6 ноября 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

СЛОВА ЛЮБВИ И ТЕПЛА


“Слова любви и тепла”: есть стихотворение с таким названием у поэтессы-футуристки Серебряного века Елены Гуро. Но это же название вполне применимо и к книге Риммы Михайловны Копытковой “Далеко-далеко, за лесом высоким”, изданной в Екатеринбурге в 2010 году.

Книга эта – в трудном жанре стихов для детей. Детская литература вообще – область сложнейшая (при кажущейся простоте и даже некоей “примитивности”): здесь требуется поистине “высший пилотаж” качества, ибо юные читатели чувствуют фальшь, как никакая иная аудитория. Здесь надо работать или “играя трудностями свысока” (как однажды выразился великий скрипач Давид Ойстрах), или никак. Можно смело утверждать: именно такой уровень “квалитета” достигнут в доброй и сердечной книжке Риммы Копытковой.

Прекрасно написал о книге и ее авторе поэт Николай Мережников, лауреат литературных премий имени П. Бажова и имени Людмилы Татьяничевой: “Я как бы воочию вижу, как вы листаете книжицу Риммы Копытковой и улыбаетесь: сами стихи к этому располагают. Стоит вспомнить стихи Корнея Чуковского или Агнии Барто, как на лице появляется улыбка. Стихи Риммы Михайловны обладают теми же самыми качествами… Поэтому не будет ничего удивительного в том, что и вам, как мне когда-то, запомнятся строки из ее сборника. Например, стихотворение про Артемку, который так долго плакал, что у него даже и сандалики промокли. И вот как оригинально завершается этот сюжет: “Хвост мелькнул, и нет котенка – рассмеялся наш Артемка. Перестал он слезы лить, стал сандалики сушить”. Подобные ситуации, требующие быстрого, даже стремительного разрешения, вообще характерны для сборника. Так что скучных минут от встречи со стихами и сказками Риммы Копытковой у вас не будет”.

Здесь подмечено, пожалуй, самое главное, что составляет содержание книги – эвристичность детского сознания, состояние ежемоментного открытия мира, с которым юный человек входит в этот мир. Что-то в духе процесса, блестяще обрисованной в повести Джека Лондона “Белый клык”: юное существо (у Лондона – волчонок, но психика последнего – явно человечья) “выходит в мир” и каждое мгновение открывает для себя что-то новое. Вот это полезно для жизни, вот это – совсем даже наоборот, а вот к этому лучше вообще не приближаться… Для сборника Риммы Копытковой такая ситуация – базовая: в каждой стихотворной “новелле” ее герои заново открывают для себя максиму Сократа – “Я знаю только то, что я ничего не знаю”.

Вот мальчик Гриша вместе с котом смотрит книжку, где нарисована мышь – и далее происходит следующее: “Васька книжку лапой цапнул. Книжка – на пол. Как он удивился: мышку не поймал! Гришка рассердился – Ты б читать учился. Знал тогда бы – мышку художник рисовал”. Вот маленький человек плюхнулся в лужу – и делает неожиданное открытие: его взрослый папа (только собиравшийся отшлепать юного “неслуха”) тоже падает в лужу, и “вместе с ним растрепами мы домой притопали”. Вот девочка не послушала бабушку и полизала сосульку (как конфетку) – а теперь лежит с больным горлом и делает очередное открытие: “красивая сосулька, прозрачная сосулька – какая ты плохая!”. Или вот еще такой “подвиг” юной “хозяюшки”: “Мне сказала мама: “Люда – вымой, доченька, посуду”. Я, конечно, постаралась – но… посуды не осталось. Собрала я все осколки – ставить нечего на полки”. Наконец, дошколенок решил нарисовать портрет сестренки ко грядущему дню ее рождения – и у него слова не расходятся с делом: “Только сам, как в страшной сказке, был я весь испачкан в краске. И спросил меня мой дед: “Ты мой внук – или портрет?”

