9 декабря 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“НЕПОРУШЕННОЙ ПАМЯТЬЮ ТИХОГО ДОНА…”


Помните гениальную песню Игоря Талькова о “бывшем подъесауле”? Она заканчивается следующими пронзительными строками: “А затон все хранит в глубине ордена, и вросли в берега золотые погоны: на года, на века, на все времена – непорушенной памятью Тихого Дона”. Это – о казачьей цивилизации, “унесенной ветром” Гражданской войны и большевистского геноцида. И это – о новом сериале режиссера Сергея Урсуляка “Тихий Дон”, снятого по мотивам бессмертного шолоховского романа.

Поразительно и в то же время абсолютно предсказуемо: все отзывы о сериале (который только что был показан по каналу “Россия 1”) отличаются завидным единодушием – в плане полного и агрессивного неприятия ленты. Поразительно – потому что негативные отклики “посыпались”, даже не дожидаясь окончания трансляции; предсказуемо – потому что сразу начались вполне ожидаемые сравнения с культовой картиной С. Герасимова. Именно с ней: о многострадальном сериале С. Бондарчука, что показательно, никто и не вспомнил… Такая реакция – трафаретна: далеко не впервые в истории художественной культуры у зрителей и читателей еще до знакомства с произведением искусства возникает “установка отторжения”, если на тот же сюжет кто-то ранее создал другое произведение. Вообще любая установка восприятия на что-то “заранее ожидаемое” способна отвергнуть увиденное просто по принципу “несовпадения ожидаемого увиденному”: по этой схеме испытал фиаско своей “Чайки” А. Чехов… Тем более отрадно констатировать: негативные прогнозы не оправдались, перед нами – художественное явление, отмеченное большой талантливостью и мощным зарядом восприятия.

“За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время” – с такой формулировкой автору гениального романа-эпопеи была присуждена Нобелевская премия по литературе. Пусть это звучит высокопарно, но как раз в таких выражениях можно охарактеризовать увиденное. Плюс – несколько моментов, выгодно отличающих нынешнюю кинематографическую “реинкарнацию” “Тихого Дона” от предыдущих. Даже если оставить в стороне чисто технические моменты (например, высокое качество визуала, которого просто физически не могло быть у герасимовского фильма – он же снимался на советской пленке!), остаются содержательные характеристики. Лента Герасимова (гениальная, без вопросов!) – очень “советская” по образности и трактовке сюжетных коллизий, иначе в те годы и быть не могло: это привело к тому, что в картине многие острые моменты романа остались “за кадром”. И еще – приглушенной оказалась вся эротическая линия литературного первоисточника, составляющая едва ли не самую оригинальную (и “эксклюзивную” для литературы СССР) часть семантики всей эпопеи. Тоже предсказуемо – ведь “в Советском Союзе секса нет”… Что касается трагической по своим мытарствам ленты С. Бондарчука (тоже весьма эстетически интересной и не заслуживающей снисходительного отношения!), то она была, что называется, обречена на неудачу – в силу откровенной клочковатости материала (“я его слепила из того, что было”) и вытекающей отсюда фрагментарности показа романных перипетий. Да и актерский состав “подкачал”: если Алена Бондарчук (Наталья), Ирина Скобцева (Ильинична) или Фарид Мюррей Абрахам (Пантелей) вели свои образы мощно и уверенно, то Руперт Эверетт (Григорий) и Дельфин Форрест (Аксинья) явно “не дотягивали до планки”…

Самая сильная сторона сериала С. Урсуляка – молодость экранных героев. Ведь, положа руку на сердце, все актеры, снимавшиеся у Герасимова – в первую очередь, П. Глебов и Э. Быстрицкая – были много старше своих образов: выходило что-то в стиле “оперной стилистики”, когда 13-летнюю пушкинскую Татьяну в опере Чайковского традиционно исполняет зрелая матрона… При таком положении дел немного странным смотрятся раскаленные добела человеческие и сексуальные страсти и конфликты между шолоховскими героями… Здесь – не то: молодые актеры Григорий Ткачук (Григорий), Полина Чернышова (Аксинья), дочь режиссера Дарья Урсуляк (Наталья), Никита Ефремов (Митька Коршунов), Анастасия Веденская (Дарья), Артур Иванов (Петр) и Александр Яценко (Мишка Кошевой) сумели создать редкий в таких случаях “консенсус” покоряющей молодой эмоциональности и завидного профессионализма. В результате – характерный для романа сплав трагизма личных отношений героев с трагизмом огромного исторического разлома передан с впечатляющим результатом.

