23 марта 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

МАСТЕР


10 марта в России тихо и незамечено прошла скорбная “круглая” дата – 75-летие со дня смерти Михаила Афанасьевича Булгакова. День, когда Мастер обрел покой… Этот день в нашей стране, говоря поэтическими словами О. Мандельштама, “проворонили” до такой степени, что это выглядит уже вызывающе. Не только не состоялось каких-либо “официальных” мероприятий – но даже ТВ на “дату” не прореагировало практически никак. Ни один телепроект не “потеснился”, ни на каких каналах не сделали самого элементарного – не поставили в эфир хотя бы какие-то экранизации… Как это понимать? России Булгаков не нужен? Или у нас сегодня есть дела поважнее, чем почтить память одного из самых знаменитых своих сынов? Происшедшее становится еще более сюрреалистическим, если вспомнить, что Булгаков во всем мире не просто невероятно популярен: он стал одним из самых значимых художественных символов России. В литературной сфере эти лавры с ним делят только Толстой, Достоевский и Чехов… Не случайно в ФРГ в этот день в ряде печатных изданий дню смерти гения были посвящены публикации величиной в целую страницу (какой укор всем нам!)…

…Булгаков действительно – фигура в нашей культуре уникальная, поразительная, с невероятно “литературной” биографией и совершенно особым путем художника. Родился в одной цивилизации, стал свидетелем ее гибели – и состоялся как творец уже в совсем другой цивилизации (причем глубоко чуждой и даже враждебной ему!). Причем Булгаков, в отличие от многих корифеев Серебряного века (также заставших и отразивших в своем творчестве “гибель Атлантиды”), не был просто сторонним наблюдателем разверзающейся катастрофы – он с оружием в руках участвовал в происходящем, в рядах Белого движения (был офицером Вооруженных сил Юга России, служил на кавказском участке противостояния белых с националистической Горской республикой). И, как никто из писателей того времени, запечатлел поистине античную трагедию гибели последних защитников императорской России… Потом жил в “Совдепии”, всем своим существом ощущая свою несовместимость с ней – и не желая расставаться с отчизной. Он прекрасно понимал, что, говоря словами белогвардейского офицера Кривошеина (сына сподвижника П. Столыпина), “единственным воспоминанием о той России в этой жизни остается снег” – но, когда Сталин (явно издеваясь) предложил ему уехать в эмиграцию, Булгаков ответил: “Я много думал, может ли русский писатель жить вне родины... И мне кажется, не может”. Он сам выбрал свою Голгофу – и фактически погубил свою земную жизнь для будущей жизни вечной. В своих бессмертных творениях, в которых – как в магическом кристалле – отразились все трагедии и фантазмы того времени.

Его отношения со Сталиным – это потрясающий документ на вечную тему “Поэт и царь”. Матрицу своего предстоящего крестного пути взаимоотношений с “владыкой” писатель почувствовал заранее – и описал в “Собачьем сердце”: образ всесильного Петра Александровича во многом списан с будущего “Хозяина” (в 20-е гг. многие советские “боссы” любили поиграть в великодушных покровителей творцам – и для многих это реально создало кратковременную “крышу”, продлило возможность относительно свободно жить и творить). Парадоксально, но Сталин в 30-е гг. действительно проявлял по отношению к Булгакову то, что Б. Пастернак убийственно точно назвал “ублюдочным милосердием”: давил как художника, запрещал постановки и публикации произведения (самая мучительная казнь для художника!), играл с гением, как кошка с мышкой (именно так определяли эти странные отношения современники), оставлял без средств к существованию, загонял писателя в безумие и преждевременную смерть – и в то же время не давал “добро” на прямую расправу (вполне возможную в те годы), не разрешал своре недругов писателя уничтожить его. А желающих совершить это – было множество: все швондеры, берлиозы, латунские и лавровичи, впоследствии объявившиеся на страницах сочинений Булгакова – были угрожающе реальны, и у них был беспредельный набор средств казни своего ненавистника, от изощренной травли до вульгарного доноса… Своего рода художественной “томограммой” писателя на эту ситуацию стали “Жизнь господина де Мольера” и “Кабала святош”: в них Булгаков совершает своеобразный акт “ретроспективной исповеди” (автобиографическое через призму жизни другого гения). И, читая эти поразительные художественные свидетельства, задаешь себе вопрос: что же, все-таки, страшнее – преследования “святош” или снисходительно-карающая “барская любовь” Государя?..

