2 июля 2014 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“СВОБОДА СЛОВА – ЕСЛИ ЭТО МАТ”


“Свобода слова – если это мат”: есть такой пассаж в одной из песен Владимира Высоцкого. Можно подумать, что Владимир Семенович предвидел сегодняшнюю фарсовую ситуацию, когда Госдума озаботилась “священной войной” против ненормативной лексики в произведениях искусства. Дело доходит до абсурда: недавно, как известно, на ТВ заменили писком абсолютно безобидную фразу из рязановского “Гаража”, где герой спрашивает: “Что это за хреновина?”. Интересно, будут ли ретушировать “Войну и мир” С. Бондарчука – там в 4-й серии Кутузов произносит свое знаменитое: “Мордой – и в говно”…

Заставь дурака богу молиться – он и лоб разобьет… А вообще – историки знают: нет ничего страшнее, чем “высокоморальные” тираны. Французский классический историк Луи Мадлен, описывая якобинскую диктатуру, отметил: особо зловещий характер ей придавал тот факт, что Робеспьер был закостеневшим в своей добродетельности пуританином: не пил, не курил, не интересовался женщинами – и готов был отправить на гильотину любого, кто был не столь “добродетелен”… Кстати, Гитлер был вегетарианцем, Ленин обожал “Аппасионату” Бетховена, Геринг коллекционировал шедевры живописи, а Дзержинский патологически не выносил вида крови: так-то…

Причем в основе церберских усилий нынешних “ревнителей благочестия” лежит совершенно вульгарно-примитивное представление о прямой зависимости поведения человека от восприятия культурной информации. Дескать, услышит с экрана нехорошее слово – и тут же сам будет его говорить… По такому типу в горбачевские времена свирепо цеплялись за фильмы, где есть эпизоды с употреблением спиртного (“под раздачу” попали даже “Кавказская пленница” и “Ирония судьбы”!); по такому же сценарию в еще более давние времена педагоги впадали в ступор от того, что дети стали играть в Фантомаса. А уж страшнее кошки, чем Рэмбо, для советской идеологической мышки зверя не было… На самом деле человеческая психология устроена в миллион раз сложнее, и никакого прямолинейного механизма “отражения” тут не существует – в противном случае все зрители сериала “Ну, погоди!” давно стали бы садистами… Но главное – не мешало бы разобраться, насколько вообще ситуация с обсценной лексикой актуальна для искусства.

…Русская ненормативная лексика – феноменальное явление культуры. Общеизвестно, что “в России не ругаются матом, а разговаривают на мате”. И такое положение дел существует, как минимум, с начала романовской эпохи – тому есть легион свидетельств. Причем многие слова и выражения, сегодня считающиеся ненормативными, вначале таковыми не были (в том числе знаменитое слово на три буквы, а также существительное “блядь” – его 100-200 лет назад спокойно и обыденно употребляло даже духовенство!): с другой стороны, многие популярные матерные идиомы прошлых столетий ныне забыты. Бороться с этим явлением было равносильно поединку с ветряными мельницами – вот характерная колоритная история. Во время Крымской войны поручик Лев Толстой (тот самый), командуя артиллерийским подразделением, решил отучить своих солдат от мата (вечная мечта русского интеллигента!). И посоветовал им: “Ребята, если вам захочется сматериться, скажите “Ешкин кот”. Вскоре он подслушал разговор своих артиллеристов с соседями: “Наш командир, граф Лев Толстой – вот матершинник, таких во всем Севастополе нет! Так загибает, как и мы не умеем, вот те крест! Мы ведь в мать посылаем, а он, представляешь – в кота!”.