Фильм, как анонсировали его авторы, поставлен “по мотивам”. Этот момент – самый спорный: из сюжетики выпали некоторые биографические моменты героев (например, не попавшая ни в одну экранизацию сцена изнасилования Аксиньи собственным отцом – принципиально важная для понимания дальнейших психологических метаний героини, ее судорожного “сканирования” между Григорием, Степаном и Листинским), ряд сюжетных линий изменен по отношению к первоисточнику (скажем, обстоятельства смерти Пантелея). Совсем выпали из показа образы большевиков Бунчука, Штокмана и Анны Погудко. Спору нет, Штокман и Бунчук – самые одиозные персонажи романа: первый – холодный адепт террора, второй и сам собственноручно сеет террор… Впрочем, в предыдущих экранизациях “волюнтаризма” было не меньше, и интерпретаторы имеют на это право.

Самое интересное – это трактовка разворачивающейся на наших глазах исторической трагедии: она существенно отличается и от герасимовской, и от бондарчуковской. Для Герасимова правда – на стороне красных, для Бондарчука – на стороне белых, Урсуляк же поворачивает концепцию в иную плоскость: в братоубийственной войне правых нет, и социальные роли палачей и жертв могут с легкостью меняться местами. Даже самые отвратительные персонажи типа Кошевого (красного палача) и Митьки (белого палача) – не одномерны: и тот, и другой “сорвались с нарезки”, потеряв родных и близких – как и убивающий собаку Мелеховых безымянный красноармеец, переживший гибель семьи и “подвинувшийся” на мести. Все они – нравственные калеки (причем каждый это понимает!), и одновременно каждому из них нет прощения: и Мишке, расстреливающему Петра и деда Гришаку; и Митьке, изрубившему мать Кошевого; и Подтелкову, собственноручно кромсающему шашкой пленных, а затем исступленно проклинающему своих убийц на виселице… Это касается и личных аспектов: так, Аксинья здесь – и жертва невозможного семейного насилия, и насильница по отношению к Наталье… Кульминации этот момент наступает в образе Григория: для него нравственным переломом становится сцена убийства молоденького австрийского солдата – герой Г. Ткачука рубит его с лицом, в котором в тот момент нет ничего человеческого… И именно призрак того “австрияка” возникнет перед глазами Григория в сцене кровавого боя с красными матросами: Григорий, убивая их одного за другим, видит лицо того зарубленного мальчишки – и валится на землю с криком: “Убейте меня, смерти предайте!”. В фильме Григорий – единственный, кто удерживается от всеконечного озверения: в этом – причина его тяжелейших нравственных переживаний, но это – и его человеческая победа…

И еще – поразительный (и не имевший аналогов ни у Шолохова, ни у предыдущих интерпретаторов) финал. Григорий виртуально возвращается в родные места – молодой, в казачьей форме, с полным “георгиевским бантом” – а его в белых одеждах встречают все родные и близкие (уже мертвые): мать, отец, дед Гришака, Аксинья, Наталья, умершая дочка, Петр, Дарья, даже собачка… И вновь перед ним – тот молоденький австриец, и он протягивает Григорию косу (не оружие, а орудие мирного труда!), и Григорий начинает исступленно косить жито… Это – смысловой итог увиденного: нас возвращают к первоначальному созидательному смыслу бытия, к извечной прекрасной мечте о покое и счастье – мечте, безжалостно растоптанной немыслимыми катастрофами свихнувшегося века…