов С.А. Уровень жизни. С. 128.

488 Живой журнал: viktor666, 20.01.2011.

489 Общая и военная гигиена / Б.И. Жолус (ред.). СПб., 1997. С. 209-217.

490 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 273, 276, 462.

491 Миронов Б.Н. Ленин жил. С. 126-128.

492 Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811-1913): Статистические очерки. М., 1956. С. 53; Новосельский, С.А. Обзор главнейших данных по демографии и санитарной статистике России // Календарь для врачей всех ведомств на 1916 год. СПб., 1916. С. 187-188.

493 Безденежных И.С. Эпидемиология. 4-е изд. М., 1981. С. 63, 71, 211.

494 Рашин А.Г. Население России. С. 209.

495 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 349-350.

496 Новосельский С.А. Обзор главнейших данных по демографии и санитарной статистике России // Календарь для врачей всех ведомств на 1916 год. СПб., 1916. С. 83-84.

497 Рашин А.Г. Население России. С. 209.

498 Мирский М.Б. Медицина России XVI-XVIII веков. М., 1996. С. 329-333.

499 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 350.

500 Там же. С. 351.

501 Миронов Б.Н. Когда на Руси жилось хорошо // Родина. 2008. № 8.

502 Hoch S. On Good Numbers and Bad: Malthus, Population Trends and Peasant Standard of Living in Late Imperial Russia // Slavic Review. 1994. Vol. 53. P. 45-47.

503 Нифонтов А.С. Зерновое производство в России во второй половине XIX века. М.. 1974. С. 315.

504 Wheatcroft St. (1) Crises and the Condition of the Peasantry in Late Imperial Russia // Peasant Economy, Culture and Politics of European Russia / E. KingstonMann and T. Mixter (eds.). Princeton, 1991. P. 171-172; (2) The Great Leap Upwards: Anthropometric Data and Indicators of Crises and Secular Change in Soviet Welfare Levels, 1880-1960 // Slavic Review. 1999. Vol. 58. P. 41-45, 59-60.

505 Нефедов С.А. (1) Уровень жизни. С. 127-136; (2) Уровень потребления. С. 115-126.

506 Kopczynski М. Agrarian Reforms, Agrarian Crisis and the Biological Standard of Living in Poland, 1844-1892 // Economics and Human Biology. 2007. Vol. 5. P. 463. “Heights of recruits show a similar trend as those of conscripts. The rapid increase between 1868 and 1869 birth cohorts was caused by inaccuracy in the way the draft boards organized the data. The same was probably true in case of the short-lived increase in the stature of recruits between 1887 and 1891 birth cohorts”.

507 Ibid. P. 462-463: “The upward trend that began after 1861 persisted until the mid-1880s. Conscripts bom in 1881 were taller by 1.9 cm than conscripts born 20 years earlier. In the next generation the physical stature stagnated. The increase between birth cohorts 1881 and 1892 was negligible”.

508 Источник: Миронов Б.И. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII - начало XX века. М., 2010. С. 776-779.

509 Илинский П. Рекрутские наборы в г. Юрьеве Владимирской губернии // Архив судебной медицины. 1871. № 4. С. 13-14.

510 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 106.

511 Mironov В. (1) New Approaches to Old Problems: The Well-Being of the Population of Russia from 1821 to 1910 as Measured by Physical Stature // Slavic Review. Vol. 58. No. 1. Spring 1999. P. 1-26; (2) Tall Requirements and 'Small' Reality // Slavic Review. Vol. 58. No. 1.Spring 1999. P. 80-90; (3) Birth weight and physical stature in St. Petersburg: Living standards of women in Russia, 1980-2005 // Economics and Human Biology. March 2007. Vol. 5. No. 1. P. 123-143. В том числе одна статья написана в соавторстве с американским антропометристом Brian A'Hearn: Mironov В., A'Hearn В. Russian Living Standards under the Tsars: Anthropometric Evidence from the Volga // The Journal of Economic History. Vol. 68. No. 3 (September 2008). P. 900-929. Я также неоднократно выступал с докладами на международных конференциях по исторической антропометрии.

512 Kopczynski М. Agrarian Reforms. P. 263.

513 Харрисон Дж. и др. Биология человека. М., 1979. С. 390.

514 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 88-89.

515 Там же. С. 96.

516 Властовский В.Г. Акцелерация роста и развития детей (эпохальная и внутригрупповая). М., 1976. С. 83.

517 Левин В.М. Материалы для контроля и оценки физического состояния подростков. Л., 1966. С. 8-15.

518 Козлов А.И. Пища людей. М., 2005. С. 217.

519 Зенкевич П.И., Алмазова Н.Я. Изменение размеров тела взрослого мужского населения Центральной части РСФСР за 100 лет // Куршакова Ю.С. и др. Проблемы размерной антропологической стандартизации для конструирования одежды. М., 1978. С. 68-69.

520 Никитюк Б.А. Изменения размеров тела новорожденных за последние 100 лет // Вопросы антропологии. 1972. Вып. 42. С. 78-94.

