Суворов Дмитрий Владимирович

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ "МИРА ПОЛУДНЯ"


Мировая литературная фантастика в течение идущего на финал 2012 года понесла очередную тяжелую утрату. После двух титанов – Рея Брэдбери и Гарри Гаррисона – из жизни ушел Борис Натанович Стругацкий. "Последний из могикан". Или, перефразируя название одного из самых знаменитых романов этой звездной пары – последний из "Отеля у погибшего альпиниста". Со смертью Бориса Натановича Стругацкого закончилась огромная вселенная, которую он сам и его брат когда-то назвали "Миром Полудня"…

В блогосфере появился следующий волнующий анонимный некролог: "Стругацкие – огромное явление нашей культуры. Стругацкие – целая эпоха. Для стольких людей строки из их произведений стали неотторжимой частью личности! Для стольких людей любимые фразы из творчества Стругацких сделались паролем для узнавания себе подобных. Для стольких людей сейчас настало время печали – столь сильной, что и слов найти невозможно, чтобы выразить ее… От Стругацких ждали слова, и ко всякому их слову жадно прислушивались. …Изо всех советских писателей послевоенного времени именно их высказывание получало наивысший вес. В сущности, они довольно долго являлись настоящими светскими пророками. Их слушали, прежде всего, потому, что они были честны со своими читателями. Подавляющее большинство их произведений посвящены не космическим путешествиям, не сказочному заоблачному завтра и не чудесным достижениям науки и техники. Нет, зрелые Стругацкие писали о том, что происходит в стране, рядом с ними, рядом с теми, кто их читал. Они населяли свои книги персонажами, говорившими на языке советской интеллигенции. Прогрессоры, космодесантники, ксенопсихологи и т. п. выражали свои мысли точно так же, как их коллеги по умственной работе из далекой середины XX столетия. И проблемы ими обсуждались точно те же, что и здесь, в курилках и на кухнях "страны Советов". О гуманизме и развитии, о прогрессе и его цене, о тех изгибах и перекатах политики, которые волновали тогда "научных сотрудников младшего возраста". Стругацкие обращались к темам неудобным или даже опасным. Они искали "понимающей" аудитории – прежде всего такой, которая не боялась бы думать, даже если сам факт обдумывания некоторых проблем автоматически переводил мыслителя в оппозиционный лагерь. Этика Стругацких ставила творчество, развитие и познание над всеми прочими ценностями. Она оказалась чрезвычайно близка интеллигенции. Соответственно, именно интеллигенция, по их мнению, должна была тащить мир за собой, изменять его к лучшему, формулировать для него верные идеалы. По большому счету, перевоспитывать человечество. А может быть, даже и защищать его, причем порой – от самого себя. Не напрасно Борис Натанович Стругацкий однажды сказал устами одного из своих персонажей: "Я не друг человечества, я – враг его врагов". Ведь пастырь – не друг овцы, а враг волка… И еще – Стругацкие были наделены силой писать сильнее, ярче, психологически достовернее, нежели подавляющее большинство их коллег-фантастов. В сущности, они весьма высоко подняли планку литературных требований, выставляемых перед литератором, пробующим свои силы в фантастике. Именно поэтому добрая половина молодых писателей, пришедших в эту сферу литературы в 70-х, 80-х, 90-х, творили по тем образцам, которые дали им Стругацкие". А один из блогеров просто процитировал стихотворение великой японской поэтессы ХХ века Есано Акико, едва ли не снайперски ложащееся на творческий и человеческий облик ушедшего Мастера:

Сказали мне, что эта дорога
Меня приведет к океану смерти,
И я с полпути повернула вспять.
С тех пор все тянутся передо мною
Кривые, глухие окольные тропы…

