30 января 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“И 200 ЛЕТ НА ЭТОМ МЕСТЕ – ГРУЗ 200…”


У Татьяны и Сергея Никитиных есть поразительная песня, написанная ими для спектакля о Грибоедове. Там звучат убийственные в своей ужасной актуальности слова: “Погиб поэт, невольник чести – груз 200… И 200 лет на этом месте – груз 200…”. Эти стихи представляются самым точным (и парадоксальным) эпиграфом к событию, которое Россия отмечает в январе сего года – 220-летию со дня рождения Александра Сергеевича Грибоедова.

Грибоедов – фигура для русской культуры знаковая, кардинальная и, можно сказать, до конца не осмысленная. Вообще в нашей стране имеет место странноватая тенденция некоей “расточительности” по отношению к собственному духовно-культурному наследию, непонятная иностранцам и немыслимая в “иноземном” контексте. Скажем, Пушкина мы чтим как национального гения, а “поэтов пушкинского круга” – уже держим как что-то второстепенное. Ни одному из них не поставлен памятник – а ведь это такие гениальные творцы, как Баратынский, Вяземский, Одоевский, Катенин, Веневитинов, Кюхельбекер, Языков! Любая литература гордилась бы таким наследием – а мы позволяем по отношению к ним некую снисходительность… (Как диалог в фильме “Доживем до понедельника” по отношению к Баратынскому: “Я не обязана знать второстепенных поэтов” – “А его уже перевели в первостепенные”).

Личность и творческий облик Грибоедова – совершенно выламывается из любых трафаретов. Государственный чиновник Российской империи (причем в николаевскую эпоху, одну из самых деспотичных в нашей истории) – и убежденный либерал, адепт свободы. За это 2 недели провел в Петропавловской крепости – и написал там эпиграмму: “По духу времени и вкусу он ненавидел слово “раб” – за что попался в Главный штаб, и был притянут к Иисусу”… Масон – и подлинный, неподдельный патриот России. Был вхож в декабристские кружки – и ушел оттуда почти демонстративно: не потому, что изменил “передовым” идеям – а потому, что Грибоедова покоробил откровенный, назойливый “тинэйджерский” дилетантизм первых русских революционеров (как в сердцах бросил Грибоедов, “два десятка безусых поручиков всерьез собрались перестроить Россию”). И впоследствии в “Горе от ума” поэт дал почти карикатурную характеристику декабризму – в образе Репетилова и его команды… Эстетический сторонник нарождающегося славянофильства, член литературной группы “Беседа” (высмеянной Пушкиным) – и абсолютный западник, русский европеец по духу и складу ума. Вложил в уста Чацкого почти гоголевский сарказм по поводу покроя фрака – а сам до конца дней носил и фрак, и мундир… Был настоящим “денди”, несколько раз дрался на дуэлях (на одной из них будущий декабрист Якубович отстрелил Грибоедову мизинец – по этой травме впоследствии опознали тело поэта, растерзанное в Тегеране) – и духовно возвышался над породившей его средой. Едва ли не первым среди российских интеллектуалов открыл для себя и для читающей публики Кавказ – и “заболел” им на всю жизнь, что отразилось даже на личной жизни гения: был женат на грузинке (которая после его смерти больше до конца дней не вышла замуж), “положил душу” за освобождение армянского народа (что стоило ему жизни), похоронен в Тбилиси, в национальном грузинском пантеоне “Мтацминда”… Наконец, пал от рук иранских исламистских фанатиков – потому что вел переговоры с персидским шахом не как официальный дипломат, а как поэт, не подбирая выражений (просто история в духе “Шарли Эбдо”!); при этом его любимыми поэтами до конца дней оставались Хафиз, Саади и Омар Хайям – величайшие персидские поэтические гении…