521 Подробнее об этом см.: Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 134-139.

522 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 242-328.

523 Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М., 2003. С. 22-23, 61-62.

524 Миронов Б.Н. Благосостояние. 2-е изд. С. 532-536; См. также главу “Русские революции начала XX века: уроки для настоящего” в настоящей книге.

525 Там же. С. 462-464, 622.

526 Там же. С. 334-339; Дробижев В.З., Ковальченко И.Д., Муравьев А.В. Историческая география СССР. М., 1973. С. 182.

527 Свод статистических сведений по сельскому хозяйству России к концу XIX века: В 3 вып. СПб., 1902. Вып. 1. С. 122-123.

528 Бехтеев С.С. Хозяйственные итоги истекшего сорокапятилетия и меры к хозяйственному подъему: В 3 т. СПб., 1902, 1906, 1911. Т. 2. С. 325-327.

529 Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб., 2003. Т. 1. С. 20, 45, 49-50.

530 Мэнкью Н.Г. Принципы экономике. СПб., 2001. С. 19-23; Экономическая теория / В.Д. Камаев (ред.). М, 1998. С. 102-104, 501. Об экспорте зерна: Давыдов М.А. Всероссийский рынок в конце XIX — начале XX в. и железнодорожная статистика. СПб., 2010. С. 170.

531 Ермолов А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. СПб., 1909. Ч. 1. С. 66-109; Исторический обзор правительственных мероприятий по народному продовольствию в России. СПб., 1892,1893. Ч. 1, 2; Материалы по вопросу об обеспечении народного продовольствия. СПб., 1859. Ч. 1-3; Романович-Словатинский А.В. Голода в России и меры правительства против них // Университетские известия (Киев). 1892, № 1; Сазонов Г.П. Обзор деятельности земств по народному продовольствию 1865-1892 гг. СПб., 1893. Т. 1, 2; Сухоплюев И.К. Критический обзор источников и литературных пособий по продовольственным вопросам. Чернигов, 1907.

532 Давыдов М.А. Всероссийский рынок. С. 297.

533 Миронов Б.Н. Социальная история. Т. 1. С. 181-190.

534 Урланис Б.Ц. Рост населения в Европе: (статистические исчисления). М., 1941. С. 190-191.

535 Копанев А.И. Население Русского государства в XVI в. Исторические записки. 1959. Т. 64. С. 232-254.

536 Водарский Я. Е., Кабузан В.М. Территория и население России в XV-XVII вв. // Российская империя: От истоков до начала XIX века: Очерки социально-политической и экономической истории / А.И. Аксенов и др. (ред.). М., 2011. С. 335.

537 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 94-98, 191-197, 421-425.

538 Там же. С. 45.

539 Там же. С. 45-46.

540 Сообщение о России, продиктованное в 1486 г. в канцелярии Сфорца московским послом Георгием Перкамото // Вопросы историографии и источниковедения истории СССР / С. Н. Валк (ред.). М.; Л., 1963. С. 654.

541 Очерки истории СССР Период феодализма: Конец XV — начало XVII в. / А. Н. Насонов и др. (ред.). М., 1955. С. 32-35.

542 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 46.

543 Аграрная история Северо-запада России XVI века: Новгородские пятины/А. Л. Шапиро (ред.). Л., 1974. С. 21.

544 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 46.

545 Колычева Е.И. Аграрный строй России XVI века. М., 1987. С. 182.

546 Нефедов С.А Демографически-структурный анализ. С. 69-70.

547 Там же. С. 78.

548 Аграрная история Северо-запада России XVI века. С. 290-299; Колычева Е.И. Аграрный строй. С. 172-200.

549 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 111.

550 Тихонов Ю.А. Помещичьи крестьяне в России: Феодальная рента в XVII — начале XVIII в. М., 1974. С. 309.

551 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 111.

552 Hellie R. The Economy and Material Culture of Russia, 1600-1725. Chicago, IL, 1999. P. 13,451.

553 Ibid. P. 419, 451.

554 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 115.

555 Там же. С. 111.

556 Источник: Миронов Б.Н. Хлебные цены в России за два столетия (XVIII—XIX вв.). Л., 1985. С. 112.

557 Аграрная история Северо-запада России XVII века (население, землевладение, землепользование) / А. Л. Шапиро (ред.). Л., 1989. С. 65-66, 179-185.

558 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 69.

559 Колычева Е.И. Аграрный строй. С. 176-178.

560 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 69.

561 Безденежных И.С. Эпидемиология. 4-е изд. М., 1981. С. 290-294.

562 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 73.

563 История крестьянства СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. 2: Крестьянство в периоды раннего и развитого феодализма / Н. А. Горская (ред.). М.,1990. С. 257.

564 Тихонов Ю.А. Помещичьи крестьяне. С. 157-159.

565 Водарский Я.Е. Население России за 400 лет. С. 23-28, 151.

566 Колычева Е.И. Аграрный строй. С. 200-201; Дробижев В.З., Ковальченко И.Д., Муравьев А.В. Историческая география. С. 111-113.

