6 ноября 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ПЕРВЫЙ НОБЕЛЕВСКИЙ ЛАУРЕАТ РОССИИ


Литературная и читающая Россия отмечает знаменательный юбилей: 145 лет назад родился Иван Алексеевич Бунин. Первый Нобелевский лауреат русской литературы.

У этого человека была совершенно особая судьба – и как у личности, и как у художника. Можно даже сказать, что Бунин как творец в российском контексте – уникален. При всей своей как бы бросающейся в глаза “традиционности” – он стоит в отечественной словесности как одинокая вершина, “не вписывающаяся в контекст” и (на первый взгляд) не “оставившая школы”. Единственная аналогия в русской культуре – композитор Сергей Рахманинов, занимающий точно такую же нишу в русской музыке и очень похожий на Бунина по многим деталям биографической канвы (эту ассоциацию искусствоведы проводили неоднократно). И еще одна обща черта: и писатель, и композитор – едва ли не ярчайшие фигуры в художественной культуре России начала ХХ века и в контексте Русского Зарубежья.

Даже по происхождению Бунин – фигура символичная. Он – выходец из старинной среднедворянской семьи – это как раз та среда, которая (после известных “жалованных грамот” Екатерины) дала России наибольшее количество художественных гениев. Далекие предки Буниных – выходцы из Золотой Орды (опять аналогия с Рахманиновым!): это тоже – весьма типичная черта в биографии многих корифеев русской творческой интеллигенции: татарских предков имели Гоголь, Аксаков, Тургенев, Достоевский, Чаадаев, Булгаков, Гаршин, Куприн, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Танеев, Бердяев, Алябьев… Наконец, Бунин – уроженец Центральной России: родился в Воронеже, детство провел в Орловской губернии (тургеневские и лесковские места, а где-то рядом, на Тамбовщине – Ивановка Рахманинова!)… Это – та самая благословенная российская “глубинка”, которая уже столько раз вскармливала гениев…

Самое интересное и показательное – это взаимоотношения Бунина с культурой Серебряного века. Это как раз “его” время: хронологически творчество будущего “первого литературного Нобеля России” полностью укладывается в рамки расцвета “русского Ренессанса”, да и в личностном плане Бунин оказывается в окружении совершенно репрезентативных фигур – он был знаком и поддерживал дружеские отношения с Миррой Лохвицкой, К. Бальмонтом, В. Брусовым, А. Куприным. Но… Общеизвестна предельная и демонстративная дистанцированность Бунина по отношению ко всем доминировавшим тогда литературным течениям – символизму, акмеизму, футуризму, формирующемуся постмодерну (виднейшими представителями которого впоследствии станут В. Набоков и М. Булгаков). “Пусть хоть весь мир хвалит все эти “измы” – не приемлю, и все тут!”: в этой резкой констатации – весь Бунин с присущей ему эстетической и человеческой категоричностью. Он был настолько отстранен от любых художественных и иных “тусовок” (существование которых было своеобразным “логотипом” Серебряного века), что впоследствии знаменитый искусствовед и поэт Виктор Сергеевич Рутминский определил место Бунина в контексте эпохи как “поэта вне группировок” – здесь самым близким аналогом будет только Марина Цветаева, тоже принципиальный и последовательный “волк-одиночка” российской поэзии. Идеалом Бунина была эстетика русского литературного Золотого века – не случайно писатель столько лет состоял в эпистолярном и личностном общении с Чеховым, “последним из могикан” отечественной словесности XIX века. Совсем показательно, что в 1933 году Нобелевскую премию Бунину вручили с выразительной формулировкой: “За строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы”.

