28 сентября 2014 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ЛИТОВСКИЙ ВИТЯЗЬ ВЕЧНОСТИ


Бывают личности, уход которых заставляют вспомнить знаменитый мини-монолог Цезаря из трагедии Шекспира “Антоний и Клеопатра: “Не может быть. Обвал такой громады Вселенную бы грохотом потряс. Земля должна была бы, содрогнувшись, на городские улицы швырнуть львов из пустынь и кинуть горожан в пещеры львиные. Его кончина – не просто человеческая смерть. Ведь в имени “Антоний” заключалось Полмира”... Именно такие шекспировские эмоции вызывает кончина великого Донатаса Баниониса. Литовского витязя Вечности.

Литва… Страна красивейшая и неповторимая, с древней культурой и совершенно особыми традициями. Последний регион Европы, принявший христианство (в конце XIV века – позднее всех на континенте!) и сформировавший уникальный культурный симбиоз язычества с католицизмом. Единственная страна Балтии, имеющая давние традиции государственности (с XIII века); страна, о которую разбился вдребезги железный “дранг нах остен” Тевтонского ордена. Великое княжество Литовское и Русское (именно так оно официально называлось) 300 лет на поле боя эффектно противостояло Москве (и еще 200 – в составе Речи Посполитой): итого – полтысячелетия! Ни с одним своим историческим противником московская и петербургская Россия столько не схлестывалась: как у Пушкина – “спор славян старинный”… И еще: Литва – единственное место в Прибалтике, где традиции антиимперского нонконформизма, направленные против восторжествовавшего российского империализма, стартуют не в 40-е гг. ХХ века (как в Латвии и Эстонии), а со времен Екатерины II, с момента разделов Речи Посполитой…

Причем литовский “антимосковский” нонконформизм – явление совершенно особенное, которое невозможно понять в отрыве от осмысления традиций культуры этого замечательного, мужественного и талантливого народа. Молчаливость литовцев – такой же общеизвестный феномен, как и “спартанский лаконизм”: народ северный, сдержанный, все клокочущие эмоции – внутри… Вспоминаю, как в 1986 году судьба забросила меня в Паневежис – в тот самый город, где Банионис дебютировал как актер (и где в первые годы постсоветской независимости он спас местный драматический театр от гибели, став его художественным руководителем). Одна из улиц города называлась “Витаутас”: для справки – это имя князя (в русской традиции – Витовт, в польской – Витольд), национального героя Литвы, сыгравшего весьма значительную роль и в истории России и Польши. Я решил проверить свою догадку и спросил у местного жителя об адресате названия улицы. Пожилой литовец с достоинством (и вечным неповторимым акцентом) ответил: “Да, эта улица названа в честь того самого князя, который отобрал у вас очень много земли!”. Это – Паневежис, и это – Литва… Вряд ли можно считать случайным, что именно Литва была первой “союзной республикой”, официально заявившей о выходе из состава СССР…

Есть поразительный (и очень опасный в советских условиях) факт в биографии Баниониса: свою артистическую деятельность он начал во время… гитлеровской оккупации Литвы (в труппе замечательного режиссера Юозаса Мильтиниса)! То есть – его старт как творческой личности состоялся еще в досоветскую эпоху, а закончился в постсоветскую… И все конвульсии и содрогания свихнувшегося века – прошли через него и запечатлелись в его творчестве.

