19 мая 2013 г.

Суворов Дмитрий Владимирович,
кандидат культурологии, лауреат премии им. П. П. Бажова

“МНЕ БРАМСА СЫГРАЮТ – ТОСКОЙ ИЗОЙДУ...”


В сентябре 1914 году, во время трагического старта Первой мировой войны, Марина Цветаева написала прекрасное стихотворение “Германии”, где были следующие пронзительные строки:

Ты миру отдана на травлю,
И счета нет твоим врагам,
Ну, как же я тебя оставлю?
Ну, как же я тебя предам?
И где возьму благоразумье:
“За око – око, кровь – за кровь” –
Германия – мое безумье!
Германия – моя любовь!

Эти стихи вспоминаются в связи с уникальным проектом, реализованным на ушедшей неделе телеканалом “Культура” – “Неделя Германии”. Действительно, германская культура – одна из высочайших кульминаций человеческого духа, и прикосновение к этому живительному источнику – истинное наслаждение и очищение для каждого, кто понимает и ценит истинные культурные ценности. Спецификой данного телепроекта стала его чисто музыкальная содержательность, причем из всей необъятной сокровищницы немецкой классической музыки было выбрано одно имя – Иоганнес Брамс. И это имя – достойно репрезентирует художественную Ойкумену Германии, ибо она само – целая эстетическая Вселенная.

Как в известных строках Пастернака: “Годами когда-нибудь в зале концертной мне Брамса сыграют – тоской изойду”... “Я знал… и надеялся, что грядёт Он, тот, кто призван стать идеальным выразителем времени, тот, чьё мастерство не проклевывается из земли робкими ростками, а сразу расцветает пышным цветом. И он явился, юноша светлый, у колыбели которого стояли Грации и Герои. Его имя – Иоганнес Брамс”. Так писал о герое нашего повествования другой великий немецкий композитор – Роберт Шуман.

Как человек и художник, Брамс – уникален. Редко можно в истории художественной культуры встретить иной такой пример, когда в рамках одной творческой личности (причем очень цельной, гармоничной!) сочетались бы столь разнородные элементы. С одной стороны, Брамс – типичный, даже хрестоматийный представитель того до боли знакомого эстетического феномена, который А. Блок определил как “сумрачный германский гений”. Действительно – “сумрачный гений”, более того – северянин (композитор родился в Гамбурге, на севере Германии): суровые краски, крупные эпические “мазки”, титанические образы – словно оживляющие древние легенды о великане Рюбецале или с детства знакомые строки Гете про лесного царя... И еще – какой-то совершенно особый “древнегреческий”, в духе трагедий Софокла драматизм, восходящий к высокой традиции Баха и Бетховена: Брамс был первым из европейских композиторов XIX века, который отошел от романтической стилистики и возродил в новых условиях эстетику классицизма. Недаром критики, описывая брамсовское творчество, проводили следующие параллели и ассоциации: Микеланджело, Эврипид, Брейгель, Гете...

А рядом – совершенно неожиданная в таком контексте, проникновенная (и абсолютно романтическая по генезису) лирика. Тот, кто хотя бы раз слышал музыку великого гамбуржца (и в их числе – телезрители “Культуры” на прошедшей неделе), никогда не забудут той неповторимой лирической интонации, которая сопровождает все брамсовские произведения. Причем не только миниатюры или романсы, но даже самые монументальные его “полотна” – симфонии, концерты, сонаты, ансамбли, “Немецкий реквием”. Творчество Брамса вообще – удивительное сочетание камерности и монументальности, титанизма и интимности, типично немецких философских глубин и столь же характерного для культуры Германии особого “сентиментализма”. И еще – парадоксального соединения эстетической сложности, изощренности музыкального языка, с невероятной аудиальной красотой и “демократичностью” восприятия (в сугубо позитивном значении этого слова). В этом смысле Брамса можно сравнить с Петром Ильичем Чайковским...

Но есть и еще одна черта, добавляющая колоритности в творческий облик Брамса и делающая его совсем оригинальной фигурой в палитре классической музыки. Будучи уроженцем Гамбурга, композитор в основном по жизненным реалиям был связан с Веной – и австрийская музыкальная культура органично вошла в него: недаром Австрия считает Брамса таким же своим классиком, как и Германия. А австрийская культура – это совершенно другой мир, другой по психоментальным характеристикам. Австрийцы – эпикурейцы по натуре, с неповторимым гедонистическим мировоззрением, с чувственно-праздничным восприятием жизни. И, кроме того, католики – этот момент в значительной мере делает их непохожими на немцев-протестантов: именно строгая протестантская этика ответственна за типичное для Германии, почти гипертрофированное стремление к порядку... А, кроме того, тогдашняя Австро-Венгрия была государством уникальным по своей полиэтничности: в нее входили сегодняшние Австрия, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения, Хорватия, Трансильвания, некоторые районы Польши и Сербии, Западная Украина... И все неповторимые музыкальные миры этих стран и краев – звучали в Вене: это был настоящий плавильный котел музыки, звучащая радужная вселенная... В свое время на одной из европейских научных конференций по музыковедению произошел колоритный эпизод: участникам симпозиума сыграли отрывок из произведений Бетховена (тоже немца, всю жизнь прожившего в Вене) и попросили определить, какой стране могла бы принадлежать музыка. Своим бетховенский отрывок признали представители четырнадцати (!) стран, в том числе СССР...

И этот сверкающий мир, столь непохожий на северогерманский – живет и торжествует в музыке Брамса, делая ее неповторимой. В его партитурах слышны и чарующий венский вальс, и неприхотливые мотивы чешской польки, и, прежде всего – огненные ритмы Венгрии. Начиная с легендарных “Венгерских танцев”, написанных еще в молодости – венгерская музыкальная стихия вошла в брамсовскую музыку, стала в ней своей: более того – именно “мадьярская интонация” обычно принимает на себя у Брамса основную драматическую нагрузку...

И еще. Брамс был удивительно цельной личностью, настоящим рыцарем музыки – причем его рыцарственное служение Искусству было буквальным: для него в жизни просто не существовало практически ничего другого. В его биографии нет никаких “голливудских” приключений, ничего “эффектного”: даже в личной жизни он не подал поводов для сенсаций, отдав свое сердце знаменитой пианистке Кларе Шуман (жене, а потом вдове Роберта Шумана, которого Брамс считал своим духовным учителем) – и не создав семьи, потому что и для него, и для Клары память о Шумане была священной... Он создавал высокое искусство без присущих другим творцам психических простраций, без “взлетов и провалов”; он спокойно, с философской мудростью творил музыкальные шедевры – и в 1897 году, незадолго до кончины, присутствовал на исполнении своей гениальной 4-й симфонии, “уже отмеченный печатью близкой смерти” (как писали о том памятном вечере его биографы). Это был мудрый, убеленный сединами – и по-прежнему переполненный художественными идеями творец... А когда в конце жизни Брамса спросили, какие события на его памяти были самыми значительными – он ответил: “Во-первых, полное издание сочинений Баха; во-вторых, объединение Германии”. Обратите внимание: политическое (причем глобальное) событие – на втором месте, на первом же – факт из мира музыки! В этом – весь Брамс...

Стоит снять шляпу перед удивительной проницательностью авторов телепроекта на канале “Культура”: вряд ли можно найти другую фигуру из творческого мира, которая смогла бы репрезентировать духовный образ Германии с такой потрясающей точностью “идеального типа”, как Иоганнес Брамс, гений музыки, классик двух национальных культур и гражданин мира...