Вспоминаю эпизод из собственной студенческой жизни, когда я учился в Ленинградской государственной консерватории им. Н. Римского-Корсакова. Там среди студентов была многочисленная иностранная колония; все “импортные” студенты постоянно испытывали затруднения по поводу “русского устного” – не понимая, какие слова можно говорить в официальной обстановке, а какие нет. Однажды француженку ради смеха научили трехэтажной конструкции, сказав, что это приветствие – и она на следующий день бросилась на шею знакомому парню со словами: “О, Коленька, растудыть твою мать!”. Иногда дело оборачивалось не столь весело: так, студент из КНДР поинтересовался, что обозначает слово “ох…енно” – и получил ответ, что это значит “отлично”, “просто супер”. Несчастный северный кореец принял это за чистую монету, да на свою беду оказался пламенным активистом – и на комсомольском собрании (в присутствии ректората) с энтузиазмом сообщил, что он живет в “ох…енной стране” и учится в “ох…енной консерватории”. Начальство юмора не поняло – и злосчастный поклонник идей чучхе был моментально исключен из вуза и выслан на родину, где его за это могли ждать вовсе не игрушечные репрессии. После той истории иностранные студенты долго испытывали натуральную панику перед незнакомыми словесными проявлениями “загадочной русской души” – прямо эпизод из “Осеннего марафона”…

Но разговорная среда – это одно, а художественная культура – несколько иное. В русской литературе никогда не злоупотребляли данной филологической областью – а если и применяли соленую лексику, то всегда исключительно в случаях, когда она была необходима для воплощения конкретной образности. И каждый такой случай – уникален и неповторим. Поэтому цензурировать произведения искусства, содержащие подобные лингвистические “пряности” – равносильно убийству этих произведений. Ну как можно представить себе роман А. Н. Толстого “Петр Первый” без многократно употребляемого в нем выражения “блядин сын”? Или “Архипелаг ГУЛАГ” А. Солженицына без рассыпанных по нему перлов лагерного остроумия (типа “Из этого РАЯ – не выйдет ни х…я!”)? Как можно отретушировать сочнейший (и не всегда “причесанный”) язык “Жития протопопа Аввакума”? А что делать с гениальным сатирическим романом классика отечественного магического реализма А. Зиновьева “Зияющие высоты”, где жители города Ибанска (стоящего на речке Ибанючке) исповедуют всесильное и верное учение “ибанизм”, а правит ими вождь по имени “Заведующий Ибанском” (любовно – Заибан)? А с сочинениями Маканина, Пелевина, Сорокина, Николая Коляды, с поэмой Маяковского “Во весь голос”, наконец?

Чтобы читатель прочувствовал эту “сферу российской духовности”, я позволю себе процитировать несколько маленьких примеров из сокровищ русской поэзии. Вот всем известная эпиграмма Пушкина (обыгрывающая, к слову, “голубую” тематику”): “В Академии наук заседает князь Дундук. Говорят, не подобает для него такая честь. Отчего ж он заседает? Оттого, что жопа есть”.

Вот горькое “антипатриотическое” стихотворение Некрасова” (для справки: Гутенберг – изобретатель книгопечатания, в контексте стиха – символ книги): “Наконец из Кенигсберга я приблизился к стране, где не любят Гутенберга и находят вкус в говне. Выпил русского настою, услыхал еб…ну мать, и пошли передо мною рожи русские писать”.

Вот Александр Полежаев, за вольнодумство сданный лично Николаем I в солдаты, пишет о сослуживцах: “В молитвах к Господу Христу царя российского в п…ду они ссылают ночь подряд и х… сломать ему хотят”.

Вот знаменитое есенинское: “Холодно стало, осень настала. Птицы говно перестали клевать. Чья-то корова забор обосрала… Ну и погода – е… твою мать!”

Наконец, вот стихи нашего современника, поэта-концептуалиста Тимура Кибирова: “Это все мое родное, это все х…е-мое! То раздолье удалое, то колючее жнивье. То березка, то рябина, то река, а то ЦК; то зэка, то хер с полтиной, то сердечная тоска!”

Вспоминаются мудрые слова мессира Воланда, обращенные к Левию Матвею: “Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? …Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп”. Для справки: Булгаков здесь вкладывает в уста своего героя философские рассуждения гениального украинского поэта и мыслителя Григория Сковороды… В общем, не стоит уподобляться афинским демагогам, отправившим на казнь Сократа за “развращение подрастающего поколения”: искусство не обязано ходить в пуританских кандалах, и вечно остается актуальной пушкинская мудрость – “Иная, лучшая, потребна мне свобода: зависеть от царя, зависеть от народа – не все ли нам равно? Бог с ними. Никому отчета не давать”…