23 марта 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“ЛИБЕРТЭ, ФРАТЭРНИТЭ, ЭГАЛИТЭ” – ИЛИ “ПЕСНЬ ОБ УМЕРШИХ ДЕТЯХ”


“Франкофония” (Франция – ФРГ – Нидерланды), последний фильм великого Александра Сокурова, идущий сегодня в кинозалах Екатеринбурга… Эту картину, уже получившую две престижные награды на 72-м Венецианском фестивале, необходимо посмотреть каждому, кто понимает толк в авторском кино и неравнодушен к мировой культуре. Ибо лента – гениальна. Можно сказать: Сокуров как художник – превзошел сам себя. “Франкофония” представляет собой шедевр “умного кино” даже на фоне всех предыдущих блистательных лент режиссера – таких, как “Скорбное бесчувствие”, “Молох”, “Телец”, “Солнце”, “Фауст”, “Русский ковчег”… Этот фильм, весьма непростой в своей “партитуре”, перенасыщенный многозначной символикой, ставящий неоднозначные нравственные “ребусы” – заставляет думать.

Картина – не сюжет, а рефлексия (что вообще типично для сокуровского кинематографа). Уже начало – задает тон всему экранному повествованию. Две, казалось бы, не связанных между собой линии: взгляд на ХХ век из его безмятежного (пока!) начала – и драма, разворачивающаяся в наши дни. Перед нашими глазами – хроника времен правления Николая II; мы видим мирные картины жизни – и старинные фотографии Льва Толстого и Чехова. “Лев Николаевич, Антон Павлович! Что вы видите в будущем России и мира?” – вопрошает автор двух титанов русской литературы (прямое “брехтовское” обращение к зрителю – тоже характерная черта стилистики Сокурова). И… перед нами новое фото: Толстой и Чехов… спят. “Ну вот, отцы уснули” – комментирует закадровый голос. Они действительно уснули – вечным сном: Толстой – на своем смертном ложе в Астапове, Чехов – в Баденвейлере… Они уже ничего не скажут как люди – но они уже ответили на заданный вопрос пророческим внутренним оком, на страницах своих великих и страшных произведений: ответ – в “Воскресении”, “Холстомере”, “Власти тьмы”, “Острове Сахалине”, “Палате №6”, “Трех сестрах”, “Вишневом саду”. И ответ этот – грозен… А вот иной, сегодняшний сюжет: автор безуспешно пытается связаться по скайпу со своим другом, капитаном Дерком, который перевозит на своем корабле бесценные произведения искусства через океан. Сокровища – в огромных контейнерах, на океане – страшная буря, корабль плывет в эпицентр шторма, каждая лишняя тяжесть – угроза гибели. В конце ленты морякам все же приходится сбросить в пучину вод несколько контейнеров… “Океан вод – вокруг нас, океан людской – внутри нас” – бесстрастно комментирует закадровый голос. Так задается катастрофический контекст рефлексии: судьба мира и человечества – в обрамлении вздыбленного мира… И еще – главная, сквозная тема ленты: роль духовной и художественной культуры в судьбах этого самого мира. Культура, искусство – душа нашей ойкумены, без этой души наш мир мертв. “Красота спасет мир”, трюизм по Достоевскому… Нет, все жестче: красота никого не спасает, она не может остановить ни смерть, ни войну, ни человеческую тупость и жестокость – и все-таки… Без Прекрасного, без шедевров искусства, без непрерывной преемственности культуры – мир не может уцелеть. И, по мысли Сокурова, невозможность забвения этого – признак истинной цивилизации. С этого момента лента подходит к своему главному смысловому стержню.