Творчество "братьев из мира Полдня" уникально для отечественной литературы по многим параметрам. Прежде всего – по направленности творчества. Если традицией советской фантастической литературы было следование "жюль-верновской", "технократическо-отпимистической" линии (классический пример – Александр Беляев), то Аркадий и Борис – едва ли не впервые в нашей словесности – мощно и блистательно ввели в русскую культуру традицию Герберта Уэллса и Станислава Лема, традицию философской прогностической фантастики. Фантастики, где "ситуация неочевидна" (слова героя романа "Отель "У погибшего альпиниста"); где наивный розовый оптимизм по поводу "торжества научно-технического прогресса" сменился напряженными, тревожными и далеко не всегда обнадеживающими раздумьями о нелинейности социокультурного развития человечества. В условиях СССР такой смысловой и содержательный подход требовал и немалого мужества (ибо он – поперек всей "совковой" идеологии!), и огромной интеллектуальной эрудиции. За этим подходом – едва ли не вся современная ("чуждая"!) философия познания, вся мыслительная парадигма ХХ века от Людвига Витгенштейна до современных постпозитивистов… И сами романы Стругацких становились настоящими художественными "окнами в философию" (достаточно вспомнить сверхсложный и по языку, и по концепции роман-притчу "Улитка на склоне"). Кстати, это – очень русская традиция: ведь в свое время Достоевский и Лев Толстой сделали для отечественной философии больше, чем вся профессиональная российская философская мысль Золотого века…

Во-вторых, чисто литературное качество наследия Стругацких. Психологизм их произведений – явление уникальное, не вполне типичное не только для советской, но даже и для мировой фантастической литературы. Может быть, именно поэтому читатели так полюбили героев звездной пары – профессора Ларсена и инспектора Глебски, Рэдрика Шухарта и Кандида, Максима Крузова и прогрессора Льва Абалкина… Более того – даже авторский стиль Стругацких незаметно вошел в интеллектуальный язык современной российской интеллигенции: афоризмами стали такие крылатые выражения из их произведений, как "нормальный уровень средневекового зверства", "за что бы он не брался, все проваливалось", "тот, кто ведет себя тихо, тому больше всех достается"… Самый знаменитый прецедент – с вершинным романом в творчестве Аркадия и Бориса, "Пикник на обочине": это роман подарил русскому языку не требующее сегодня перевода понятие "сталкер", и сегодня оно уже приобрело не только прямое, но и специфическое, многозначно-символическое значение. Вряд ли случайно, что именно "Пикник на обочине" стал фундаментом для одного из самых гениальных фильмов Андрея Тарковского…

И еще. Романы Стругацких обладают поразительным для фантастической литературы качеством – они позволяют сквозь призму виртуального будущего понять и анализировать прошлое. Опять-таки хрестоматия – самый диагностический роман в их наследии: "Трудно быть богом". Поразительный факт: многие современные историки и исторические писатели России, обращаясь к изучению тенденций развития средневековой Руси, Руси Рюриковичей и ранних Романовых, прибегают к коллизиям и ассоциациям этого уникального сочинения, вспоминают дона Румату и дона Рэбу, Арату Горбатого и дона Тамэо – потому что в облике и поведении этих образов с легкостью узнаешь многих знакомых со школьной скамьи персонажей русской истории… А чего стоит страшный, как приговор без обжалованья, диагноз из того же романа: "Где правят серые, к власти всегда приходят черные"! Даже сегодня этот вывод звучит угрожающе – и он смог прозвучать именно потому, что исходил из недр философской фантастики…

И наконец. Сложная философская подоплека романов Стругацких, при всей их почти демонстративной интеллектуальности, в основе своей несет очень простое и даже почти декларативное концептуальное начало, которое может быть выражено известными строками поэта Русского Зарубежья Георгия Иванова: "Протест, сегодня бесполезный – победы завтрашней залог. Стучите в занавес железный; кричите – да воскреснет Бог!". "Почему в "Улитке на склоне" Кандид идет с ножом на мертвяков? – задавал вопрос себе и читателям историк Евгений Стариков. – Ведь он знает, что их убить нельзя… А для того, чтобы "не умножать энтропию" (императив многих произведений братьев Стругацких – Д.С.). Чтобы не быть пассивным пособником распада и хаоса; чтобы не плодить "порождения Зоны" (образ из "Пикника на обочине"). Синергетика знает: противовесом энтропии (распаду) является негэнтропия – информационное обогащение, "набухание разумом" (как определил явление великий русский ученый В. Вернадский)…

И завершающий штрих к философии Стругацких – знаменитый финал "Пикника": "СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ". Это – лучшая эпитафия Мэтрам.

 

итафия Мэтрам.