25 октября 2014 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“ЗАТО МЫ ДЕЛАЕМ РАКЕТЫ…”


Российская премьера фильма Андрея Кончаловского “Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына”, состоявшаяся 19 октября на Первом канале ТВ – это, безусловно, событие. И не только потому, что лента получила режиссерский приз “Серебряный лев” на 71-м Венецианском кинофестивале. Главное здесь – сам факт рождения оригинального, самобытного и предельно актуального художественного феномена.

Андрей Кончаловский признался, что “просто наблюдал за жизнью и людьми”, а сценарий фильма о жизни реального сельского почтальона из деревни под Архангельском сложился при монтаже отснятого материала. Рискованный и давший неожиданный эффект прием, примененный режиссером – в фильме снимались не профессиональные актеры (за исключением Ирины Ермоловой, актрисы “Коляда-театра”), а сами жители северных деревень, которые играли… самих себя. Сам Алексей Тряпицын, герой и главный исполнитель фильма одновременно, рассказывает об этом так: “Да я вообще не думал, что кино будут снимать по-настоящему. Сначала и вовсе решил, что меня разыгрывают. …Приехали, познакомились со мной, поездили вместе по островам, на любительскую камеру поснимали – для себя как бы. Я с ними разговорился, и они сказали, что там будет типа отбор. А потом гляжу: нас выбрали!”. Кончаловский отметил: “Я снимал не там, где натура красивая, а там, где мы нашли героя фильма. Почтальон Алексей Тряпицын… развозит им хлеб, почту, налоги, лампочки, деньги, пенсии. Он для них – жизнь. Ощущения от жизни сегодня очень простых русских людей. Вот я и снял про них кино. Вместе с ними. Они мне помогали писать сценарий”.

Самое интересное (и важное для понимания) – разные ипостаси того, что в этом фильме увидели различные интерпретаторы: суть в том, что, как показал самый поверхностный анализ – создается впечатление, что речь просто идет о разных произведениях искусства. В определенной степени это программируется самой эстетикой ленты: в ней нет определенного сюжета, это – фильм-состояние, что-то по типу средневековой японской прозы… В таком аспекте ассоциативные ряды вообще могут оказаться полярными…

Сам режиссер склонен трактовать свое детище в философском ключе: “В последнее время я начал думать, что современный кинематограф пытается избавить публику от необходимости участвовать в созерцании… Этот фильм стал моей попыткой открытия новых возможностей, предлагаемых движущимся изображением, сопровождаемым звуком: попытка увидеть окружающий нас мир “глазами новорожденного”. Возможно, этот фильм является моей попыткой заточить мой слух и попытаться услышать тихий шепот Вселенной”. Об этом же, кстати – и предпосланный картине режиссером эпиграф из “Бури” Шекспира… Кроме того, Кончаловский в своем венецианском интервью рассуждал о необходимости постижения русского национального характера посредством “неторопливого понимания”…

Иностранные рецензенты поняли произведение несколько иначе – со своей системы координат. Так, Дэвид Руни из “The Hollywood Reporter” отметил, что “Кончаловский… смешивает фантастику с документалистикой, сочетая изысканное киномастерство с игривой импровизационной свободой. Снятый в изолированной деревне на севере России, вокруг захватывающего Кенозера, с командой в основном из необученных местных жителей, играющих версии самих себя, фильм рисует мягкий нюансный портрет захолустного сообщества, нетронутого преобразованиями постсоветской нации”. Джессика Кианг в “Indiewire” заметила, что “Белые ночи почтальона” широко отмечается как квази-документальный, отмеченный забавным чувством юмора; фильм, освещающий жизнь в забытом уголке мира. Если он представляет точную картину этой реальности, то чувствуется, что эта реальность, являющаяся нестабильной, до сих пор отрезана от основного русла жизни, что ознаменовало конфликт сюрреализма и магии этого края”. По мнению Мауро Донзелли из “ComingSoon”, “русское кино продолжает открывать огромные природные богатства, оставляя позади проблемы городской жизни и бродя по бесконечным пространствам, где и спустя сто лет мало что изменилось”. Как видим, во взглядах “оттуда” преобладает едва ли не олеографический интерес, попытка увидеть некую патриархальную экзотику и умилиться ей…

Очень интересную “перцептивную модуляцию” предложил Дмитрий Быков. “Этот невероятно красивый триллер снят в лучших традициях жанра – Кончаловский вообще успевает перебрать все жанры, от народной комедии до эротической драмы – но стилизация тут не главное. Главное для автора – показать, что совсем рядом с нынешней деревней, от которой отвернулись решительно все, живут прежние хтонические божества. Тут все рядом – мистика, космическая ракета, семейные шоу Первого канала, и все это друг другу не противоречит. Все вместе складывается в мистерию, в таинственную, глухую, одинокую жизнь. Это и есть русские “Сто лет одиночества”, архангельское Макондо, которое обзаводится моторами и даже гаджетами, но в остальном никуда не уходит из ХV века”. Об этом же – у Владимира Пастухова (“BBC Russian”): “Кончаловский снял фильм о России в целом. Потому что вся Россия, по его мнению, была и остается в этическом и гуманитарном отношении деревней, несмотря на все свои космодромы и ракеты. Более того, в последние десятилетия деревенская ментальность лишь укрепила в ней свои позиции”. Действительно, достаточно вспомнить магического черного “кота Бегемота”, являющегося герою по ночам; или почти материализовавшуюся “кикимору”, о которой Тряпицын рассказывает мальчику, доводя последнего то совершенно физического ужаса…

Но есть в этом фильме и еще один смысловой пласт, о котором не высказался никто из комментаторов – для того, чтобы о нем говорить, необходимо выключиться из “высоких материй”. Ибо “Белые ночи почтальона” – это еще и фильм об умирании целого мира. На экране потрясающие красоты русского Севера, простоявшая века прекрасная новгородская деревянная архитектура – а жизни нет. Все – в состоянии перманентной агонии. Чтобы купить элементарные повседневные товары – нужно буквально отправляться в другой мир (чем и занимается главный герой). В деревне – солидное здание школы; видно, что там когда-то кипела жизнь – а сейчас она выглядит так, как будто по ней только что прошли эсэсовцы (или марсиане Уэллса?). Власти на вымирающую деревню наплевать – но карающая рука полиции при первом удобном случае немедленно обрушивается на аборигенов (сцена приезда рыбнадзора). Психологическое состояние героев исчерпывается словами одного из них: “Если не сегодня, то завтра обязательно кого-нибудь убью” (это – Есенин или Некрасов?). Речь героев постоянно сопровождается “цензурным писком” – это они сдабривают речь матерщиной… Все мужики – в состоянии перманентного перепоя. Бьющая наповал символическая деталь: моложавая еще женщина хочет счастья в сексе – но не с кем! Мужиков вокруг – полбатальона, но все настолько пропиты, что уже ни на что не способны! И она в исступлении доводит себя до оргазма мастурбацией…

Завершающий убийственный штрих: деревня находится рядом с… космодромом в Плесецке! И во время финальной сцены над мертвой деревней взлетает ракета… Точно по стихам барда: “Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей”… Целый народ “поимели по полной” и бросили помирать – а он изо всех сил выживает (жизнью это назвать нельзя), да еще и умудряется подложить под такое существование некое подобие философии… Вот только нет в этой философии никакой особой глубины, и нет искомой “загадочной русской души” – есть отталкивающая и тягостная конвульсия этноса, уже отдающая трупным запашком; и есть попытка авторской идеализации уже неживой субстанции – иллюзия, уже не первое столетие соблазняющая русскую интеллигенцию…