28 сентября 2014 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“БИТВА ЗА УРОЖАЙ” КАК “БЫТИЕ И НИЧТО”


<> “Битва за урожай”… Кто из живших в СССР не помнит этого словосочетания, совершенно идиотского и параноидального – но произносимого вновь и вновь? Причем никто “во время оно” не ощущал в этой поразительной идиоме ничего шизофренического… Эта странная формула была неизменной и стандартной во всей советской прессе, и публикации “Уральского рабочего” не составляют исключения.

<> Самое поразительное из всех впечатлений, с какими сталкиваешься при знакомстве с архивными публикациями – абсолютная, железобетонная повторяемость не только смысловых, но даже лингвистических формулировок. Нескончаемый, навязчивый, зомбирующий рефрен – из года в год, из номера в номер… Меняются эпохи и правители, меняются “ритмы и цвета времени” – но вновь и вновь пресса призывает к “борьбе за хлеб”, к “подвигам на сельскохозяйственном фронте”; снова и снова с пожелтевших страниц звучат такие обороты, как будто речь идет о военных сводках, а не об извечном мирном созидательном труде хлебороба…

<> Старт этой одиозной компании приходится на эпоху коллективизации. Например, в номере от 08.08.1930: здесь уборка урожая приравнивается к “лобовой атаке на кулачество” (дословно!). А в газете от 04.04.1930 тональность высказываний – в том числе даже терминологическую – задает… лично товарищ Сталин! Это – поразительное открытие: оказывается, даже и в таком (казалось бы, частном) деле – все решалось “с самого верха”! Конкретно – будущий генералиссимус “отвечает товарищам колхозникам” (так в тексте) и, естественно, дает некие руководящие директивы. По интересующему нас поводу “дядюшка Джо” соизволил изречь следующее: “Ближайшая политическая задача колхозов состоит в борьбе за сев, в борьбе за наибольшее расширение посевных площадей, в борьбе за правильную организацию сева”. Потрясающее изъявление государственной мудрости… А ключевое слово здесь – “борьба”, причем для вящей убедительности повторенное трижды.

<> После этого, как любил говорить Лев Гумилев – “И тогда началось!”. Можно наугад открывать любые публикации любого года, особенно в августе-сентябре – времени страды: очередная “борьба” и “битва” гарантированы, как радикулит к старости… В сталинские годы еще есть какие-то содержательные нюансы: так, 1937 год, естественно, диктует соответствующий образный антураж “борьбы с врагами народа” (статья, что совсем характерно, называется “С фронта уборки”!). Выпуски военного времени продолжают ту же линию с понятными “вариациями”: нерадение в “битве за урожай” трактуется здесь как “предательство” (номер от 03.09.1942). В послевоенные годы накал слегка ослабевает (ну нельзя же все время держать народ в сверхнапряжении!), зато постоянно педалируется сугубо государственный смысл аграрной “борьбы”: к примеру, статья в номере от 12.08.1950 на сельскохозяйственную тему называется… “С думой о Сталине” (!!!). А уж в хрущевскую и особенно в брежневскую эпоху – всякие нюансы снимаются: тон и лексика “урожайных” статей становится предельно однотипной и производит впечатление искусственно поддерживаемой истеричности. “Время не ждет!” (06. 08. 1960), “Жатва хлебов и уборка кукурузы – два главных фронта борьбы за урожай!” (18.08.1963), “И в поле, и на току – свои герои!” (08.08.1968), “Жатва – ударный фронт” (15.08.1970), “Горячие дни в деревне” (12.08.1972), “Очередные сводки с жатвы” (18. 08. 1982), “Сменил танк на трактор” (10. 08. 1984), “Настрой у комбайнеров боевой” (14.08.1986), “Город – селу: мы вас не бросим!” (21.08.1990). И. т. д., и т. п. Обратите внимание – даже “перестроечные” номера отличаются до боли узнаваемой стилистикой! “Фронтовая” ассоциативность сельскохозяйственных сводок тихо угасает лишь в “лихие 90-е”…

<> Такое завидное образно-символическое постоянство требует рационального объяснения. Может, дело в том, что Урал (и Россия) – “край рискованного земледелия” (был в позднесоветские годы и такой газетный трафарет)? Кто спорит – российская “страда деревенская” всегда была делом, требующим сверхусилия… Только вот в “России, которую мы потеряли”, в данной сфере никогда не было никаких “боевых” ассоциаций: достаточно ознакомиться как богатейшим русским крестьянским фольклором, так и с авторской литературой (от Некрасова и Кольцова до Есенина и Рубцова)…

<> Конечно, вечный советский аврал должен был продуцировать нечто подобное. Как в известном анекдоте про армянское радио: “Есть ли выход из безвыходной ситуации? – На вопросы по сельскому хозяйству не отвечаем”. И все-таки и это – не вся правда.

<> …Известный российский философ Игорь Яковенко точно отметил: советской идеологии и культуре были свойственны черты манихейства. Для справки: это своеобразная “антирелигия”, созданная персидским пророком Мани (отсюда и название) в IV веке. Суть манихейства – в “черно-белом”, полярном разделении мира на “светлую” и “темную” половины, причем “темная” считалась порождением Сатаны и подлежала физическому уничтожению. Точно по “Интернационалу”: “Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…”. Естественно, “наша” сторона всегда считалась “светлой”, и наоборот: эта концепция практически буквально выражена в известных стихах Лебедева-Кумача: “Как два различных полюса, во всем различны мы. За свет, за мир мы боремся; они – за царство тьмы” (“Священная война”). При таком положении дел запрограммированной становится семантика и даже эстетика “вечного боя”, вечной священной борьбы с экзистенциальным злом. Установка эта – тотальная, охватывающая все сферы человеческой жизни. И здесь самые мирные профессиональные процедуры со всей необходимостью напитываются совершенно определенными “соками”: манихейское религиозно-сектантское мироощущение просто не может себе позволить никаких “лакун” в сознании человеческого “стада”…

<> Поэтому эпопея “битвы за урожай” парадоксальным образом напоминает название классической книги великого немецкого философа Мартина Хайдеггера “Бытие и ничто”. “Бытие” – потому что в результате тотальной деструкции массового сознания пресловутая “битва” действительно материализовалась. “Ничто” – потому что результат всего сотворяемого превращался в натуральную аннигиляцию; и хозяйственную, и (в конце концов) даже политическо-цивилизационную…