…Перед нами – Лувр. Дворец французских королей, ставший одним из самых грандиозных и драгоценных художественных музеев мира. Мы идем по нему, ведомые виртуозной камерой блестящего оператора Брюно Дельбоннеля – и… встречаем двух призраков. (Этот момент – определенная самоцитата Сокурова по отношению к своей, более ранней картине “Русский ковчег”: там автор путешествовал по Эрмитажу в сопровождении гостя во времени – французского дипломата XIX века маркиза де Кюстина). Один призрак – странная, подчеркнуто некрасивая женщина в античном хитоне и красном фригийском колпаке, которую зовут Марианна. Да это же – общеизвестный символ Франции! Эта призрачная женщина – определенно безумна: на все обращенные к ней вопросы она отстраненно отвечает тремя словами – “Либертэ, Фратернитэ, Эгалитэ”. Свобода, Равенство, Братство! Великий лозунг Великой французской революции: под ним были завоеваны фундаментальные свободы человечества – но под ним же в 1793 году был развязан чудовищный якобинский террор… А второй призрак – до боли узнаваем: полный мужчина в треуголке и зеленом егерским мундире – ну конечно, это Наполеон! Его появление не случайно: именно великий корсиканец создал тот Лувр, который мы знаем сегодня… В своей привычной самоуверенной манере Наполеон приглашает нас пройтись по залам своего детища, он выступает своеобразным экскурсоводом – с гордостью показывает экспонаты (особенно те картины, на которых запечатлели его самого – например, грандиозное полотно Л. Давида “Коронация Наполеона”), почти по-детски восхищается экспонатами, привезенными в Лувр уже после его жизни (скажем, античную статую Ники Самофракийской). “Я – это все здесь, без меня здесь – ничего нет”: такие слова император повторяет, как мантру. “Да прогоните же его!” – молит закадровый голос Марианну; но Наполеона из Лувра (и из Франции) прогнать невозможно – они уже неотделимы… Но император не только упивается законной гордостью – он делится с нами и весьма нетривиальными мыслями. “Искусство принадлежит всему человечеству, а местонахождение конкретной картины – это всего лишь результат военного счастья”. Логично: ведь добрая половина картин Лувра привезена Наполеоном из Италии, в качестве трофеев; да и египетский зал – плод похода Бонапарта в страну фараонов… И тут рефлексия приобретает совсем драматический вектор.

На экране – 1940 год. Военное счастье переменчиво – и вот уже в столицу Франции входят немецкие войска, Гитлер поднимается на Эйфелеву башню… “Подлый народ, подлый король, подлое государство, не заслуживающее существования” – так Наполеон сказал о Пруссии. А если сейчас Германия так же скажет о Франции? Но нет, “Марианне” повезло; Германия и Франция – европейские сестры, и вот уже немецким солдатам зачитывают памятку – вести себя в замках и музеях корректно, ничего не разрушать, уважать и хранить сокровища культуры! “Сестра-Германия признала за Францией право на жизнь” – комментирует авторский голос; а вот за “большевистской” Россией – не признала… И вот уже на экране – горящий Павловск, летящие на Эрмитаж снаряды, на улицах Питера – трупы; и – рассказ, как в блокаду на Невском нашли мертвую женщину с ребенком, а на утро не оказалось ребенка и ног у женщины – съели… В СССР дрались за каждый город, а Париж объявил себя открытым городом, “потерял честь” – но спас людей и шедевры культуры… Что лучше, каково принимать решение в таком чудовищном выборе? Это тот самый страшный вопрос, за который недавно пострадал канал “Дождь”… И – две судьбы, два человека, спасших Лувр: директор музея Жак Жожар и немецкий аристократ, руководитель Отдела по защите культурных ценностей (созданного в Берлине!), князь Франц фон Вольф-Меттерних. При встрече они – враги, победитель и побежденный: но общие идеалы и общая задача превращает их в союзников – и они становятся соратниками, они сообща (вопреки чаяниям нацистов!) героически сберегают музей от разграбления нацистами, для будущего торжества гуманизма (Меттерних даже получит от победившей Франции орден Почетного Легиона!). Они – европейцы по духу, и это помогает им подняться над суетным ради вечного. Вот только каково им узнать (от автора), что ждет их в недалеком будущем – поражение Германии, гибель ее вечных художественных ценностей под бомбами союзников и штыками “большевиков”, неоднозначное отношение к ним самим на родине как к “коллаборцианистам”. Как трагический вопрос остается немая маска боли на лице немецкого аристократа и произнесенные почти в прострации слова Жожара: “Бред… бред”…

И – поразительный, выворачивающий финал. На “мертвом” пустом экране – финальные титры, и звучание сюрреалистического выворачивающего “микса”: брутальный гимн СССР (символ тоталитаризма!), на который накладывается музыка “Песни об умерших детях” Густава Малера. Величайшего австрийского композитора, который всего на год пережил Льва Толстого – но так же, как и Толстой (и даже тысячекратно больше!) чувствовал и прозревал накатывающиеся на Европу и мир катастрофы. Гений, которого в нацистской Германии запрещали как еврея, а в СССР – как “немца” (и в обеих странах – как “модерниста”!). Просто “иероглиф века”! А каково само сочинение – “Песнь об умерших детях”: снова – бьющий наповал символ (и сразу же вспоминается тот съеденный питерский младенец!). И в памяти, венчая всю философскую конструкцию фильма, всплывают строки Бродского: “К чему близки мы? Что там, впереди? Не ждет ли нас теперь другая эра? И если так, то в чем наш общий долг? И что должны мы принести ей в жертву?”