08 июля 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

А ПО НОЧАМ СТУЧАЛИ ПУЛЕМЕТЫ…


Сенсация дня: в РФ законодательно запрещен к показу художественный фильм “Чекист”! Это событие для большинства россиян прошло совершенно незамеченным – а между тем оно категорически требует немедленного осмысления.

…Фильм “Чекист” был поставлен режиссером Александром Рогожкиным в 1991 году по повести Владимира Зазубрина “Щепка”. Для справки: В. Зазубрин – незаслуженно забытый и невероятно талантливый русский писатель, участник Гражданской войны (служил у Колчака и перешел к красным), расстрелянный в 1937 году. Повесть “Щепка”, созданная на основе бесед автора с сотрудниками ЧК, непосредственными участниками массовых расстрелов (стоившая автору жизни) – была опубликована только в 1989 году. Лента Рогожкина, поставленная на гребне “прорыва к запрещенной реальности”, стала одним из самых ярких явлений в отечественном кино эпохи поздней “перестройки”. Причем звучание картины вышло далеко за рамки “чистой эстетики”, имело громкий социальный резонанс. Это не удивительно: перед нами – редкий в нашем кинематографе, предельно откровенный, снятый в жестокой натуралистической манере фильм о нечеловеческой сути Красного террора. Впрочем, на широкий экран этот фильм не выходил никогда – он оказался не ко двору ни советской идеологии, ни постсоветскому уродливому “рынку”. По телевидению его тоже не показывали чуть ли не с 1996 года (последний раз – во время последних президентских выборов Б. Ельцина), так что “кулуарно” объявить ленту “персоной нон грата” в России не представляло проблемы…

Этот фильм – шок. Бьющий по сознанию “клубок оборванных нервов”, страшный окровавленный кусок конвульсирующей исторической плоти, вырванный из жуткой страницы нашей истории под названием “Коммунистическая диктатура”. Лента А. Рогожкина заставляет вспомнить леденящее душу стихотворение Максимилиана Волошина “Красная Пасха”:

А по ночам стучали пулеметы,

Свистя, как бич, по мясу обнаженных

Мужских и женских тел... А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутоленной жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу...

Кинокартина почти бессюжетна. История председателя губернского ЧК Андрей Срубова, с головой уходящего в свою расстрельную работу и расплачивающегося за это сперва импотенцией, затем безумием – играет роль некоего внутреннего стержня, на который нанизывается “мозаикообразная хроника” (выражение критиков по отношению к повести Зазубрина), некий хаотический калейдоскоп эпизодов, который в процессе киноповествования трансформируется в умопомрачительный образ “красного колеса”. Такая творческая манера была “фирменным знаком” прозы Зазубрина – в этом отношении он явно предвосхитил “Раковый корпус” А. Солженицына; и стиль ленты А. Рогожкина детально передает именно эту стилистическую матрицу – которая еще более усиливает впечатление чудовищной фантасмагории от увиденного. Главный образ, повторяющийся рефреном – смена дня и ночи в Губчека. Днем – “имитация деятельности”, неприкрытая зверская скука, стремление скорее скоротать время; все, что днем – не важно, их время – ночь. Именно тогда начинается самое главное, альфа и омега существования чекистов: расстрелы, расстрелы, расстрелы…

