22 марта 2014 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“СКОРБИТ ДУША…”


В эти мартовские дни исполнилось 175 лет со дня рождения великого русского композитора Модеста Петровича Мусорского. Этот знаменательный юбилей “широкая российская общественность”, как всегда, проворонила: во-первых, все сейчас озабочены “эпохальными” внешнеполитическими перипетиями; во-вторых, высокая культура в России никогда не была в чести у населения (а теперь – тем более!). И только музыканты (да еще сравнительно узкий круг ценителей, “страшно далеких от народа”, по приснопамятному выражению Ленина) понимают, что означает для нашей страны (и для всего мира) жизнь и творчество этого человека.

Биография Мусоргского – поистине библейская. Аристократ, потомок древнейшего боярского рода (его предок Дмитрий Монастырь-Мусорга сложил голову на Куликовом поле), блестящий гвардейский офицер (служил в элите элит – Преображенском полку), Модест Петрович имел все шансы на великосветскую, обеспеченную и… пустую жизнь. Но встреча с композитором и музыкальным просветителем Милием Балакиревым буквально перевернула сознание молодого Мусоргского: в его душе происходит переворот не меньший, чем впоследствии у позднего Льва Толстого. Осознание собственного Божьего дара творца не только направляет на стезю созидания все помыслы будущего музыкального гения России, но и придает ему осмысление избранного пути как Миссии. С этой минуты исчезает Мусоргский-гвардеец – и обретает бессмертие Мусоргский-композитор. Великий представитель русского музыкального Золотого века, член легендарной “Могучей кучки”, творец-новатор… Встав на этот тернистый путь, Мусоргский принимает “на рамена своя” и все издержки этого пути – ибо жизнь паладина высокой культуры никогда не бывает устлана только розами. А жизненный путь Мусоргского оказался особенно трагичным – как трагическим было и мировосприятие композитора. Бытовая неустроенность, неустойчивое материальное положение, отсутствие семьи, изломы сексуальной ориентации, фатальное непонимание современников (в том числе подчас – и среди самых близких, даже коллег по “Могучей кучке”). Как результат – “нервная лихорадка”, а также страшная, извечно российская напасть – прогрессирующий алкоголизм. И мучительная смерть от белой горячки на койке Николаевского военного госпиталя. Надо всмотреться в знаменитый портрет композитора, написанный И. Репиным с натуры за неделю до кончины композитора, чтобы прочувствовать весь ужас последних дней его жизни…

Мусоргский – художник совершенно уникальный, даже на фоне созвездия музыкальных корифеев Золотого века. И дело даже не в его многократно описанном музыкальном новаторстве: вряд ли можно найти еще другого композитора, который сумел бы так синтезировать в своей ойкумене сразу несколько миров. Мусорский соединяет в себе Некрасова и Достоевского, “передвижников” и Ключевского, Шекспира и протопопа Аввакума. От Некрасова у него – обостренное правдолюбие и почти болезненная сопричастность к вечным бедам и страданиям народа (“Скорбит душа!” – эти слова из оперы “Борис Годунов” могут стать эпиграфом ко всему творчеству Мусоргского). От Достоевского – физически переживаемое ощущение катастрофичности бытия и особый экзистенциализм миропонимания: такие страницы творчества Мусорского, как цикл “Песни и пляски смерти” (едва ли не самое страшное произведение мировой музыки!), сцены галлюцинации и смерти Бориса Годунова или финальное сладострастное самоутверждение Марфы от посмертного соединения с неверным возлюбленным из оперы “Хованщина” – являют собой наиболее полное соприкосновение с творческим методом Достоевского. От “передвижников” – чувственный реализм ощущения окружающего мира и цепкость в эстетическом улавливании деталей (вспомним вокальное творчество Мусоргского или его знаменитые “Картинки с выставки”!). От Ключевского – невероятное для музыканта вживание в апокалиптическую атмосферу российской истории и современное ее прочтение (не вчера подмечено , что оперы Мусоргского смотрятся как актуальные политические репортажи!). Шекспировское начало у Мусоргского проявляется в имманентно присущем ему (и никому другому!) сплаве трагического и комического (послушайте такие шедевры, как “Козел”, “Светик Савишна” или “Блоха”!). А дух протопопа Аввакума живет в невероятно своеобразном языке произведений “Мусорянина” (как шутливо называл его критик В. Стасов) – причем языке не только музыкальном, но и вербальном: литературный талант Мусоргского был не меньшим, чем музыкальный (большинство текстов для своих сочинений он писал сам), даже в своих письмах Модест Петрович виртуозно стилизовался под множество историко-социальных “масок”, неоднократно претворенных в собственном творчестве (дьяк, монах, старовер, даже бомж!). Да и Мусоргский предельно личностно “ретранслировал” в своем творчестве великий и страшный XVII век (в котором жил Аввакум) – век великих потрясений и грозных исторических разломов…

…В опере “Борис Годунов” Юродивый бросает в лицо царю: “Нельзя молиться за царя Ирода”. И – в момент исступленной радости ослепленного и оболваненного народа – прорицает: “Скоро враг придет, и настанет тьма”. Голосом своего героя здесь обращается ко всем способным слышать и думать сам Мусоргский, и его страшное и страстное пророчество – по-прежнему актуально.