18 сентября 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ПРОДОВОЛЬСТВЕННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ КАК ИДЕФИКС


“Я думал, что умру от старости. Но когда Россия, кормившая всю Европу хлебом, стала закупать зерно, я понял, что умру от смеха”. Это выражение приписывают Уинстону Черчиллю… Действительно, вопрос “продовольственной безопасности” – постоянная константа на протяжении всей российской и особенно советской истории. Именно поэтому – тема “продовольственной безопасности” стала одной из самых “популярных” на страницах “Уральского рабочего”: на протяжении всей истории газеты за советский период, начиная прямо с первых дней 1917 года и кончая нашими днями – она выступает своеобразным “рефреном”. Летят года, сменяются правители и эпохи, а архивные материалы с неотвратимостью наступления дня и ночи доносят одну и ту же цитату: “Накорми свой народ, государь!”.

И вот что при этом бросается в глаза. С одной стороны, тема продовольственного обеспечения (вернее, сбоев в системе этого обеспечения) – натуральный идефикс власти (добросовестно резонируемый на страницах уральского печатного органа). С другой – поражают абсолютно негодные (экономически) и провальные рецепты решения этой “неизлечимой” проблемы. Законченный сюрреализм: на протяжении нескольких десятилетий ХХ века огромная страна постоянно решает совершенно элементарную (для нормальной экономики) задачу – и все время ищет способ “забивать микроскопом гвозди” (выражение из сочинений А. Н. Толстого), изобретать неспособные к езде велосипеды… Только в каждый конкретный хронологический отрезок эта “увлекательная игра” приобретает специфические оттенки.

Вот номера первых революционных лет. Сами названия статей говорят за себя: “Запрещение самостоятельных заготовок продовольствия” (03.03.1918), “Распределение мяса и муки через кооператив” (04.04.1918), “Обмен между промышленностью и земледелием” (15.05.1918). Безудержная апология “коллективности”, мания директивного “распределительства”, запретительный зуд насчет любого проявления экономической самостоятельности… И тут же – типичная для большевиков аврально-военизированное восприятие происходящего (“На продовольственном фронте” – 10.10.1920), и перекладывание собственных провалов на полумифическую “Антанту” (“Всемирный голод или всемирная революция” – 29.09.1918). Читаешь эти кричащие материалы – и понимаешь, почему во всех областях России, куда во время Гражданской войны приходили красные, буквально мгновенно начинался смертный голод…

Чуть-чуть “пролетарские мозги” просветляются в эпоху НЭП, когда жизнь заставила – на страну обрушился неслыханный со времен Смутного времени чудовищный голод, до людоедства и трупоедства. Об этом на страницах “УР”, естественно, не прочтешь – хотя некоторые отголоски этого апокалиптического бедствия все же просачиваются (статьи “На помощь голодающим” от 01.08.1921 и “Голод усиливается” от 25.04.1922). Появляются некие “рыночные” мотивы: таковы материалы “Наша торговля с заграницей”, “Организация товарообмена” (14.04.1921), “Хлебный заем на Урале” (16.06.1922). Но большевистская натура дает знать о себе и тут – в статьях типа “Пролетарское земледелие” (06.06.1923).

А в сталинскую эпоху “все встает на свои мечта”. Директивная стихия правит бал (“Коллегия НКторга СССР постановила повысить розничные цены на хлеб” – 08.08.1928). О Голодоморе как результате коллективизации (столь же рукотворном, как и в 1921 году) – ни слова: эпоха относительной свободы кончилась. Зато – разгул вульгарно-социологических построений (“Неустанно выкорчевывать буржуазные тенденции в зерносовхозах” – 07.01.1933), бессмысленные призывы (“Лицом к району и селу” – 17.07.1930), перекладывание ответственности на “Америку” (статья в том же номере “Правительство САСШ призывает фермеров сокращать посевы”). Возникает тенденция “давать слово” высоким “официальным лицам”, особ популярная на страницах “УР” в годы войны – тогда помещаются пространные речи Калинина (03.03.1942) и, что особо показательно, одиозного академика Трофима Лысенко (08.08.1942). Естественно, военные выпуски переполнены “военными” призывами решать продовольственную проблему по-военному (“План хлебозаготовок – нерушимый закон!” от 29.08.1944). И, конечно, наивно ждать от публикаций газеты (и любого советского печатного органа) информации о той грандиозной позитивной роли, которую сыграли американские продовольственные поставки по ленд-лизу…

Хрущевскую эпоху можно узнать “по походочке”: достаточно посмотреть статьи “Вот она, королева полей” (о печально знаменитой кукурузе, 15.08.1958) или “О мерах по увеличению добычи рыбы” (05.06.1961). О страшном продовольственном кризисе, результате непродуманных мероприятиях Никиты Сергеича на селе – молчание… Брежневская же эпоха тоже верна себе: с одной стороны – официальный “бодрячок” со специфической для этого времени лексикой (“Уральское нечерноземье” – 13.05.1982). С другой – шила в мешке не утаишь, тотальный дефицит уже не скроешь (о нем, естественно, материалов тоже нет); и вот в номере от 25.05.1982 появляется знаменитая брежневская Продовольственная программа (с легендарным слоганом “Экономика должна быть экономной”). Этот потрясающий документ – свидетельство бессилия и конвульсии власти перед надвигающейся продовольственной катастрофой… А вот и “перестройка”, и последовавшие за ней хаотической реформы 90-х. И рождающийся в муках уродливый “постсоветский рынок” кричит о своем появлении в заголовках типа “Арендные буренки”, “Крестьянин имеет право” (16.16.1989), “Колбаска что надо” (12.07.1991), “Рыночные напасти” (16.06.1994). А в наши дни мы “играем в старые игры” – обсуждаем очередной “сюр” в виде невозможных концептов “импортозамещения” и “уничтожения санкционной продукции” (сентябрьские статьи 2015 года “Золотые апельсины”, “Еда вне закона”, “Сдержать не удается”)…