Кроме того, в стихах Р. Копытковой правит бал стихия словесного каламбура – того самого бьющего без промаха комического приема лингвистики, который торжествовал в юмористической литературе на протяжении столетий и который всегда благодатно воспринимается в самом нежном читательском возрасте. Вот примеры россыпи каламбуров “от Копытковой”: “Но дома вместо Мишки, мартышки, пупса Гришки и прочих карапузов – он сам уселся в кузов”, “В речке Мила платье мыла – мыла, как могла. На дощечке терла мылом – так старалася, что порвалось платье. Мила – напугалася”, “Лесная опушка, кривая избушка; жила в той избушке седая старушка. Была у старушки подружка-лягушка; держала лягушку старушка в кадушке”, “По углам нас собирали, из-под лавки доставали – и не лень? Говорили: мы поладим, напечем сейчас оладий – вот такая дребедень”.

Не менее интересна и вторая часть сборника – сказки. Они знаменательны и литературной формой изложения (проза в них перемежается стихами), и своеобразным модусом содержания (как бы бессюжетность, набор почти случайных историй из серии “Бабушка и внучек” – но в этой бессюжетности вырисовывается определенная жизненная философия), а ближе к финалу – даже появлением серьезных “недетских” мотивов (например, воспоминание деда об умершей бабке). Кроме того, для искушенного литературоведа здесь есть поле и для обнаружения изощренных аллюзий – например, в истории про деда и рыжего таракана можно обнаружить прозрачную отсылку к… стихам капитана Лебядкина “Таракан попал в стакан” из “Бесов” Достоевского…

А теперь – о самом неожиданном: о финальной самопрезентации автора. Вот что сообщает сама Римма Михайловна своим читателям: “Жила-была маленькая девочка. Звали ее Римма, а фамилия ее была Бакланова. Жила она в большом и очень красивом городе Ленинграде. Она любила играть в куклы, гулять и качаться на качелях; а еще она очень любила стихи и сказки. Девочка еще не умела читать и писать, но уже пыталась сочинять маленькие стихи и сказки, и просила маму и папу их записывать. Она мечтала, что, когда вырастет – напишет книгу… Но однажды случилось страшное – началась война. На город стали с самолетов сбрасывать бомбы. Горели и рушились дома. Не стало воды, тепла, и почти нечего стало есть, потому что город был в окружении врага. Из продуктов дети получали только всего лишь один маленький черный кусочек хлеба. И зимой, в холодной комнате, голодая и обессиленная девочка с трудом, но все-таки доставала из шкафика любимые книги и, закутавшись в одеяло, перелистывала их и рассматривала картинки…”

Да, детство писательницы, как кровоточащей раной, было разрезано блокадой. Она оставила в сознании юной тогда Риммы ужасные воспоминания: “Помню, как первый раз налетели немецкие самолеты и начали сбрасывать бомбы. Мы в это время жили на улице Стачек (буквально пару километров от линии фронта – Д.С.). Помню, как загорелся наш дом. Мама успела только схватить документы, семейный альбом и нас с сестрой – а я прижала к себе свою куклу; и никогда потом не оставляла ее дома, когда мы бежали в бомбоубежище… Помню, как многие копали окопы, и средин них наша мама: она всегда брала нас собой. Но однажды налетели немецкие самолеты. Над нами близко пролетел самолет – и я видела, как из кабины выглядывало улыбающееся лицо человека (скорее – не человека), и дуло строчившего по людям пулемета. Потом многие копавшие окопы люди и многие дети остались неподвижно на земле…”. И еще Римма Михайловна вспоминает, как за баранкой одной из “полуторок”, на которой вывозили через “дорогу жизни” чудом выживших ленинградских детей, сидел уралец – Сергей Семенович Кирпичников из Белоярского района. “Мы, тоже уже скелетики, обтянутые кожей, выезжали из Ленинграда через Ладожское озеро. Может быть, нас везли именно на его машине?”. Сергей Семенович дошел до Берлина, был контужен, и впоследствии семьи Баклановых и Кирпичниковых нашли друг друга, дружили и переписывались долгие годы… Вот из какого, отнюдь не веселого прошлого – выкристаллизовались те самые “слова любви и тепла”, которыми одарила сегодня Римма Михайловна своих маленьких читателей, едва входящих в жизнь…