18 сентября 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

Я – ВАГОННЫЙ…


Не стало Михаила Светина. Ушел из жизни прекрасный актер, подаривший нам целый неповторимый мир добрых и насмешливых образов… Этот артист не входил в “созвездие корифеев”, его имя не произносилось “с придыханием” – как имена многих его современников и коллег. Извечная, чисто театральная несправедливость – запоминаются исполнители образов героев или злодеев, а комики всегда немного остаются на втором плане. Точно по известной песне Аллы Пугачевой про Арлекино: “А мною заполняют перерыв”… Но при этом – именно “клоуны” подчас несут своим искусством нечто наиважнейшее, расставляют самые главные “смысловые акценты”. Своего рода эффект Иванушки-дурачка или Ходжи Насреддина… Сейчас, когда Михаила Семеновича уже нет с нами – этот момент осознается особенно отчетливо…

Жизнь артиста – в чем-то стандартна для “советской эпохи”, и одновременно – показательна для понимания внутреннего драматизма, изначально присущего самой артистической профессии. Настоящее имя актера – Михаил Соломонович Гольцман: родившийся в 1930 году в Киеве в семье экс-“буржуев”, будущий мастер принадлежал к той самой великой “генерации еврейских интеллигентов”, которые фактически и создали сам феномен “культуры советского периода”. Даже такая деталь биографии – типична: юный Михаил первоначально учился в Киевском музыкальном училище (по классу гобоя) и некоторое время преподавал музыку в средней школе. Еврейский мальчик и музыкальное образование (хотя бы для себя) – это уже хрестоматия… Потом – обретение своего истинного театрального дарования; работа в драматических театрах Камышина, Кемерово, Петропавловска, Иркутска, Пензы, Петрозаводска… Именно тогда Михаилу Соломоновичу Гольцману пришлось стать Михаилом Семеновичем Светиным (в качестве основы псевдонима послужило имя его дочери Светланы): в интервью журналу “Интервью” (вот такая тавтология!) артист сказал, что “свою настоящую фамилию ему пришлось сменить в процессе трудовой деятельности в кино и театре по не зависящим от него причинам”. Причины известны – официальный позднесоветский антисемитизм: с “сионистской” фамилией о карьере на сцене или экране (да и любой публичной) нечего было и думать… Тогда подобные “не зависящие от него причины” вынуждали людей искусства массово менять “выходные данные”: так Лифшиц становился Володиным (знаменитый отечественный драматург), а Гинзбург превращался в Галича (речь, естественно, идет о прославленном барде)… Пока же в 1964 году Светин стал артистом Киевского театра музыкальной комедии (этот момент очень сильно пригодится ему в последующей кинематографической карьере), а в 1970 году в его судьбе грядут перемены – артист перебирается в Ленинград, поступает в труппу Малого драматического театра. Теперь город на Неве станет его пристанищем до самого рокового дня 23 августа 2015 года, до смертельного инсульта, пережить который Михаилу Семеновичу было не суждено… А с 1980 года артист бессменно – на подмостках Санкт-Петербургского академического театра комедии им. Н. П. Акимова: теперь и навсегда актер входит в историю искусства как непревзойденный мэтр комического. Очень поздний “прорыв на Олимп”, уже в сорокалетнем возрасте – но с каким блестящим эстетическим результатом! Теперь Светин реализует свои недюжинные потенции на сцене “имперской столицы” – и каждый спектакль с его участием ставится событием: “Двенадцатая ночь” В. Шекспира, “Брак поневоле” Ж.-Б. Мольера, “Свадьба Кречинского” А. Сухово-Кобылина, “Дон Педро” С. Носова, “Тень” Е. Шварца, “Трудные люди” Й. Бар-Йосефа… Но главное – с момента “ленинградской прописки” актера начинается его блистательная жизнь в кинематографе. 122 фильма, в которых Михаил Светин сыграл большие и малые роли (плюс – озвучивание мультфильмов) – целый мир, без которого уже невозможно представить себе отечественное и мировое кино…

У каждого экранного комика – свой неповторимый имидж, свое амплуа, свое понимание и реализация комического начала. Эраст Гарин, Игорь Ильинский, Фаина Раневская, Георгий Вицин, Юрий Никулин, Фернандель, Тото, Бурвиль, Луи де Фюнес, Альберто Сорди, Уилл Смит, Джеки Чан – каждый из них решал эту эстетическую задачу по-своему… У Михаила Светина также есть свой “градус преломления”, и его можно охарактеризовать как “доброта через эксцентрику”.

