22 марта 2014 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ОНЕГИН НА РЕТРОСКУТЕРЕ


Поводом для нынешнего разговора послужила следующая нетривиальная информация. В Екатеринбургском театре оперы и балета начали подготовку новой постановки оперы “Евгений Онегин”: поставит её в столице Урала швейцарец Дитер Мартин Каэги. Режиссер решил рассказать известную историю о любви, ненависти, дружбе, человеческих отношениях в необычном формате: действие оперы будет перенесено в середину ХХ века. “Благодаря современной “оболочке” зритель сможет лучше воспринять историю, а артисты – почувствовать ее и сыграть, ведь о 50-70-х годах прошлого столетия мы знаем гораздо больше” – рассказывает Каэги. Сюрпризов немало: так, Евгений Онегин будет передвигаться по сцене на ретроскутере VESPA. На нём в фильме “Римские каникулы” Одри Хепберн разъезжала по римским улочкам: после этого скутер VESPA стал символом свободы и возрождения послевоенной Европы. Кроме того, постановщики планируют использовать зрительный зал театра в качестве декораций оперы.

Вот такой анонс. Ну что тут можно сказать – все “зело борзо”, как говаривал герой фильма “Угрюм-река”… Предлагаю читателю мои размышления на сию тему как искусствоведа и культуролога.

Вообще-то “осовременивание” классики, перенос действия классических опер в современность – уже стали на Западе в определенной степени традицией. И считать это априори негативным явлением – оснований нет: в искусстве “запретные зоны” отсутствуют по определению. Но на пути к этим “звездам” постановщика подстерегают вполне определенные “тернии”.

Прежде всего, вопрос о возможности “модернизации” той или иной оперы зависит от индивидуальных особенностей каждого конкретного произведения искусства. Скажем, нет проблем перенести в ХХ век “Кармен” Ж. Бизе, осуществить постановку в атмосфере и антураже современного городского дна Европы. Аналогично обстоит дело и с “Тоской” Дж. Пуччини: история двух влюбленных, в чью жизнь страшно и безжалостно вторглась государственная тирания – абсолютно вневременная и архетипическая. И другой шедевр Пуччини, “Богему”, неоднократно “сдвигали в модерн”: воплощенная на сцене жизненная перипетия молодых непризнанных гениев, живущих в мансардах Парижа, с легкостью осознается как происходящая на наших глазах. Неоднократно “передвигали во времени” и вердиевский “Трубадур”: самая знаменитая постановка такого рода – в лондонском Ковент-Гардене в 2002 году, с участием блистательных певцов Д. Хворостовского и Х. Кура, действие из Средневековья перенесено в эпоху гарибальдийских войн (современником которых был сам Верди). Мне довелось видеть удачную цюрихскую постановку “Травиаты Верди, где все сценическое действо происходит на… вокзале, в наши дни. Даже “Аиду”, еще один шедевр Верди, написанный на древнеегипетский сюжет, как-то в США ставили в современном прочтении, где египетские жрецы носили генеральские мундиры, фараон подозрительно смахивал на Хосни Мубарака, а пленный эфиопский царь Амонасро представал раненным предводителем повстанцев. И Борис Годунов в барселонской постановке оперы Мусорского оборачивался… Ельциным (!!!). Замечательный мексиканский певец Роландо Виллазон поставил в “Ла Скала” знаменитую комическую оперу Г. Доницетти “Любовный напиток” в жанре “спагетти-вестерн”, оформив сценографию в символике Дикого Запада. Общеизвестен великолепный эксперимент режиссера Кеннета Браны, поставившего фильм по опере Моцарта “Волшебная флейта”, где действие происходит во время… Первой мировой войны, а в мудреце Зарастро узнаются Махатма Ганди или Мартин Лютер Кинг: обобщенно-философский характер сюжета моцартовского шедевра к этому прямо располагает. А уж оперы раннего барокко на Западе практически всегда “модернизируют”: предельно условная и аллегорическая эстетика этих опер буквально диктуют подобную творческую тактику.

Но так складывается далеко не всегда. К примеру, именно русские оперы в наибольшей степени сопротивляются подобным метаморфозам – просто в силу собственной эстетики и особой слитности сюжета с музыкальной аурой. Так, матричными стали провалы “осовремененных” постановок “Князя Игоря” (последний прецедент такого рода – недавняя постановка в нью-йоркской Метрополитэн Опера). И “Онегин” в этом ряду – едва ли не самая “неудобная” опера. Лирическая вершина творчества Чайковского, созданная по роману Пушкина через призму атмосферы тургеневских “дворянских гнезд”… Все попытки придать “Онегину” “современную оболочку” приводили и приводят к едва ли не запрограммированным провалам: я видел скандальную постановку в австрийском Зальцбурге, где гости на балу у Лариных, напившись по-русски, валяются под столом, Татьяна печатает письмо Онегину на пишущей машинке, а в финальной сцене Евгений сразу заваливает Татьяну на диван… Или аналогичную по провальности печально знаменитую постановку в ГАБТе, которую покойная Галина Вишневская назвала (совершенно справедливо) “преступлением против русского искусства”.

Кроме того, возникает вопрос: зачем? Для любых экспериментов над классикой должны быть чрезвычайно весомые эстетические мотивы. То, как это формулирует г-н Каэги, выглядит крайне неубедительно…

Ну и, наконец, всегда встает вопрос о конечном качестве художественной акции: искусство прощает все, кроме бесталанности. Как раз с этим в данной области (особенно в России) – напряженно: то, что сплошь и рядом “в Европах” выходит талантливо и органично, на отечественной сцене делается “с точностью до наоборот”. Видели мы в родном Екатеринбурге и приснопамятную тителевскую постановку “Бориса Годунова” (с гастарбайтерами, “афганцами” и капельницей у умирающего Бориса), и “Мастера и Маргариту” в Академическом театре драмы, где “испарилась” вся евангельская линия булгаковского шедевра – зато на 40 минут растянута сцена в дурдоме, а в финале Он и Она весьма натурально изображают на сцене половой акт под музыку Шнитке…