567 Степнова Л.Т. Структурно-демографическая теория и история Северо-Запада России XVI века // Российская история. 2011. № 4. С. 73-87.

568 Кабузан В.М. Народонаселение России в XVIII — первой половине XIX в.: (по материалам ревизий). М., 1963. С. 165.

569 Рашин А.Г. Население России. С. 46-47.

570 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 197.

571 Миронов Б.Н. Благосостояние. С. 261-264.

572 Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ. С. 14.

573 Там же. С. 532.

574 Живой журнал: Boris Lvin (bbb) 18.05.2009.

575 Объективный и симпатичный образ Т. Мальтуса см.: Шолудъко А.Н., Шупер В.А. Апология Мальтуса // Демоскоп Weekly. № 349-350, 13-26 октября 2008.

576 http://www.histl.narod.ru/ (последнее посещение 25.01.2013).

577 http://www.socionauki.ru/authors/nefedov_s_a/ (последнее посещение 25.01.2013).

578 Сведения с персонального сайта С. А. Сокурова (1940 г. рожд.): http:// www.hrono.ra/avtory/hronos/sokurovs.php (последнее посещение 25.01.2012).

579 Беляков СС Лев Николаевич Гумилев // Вопросы истории. 2012. № 9. С. 36.

580 Алексеев В.В., Нефедов С.А., Побережников И.В. Модернизация до модернизации: средневековая история России в контексте теории диффузии // Уральский исторический вестник. 2000. № 5-6; Алексеев В.В., Нефедов С.А. Гибель Советского Союза в контексте истории социализма // Общественные науки и современность. 2002. № 6; Алексеев В.В., Нефедов С.А. Технологическая интерпретация истории Второй мировой войны // Россия в XX веке. Война 1941-1945 годов. Современные подходы /А. Н. Сахаров (ред.). М., 2005.

581 Миронов Б.Н. Хлебные цены в России за два столетия (XVIII-XIX вв.). М., 1985. С. 20-43.

582 Нефедов С.А. Уровень жизни. С. 134, 135.

583 Там же. С. 127.

584 Живой Журнал, 11.01.2010.

585 Живой Журнал. viktor667 и ghj1 от 5.12.2010-12.12.2010.

586 О причинах русской революции. С. 170-175; 176-197; 198-224; 225-279.

587 Кара-Мурза С.Г. Власть манипуляции. М., 2007. С. 362-380.

588 Андреев Д. Снова о выборе, но о другом // Исторические исследования в России: 15 лет спустя / Г.А. Бордюгов (ред.). М., 2011. С. 549-552; Бордюгов Г. Сообщество историков России: от прошлого к будущему // Научное сообщество историков России: 20 лет перемен / Г. Бордюгов (ред.). М., 2011. С. 7-16; Наречий И., Хмелевская Ю. Между конкуренцией и патернализмом: “грантовый” историк в современной России // Там же. С. 301-321; Соколов Б. Нравы современных российских историков: предпосылки к падению и надежды на возрождение. Там же. С. 321-343.

589 Соколов Б. Нравы современных российских историков. С. 321-343. См. также: Бордюгов Г., Щербина С. Транзит: социологический портрет сообщества // Научное сообщество историков России // Научное сообщество историков России. С. 122-176; Дедков Н. Историческое сообщество и творцы сенсаций // Там же. С. 281-301.

590 Бордюгов Г., Щербина С. Транзит. С. 122.

591 Гуревич А.Я. История историка. М., 2003. С. 208-209.

592 Там же. С. 164.

593 Там же. С. 147.

594 Там же. С. 55, 59.

595 Там же. С. 167, 170-171, 198.

596 Там же. С. 158.

597 Так, на мой взгляд, удачно классифицирует М. Немцев советских философов в своей рецензии на книгу: Толстых В. Мы были: Советский человек как он есть. М., 2008. См.: Немцев М. Консерватизм как он есть. Урок общественной биографии Валентина Толстых // Ab Imperio. 2012/2. С. 593-602.

598 Толстых В.И. Мы были. С. 323.

599 Тишков В.А. Новая историческая культура. М., 2011. С. 11.

600 Там же. С. 12-13.

601 Профессиональный кодекс социолога был написан М. Лазаром, Б. Фирсовыми В. Ядовымв 1987 г. и опубликован в: Лазар М., Фирсов Б., Ядов В. Профессиональная мораль в социологии // Социологические исследования. 1988. № 5. С. 95-104; Фирсов Б.М. Профессиональный кодекс социолога // Фирсов Б.М. История советской социологии: 1950-1980-е годы: Очерки. СПб., 2012. С. 439-442.

602 Бордюгов Г. Перед новым-старым выбором // Исторические исследования в России. С. 9-14; Потапова Н. Российские исторические журналы: три модели организации знания и сообщества // Научное сообщество историков России. С. 191-194; Соколов Б. Нравы современных российских историков. С. 338-340 (автор предлагает вариант “Хартии историков”).

603 Гуревич А.Я. История историка. С. 117-118.

604 Там же. С. 194-195.

605 Там же. С. 147.