28 декабря 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“НАД СТРАНОЙ МОЕЙ РОДНОЙ – ВСТАЛА СМЕРТЬ…”


110 лет тому назад прогремела революция 1905 года. 110 лет тому назад наша страна “перешла красную черту” – ибо, слегка перефразируя Столыпина, именно в 1905 году начались те самые “великие потрясения”, которые ниспровергли “Великую Россию” и навсегда изменили русскую историю… Не было таких уголков Российской империи, которых не коснулся бы тот катастрофический революционный вихрь; и Урал не составил исключение. Об этом напоминает нам название главной площади Екатеринбурга; об этом напоминает диорама в Перми, повествующая о баррикадных боях в Мотовилихе. Кстати, не все знают, что первый в России Совет рабочих депутатов в 1905 году возник не в Иванове (как прописано в любом учебнике), а как раз на Урале – в Алапаевске. Он возник в марте (на два месяца раньше ивановского); председателем был большевик Е. Соловьев, секретарем – эсер Г. Ветлугин. Начавшись как стачком, Совет быстро обрел черты альтернативного органа власти – и в таком качестве функционировал до 12 мая, когда в город были введены войска и арестованы члены Совета…

Любое историческое событие имеет два ракурса – ретроспективный (интересный только ученым) и актуализированный: нам, естественно, интересен второй. Конечно, по горькой иронии великого российского историка В. Ключевского, “история никогда ничему не учит, а только сурово наказывает за незнание”. Но в этом и заключается актуальность прошедших событий – увидеть в них “магический кристалл” сегодняшнего дня. История же первой русской революции в этом отношении – поразительно поучительна: здесь имеется, как минимум, четыре урока для нас, ныне живущих.

Прежде всего. Россия эпохи Серебряного века совершала поразительный экономический и социокультурный прорыв, неслыханный и беспрецедентный во всей нашей истории. Но именно этот момент порождал, говоря словами крупнейшего современного немецкого социального философа Ульриха Бека, феномен “общества риска”. Тогдашние риски общеизвестны: аграрный вопрос (необходимость радикально трансформировать отношения крестьян и помещиков, проблема малоземелья в европейской части страны), болезненные противоречия между рабочими и работодателями (вытекавшие из “дикого” характера тогдашнего российского капитализма), охватившие всю империю национально-освободительные движения (с разной степенью радикализации, с разлетом стремлений от автономии до независимости); наконец – общедемократическое движение городского населения, неприятие последним архаических форм политической жизни, требование демократии, политических прав и свобод. Трагедия Николая II и тогдашней политической верхушки империи в том, что они не услышали “ритмов времени”; император и его окружение не только пребывало в “блаженном неведении” относительно нарастающих “рисков”, но при первом столкновении с ними отреагировало в коронном российском стиле – “тащить и не пущать” (события 9 января, а позднее Ленский расстрел – что называется, “классика жанра”). Более того: когда революция буквально вырвала у императора Манифест 17 октября (и вся страна зашлась в ликовании) – последний государь не услышал “подсказку истории”, не выполнил завет древнего китайского мудреца Лао-цзы: мудрый познает “путь” (движение, эволюцию, тенденцию) и никогда не пытается “плыть против течения”, а напротив – возглавляет это течение. Как результат – возможность мирного “эволюционного” позитивного развития была упущена, а революционная альтернатива стала явью и вдобавок приобрела все более усиливающийся экстремальный характер…

Затем. Идеология правления последних Романовых угрожающе напоминала сегодняшний официальный тренд – “стабильность”. Причем “стабильность” ценой отказа от развития, от назревшей насущности модернизации. “Он подморозит гниль, но расти при нем ничего не будет” – так говорили о Победоносцеве, духовном наставнике Николая II. Впоследствии, при Брежневе, такую политику назовут – “застой”. Но ядовитость ситуации в том, что теория систем гласит: застой, то есть остановка развития – невозможна. В жизни систем (в том числе и социальных) есть только два возможных вектора – прогрессивное развитие, усложнение системы (“набухание разумом”, по В. Вернадскому) или упрощение и распад этой самой системы (по-научному – энтропия): третьего не дано. И любой правитель, провозгласивший “стабильность” – фактически выбирает энтропию: исключений из этого правила нет. Так и Николай II, выбирая “милую сердцу старину” – и тем самым становясь против не только революции, но и реформ Витте - Столыпина, против того самого колоссального экономического и культурного рывка начала века – сам того не осмысляя, выбирал распад. Он и не замедлил наступить – в 1917 году, когда взошли посеянные 12 лет назад “зубья дракона”…

Еще крайне важный момент. Не следует забывать, что непосредственным толчком к катастрофическому вектору развития событий послужил внешнеполитический фактор. “Для предотвращения революции нам нужна небольшая победоносная война” – так изрек статс-секретарь Александр Безобразов, глава так называемой “безобразовской клики”, главный адепт агрессивной политики России на Дальнем Востоке. (Здесь самое важное – это бесподобное “нам”: собственные своекорыстные интересы члены клики явно смешивали с национальными интересами России!). “Небольшая победоносная война” – это, как известно, русско-японская, со всеми вытекающими отсюда историческими последствиями… Эффект получился “с точностью до наоборот”: вместо профилактики революции та война сыграла роль катализатора последней. И урок не пошел впрок: спустя девять лет, в 1914 году империя вновь наступила на те же грабли – с тысячекратно большим катастрофическим результатом, запрограммировав собственную гибель…

И наконец. Революция 1905 года со всей неприглядностью показала угрожающий момент, не предсказанный никем не только во властных структурах, но и в интеллектуальной среде – психологическую готовность широких масс населения страны к насилию, к потенции гражданской войны (причем в самых варварских ее формах). “Никто не знал русского мужика: его считали “народом-богоносцем”, а он обернулся насильником” – в таком духе выскажется позднее И. Бунин; выскажется уже в “окаянные дни”, когда “поидоша брат на брата”. Но ведь обстановка братоубийства – полностью кристаллизировалась уже в 1905-1907 годах, когда в стране уже началась самая настоящая гражданская война (пока еще географически дискретная и “региональная”). Ситуация, когда жители одной страны без особых духовных терзаний стреляют друг в друга – была явью и в Севастополе (во время восстания лейтенанта Шмидта), и в финском Свеаборге, и в пермской Мотовилихе, и на Транссибирской магистрали, и на Кавказе (одна армяно-азербайджанская резня 1905 года чего стоит!), и на декабрьских московских баррикадах: там вообще было побоище, “неслыханное со времен пожара 1812 года” (из прессы тех лет). Кстати, название нашей площади 1905 года связано именно с таким событием – когда осенью того памятного года здесь произошло столкновение черносотенцев с левым митингом: обе стороны применили оружие, пролилась немалая кровь… И еще – формой братоубийственной войны в те дни стал тотальный массовый терроризм: только тогда “шахиды” кричали не “Аллах акбар!”, а “Долой самодержавие”… И ответом был столыпинский террор, за который его творца восхваляют современные авторы-государственники (начиная с Солженицына) – забывая о том, что жертвами “столыпинских галстуков” стало несколько тысяч человек (самое большое количество казненных за всю историю династии Романовых, за что Николай и получил прозвище “Кровавый”), из которых далеко не все имели отношение к террористам… И именно печально знаменитые полевые суды (“тройки!”) Столыпина создали прецедент бессудных расправ, тем самым сделав возможными позднейшие подвалы ЧК… Трагический символ – именно в 1905 году поэт Андрей Белый написал страшные строки: “Над страной моей родной встала смерть”…