13 февраля 2015 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

СМЫСЛ И НАЗНАЧЕНИЕ РОССИИ


В нынешний год, объявленный в РФ Годом литературы – естественно, хочется говорить о литературе. А в контексте сегодняшнего внешнеполитического безумия – вести речь об общечеловеческих аспектах, связанных с литературой. Просто потому, что есть максима, которую завещал носителям культуры великий гуманист и мыслитель Ренессанса доктор Эразм Роттердамский: когда народы и государства враждуют, интеллектуалы и художники обязаны “наводить мосты любви и понимания” между враждующими странами и поверх фронтов противостояния. Только так, и не иначе.

В поля нашего зрения – интересный ракурс рассмотрения: как феномен русской литературы воспринимался за рубежом, и какие персоналии классической отечественной словесности получили наибольший читательский и духовный резонанс “за границей”. Этот момент для российского интеллектуального дискурса – достаточно экзотичен: мы традиционно предпочитаем воспринимать мир “изнутри” собственного “магического кристалла” – и довольно болезненно реагируем на образцы собственных трактовок “загадочной русской души”, которые демонстрирует, к примеру, западный театр и кино (вспомним крайне агрессивную реакцию на “Анну Каренину” Джо Райта и Тома Шеппарда). А включить именно такой ракурс восприятия, как представляется, необходимо: все-таки высшая цель культуры – единение людей…

…Русская литература – явление, в общем, достаточно позднее. Хотя древнерусская литература просуществовала порядка 700 лет (с Крещения Руси до петровских реформ) и дала целый ряд настоящих шедевров (от “Слова о полку Игоревом” до “Жития” протопопа Аввакума), хотя рожденная петровскими начинаниями новая российская словесность XVIII века изобилует славными страницами (поэзия Кантемира, Ломоносова и Державина, “Недоросль” Д. Фонвизина, “Душенька” И. Богдановича, повести Н. Карамзина) – все же Золотым веком русской литературы по праву считается XIX век (а рубеж XIX и XX веков, как известно – это Серебряный век). Этот сравнительно поздний, но зато похожий на вертикальный взлет ракеты старт осмыслял в своих трудах замечательный русский философ Георгий Федотов – и восклицал: “Если бы Россия, скажем, погибла в огне наполеоновских войн и не успела реализовать себя в слове – мир никогда не узнал бы, чего он лишился!”.

Вполне логично, что и сопредельный мир узнал о феномене классической русской литературы сравнительно поздно – где-то ближе ко 2-й половине XIX столетия. Этому была и еще одна причина: русская литература эпохи своего блистательного старта (то, что потом назовут “пушкинской эпохой”) в значительной степени жила в притяжении двух внешне взаимоисключающих тенденций – национального самоутверждения (свойство всех молодых литератур) и пафоса прорыва к общечеловеческому (применительно к реалиям того времени это означало “к общеевропейскому”). Иначе говоря, в сочинениях классиков русской словесности данной эпохи и тематически, и стилистически было очень много черт, типичных для современной им европейской литературы. Это особенно заметно у Пушкина: многие его произведения сегодня назвали бы “ремейками” (“Сказка о мертвой царевне” – римейк из Шарля Перро, “Сказка о рыбаке и рыбке” – ремейк из братьев Гримм, “Гавриилиада” навеяна антирелигиозными трактатами Поля Гольбаха, и. т. д.). Аналогично – у Крылова: практически все его басни являют собой вольный пересказ сюжетов басен Эзопа, Федра и Лафонтена. Да и многие стихотворные шедевры мэтров российской поэзии являются вольными переводами: так, у Лермонтова “Горные вершины” – перевод из Гете, “На севере диком стоит одиноко” – перевод из Гейне (а “Памятник” Пушкина, как известно – это Гораций!). В результате европейские читатели, знакомясь с сочинениями наших корифеев, сразу же обнаруживали именно “свое, родное” – не улавливая национального своеобразия (тем более, что адекватная передача на иной язык именно поэзии – процесс бесконечно трудный, чреватый тяжелыми эстетическим неудачами: переводчик гения должен быть отчасти конгениален ему!). Так, знаменитый “русофоб”, яростный критик российской политической системы, французский дипломат маркиз Астольф де Кюстин вспоминает, что познакомился со стихами Пушкина через… подстрочник, и – обнаружив множество знакомых моментов – отказал Александру Сергеевичу в праве называться национальным русским поэтом…

