18 сентября 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“Я ИЗДАМ НОВЫЙ ЗАКОН ПРИРОДЫ!”


Как говорил Наполеон, от великого до смешного – один шаг. Вот и сегодня, на фоне самых разных (“великих и ужасных”) вестей, “приходящих с полей” нашей необъятной Родины, попалось одно, способное вогнать ум в ступор и заткнуть за пояс всех Петросянов и Задорновых, вместе взятых. Очень смешно – хотя, если присмотреться, смеяться почему-то не хочется…

А произошло вот что. Институт русского языка имени В. В. Виноградова РАН принял решение исключить использование лексической единицы “х…й” в современном русском языке. Как рассказала ведущий научный сотрудник Института, академик Наталия Вавилова, на сегодняшний день морфема “х…й” в русском языке с точки зрения лингвистики является “словом-паразитом”. То есть, употребляется без связи с контекстом и зачастую машинально. “Такая единица языка, как “х…й” в разговорной речи, как правило, несет не смысловую нагрузку, а эмоционально-экспрессивную, – пояснила академик. – Надобность в употреблении данной номинативной единицы в современном русском языке не наблюдается. Для выражения эмоций существует немалое количество эвфемизмов. Для обозначения мужского полового органа также наличествует своя терминология, варьирующаяся в зависимости от диалекта”. Специалист добавила, что в приложении к указу об изъятии морфемы из словооборота будут перечислены слова и фразы, рекомендованные к употреблению взамен устаревшего “х…й”. “Хочу уточнить, что мы изымаем из словообращения морфему, устраняем парадигму – отметила лингвист. – То есть, говоря по-русски, отменяем не только само слово “х…й”, но и все однокоренные слова, как то “ох…енно”, “х…ево”, “них…я себе”.

Не знаю, как вам, дорогие читатели – но, по-моему, это как раз тот случай, когда, прочитав, так и хочется воскликнуть: “Вот ни х…я себе!”… В самом деле: как господа академики представляют себе все это? “Отменили” словечко – и его сразу все взяли и перестали употреблять? После примерно 500 лет бытования на Руси Святой? И ученые мужи сами в это верят? Тогда на память уже приходит сказка С. Маршака “12 месяцев”: там, кто читал, юная королева решила заполучить весенние подснежники на Новый год. Когда ее придворный учитель заикнулся что-то насчет “закона природы” – взбалмошная коронованная девчонка изрекла: “Я издам новый закон природы!”. И повелела объявить всем жителям королевства: “Растет в лесу подснежник, а не метель метет. И тот из вас мятежник, кто скажет – не цветет”. Впрочем, в конце концов, результатом этого “волюнтаризма” по отношению к законам природы для королевы стала цепь захватывающих и весьма поучительных приключений…

В этой забавной истории есть две стороны. Одна – сама возможность (или невозможность) таким образом регламентировать язык. Вторая – природа и культурный генезис столь популярной ныне в России “запретительной методики”.

…Любой язык – система живая, подвижная и открытая (то есть, по законам синергетики, постоянно подпитывающаяся информацией извне). В любом языке, с разной степенью интенсивности, происходят процессы обновления: часть слов переходит в разряд архаизмов (устаревает и выходит из употребления), формируются неологизмы (новообразованные слова), в литературный язык идет приток варваризмов (иностранных слов) и диалектизмов (слов, пришедших из диалектов). Параллельно литературному языку существуют жаргоны, арго, пиджины, сленги, просторечия и, наконец, вульгаризмы (ругательства): они также находятся с социально общепринятой литературной формой в сложных подвижных взаимоотношениях. Никакой статики в этих процессах не наблюдается – наоборот: периоды “неторопливого” лингвистического обновления сменяется “героическими” периодами, когда словесная трансформация языка идет в ускоренном режиме. Примеры для России – петровская эпоха, романтизм, Серебряный век, 1917 год, “оттепель”, “перестройка” и реформы 90-х. Никакими директивными мерами эти процессы остановить или “повернуть” невозможно по определению. Создавать социально-этикетные нормы – можно: именно согласно последним те или иные слова и идиомы приобретают четкую ситуативную “прописку” (хотя и тут бывают “сбои”: так, многие русские императоры чихали на этикет и виртуозно использовали матерную лексику в совершенно неподобающих местах!). Но волюнтаристские запретительные меры в этой области – чистая маниловщина.

Это в полной мере относится и к обсценной лексике. В современном русском языке, как известно, три матерных слова: два имени существительных и один глагол (плюс – несколько более “мягких” по статусу слов типа “блядь” и “мудак”). И бесчисленные производные от них. Интересно, что все эти три слова в эпоху первых Романовых (до Петра включительно) матерными не считались! Кстати, вопреки общепринятому взгляду, они не имеют никакого отношения к “татаро-монгольскому игу”… С другой стороны, в русском языке эпохи петровских реформ существовали и иные, исчезнувшие ныне табуированные морфемы – такие, как “секель” (обозначение интимной детали женской анатомии) или “муде” (мужские тестикулы): оба этих слова обильно употребляются в эротической литературе тех лет. Первое словцо вышло из употребления примерно к эпохе Пушкина, второе продержалось дольше – едва ли не последним образцом его применения является сатирические стихотворение графа А. К. Толстого “Бунт в Ватикане”. Во всяком случае – русская табуированная лексика пережила множество эпох, неоднократно трансформировалась в смысловом отношении, испытала невероятные “биографические” кульбиты (например, немцы в 1941 году буквально в первые же дни войны мгновенно оценили огромный “энергетический” потенциал русского мата и использовали его весьма широко). Переживет она и нынешнюю гротескную бюрократическую инициативу.

Теперь – о запретах. Они – вечный искус человечества, но чаще всего желание “не пущать” возникает в обществах с высокой степенью несвободы. Так, Павел I запрещал к употреблению слово “конституция”. Николай I – слово “Белоруссия” (!), при Николае II под негласным запретом было употребление слова “Польша” (в кадетских корпусах за его использование можно было провалиться на экзамене!). Примерно так же, как в позднесоветскую эпоху под аналогичным негласным запретом находилось слово “еврей”… В Третьем рейхе имела место целая компания по искоренению “импортных” слов и замене их на “патриотичные”: так, “телефон” стал “дальноговорителем” (Fernsprecher). Нечто подобное было и при Сталине в последние 7-8 лет его правления (во время “компании против космополитов”): здесь “под раздачу” попали почему-то спортивные термины – “голкипер” превратился во “вратаря”… Совсем интересно, что у истоков этих процессов в СССР стоял Ленин: он в 1920 году (нашел время!) ратовал за замену слова “дефекты” на “недостатки” или “недочеты”… Но для Ильича это – заурядная норма: он в том же 1920-м вообще заявил, что в “Совдепии” не будет работать… закон стоимости! (Последний, естественно, работал – результатом этого стало рождение советской мафии). С таким же успехом пламенный Ильич мог отменить в СССР закон всемирного тяготения как “западный” и “буржуазный”… Кстати, я встречал упертых “патриотов”, которые на полном серьезе декларировали непригодность для России законов формальной логики – потому что их изобрели “на Западе” (конкретно, в Древней Греции)…

А закончить хочется на смешном. Во время Крымской войны поручик Лев Толстой (тот самый) решил отучить своих солдат от мата и предложил им: “Как захотите материться – говорите “ешкин кот, ерфиндер пуп”. Вскоре он подслушал солдатский разговор: “Вот у нас командир, граф Толстой – матерщинник, каких во всей армии нет! Мы все в мать посылаем, а он – в кота!”. Так-то вот…