16 октября 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

НЕМНОГО ПОКРУЖИЛ В ТАНЦЕ…


Сегодняшние размышления вызваны происшествием, о котором можно сказать словами Грибоедова: “В той комнате незначащая встреча”. На днях по ТВ транслировался очередной выпуск шоу “Танцы”, и тут произошло неожиданное (причем в прямом эфире). На сцену влетел (иначе не скажешь) депутат питерского Заксобрания Виталий Миронов (не путать с Милоновым!); все подумали, что он участник – но не тут-то было! Депутат заявил, что “вышел не танцевать”, и произнес целый спич, где заявил о том, что поднимет вопрос о запрете шоу – поскольку там “занимаются развратными танцами” (в качестве примера фигурировал злополучный тверк). Надо отдать должное ведущим: они “перевели стрелки на юмор”и мягко выпроводили Миронова со сцены… Даже если 50% этой эскапады списать на привычное для наших думцев желание “пропиариться” (куда же без этого!), все равно остается главное и основное: “устами законодателя глаголет истина” (вернее – предрассудок). И надо сказать, что сей инцидент – не случайность, а проявление вполне ощутимой и нарастающей тенденции. Вспоминаю гротескный факт: когда в моем родном Гуманитарном университете открыли факультет современного танца, в околоклерикальных кругах модным стали разговоры типа “там создали прибежище разврата, там учат западным (ну естественно!) аморальным танцам”… Итак, озвучена концепция о наличии в танцевальном искусстве сексуального начала как чего-то вредоносного (и о необходимости бороться с этим). И это требует внесения культурологической ясности.

…Есть непреложная истина, известная любому исследователю: танец как искусство, помимо чисто эстетического содержания, несет в себе мощное коммуникативное и даже семиотическое (знаково-языковое) начало. Можно даже так сказать: танец есть определенный текст – вполне по парадоксальной максиме знаменитого французского философа ХХ века Жака Деррида: “Внетекстовых реальностей не существует”. И содержание этих хореографических “текстов” включено в совершенно определенный социокультурный контекст. Общеизвестно, что, например, классическая хореография Индии, Китая, Индокитая и Японии – это сложнейшее искусство передачи не просто информации, но целых сложно организованных сюжетов (даже философских), где каждое движение – это своего рода иероглиф, означающий не только что-то вариабельное, но совершенно конкретное понятие или идиому. Если зрители понимают эту знаковую систему – они “читают” танец, как книгу. Но эта ситуация – отнюдь не только достояние культур Южной и Восточной Азии: данная ситуация присуща любому танцу как факту искусства.

Есть танцы (в разных культурах мира), несущие в себе абсолютно конкретную социально-информационную нагрузку. Таковы, например, военные пляски – известные со времен глубокой первобытности. Норвежские спрингары, “танцы с прыжками” – и сегодня популярны в самой северной стране Европы – сохраняя военно-танцевальные традиции викингов. В наши дни эта традиция дошла до нас в культуре фламенко: не случайно поэт Н. Заболоцкий называл “Болеро” М. Равеля “священным танцем боя”. Причем хореография фламенко трансформировала древнее искусство боевого танца в сложный “ритуал выяснения отношений”: танцующие визуализируют драматические переживания вражды, ревности, соперничества… Советую всем под этим углом посмотреть потрясающий фильм Карлоса Сауры “Кармен”: там агрессивный массовый “танец каблуков” (сапатеадо) не только доводит “контакт” до точки кипения, но и разряжает созданное напряжение… К слову, в Испании и Португалии есть даже традиция… похоронного танца (сарабанда)! А свадебные танцевальные ритуалы у всех народов мира натурально “разыгрывают” целый “ролевой спектакль”, диктуемый поведенческими традициями данного народа применительно к факту соединения мужчины и женщины…

И тут мы подходим к самому интересному. Едва ли не важнейшей символической сферой танца является как раз эротика! Подчеркиваю – не применительно к каким-то общеизвестным “экстремальным” образцам (типа восточного “танца живота”, аргентинского танго или того же тверка), а в целом, феноменально! Более того: танец чуть ли в 90 случаях из 100 и реализовывал символическую возможность предельно откровенного “знакового разговора” Его и Ее на интимную тему – заменяя вербальные (словесные) знаки визуальными. Приведу несколько известных примеров.