Мировое признание русской литературы по-настоящему началось в 70-х гг. XIX века: британский искусствовед Ф. Хеммангс с юмором заметил, что “вторжение русских в Париж произошло не в 1814 году, а полувеком позже, и оно было бескровным”. А американский литературный критик Д. Дэви даже писал о настоящем “литературном вызове англосаксонской литературе со стороны литературы русской”: вызов был и эстетическим, и философским (как сейчас увидим). Прежде всего, западного читателя поразил психологизм и социальный реализм русского романа: французский литературный обозреватель Э. М. де Вогюэ говорил об “очаровании дыханием жизни, искренностью и состраданием”, которым дышат сочинения русских писателей. Позднее мир также оценил и гоголевское наследие – так называемый “магический реализм” (ставший в ХХ веке своего рода визитной карточкой для многих писателей Запада – например, для Франца Кафки, Габриэля Гарсия Маркеса, Милана Кундеры, Милорада Павича или Воле Шойинки).

А вот в пристрастии к конкретным именам корифеев литературной России – проявляется собственная интеллектуальная избирательность иностранного читателя (и даже особенности национального менталитета). Так, в Польше обожают Булгакова (особенно “Мастера и Маргариту”), во Франции – Тургенева (он долгие годы жил в Париже, и французская интеллигенция считала его своим: вообще именно с Тургенева началось открытие Западом русского литературного мира). В англоязычном мире зачитываются Гоголем (как уже говорилось, магический реализм – называемый в Европе и США “гоголевской школой” – стал имманентной стилистической чертой многих зарубежных литератур ХХ века): кроме того, англосаксы любят и ценят Бунина, Набокова, Пастернака (“Доктор Живаго” – один из самых читаемых русских романов в мире), из современных – Пелевина, Довлатова, Солженицына. Интересно, что в тренде – Горький (!), также все большую популярность набирает проза Пушкина и Лермонтова. Особый случай – Чехов: его творчество пользуется едва ли не планетарной признательностью. Во Франции пьесы Чехова опережают по популярности драматургию Шекспира; Чехов невероятно почитаем в Греции (там Чехова считают… греком!), в Финляндии. А японцы вообще воспринимают Антона Павловича как своего национального писателя – чему есть существенная причина: в эстетике Чехова – как и в национальной философии Японии – нет жесткого противопоставления “да” и “нет”, “позитива” и “негатива”. Чеховские герои сканируют между оценочными полюсами, и автор не дает прямолинейного вердикта, оставляет ситуацию на размышление читателя – именно такова философия всей литературы Страны Восходящего Солнца. (Кстати, Чехов бывал в Японии и очень полюбил эту прекрасную и оригинальную страну).

Но “суперстар” литературной России в глазах иностранцев – это Толстой и Достоевский. Они настолько повсеместно почитаемы, что подчас сливаются в сознании иностранцев в нечто единое: так, недавно в Италии издали великолепно оформленное собрание сочинений Достоевского с портретом… Льва Толстого. Такое положение – не случайно: именно эти два титана русской литературной классики (ставшие к тому же основоположниками оригинальной философской традиции) олицетворяют для читающего мира подлинную русскую духовность и подлинные (не “декларативно-официозные”) исконные ценности нашей культуры. Ибо, перефразируя название известной философской книги немецкого мыслителя К. Ясперса, именно это и есть “смысл и назначение России”…