Надо сказать, что в свете того, что мы сегодня знаем о Красном терроре (например, из книги историка С. Мельгунова “Красный террор в России”) – показанное в фильме выглядит чуть ли не как “приукрашивание действительности” (как это ни дико звучит). Во-первых, на экране – только “к стенке!”, и никаких зверств и пыток (в реальности в ЧК процветало и то, и другое). Во-вторых, экранные чекисты еще очень нервные и “чувствительные” создания: один не выдерживает и лезет в петлю, другой глушит себя кокаином, третий устраивает истерику из-за того, что случайно заколол штыком фабричную девочку (пришедшую в ЧК по какому-то делу). Да и сам главный герой – фигура весьма нетипичная для повседневности Красного террора. С одной стороны – холодный идейный палач, “убийца по теории” (по удачному выражению Достоевского), способный собственноручно расстрелять девушку или отправить на казнь семейного врача (поставившего ему диагноз о половом бессилии). С другой – проявляет поразительное для этой “касты” интеллигентское “прекраснодушие”: то отпустит белого офицера (потому что его “нет в списках”), то приговорит к расстрелу собственного сотрудника (попытавшегося изнасиловать приговоренную к “высшей мере” женщину), то вообще изумит всех своих коллег, отпустив из-под пулеметной экзекуции взбунтовавшуюся роту мобилизованных крестьян. А в конце фильма, чувствуя накатывающееся безумие – раздевается и идет к роковой стенке вместе с приговоренными… Да это “слюнтяйство” какое-то, а не “карающий меч революции”! В реальной истории те люди “с чистыми руками и горячим сердцем” были натуральными “людьми-гвоздями” из известной баллады Н. Тихонова, утратившими все человеческое… Но у искусства – свои законы, и раскрывающаяся перед нами нравственная катастрофа Срубова становится философской кульминацией картины.

Однако главное здесь – образ Уничтожения, российского Холокоста. Весь фильм, с небольшими перерывами – сплошная процедура расстрела. Нескончаемой чередой идут к страшной подвальной стене голые люди – мужчины, женщины, старики, дети… А через мгновение – их окровавленные бездыханные тела (как туши!) вытаскивают лебедкой на поверхность и грузят в грузовики под бдительным наблюдением “завучтел” (была такая жуткая должность в тех чрезвычайках!). Голые люди на убой – бессменной чередой… Эта картина вызывает настоящий стресс – в том числе сексуальный (вот еще одна причина того, что ленту сегодня запрещают!). Меняются только физические (телесные) характеристики убиваемых да позы, в которых они падают под выстрелами. И еще – поведение в предсмертный миг. Девочка-подросток в смертельном страхе перед гибелью – вскрикивает: “Ой, мамочка!”. Стареющая дама просит своих убийц покормить оставшуюся дома кошечку: “Ведь больше будет некому!”. Юноша-юнкер “держит марку” и издевается над палачами: “Не стану раздеваться – я привык, чтобы меня холуи раздевали!”. Старый священник опускается на колени, творит крестное знамение и говорит: “Бог вам судья”. Молодой монах успевает прочесть короткую гневную проповедь о том, что все красные “в грехе кончатся”. Кряжистый мужик-повстанец, идя на расстрел, показывает чекистам непристойный жест. Старый интеллигент просит расстрельщиков: “Цельтесь точнее, пожалуйста!”. Молодая женщина не выдерживает ужаса – истерически рыдает и кусает руки своим убийцам. Прекрасная проститутка обращается к одному из палачей: “Матросик, дай закурить напоследок” – и так и умирает с сигаретой, зажатой между красивыми тонкими пальцами… Сестра милосердия крестится – и падает с крестным знамением. Юные жених и невеста берутся за руки – и принимают смерть, не разжимая рук. А молодая девушка внезапно поворачивается к расстрельному взводу: на лице – страшная безумная улыбка, на устах – выворачивающие слова: “Товарищи, я так жить хочу.. Жить очень хочется – пожалуйста, товарищи…”. Этого не выдерживают даже чекисты, опускают револьверы – и тогда Срубов собственноручно убивает эту российскую новомученицу…

Этот фильм сегодня в России – не ко двору. Если мы до сих пор терпим истуканы кровавого Ильича на площадях, если готовы вернуть на Лубянку статую вурдалака Дзержинского – у ленты Рогожкина нет шансов… Но… как сказано у Лермонтова – “есть и Божий суд, наперсники разврата!”. Символичная деталь: сразу после известия о запрете ленты – она ту же была выложена во всех социальных сетях. А значит – эту прекрасную и беспощадную картину люди все же увидят, и современные инквизиторы не победят…