22 июня 2013 г.

Суворов Дмитрий Владимирович,
доцент Гуманитарного университета,
кандидат культурологии, лауреат премии им. П. П. Бажова

ПАССИОНАРИЙ


14 октября исполняется 100 лет со дня рождения Льва Николаевича Гумилева. Такая солидная дата – безусловный повод для рефлексии; да и сама личность юбиляра – настолько яркая и буквально “фонтанирующая” во всех отношениях, что сам Бог велел взяться за перо… Но главное – необходимость интеллектуального резюме по отношению к наследию великого (без преувеличений) мыслителя. Суть в том, что в данном случае между оценкой личности ученого и оценкой духовного достояния последнего нет знака равенства. Если Гумилев-человек у подавляющего большинства респондентов вызывал восторженное восприятие (и это естественно, ввиду невероятной креативности личности Льва Николаевича), то по поводу интеллектуального наследия Гумилева по сей день идут яростные споры. Причем они сканируют между двумя полюсами – фанатским поклонением и ультракритическим неприятием. Автору этих строк есть что сказать по данному поводу – тем более что ваш слуга покорный в студенческой юности пережил восторженное увлечение книгами и идеями Гумилева; позднее наступило время спокойного и трезвого анализа прочитанного, а затем – и появление критических оценок (не дезавуирующих изначальное восхищение масштабом личности и интеллекта!). Сегодня я говорю своим студентам: “Я преклоняюсь перед Гумилевым, будучи с ним совершенно не согласным”: это почти цитата из П. Чайковского, сказавшего о Р. Вагнере – “Преклоняюсь перед пророком, но не исповедую созданную им религию”.

Личность Л. Гумилева – одно из ярчайших явлений в истории нонконформизма советской эпохи. Сын великих родителей – Николая Гумилева и Анны Ахматовой – он предметно опроверг расхожую мысль о том, что на детях гениев природа отдыхает. Он сам был настоящим гением – причем с фантастически разноплановыми векторами гениальности. Историк, географ, этнолог, поэт, переводчик с персидского, дважды доктор наук… Эрудиция Гумилева была невероятной, немыслимой: это признавали даже его оппоненты – так, российско-американский историк и политолог Александр Янов (один из самых суровых критиков гумилевского учения) называл Льва Николаевича “без сомнения, самым эрудированным представителем молчаливого большинства советской интеллигенции”. Как все крупные мыслители, тем более в силу присущих ему “поэтических генов” и собственного художественного дара, Гумилев был человеком увлекающимся, он по складу ума и личности скорее напоминал литератора, нежели чистого исследователя – да и книги его написаны блестящим литературным языком, их можно читать как великолепную художественную публицистику. Прибавьте к этому труднейшую и драматичнейшую личную судьбу, типичную для страшного сталинского времени (два лагерных срока, участие в Великой Отечественной войне, официальное неприятие его деятельности в “застойные” годы) – и вы получите законченный портрет того типа человека, который сам Гумилев определял как “пассионария”, “страстного”. По Гумилеву, пассионарии – люди с повышенной энергичностью, умеющие ставить жизнь на карту ради чего-либо идеального: таковым, безусловно, был он сам.

Что же касается собственно научного наследия юбиляра… Позволю себе высказать свою, сугубо индивидуальную точку зрения. Как представляется, сильные стороны гумилевского вклада в мировую культуру фокусируются по трем следующим пунктам.

Во-первых, это открытие для читателя цивилизации Великой Степи как самостоятельной и самодостаточной. Гумилев по своим взглядам примыкал к так называемой “евразийской школе” (с одним из ее основателей, П. Савицким, он много лет состоял в переписке), и в своих концепциях ученый развивал кардинальные положения евразийства – в частности, новый, позитивный взгляд на цивилизацию и культуру тюрко-монгольских кочевников. Отсюда же – сенсационная для СССР и вызвавшая бурные споры теория Л. Гумилева о “виртуальности” феномена “татаро-монгольского ига”. “Я, русский человек, всю жизнь защищаю татар от клеветы!” – гордо заявил ученый (эти слова выбиты на памятнике Л. Гумилеву в Казани). С этой точки зрения самые лучшие книги Гумилева – это “Степная трилогия”, состоящая из 4-х книг: “Хунну”, “Хунны в Китае”, “Древние тюрки” и “В поисках вымышленного царства”.