Знаете ли вы, что вальс – после его возникновения в Европе на рубеже XVIII и XIX веков – пытались запретить как “аморальный”? Все дело в том, что этот популярнейший на планете лирический танец исполняется в так называемой “интимной дистанции” (менее 50 сантиметров между партнерами) с тактильным контактом. Мужчина берет женщину за талию, взгляд глаза в глаза; близость такая, что танцующие ощущают дыхание друг друга – да это же натуральное “порно”, почище злополучного тверка! А “старомодный” менуэт! Обязательным его финалом был низкий взаимный поклон танцующей пары – а дамы в то время носили сногсшибательные глубокие декольте, такова была мода (в эпоху “галантного века” женские костюмы вообще носили демонстративно эротический облик). Теперь представьте себе это финальный реверанс и… впору сказать словами Жерара Филипа из фильма “Фанфан-Тюльпан”, при виде бюста Джины Лоллобриджиды: “Вся долина как на ладони!”. Вот ради этого самого момента сей игривый танец и танцевали… Не верите? Пересмотрите “Анжелику – маркизу ангелов”! И, кстати, это практиковалось далеко не только на Западе: скажем, на русской крестьянской свадьбе финальный женский танец был не то что эротическим, а демонстративно непристойным – и традиция это предписывала! А уж массовая цыганская женская сексуальная хореография из картины “Табор уходит в небо” – это уже хрестоматия.

Вообще мировой кинематограф дает нам в этом отношении картину исчерпывающую – особенно показательны здесь польские фильмы (роль эстетизированной эротики в польской культуре – хорошо известна). Вот шедевр авторского кино – лента Анджея Вайды “Пепел”. Беата Тышкевич и Даниэль Ольбрыхский танцуют лансье (танец предельно стилизованный, придворный, в ходе него мужчина и женщина время от времени сближаются в хореографических па) – и между ними нарастает колоссальное эротическое напряжение. И короткие реплики: “Ты все такой же! – А я и сейчас готов наброситься на тебя! – На нас смотрят! – Удели мне полчаса! – Ты потом сюда не вернешься? – Я же ухожу на войну; может быть, меня убьют! – Иди в ту комнату”. А затем – исступленная интимная сцена, самая поразительная за всю историю западного кино… Или исторический сериал Ежи Гоффмана “Огнем и мечом”. Шляхтич Скшетуский и девушка Елена танцуют азартный танец, он кружит ее с нарастающей скоростью, она глядит ему прямо в глаза, ее косы “обнимают” его шею – и вот уже они почти в поцелуе, на ее лице – экстатическое выражение… Кстати, в одноименном романе Г. Сенкевича (по которому поставлен фильм) казацкий полковник Богун укоряет Елену: “Он только немного покружил тебя в танце – и ты уже принадлежишь ему!”. В самую десятку: тот танец и был их объяснением…

Впрочем, эротическая функция танца может визуализироваться и “от противного”, создавая обратный эффект. Так, в картине британского режиссера Джона Гиллермина “Смерть на Ниле” (по рассказу Агаты Кристи) писательница Саломея Оттерборн в исполнении блистательной Анжелы Лэндсбери с увлечением танцует знаменитое страстное танго “Ревность”. Комический эффект – в том, что героиня, мягко говоря, не молода; и ее “африканская страсть” приводит окружающих в шоковое состояние… Так или иначе, бороться с “интимным элементом” в танце – это на уровне самоощущения известного люмпенского героя песни Высоцкого “Письмо из Москвы в деревню”: “Был в балете – мужики девок лапают. Девки все, на подбор – в белых тапочках”…