Но при этом было бы грандиозной ошибкой сделать вывод о “консерватизме” и “традиционализме” Бунина. При всем своем демонстративном пиетите к великим эстетическим нормам ушедшего века – Бунин в своем творчестве являет себя новатором не меньшим, чем все те, кого он отвергал с такой страстностью. Его новаторство – в тематике и самой философии его поэзии и прозы. Казалось бы, большинство “сквозных” тем в творчестве Бунина – знакомые по предыдущему периоду истории русского искусства: оскудение “дворянских гнезд” (“Антоновские яблоки”), гибельное забвение нравственных основ жизни (“ Господин из Сан-Франциско”), восходящая к Гоголю проблема “маленького человека” (“Сны Чанга”). Но жестокий ХХ век привносит в бунинское творчество и иные, незнакомые его предшественникам мотивы – жестокая и поистине звериная суть русской деревни (“Деревня”, “Суходол”), экзистенциальный трагизм и хрупкость человеческого существования (“Митина любовь”, “Легкое дыхание”), ностальгия по прекрасной “Руси уходящей” (“Жизнь Арсеньева”). Главный же, поистине сбивающий с ног “тематический прорыв” Бунина – трактовка темы любви. Любви как “главной фундаментальной ценности мира” (говоря словами современного тибетского философа Цокни Ринпоче), как истинного Эроса, составляющего основы смысла жизни человека. И еще – тема эта трактуется Буниным в стилистике предельно откровенной, неслыханной ранее в русской литературе: фактически Бунина (наряду с Набоковым) можно считать первооткрывателем эротической сферы в российской литературной традиции. Общеизвестно, что православие – самая аскетическая разновидность христианства – традиционно блокировало данную тематику: поэтому, за исключением поэтов фривольного XVIII века (и, частично – Пушкина), эротика никогда не была у отечественных мэтров в чести. Скорее наоборот: не случайно в свое время критика съязвила в адрес Тургенева – “В его романах все развивается по трафарету: он любил ее, она любила его, она готова была ему принадлежать, но он оробел” (и у Чехова, в общем – та же картина). Бунинская трактовка любовной темы – это предельно откровенный разговор обо всех аспектах отношений мужчины и женщины, не исключая и физического. Даже чисто стилистически проза Бунина в этом отношении была сенсацией: вот примеры, демонстрирующие тот почти шокирующий переворот, который писатель произвел в данном отношении. “Под сарафаном у нее была только сорочка. Она нежно, едва касаясь, целовала его в края губ. Он, с помутившейся головой, кинул ее на корму. Она исступленно обняла его... Полежав в изнеможении, она приподнялась и с улыбкой счастливой усталости и еще не утихшей боли сказала…” (“Руся”); “Он, с трудом переводя дыхание, потянулся к ее полураскрытым губам и двинул ее к дивану. Она, нахмурясь, закачала головой, шепча: “Нет, нет, нельзя, лежа мы ничего не увидим и не услышим...” – и с потускневшими глазами медленно раздвинула ноги...” (“Антигона”); “Они долго лежали так, грудь с грудью, целуясь с такой крепостью, что больно было зубам” (“Таня”). Причем все – в рамках высокой эстетики, никакой “клубнички”…

Примечательно, что и большевизм Бунин страстно ненавидел именно за “оскопление жизни”: “Есть в них что-то скопческое” – говорил мэтр о большевистских лидерах и даже называл их “кастратами”. Вообще и здесь Бунин выделялся из общей массы корифеев Серебряного века: редко кто давал столь убийственные в своей диагностичности характеристики адептам красного тоталитаризма. В своем знаменитом манифесте “Миссия Русской эмиграции” (1924 г.) Бунин так охарактеризовал Ленина: “Планетарный злодей, осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, равенству и братству… выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру в разгар своей деятельности нечто чудовищное, он разорил величайшую в мире страну и убил миллионы людей”. Не случайно в сталинском СССР с такой звериной ненавистью преследовали память о Бунине: общеизвестен эпизод, когда Варлам Шаламов на Колыме получил второй срок за квалификацию Бунина как “великого русского писателя”. И тем более симптоматично, что одним из парадоксальных проявлений хрущевской “оттепели” стало возвращение стране творчества Бунина (пусть частичное): этот “идеологический бастион” пал в числе первых…