В самом деле: все персонажи Светина, даже отрицательные (такие, например, как осведомитель в “Вольном ветре” или заведующий дворцом культуры в “Любить по-русски – 3”) – это очень человечные и внутренне симпатичные персонажи. Коронным же приемом Светина является создание образов “маленьких людей”, со множеством мелких причуд и недостатков – но не утерявших самого главного в себе, сохранивших “все лучшее человека” (традиция, восходящая к русской классической литературе Золотого века!). Играя почти исключительно “роли второго плана” (это амплуа в кино станет для артиста генеральным), Свечин мастерски реализовывает именно этот образный потенциал, неизменно оставаясь как бы “за кадром” – но создавая такой “контрапункт”, без которого невозможно представить себе звучание всей экранной “партитуры”. Эпиграфом практически ко всем его ролям можно поставить слова Макара Девушкина из “Бедных людей” Достоевского: “Но ведь я человек… сердцем и душой я – человек”.

Любой “свечинский” образ – это маленькая психологическая зарисовка. Вот инженер Брунс в захаровской экранизации “Двенадцати стульев”. Артист играет не воинствующего мещанина, каким выведен этот персонаж у Ильфа и Петрова, а просто “нормального человека” с милым эпикурейским отношением к жизни. И его классическое “Мусик, готов гусик?” – не вызывает саркастического смеха: ну хочет человек спокойно и обеспеченно жить, хорошо кушать (у него уже слюнки текут от вожделенного “гусика”) – а тут свалился ему на голову проклятый отец Федор со своими стульями… И эксцентричный граф Вильгельм фон Эгенберг из “Сильвы” – не традиционный напыщенный аристократический индюк, а титулованный обыватель (в хорошем смысле слова), эпикуреец и “человек принципа”: ему бы жить в своем привычном мирке, так нет – надо было сыну влюбиться в певичку, да еще и собственная жена оказалась экс-звездой кафе-шантана, застрелиться можно… Или начальник станции из “Безымянной звезды” – замученный жизнью маленького румынского провинциального городка, забытого Богом: здесь всеобщее состояние – скука, здесь главное развлечение – встречать проходящие мимо (в иную жизнь!) поезда; вся жизнь – чередование “семья – служба” и “служба – семья”, дома ждет ревнивая жена-мегера… И когда на вверенном ему вокзале объявляется “залетная жар-птица”, сбежавшая от любовника столичная капризная барышня – начальника станции охватывает настоящий ужас: единственная мысль – вдруг супруга увидит, приревнует, устроит скандал (да и время уже позднее, нужны ему эти лишние хлопоты?). Ощущение чуда – не для него, и это уже – смех сквозь слезы…

А главный, эмблемный персонаж Свечина, своего рода иероглиф всего его творчества – маленький колдун Фома Остапович Брыль из знаменитых “Чародеев” режиссера К. Бромберга (по сценарию братьев Стругацких). Незаметный и комичный, чисто “советский” сотрудник НИИ, оказывающийся на деле магом и волшебником, и даже своего рода славянским божком (ну прямо “Альтист Данилов” В. Орлова!). Помните знаменитый диалог Свечина и А. Абдулова из фильма: “Ты кто? – Я? Вагонный. – Кто??? – Ну, знаете, есть лешие, домовые, водяные, а я – вагонный”. И этот “вагонный” – становится добрым гением влюбленных, помогающим им преодолеть все преграды и соединиться в любви. И именно в уста свечинского персонажа вложены слова песни, содержащей философию ленты: “Спать пора. Утро раннее ночи мудрее. Все тревоги свои отложи до утра. Если веришь в добро – может, мир станет добрым скорее. Спать пора, спать пора”…