19 апреля 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“К ЧЕМУ СТАДАМ ДАРЫ СВОБОДЫ…”


“Слышите, людие, и внемлите…”. Есть такая строчка в “Житии протопопа Аввакума”, и ее хочется сегодня поставить “в авангарде”. Почему – читатель поймет, когда прочтет следующую информацию, которую сделал достоянием общественности артист Станислав Садальский: “Высоцкий больше не нужен! Минобразования и науки РФ вычеркнуло его из списка книг, рекомендованных для внеклассного чтения. Не нужной оказалась поэзия Ахмадулиной, Вознесенского и Окуджавы. Неугодными писателями – Куприн и Лесков, Довлатов и Солженицын. Из перечня убрали “Медного всадника” Пушкина, “Даму с собачкой” и “Человека в футляре” Чехова, “Петербургские повести” Гоголя, “Витязя в тигровой шкуре” Шота Руставели”.

Эту информацию можно дополнить следующим образом. По данным NEWSru, министерство образования и науки РФ разослало в регионы и опубликовало на своем сайте список из 100 книг, рекомендованных к прочтению российским школьникам (окончательный вариант датирован 2013 годом). Помимо проверенной временем классики, детям предстоит изучать мемуары генерала А. Деникина, “Три речи” православного философа Ивана Ильина, “От Руси к России” евразийца Льва Гумилева, “Император Александр III” историка-монархиста Александра Боханова, а также романы В. Пикуля и “Наша древняя столица” Н. Кончаловской. Из классиков, помимо упомянутых С. Садальским, вычеркнуты еще Андрей Белый и Н. Заболоцкий.

Можно смело констатировать: перед нами – настоящий, хорошо организованный демарш против культуры и свободы. Почему против культуры – понятно: любая подобная акция размывает и без того полуразрушенный культурный фундамент, на котором педагогика пытается (все более безуспешно) воспитывать подрастающее поколение в уважении и преемственности к вечным общечеловеческим ценностям… А вот почему мы имеем в данном случае акцию против свободы – для этого нужно внимательно посмотреть “список Садальского” под углом формирующейся в современной России идеологической платформы. И тогда все происшедшее ляжет в совершенно определенную систему, как патрон в обойму.

…Лесков называл себя “еретиком” – в связи с собственной нонконформистской позицией в творчестве. В своих произведениях писатель пророческим взглядом “духовидца” прозревал страшные бездны народного подсознания, живущие там демонические страсти. Кроме того, Лесков в ряде сочинений подверг язвительной критике нравы духовенства (“Соборяне”, “Очарованный странник”). В условиях нарастающего сегодня в России “державнического патриотизма” и клерикального фундаментализма – ничего объяснять не надо: Лесков – неугоден.

…Куприн с присущим его творческой манере суровым реализмом осмыслял и описывал социальные конфликты современной ему России (эпохи “святого” Николая II), не испугавшись самых “больных” тем – таких, как проституция (“Яма”), разложение армии (“Поединок”), эксплуатация наемного труда (“Молох”), темнота и предрассудки народа (“Олеся”), еврейские погромы (“Гамбринус”). Это же – подрыв “традиционных ценностей” и “духовных скреп”! Да еще критика эпохи правления императора, которого сейчас пытаются представить ангелом во плоти и примером для всяческого подражания…

