14 октября 2013 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

КТО БУДЕТ СТОРОЖИТЬ СТОРОЖЕЙ?


В статье А. Коробейниковой “Что мы знаем о себе и о стране”, размещенной в “УР” от 05. 10. 2013, поставлена чрезвычайно сложная и болезненная проблема – дискуссии о концепции единого учебного пособия по истории. Приведенное в статье выступление доцента кафедры гуманитарного образования СУНЦ УрФУ Алексея Соловьева носит программный характер – и именно поэтому считаю своим долгом высказаться, как университетский педагог по истории и автор нескольких исторических монографий.

Еще раз вдумаемся в слова А. Соловьева: “У меня не возникает отторжения этой идеи, хотя историческое сообщество относится к данной идее неоднозначно. Почему? Учителя привыкли учить детей субъективно, руководствуясь своими собственными соображениями. Наличие учебника заставит преподавателя, прежде всего, поработать над собой, поработать над материалом, который используется. Во-вторых, все боятся, что будет повторение перегибов советского периода, один и тот же шаблон, людям не разрешат высказывать свою точку зрения и будут заставлять всех единым строем идти к светлому будущему. Думаю, опасения напрасны”. Думаю – опасения не напрасны, а позиция уважаемого А. Соловьева страдает неоправданным оптимизмом. Нужно совершенно игнорировать фактор чиновничьего рвения (и “слоновости” бюрократических инициатив, коих мы все за последнее время счастье имели наблюдать бессчетно), чтобы столь “розово-безмятежно” оценивать последствия грядущей преподавательской “унификации”. Это касается и проблемы “субъективности” преподавательских кадров: как показывает самый поверхностный опыт, больной проблемой здесь является не пресловутая “субъективность”, а чудовищная методологическая архаичность. Конкретно – приверженность морально устаревшим клише, восходящим к въевшимся штампам эпохи господства вульгарного певдомарксизма (бывшего непререкаемым официозом в СССР).

Вообще примеров, показывающих непростые реалии современной исторической науки (и фактическая невозможность ее “приведения к общему знаменателю”) – очень много: вот один из них. Сегодня привычный со школьной скамьи термин “татаро-монгольское иго” в научных кругах уже не воспринимается бесспорной истиной: слишком много здесь спорных моментов. Например: размер дани, которую русские князья платили Орде, колебался от 8 до 12 % – это меньше процента налоговой ставки в современной РФ… Да и на Куликовом поле рати Дмитрия Донского воевали не против татар – напротив, татары как раз дрались в составе московских войск, а в рядах Мамая большинство составляли итальянские и кавказские наемники… А как вам такая цитата из Н. Бердяева: “В истории русской православной церкви самым лучшим для нее периодом был период “татарского ига”? Каково? Наконец, до 45% русского дворянства имели ордынских предков и гордились ими: среди великих потомков Чингис-хана – Карамзин, Кутузов, Чаадаев, Тургенев, Достоевский, Гаршин, Куприн, Бунин, Булгаков, Бердяев, Рахманинов, Аксаков, Гоголь, Мусоргский, Римский-Корсаков… Поэтому отказ от термина “татаро-монгольское иго” – логичен: сам этот феномен сегодня переосмысляется не “в угоду деятелям Академии наук из Татарстана” (редакция А. Соловьева), а в силу естественных процессов познания, динамики осмысления нового и “хорошо забытого старого”, хорошо известных философам законов интерпретации информации. Вообще после трудов историков-евразийцев (работавших еще в Серебряном веке!) тиражировать классическую концепцию “ига” – все равно что без критики подавать геоцентрическую модель Птолемея…

А вот игры с определениями событий 7 октября 1917 года выглядят откровенным политиканством – здесь я полностью согласен с автором статьи. Что бы не говорил А. Соловьев, но определение “Великая русская революция” – нонсенс: во-первых, оно отдает плагиатом с французского прообраза (откровенное стремление осмысливать российские события как параллели с 1789 годом высмеивали еще философы Русского Зарубежья); во-вторых, вольно или невольно создает недопустимо комплиментарный уклон в понимании той общероссийской (а не только русской!) трагедии. Фактически мы имеем дело с тонкой и завуалированной апологией “красного” взгляда на историю – что и требовалось доказать…

Кстати, А. Соловьев говорит о дискуссионности классического русского историка В. Ключевского, на труды которого сориентирована концепция “единого учебника”. Но суть в том, что “дискуссионны” все историки, от Геродота до наших дней: историки – люди, а еще ни одному человеку (если он не Будда и не Христос!) не удавалось избавиться от “субъективности”. Именно поэтому прав был Гете, когда писал: “Между разными точками зрения находится не ответ, а проблема”. И это тоже – аргумент против предлагаемого проекта.

Но главное – ситуация с унификацией преподавания истории напоминает мне известный сарказм прославленного современного французского философа Андрэ Глюксмана. “Пусть расцветают 100 цветов дискуссии – писал мыслитель, издевательски цитируя Мао Цзэдуна – при условии, что культивируется сад Единого текста”. “Единый текст” – это “высочайше одобренный” официальный проект, смесь “традиционных” (чаще всего советских!), ставших привычными, но от этого не обладающих монополией на истину концепций – с нынешней государственнической идеологией “державности” и “соборности”. При этом – вновь угрожающе актуальным становится саркастический вопрос Аристотеля: “Кто будет сторожить самих сторожей?” (то есть – кто проконтролирует на предмет исторической корректности самих творцов официоза?). Смею напомнить знакомое любому специалисту положение виднейшего венгеро-британского философа современности Имре Лакатоса: “в борьбе между теоретическим и фактиче­ским” (как выразился философ) участвуют три фигуранта – факт и две сопер­ничающие теории; и обе теории являются равновеликими по отношению к факту; и традиционная, освящённая “авторитетом” теория отнюдь не имеет приоритета по отноше­нию к “модернистской”. В таком контексте обсуждаемая перспектива – не что иное, как попытка внедрения в юные умы Антинауки под благим и лживым предлогом “борьбы с переписыванием истории”.