Во-вторых, это концепция о разных типах взаимодействия этносов (симбиоз, ксения и химера, по Гумилеву). Несмотря на многочисленную критику именно по этому адресу, представляется, что как раз данный момент – научно очень плодотворный, и он прекрасно прикладывается не только (и даже не столько) к этнологии, но и к культрологии, и к цивилизационно-диалоговому подходу в истории. Возможно, Лев Николаевич не согласился бы со столь расширительной трактовкой его идей – но это уже “се ля ви”: все ученые немного пленники собственных концепций. Фрейд, как известно, тоже болезненно реагировал на развитие собственных идей К. Юнгом и Э. Фроммом…

В-третьих, это сама “пассионарная теория”, гипотеза о существовании в социуме разных типов людей по психологическо-“энергетическому” принципу (пассионарии, субпассионарии и “гармоничные”). Правда, Гумилев предложил чисто биологическо-“космогоническую” трактовку описываемого им феномена (Лев Николаевич был убежденным адептом философии русского космизма – в частности, наследия Л. Чижевского), совершенно игнорируя социальные корни и причины пассионарности. Но это, опять-таки – нормальное явление в мире науки: гении нередко страдают некоторой односторонностью в понимании собственных открытий. Как известно, в свое время Маркс все сводил к экономике, а Фрейд – к сексуальности…

Проблематичные же стороны гумилевского наследия – тоже “троякие”, и группируются они следующим образом. Во-первых, это навязчивый антиевропеизм идей Гумилева, логически вытекающий из тех же идей евразийства (недостатки – продолжение достоинств!). Гумилев “Запад” откровенно не любит – и в своей нелюбви впадает в крайности совершенно ксенофобского характера (например, приписывает всем европейцам абсолютно виртуальные и подчас комические грехи). Парадоксально, но в результате Гумилев практически смыкается в выводах с ненавидимой им советской пропагандой – скажем, рассуждает о “загнивающем Западе”! Отсюда же – и столь прискорбный, но неотъемлемый элемент концепций Гумилева: антисемитизм, причем в очень резкой некорректной форме. Как говорится, “ничего личного” – вновь перед нами результат верности идеям евразийства. Последнее само по себе уже в 20-е гг. ХХ века породило в эмиграции русский фашизм; кроме того, евразийство идейно было близко именно к тому направлению европейской консервативной философии (например, к наследию Э. Юнгера или А. Меллера ван дер Брука), которое, по констатации немецкого писателя Томаса Манна, стало “идейным суфлером мирового фашизма”…

Во-вторых, откровенная вольность в обращении Гумилева с историческими документами: сплошь и рядом он домысливал их в стиле уже не исследователя, но писателя. Не случайно академик Д. Лихачев назвал Гумилева “историком-фантастом” (это еще очень мягкая редакция – многие ученые вообще отказывали и отказывают гумилевским книгам в принадлежности к науке!).

В-третьих, идеи Гумилева далеко не всегда выдерживают строгий критерий научной доказательности. К примеру, Лев Николаевич выводил пассионарность из так называемой “космической турбулентности” (опять идеи Чижевского) – но на сегодняшний день наука эту самую “турбулентность” экспериментально не обнаружила! Или же – стремление Гумилева уподобить жизнь этноса жизни индивида, с четким (и очень хронологически жестким) делением на “возрасты” – рождение, юность, “кризис среднего возраста”, зрелость, старение и смерть. Эмпирически здесь многое подмечено точно и остроумно – но далеко не все исторические реалии дают подтверждение именно гумилевской идеоконструкции (на европейском материале – почти никогда!). А законы логики требуют: нельзя доказывать одну гипотезу другой! В результате большая часть теоретических концепций Л. Гумилева, увы, превращается в типичные “воздушные замки”, не имеющие реального фундамента…

И все-таки – это был великий человек. Перефразируя мысли излюбленных Гумилевым русских космистов, он был личностью “космических” масштабов – несмотря на все свои ошибки и заблждения. И еще – вопреки собственным ксенофобским, антизападным и антисемитским установкам – основная идейно-философская парадигма трудов Гумилева была, безусловно, последовательно гуманистической. “Неполноценных этносов нет!” – вот та максима, которую следует признать центральной в историософии мыслителя; и она, как представляется, является определяющей в оценке культурного вклада Великого Пассионария в духовное наследие человечества.