Но самое поразительное – эстетика булгаковского наследия. Даже в “эмансипированном” ХХ веке редко можно встретить литератора, который бы до такой степени смог совместить в своем творчестве два совершенно разных художественных стиля. С одной стороны, Булгаков – наследник великой русской литературной традиции психологического реализма; линии, известной по наследию Толстого и Тургенева, Чехова и Бунина. И Булгаков полнокровно проявил себя в данном эстетическом русле – в “Белой гвардии”, “Днях Турбиных”, “Театральном романе”… Но одновременно – и уже с самых первых “опусов” (например, с “Морфия” и “Дьяволиады”) – Булгаков заявляет о себе как мэтр эстетики “магического реализма” (восходящей к Гоголю), как литературный Колумб целой вселенной, которая во 2-й половине ХХ века станет едва ли не определяющей в мировой литературе. Эта эстетика, сплавляющая повседневное с фантастическим (и через этот сплав вскрывающая глубинные экзистенциальные пласты жизни), была в отечественной литературе присуща не только Булгакову (достаточно вспомнить такие шедевры, как “У” Вс. Иванова, “Мы” Е. Замятина и особенно творчество А. Платонова), но именно у Булгакова “магический реализм” вырастает в законченную художественную систему, в методику творческого конструирования антимира. Даже в тех творениях Мастера, где вроде бы выдерживается реалистический подход, на деле правит бал совсем иное: так, генерал Хлудов (“Бег”) имел реального прототипа – легендарного Я. Слащева-Крымского; и в то же время Хлудов – персонаж из “параллельной вселенной”, из мира “треснувших недр России, откуда вышли доисторические создания” (фраза из белогвардейской публицистики). И “Зойкина квартира” – одновременно и история о реальном борделе, и фантасмагория невозможного “построссийского” мира: чего стоит только сосуществование обломков эпохи декаданса с китайскими деклассированными гангстерами; чего стоят и имена героев, когда управдом зовется “Аллилуйя”, а китаец-убийца – “Херувимка”… Отсюда – путь к вершинным творениям писателя в “магической” эстетике: к “Багровому острову”, “Роковым яйцам”, “Собачьему сердцу” и, конечно, к “Мастеру и Маргарите”. Последний шедевр – энциклопедия и библия постмодерна, его вообще нельзя читать без культурной сопричастности, без огромной внутренней работы по подключению к гигантским пластам мировой культуры (вот почему сплошь и рядом он проходит мимо современного российского читателя!). Здесь все – в “двойном” и “тройном” измерении: сочетание реального и ирреального (почти все персонажи романа имели прототипов: Мастер – это, естественно, сам Булгаков; в Иване Бездомном легко узнается Демьян Бедный, последняя супруга писателя воплотилась в образах Маргариты и… Бегемота!), концептуальная “ремейковость” (в “Мастере и Маргарите” используются тексты трех литературных феноменов – Библии, “Фауста” И. Гёте и древнеримского плутовского романа), постоянные аллюзии к образам и сюжетам мировой культуры (даже в именах героев: Берлиоз, Стравинский, Римский – в подтексте “Корсаков”, и. т. д.). Целые поколения гениев впоследствии будут черпать из этого “волшебного источника”: в числе тех, кто будет развивать именно такой “булгаковский” метод – Габриэль Гарсия Маркес и Мигель Карлос Онетти, Гюнтер Грасс и Милан Кундера, Жозе Сарамагу и Хуан Гойтисоло, Милорад Павич и Александр Зиновьев, Лео Перуц и Рей Брэдбери, Салман Рушди и Карлос Кастанеда… Вся эта необъятная ойкумена – истинный монумент Мастеру.