31 июля 2013 г.

Суворов Дмитрий Владимирович,
кандидат культурологии, лауреат премии им. П. П. Бажова

“КАКИМИ ГОЛИАФАМИ Я ЗАЧАТ...”


К 120-летнему юбилею рождения Владимира Маяковского на экраны России вышел 8-серийный фильм “Маяковский. Два дня” (продюсеры – Владимир и Дарья Досталь, режиссеры – Дмитрий Томашпольский и Алена Демьяненко). Это, безусловно – событие, и не только в чисто “юбилейном” контексте. Жизнь любого гения – всегда объект повышенного интереса, и подобные обращения кинематографистов к данному материалу абсолютно закономерны. А уж жизнеописания российских корифеев культуры вообще и звезд Серебряного века в частности – это чистый Голливуд: общеизвестно, что динамика и драматизм их жизни напоминает сейсмограмму. Биографии Гумилева, Мандельштама, Пастернака, Цветаевой, Ахматовой, Заболоцкого, Рахманинова, Скрябина – ко всем к ним эпиграфом можно поставить слова Наполеона: “Какой роман моя жизнь!”. Поэтому можно ставить сериалы чуть ли не о каждом великом деятеле отечественной культуры ХХ века (и не только его) – материал поистине роскошный, даже ничего придумывать не надо. Конечно, художественного результата это еще не гарантирует: искусство – вещь нетривиальная, и самая потрясающая канва требует соответствующего исполнения... Так и в нашем случае: предоставленный на суд зрителей сериал вызывает и положительные, и отрицательные эмоции.

С одной стороны, у фильма есть один мощный элемент успеха – это экранное воплощение главного героя. Артист Андрей Чернышов на экране не только фантастически похож на своего прототипа, но и создает образ удивительно “креативный”, впечатляющий, заставляющий преодолеть “брехтовское” отчуждение и натурально сопереживать жизненным и творческим коллизиям персонажа. Это, безусловно – удача, причем не такая уж частая в практике кинематографических “беллетризированных биографий”...

С другой стороны, в процессе восприятия картины нарастает и неудовлетворенность, и формируется ряд претензий к авторам ленты. Во-первых, труднейший момент – уловить и художественно претворить “святая святых” жизни гения: творческий процесс. Тот самый, о котором сам Маяковский написал откровенно: “Поэзия – та же добыча радия: в грамм добыча, в год труды. Изводишь, единого слова ради, тысячи тонн словесной руды”. Этот момент в сериале – практически не осмыслен (как и в большинстве аналогичных лент)... Во-вторых, данная лента не избежала общего для множества таких тематических картин недостатка – выхолащивания и даже окарикатуривания окружающих центрального персонажа фигур. Так, бледными тенями на заднем плане маячат Велимир Хлебников и Василий Каменский (оба – поэтические гении!), а злосчастный Алексей Крученых мучительно выдавливает из себя знаменитое: “Дыл бул щир обещур пи эз” (опять – карикатура!). Даже Давид Бурлюк (в колоритном исполнении Д. Нагиева) немножко смотрится в трафаретной роли “злого гения”, “Мефистофеля” главного героя – что фактологически по меньшей мере спорно.

Наконец... Создатели фильма пошли по пути самому легкому – озвучивать и визуализировать внешнюю (богатейшую!) канву жизни Маяковского. Конкретно – его донжуанский список, не уступающий пушкинскому. Из восьми серий – как минимум в семи реализуется один и тот же сценарий: поэт встречает очередную прелестницу – и моментально влюбляется насмерть. Следует не ухаживание, не утонченная любовная игра, а прямолинейная эротическая атака, сексуальное нападение: Лиля Брик впоследствии вспоминала – “Маяковский напал на меня, это было нападение; я первые полгода не могла спокойно жить”. Стремительный ураган страсти, сбивающий женщину с ног прямо в постель, парализующий любое ее женское сопротивление... А дальше – страстные ночи, слезы, аборты, внебрачные дети, драматические расставания, любовные параллелепипеды и тетраэдры, нравственные терзания... Когда на экране это повторяется в третий, в шестой, в десятый раз – начинает нарастать ощущение перебора: все-таки жизнь и искусство не дублируют друг друга...

Но ближе к финалу, в последних двух сериях – картина “обретает силу высоты”, и вырисовывается концептуальный абрис трагедии. Экранный Маяковский – невероятно, фатально раним. Он – настоящий лирик от Бога, причем не только жанрово, но и психологически. И вся его внешняя агрессивность, “футуристическая” грубоватость, постоянный эпатаж и провокативность – только защитная маска, скрывающая состояние “человека без кожи”. Как об этом пронзительно сказано у самого поэта: “Какими Голиафами я зачат – такой большой и такой ненужный?”. Ненужность – это то, что убивает творца почти физически... Оттого Маяковский, современный Дон Кихот, буквально конвульсирует в поисках своей Дульсинеи – и не одна из его избранниц (включая роковую Лилю Брик, в ярком исполнении Дарьи Досталь) не дотягивает до идеала: в страшный миг катастрофы, когда загнанный в угол поэт берет в руки пистолет, ни одной из них не окажется рядом! И ни одна из них не застрелится на могиле гения (как застрелилась Галя Бениславская на могиле Есенина) – все переживут своего Володю лет так на 50-60, все утешатся с другими... Но и в творчестве герой картины так же истово служит идеалу (постоянно пересматривая его!) – и натурально корчится от непонимания и глумления современников. Творца убивает не быт, о который разбилась любовная лодка, а Бытие – в котором художник не находит любви и понимания, которое становится для него безвоздушным пространством...

И еще один трагический момент, перед которым, к счастью, не спасовали создатели фильма. Трагедия Маяковского – в том, что он воспринял 1917 год как “мою революцию”, при этом вложив в это понятие совершенно не тот смысл, какой был принят большевиками. Его революция – это эстетическое освобождение, торжество идеалов художественного авангарда; что такое ИХ идеал “светлого будущего” – никому объяснять не надо. И здесь пути поэта и “диктатуры пролетариата” не могли не разойтись – отсюда невероятный трагизм Маяковского-человека и Маяковского-художника. Искренне пытаясь “соответствовать духу времени”, Маяковский “наступает на горло собственной песне” – и губит свою музу, обрекая свою поэтическую лиру на инволюцию. При этом – что особенно нестерпимо – своим в среде кристаллизирующейся тирании поэт не становится: бездарные литературные чиновники из РАППа травят гения, а всесильное ОГПУ сдавливает вокруг него невидимую удавку и фактически подводит поэта под роковой суицид (в фильме чекисты даже дарят ему тот самый пистолет!). Симптоматично, что в финале ленты над Маяковским нависает зловещий Агранов – один из самых чудовищных фигурантов в мире спецслужбы, в прошлом ставший палачом Н. Гумилева... И здесь вспоминаются пронзительные в своем “тайновидении” слова Пастернака о Маяковском: “13 лет человек топтал в себе поэта, а потом поэт взял и убил человека”. В это момент экранное действие поднимается над биографическими гримасами и приобретает трагедийное звучание...