27 мая 2013 г.

Суворов Дмитрий Владимирович,
кандидат культурологии, лауреат премии им. П. П. Бажова

ПОЭМЫ БОЛИ И НАДЕЖДЫ


Канал “Культура” на прошедших днях сделал телезрителям поистине королевский подарок – осуществил трансляцию двух постановок, каждая из которых с полным на то основанием может считаться событием мирового значения. Первый из показанных шедевров – хореографический спектакль балетмейстера Бориса Эйфмана “Чайковский”: спектакль российского хореографа, осуществленный силами танцевальной труппы из Берлина.

Борис Эйфман уже более 25 лет с достойным уважения постоянством обращается к творчеству великого русского композитора, осуществляя постановки на основе симфонических произведений Петра Ильича. Представляется, что показанный по “Культуре” спектакль – в некотором смысле для Эйфмана итоговый, поскольку здесь он воплощает идею, давно волновавшую знаменитого питерского балетмейстера: силами хореографии показать трагедию Чайковского в характерном для биографии последнего “голубом” аспекте.

...Биография Чайковского – невероятно, запредельно трагична. Причем – что самое поразительное – по внешней событийной канве его жизни это определить трудно. Скорее наоборот – по многим параметрам Чайковского можно было бы даже считать чуть ли не “счастливчиком”. Композитор, начав достаточно поздно (в 22 года) музыкальную карьеру, к 30 годам не только завоевал всероссийскую популярность, но и был признан национальным классиком: ни одному из российских коллег Чайковского так не повезло... Более того, он и за рубежом был – первым из композиторов России! – осмыслен как классик, как своего рода национальный символ: не случайно именно Чайковскому – единственный раз за всю историю русского искусства – был вручен титул почетного доктора Кембриджского университета. Для Запада это – одна из престижнейших наград, знак высочайшего признания и почитания... Да и в материальном плане у Чайковского положение было много лучше, чем у большинства его творческих современников – благодаря многолетней щедрой финансовой поддержке со стороны знаменитой меценатки Надежды Филаретовны фон Мекк, страстной поклонницы музыки Чайковского, много лет состоявшей с ним в переписке (письма композитора и Надежды Филаретовны друг к другу читаются как захватывающий роман!). Казалось бы, почти идиллия – и тем катастрофичней страшная трагедия, происходившая в душе гения.

Чайковский был геем. И воспринимал свою “инаковость” как ужасное проклятие, как зловещую стигмату. Всю жизнь композитор пытался переломить себя – и каждый раз только усугублял катастрофу. Он сделал предложение французской певице Дезире Арто – она вышла замуж за другого. Он женился на экзальтированно влюбленной в него студентке Антонине Милюковой – и иллюзия создания “нормальной” семьи привела его к попытке суицида и разрыву (а несчастная Милюкова попала в психиатрическую клинику, где и умерла). Наконец, Чайковский всю жизнь уклонялся от личного общения с фон Мекк, предпочитая только общение эпистолярное – исключительно потому, что его благодетельница была женщиной: он просто боялся нарваться на новую катастрофу! “Голубые” отношения у композитора также были предельно драматичными – и, по одной версии, привели Чайковского к самоубийству (демонстративно выпил стакан сырой воды в разгар холерной эпидемии!); по другой, к добровольному уходу из жизни его даже принудили... Обо всем этом можно было бы и не писать, если бы все это с такой силой не сдетонировало в творчество. Наследие Чайковского – исключительно, зашкаливающе трагично: как напишут его зарубежные биографы, “в музыке композитора отражается запредельное одиночество”. Причем трагизм Чайовского – откровенно экзистенциален: философия его сочинений трагична не в силу каких-то конкретных коллизий, а изначально, сущностно. В этом смысле Чайковского можно сравнить только с Достоевским и Львом Толстым...