Незадолго до смерти журналисты спросили Донатаса Юозасовича, что он все эти годы думал о происходящем (в политическом смысле). Великий артист со вздохом ответил: “Я ушел в профессию”. Этот ответ – своего рода иероглиф и эпиграф к целому поколению творцов, к которому могут быть отнесены горькие строки А. Галича: “Предоставлено им вроде литера – кому от Сталина, кому от Гитлера”. Это было поколение гениев, бывших внутренне свободными, но живших в атмосфере тотальной несвободы (и практической невозможности какого-либо прямого протеста). Они жертвовали внешним во имя внутреннего; проявляли конформизм во “внешних проявлениях” – и были предельно правдивы в творчестве. Они жили буквально по максиме величайшего философа ХХ века Людвига Витгенштейна: “О чем нельзя говорить, о том надлежит молчать”. Таков был, например, Шостакович: он не помышлял об открытом протесте, шел в жизни на постоянные компромиссы, послушно подписывал все “партийные” манифесты и воззвания (за что его обвиняли и обвиняют в трусости!) – и в своих титанических по гениальности музыкальных произведениях дал такую потрясающую картину внутренней “энцефаллограммы” мира, конвульсирующего под Кощеевой пятой тоталитаризма, какую не даст даже самое правдивое историческое исследование. Права была Г. Вишневская: “Если музыка может быть антисоветской – то это музыка Шостаковича”… Таков же и случай Баниониса: лояльный советский “творческий работник”, член КПСС (и даже центральных литовских органов партии!) – и супергениальный творец, воплотивший в созданных им образах совершенно “неотцензуренные” миры.

Во-первых, это миры “западные”. Не секрет, что в Советском Союзе прибалтийских актеров постоянно приглашали на роли “людей оттуда” – что было логично: Прибалтика вся целиком была и оставалась до самого конца СССР “краем оттуда”… Почти все образы Баниониса – это люди, воплощающие собой западный мир не только по происхождению, но и (главное) культурно: иезуит Флориан Босяцкий (“Житие и вознесение Юрася Братчика”), итальянский полярник Марьяно (“Красная палатка”), мистер Мак-Кинли (“Бегство мистера Мак-Кинли”), немецкий журналист Фердинанд Люс (“Жизнь и смерть Фердинанда Люса”), адвокат Джерми (“Никколо Паганини”), Президент, в котором прозрачно угадывается Сальвадор Альенде (“Кентавры”), варяжский воевода Свенельд (“Лествица Владимира Красно Солнышко”), золотоискатель Гэбриэл Конрой в экранизации одноименного романа Брет Гарта (“Вооружен и очень опасен”), Бетховен, Франциско Гойя, даже пастор-покупатель в рязановской комедии “Берегись автомобиля”…

А во-вторых, образы Баниониса – образы общечеловеческие, воплощающие в себе вечные нравственные проблемы и раздираемые “проклятыми вопросами” бытия. Вспомним первую роль, сделавшую артиста Звездой – Вайткус из “Никто не хотел умирать” В. Жалакявичюса: бывший “лесной брат”, потом ставший председателем колхоза (прекрасно зная, что это – должность для смертника) и принимающий пулю от своего бывшего командира по антисоветскому подполью. Кто он – герой или предатель; и для кого – предатель, а для кого – герой? Все относительно… Или Эдуард Стауниц из “Операции “Трест”: фанатичный и несгибаемый борец с “красным миром”, не знающий пощады – и отчетливо знающий, что (как минимум, для его поколения) борьба не может кончиться удачей… А герцог Олбени из козинцевского “Короля Лира”? Человек кристальной честности, вынужденный во имя защиты родины поднять меч на своего короля – и внезапно прозревающий, что играл жалкую роль марионетки в руках абсолютно безнравственных людей: собственной жены и ее любовника… Здесь же – и трагический бизнесмен Савва Морозов, оказавшийся в адском разломе миров (“Красный дипломат”), и Взрослый из “Маленького принца”, озвучивающий самые горькие и одновременно вселяющие надежду земные истины… Вряд ли стоит напоминать о самой вселенской, самой “космической” (в прямом и переносном смыслах) роли Баниониса – Кельвине из “Соляриса” А. Тарковского: такой “работы на разрыв”, такого поистине “достоевского” постижения и воплощения сотрясающих человека внутриличностных конфликтов – больше не встретишь в истории советского кинематографа. А философская рефлексия героя Баниониса о человечестве, его финальное размышление вслух о перспективах мира – стоит целых томов, написанных великим светочами…

Он был великим сыном Литвы. Он воплотил в советском искусстве – Запад. И он в нынешнем Расщепленном Мире (если вспомнить образ Ивана Ефремова) – представлял Общечеловеческое.