Мы до сих пор не до конца отдаем себе отчет в поразительном факте: именно Грибоедов, наряду с Пушкиным, является создателем русского литературного языка! Причем сотворил он это феноменально – создав одно театральное произведение, которое принесло ему славу и возвысило до статуса национального гения. Этот момент был точно прочувствован всеми его современниками – может быть, даже больше, чем нами, ныне живущими… Есть изумительная история: сочиняя “Горе от ума”, Грибоедов практически все персонажи выписал с конкретных реальных прототипов. И. закончив работу над шедевром, он собрал всех москвичей, с которых писал своих героев – и прочитал им комедию. Ни один из собравшихся не обиделся – даже те, которые узнали себя в отрицательных образах (а таких в пьесе – большинство!). Потому что все почувствовали: на их глазах (и даже при их некотором участии) родилось нечто эпохальное… Колоритная деталь: когда Грибоедов читал отрывок про некоего московского “хулигана” “Ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом” – все узнали печально известного графа Федора Толстого. Присутствовавший тут же граф встал, подошел к Грибоедову (все замерли, ожидая неминуемой дуэли) – и поцеловал поэта со словами: “Спасибо, друг – теперь я бессмертен”… А цензура – не пропустила “Горе от ума” ни на сцену, ни в печать (комедия была опубликована только в годы Великих реформ Александра II). Еще один невероятный факт из жизни Грибоедова: единственная постановка “Горя от ума” при жизни автора была осуществлена силами… самодеятельного театра армянских ополченцев во время русско-иранской войны 1827-1828 гг. Руководил постановкой основоположник новой армянской литературы Хачатур Абовян, который считал себя учеником Грибоедова…

Но есть и совсем парадоксальный аспект во взгляде на Грибоедова из сегодняшнего дня. Суть в том, что мы знаем и помним Александра Сергеевича только по “Горю от ума”, да еще по двум прелестным вальсам, написанным им – Грибоедов был еще и талантливым композитором. Но ведь великий поэт вовсе не был “автором одного произведения” – прекрасно сохранились и дошли до нас еще многие его литературные сочинения: комедии “Студент”, “Притворная неверность”, “Своя семья, или Замужняя невеста”, пародийная поэма “Дмитрий Дрянской” (гротескный парафраз на тему Куликовской битвы), драматические сцены “1812 год”, “Грузинская ночь”, “Родамист и Зенобия”, множество камерных стихотворений. И все это – совершенно не дает оснований относиться к общему литературному наследию Грибоедова как к чему-то “несущественному” (даже если многие произведения остались неоконченными – дипломатическая служба не давала возможности сосредоточиться на литературной работе). Вот пример красноречивый и, можно сказать, показательный в плане всего вышеизложенного.

Незадолго до начала русско-иранской войны Грибоедов написал стихотворение “Дележ добычи” – совершенно уникальное и стоящее особняком во всей русской поэзии XIX века. Оно написано от лица… чеченских воинов, сражающихся против русской армии за свободу родного края. Воины Шамиля гордо заявляют пришедшим чужакам: “Живы в нас отцов обряды, кровь их буйная жива. Та же в небе синева! Те же львиные громады, те же с рёвом водопады, та же дикость, красота по ущельям разлита. Наши – камни; наши – кручи! Русь! зачем воюешь ты вековые высоты?”. А затем, насмехаясь над взятыми в плен вражескими солдатами – вчерашними крепостными рабами, насильно отправленными на войну – с сарказмом замечают: “Узникам удел обычный, – над рабами высока их стяжателей рука. Узы – жребий им привычный; в их земле и свет темничный! И ужасен ли обмен? Дома – цепи! в чуже – плен!”. И, готовясь к новым боям – возглашают: “Падшим мир, живым веселье. Раз ещё увидел взор вольный край родимых гор!”. Более “диссидентского”, более “крамольного” стихотворения не знала отечественная литература… Но в нем – едва ли не больше художественной силы и жизненной правды, чем во всех произведениях российской словесности на кавказскую тему…

И еще: судьба Грибоедова, ставшего “грузом 200”, трагична в своей мрачной повторяющейся матричности. Не все из корифеев русской поэзии нашли такую “романтическую” смерть (тем более – на Кавказе), но почти у всех у них судьба сворачивала, говоря пушкинскими словами, к “бездны мрачной на краю” – от роковых дуэлей Пушкина и Лермонтова до феномена “расстрелянной поэзии” 30-х гг. ХХ века. А кто не погибал от пули – произносил хрестоматийное “Карету мне, карету!), становился “чужим среди своих”, повторял судьбу Чацкого…