…“Медный всадник” Пушкина – одно из самых сложных и “зашифрованных” сочинений во всем пушкинском наследии, и тоже очень “опасное” для педалируемой сегодня системы ценностей. Прежде всего – в ракурсе трактовки образа Петра (и шире – монархии, и даже – любой государственной власти). Поэма начинается знаменитым величественным панегириком Петру и Петербургу – но затем с образом царя-реформатора происходит знаменательная и страшная метаморфоза. Во второй части поэмы, посвященной катастрофическому наводнению 1824 года, Петр выступает как чудовищный монстр, как демоническая сущность, почти как выходец из преисподней (за основу сюжета взята популярная тогда городская легенда, согласно которой в глухую ненастную ночь Медный всадник съезжает с пьедестала и насмерть топчет одиноких прохожих). Совсем интересно, что сам Пушкин, предваряя издание поэмы, написал (возможно, слегка мистифицируя читателя): “Происшествие, описанное в сей повести, основано на истине”. Что имел в виду поэт – историю наводнения или версии про “ожившего” Петра?.. Кроме того, смысловым центром произведения становится антитеза “государственного” (Петр) и “частного” (Евгений) – а на чьей стороне читательские симпатии, ясно при первом прочтении. Медный всадник назван “горделивым истуканом”, на него возлагается вина за несчастья Евгения и гибель его невесты – и это ему герой, грозя кулаком, бросает: “Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!..”. Пусть это бунт краткий и непоследовательный (Евгений, восстав на императора, тут же бежит от него) – но это именно бунт, и именно против исполина власти. Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

…Казалось бы, нет ничего крамольного в “Петербургских повестях” Гоголя. Но… как говорила героиня Любови Орловой – “Не торопитесь с выводами!”. С этих повестей (наряду с пушкинскими “Маленькими трагедиями” и “Повестями Белкина”) начинается “экзистенциалистская” тенденция в русской литературе – из которой впоследствии вырастет Достоевский. Тенденция “нелинейного” восприятия мира и человека; образная сфера, в которой бытие предстает “не по Эвклиду”, а “по Лобачевскому”. Для нынешних идеологических церберов (особенно клерикальных) – это все почти эквивалентно “еретическому умствованию”…

А чеховские повести? Да тут все на поверхности: “Дама с собачкой” – супружеская измена, “Человек в футляре” – насмешка над доведенным до абсурда традиционализмом. Да это же вообще бунт!

С “Витязем в тигровой шкуре” – тоже все “просто, как мычание”: Шота Руставели – грузин. Больше ничего и не надо! Был же у меня случай в практике, когда на научной конференции в одном из государственных вузов Урала декан филфака (!) с сарказмом именовал великого философа Мераба Мамардашвили “человеком с грузинской фамилией” (!!!)…

И уж совсем не стоит распространяться насчет Довлатова, Солженицына, Ахмадуллиной, Вознесенского и Окуджавы. Все они – родом из “хрущевской оттепели”, из эпохи десталинизации и “глотка свободы”. Нынешнему охранительному истэблишменту ненавистно здесь все: и пафос ниспровержения сталинизма (вот почему исчез и “сидевший” Заболоцкий!), и приоритет личностного начала, и (прежде всего) сам феномен свободы. Ведь это в современной России слово “либерал” стало ругательством, а “пастыри” проповедуют концепт, согласно которому “свобода противоречит исконным ценностям русского народа”…

И уж совсем показательно “членство” в этой группе Высоцкого. Тут уже можно просто говорить о том, что “все возвращается на круги своя”: отношение советских властей к великому барду есть уже абсолютная хрестоматия. Одного этого факта было бы достаточно для того, чтобы поставить диагноз: “рецидив недолеченного злокачественного тоталитаризма”.

А вот в числе “рекомендованных” – “знакомые все лица”: Ильин – адепт диктатуры и неистовый враг демократии, Гумилев – антизападник и антисемит (его книга “От Руси к России” – едва ли не самая слабая в гумилевском наследии), позиция А. Боханова вообще не требует комментариев… В этом же ряду – и “патриотическая” проза Пикуля (кстати, весьма сомнительная в эстетическом отношении), и особенно “опус” Н. Кончаловской. Последний даже в советские годы вызывал справедливые нарекания – и к чисто художественному уровню (называя вещи своими именами – крайне слабому), и к весьма вольному обращению с историческими фактами. Зато все ну о-очень патриотично (да еще в чисто советском духе – с незатейливым продавливанием идей классовой борьбы и неприязни к “недругам России”).

А в “сухом остатке” – хочется встать и процитировать строки Пушкина, самые жестокие и горькие во всем его творчестве:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды –

Ярмо с гремушками да бич.