И именно это состояние – базовое для эйфмановского спектакля. В нем, строго говоря, нет последовательного сюжета – вместо него мы видим визуализированное Состояние. Звучит гениальная, вселенская музыка – а на сцене мечется и конвульсирует полуобнаженная фигура главного героя. Вокруг – три одетые женщины (в которых легко узнаются Арто, Милюкова и фон Мекк) и много полуобнаженных мужчин: все кричаще эротично, почти до эпатажа. И, когда первый шок проходит – мы начинаем понимать замысел постановщика: говоря словами экзистенциализма, “неподлинное” существование героя (конвульсии ориентации) рвут ему душу и ломают жизнь – переплавляясь в существование “подлинное” (творчество). Кульминация здесь – финал спектакля, когда сонм мужчин совершает театрализованное погребение героя под потрясающие звуки реквием-финала 6-й симфонии...

Второй шедевр, столь же парадоксальный – фильм-опера британского режиссера Кеннета Браны “Волшебная флейта”, по бессмертной опере В. Моцарта. Смысл первоисточника в данной версии подвергся кардинальному изменению – даже либретто оказалось столь же кардинально переосмыслено (сценарий фильма написал знаменитый английский актер и драматург Стивен Фрай). Мудрая масонская сказка о коллизии мужского и женского начал и о победе разума над иррациональностью (так у Моцарта) обернулась совершенно новой и непривычной (но очень убедительной) гранью. Образный ряд оперы перенесен в антураж Первой мировой войны – и первоначальное “Царство ночи” оборачивается кошмаром взаимного самоистребления, массового безумия. А идеальный проект Зарастро (ради которого последний и подвергает юных влюбленных Тамино и Памину знаменитым испытаниям) – это не поиск абстрактного идеала, а отчаянная попытка остановить рукотворный Апокалипсис. И замок Зарастро – Ноев ковчег человечества: не случайно в нем визуализированы представители разных народов и рас Земли. Или смертельный эксперимент с Тамино увечается успехом – или человечество обречено, третьего не дано...

Отсюда – и весь образно-символический универсум фильма. Зарастро – никакой не царь и не жрец, а просто неформальный лидер, своего рода аналог Махатмы Ганди; и его идеал гармонии – почти по проповеди Марина Лютера Кинга. Поразительна сцена, когда Зарастро поет свою знаменитую арию-молитву перед стеной, на которой выбиты имена погибших – на всех языках, латиницей, иероглифами, арабской вязью (и чуть ли не половина имен – русские!). А позади, за горизонт – аккуратные надгробные кресты, изрытая окопами и воронками земля... А его антагонистка, Царица ночи (которую, кстати, поет уроженка Екатеринбурга Любовь Петрова!) – настоящий “фюрер в юбке”: не случайно на первую свою встречу с Тамино она приезжает на чудовищно уродливом танке образца 1916 года... А свою потрясающую “арию мести” она поет, держа в руке даже не кинжал, а штык-нож – это сама война, само доведенное до истеричности состояние вражды и безумия... И даже веселый птицелов Папагено здесь – не просто комический весельчак; это простой, нормальный “человек с улицы”, брошенный в адский круговорот и мечтающий не о борьбе, не о подвиге – о “заурядных” человеческих радостях: о жене, детишках, хозяйстве, достатке... Но – разве не из этих “мещанских” радостей и складывается искомый идеал Мира?

Планка, заданная авторами ленты – высочайшая, и она не всегда выдерживается. Иногда устаешь от навязчивого антуража окопов и винтовок. Иногда три дамы из свиты Царицы ночи, испытывающие фривольно-игривые помыслы по отношении к Тамино (так и в первоисточнике) с трудом воспринимаются как образы зла. Иногда бьющий по нервам (и замысленный в основе концепции фильма) аудиальный контраст божественной музыки Моцарта с визуальным образом изуродованного и свихнувшегося мира – начинает слегка раздражать. И все-таки в целом – фильм великолепен. Особенно в финале, когда юные герои идут на пулеметы, держа над головой волшебную флейту; солдаты обеих армий поднимаются за ними – и кладут оружие на землю: в этот момент “Царство ночи” обречено... И еще – в последних кадрах, когда под ликующую музыку моцартовского финала зеленая трава заливает землю, поглощая собой воронки и колючую проволоку... Вечная просвещенческая мечта и – вечный проект мировой гармонии, завещанный человечеству: думается, что нет для него более достойного музыкального образа, чем бессмертная “музыка сфер”, родившаяся под пером “солнечного гения” из Зальцбурга...