15 марта 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“А ЕСЛИ КОГДА-НИБУДЬ В ЭТОЙ СТРАНЕ…”


Есть юбилеи радостные и скорбные. Нынешний – из числа последних: 6 марта Россия вспоминает Анну Андреевну Ахматову, ушедшую в этот день в 1966 году. Ровно 50 лет тому назад…

Есть биографии, которых не выдумал бы ни одни писатель, даже с самой “безбашенной” фантазией. “Свихнувшийся ХХ век” (выражение Евгении Гинзбург) “подарил” человечеству такой устрашающий опыт, перед которым в оторопи остановились бы даже самые беспощадные авторы типа Достоевского или Гаршина… Самое же поразительное – что в этом рукотворном аду пришлось жить людям, выросшим в “оранжерейной” обстановке и имевшим утонченно-аристократическое происхождение. Какая больная садистская фантазия могла придумать что-либо подобное? А “Великая выдумщица Действительность” (слова Стефана Цвейга) – смогла. И эти обитатели “башни из слоновой кости” – приняли на плечи свои сей страшный крест, и пронесли его через смертные годы ужаса, и остались людьми. Они могли бы повторить знаменитый диалог протопопа Аввакума с женой, сказанный на заледеневшей сибирской дороге: “Долго ли нам, протопоп, так еще брести? – До самой могилы, попадья”. И живые осколки Серебряного века – пробрели свой крестный путь, оставив нам в наследство поразительные и возвышающие душу художественные шедевры. Они были пророками и апологетами, в библейском смысле этих понятий; они, говоря словами Христа, свидетельствовали истину. Анна Ахматова – одна из них.

Не так часто можно найти столь символичную биографию. Будущая “Кассандра-пророчица” русской поэзии родилась в космополитической Одессе, носила типично украинскую фамилию Горенко. Но в историю она войдет с фамилией своей бабушки – и родится созданная самой поэтессой легенда (не подтвержденная до конца, но и не опровергнутая), что предком бабушки был сам знаменитый золотоордынский хан Ахмат – тот самый, который во время исторического “стояния на Угре” 1480 года тщетно пытался удержать Москву от разрыва с Ордой (это событие в нашей истории считается концом “татарского ига”). Но предками самого Ахмата были еще более значительные фигуры – Батый и Чингис-хан: поэтому Анна Андреевна всю жизнь с гордостью повторяла: “Я – чингиска”. В этой истории – и бунтарская сущность юной Ани Горенко, предвестие ее позднейшего эстетического бунта, а затем и стоического противостояния тирании. По воспоминаниям Ахматовой, “я получила прозвище “дикая девочка”, потому что ходила босиком, бродила без шляпы, бросалась с лодки в открытое море, купалась во время шторма, и загорала до того, что сходила кожа…”. В этом – вся она, соединившая в себе “Херсонес” и “Царское село”, а позднее – “Петрополь” и “Кресты”. Такой она предстает и на портретах А. Модильяни и Н. Альтмана – резкая, бескомпромиссная, с характерным резко очерченным профилем…

Затем будет очень многое – блистательный поэтический старт, членство в группе акмеистов и легендарном “Цехе поэтов”, брак и разрыв с гениальным поэтом Николаем Гумилевым (последний первым открыл поэтический гений своей будущей жены, но семейные отношения были напряженными: два гения в одной семье – это перебор!), создание непреходящих шедевров. Какой-то рок преследовал всех, кого она любила: Николай Гумилев был расстрелян в 1921 году по печально знаменитому “таганцевскому делу”; второй муж Ахматовой, поэт и ученый-востоковед Владимир Шилейко – скончался от туберкулеза, не дожив и до сорока лет; третий муж, искусствовед Николай Пунин, погиб в ГУЛАГе… Но все это будет потом – а пока Ахматова была “богиней акмеизма”, носительницей тонкого эстетизма, олицетворенным воплощением почти идеального образа, о котором поэт Василий Гиппиус сделает следующую колоритную стихотворную зарисовку: “Печальным взором и пьянящим Ахматова глядит на всех, глядит в глаза гостей молчащих… Был выхухолем настоящим ее благоуханный мех”.

Но как совершенно по-новому раскроется ее “внутреннее око” в трагические дни Первой мировой войны! Только она могла тогда написать так: “Не бывать тебе в живых, со снегу не встать. Двадцать восемь штыковых, огнестрельных пять. Горькую обновушку другу шила я. Любит, любит кровушку русская земля”. Никакого эстетизма, никакой “башни из слоновой кости” (при полном сохранении эстетического Я и верности великим традициям отечественного модерна) – с этой минуты Ахматова становится поэтическим летописцем крушения “русской Атлантиды”. Отсюда – истоки пути, вехами на котором останутся “Поэма без героя” и “Реквием”, самые совершенные и трагически глубокие творения, вышедшие из-под ахматовского пера…

А потом – случится самое страшное. Придут залитые кровью годы террора, свой “Ледяной трон” воздвигнет “усач” (как Ахматова всю жизнь называла Сталина); настанут времена, о которых она скажет: “Это было, когда улыбался только мертвый, спокойствию рад. И ненужным привеском болтался возле тюрем своих Ленинград”. Гибнут или отправляются в лагеря друзья, в анабиозе замирает культура, смертельно сужается круг друзей… В этом рукотворном аду Анне Ахматовой был уготовлен совершенно особый, едва ли не самый страшный круг. Ее не арестовали (Сталин лично не велел уничтожать “монахиню”, как он изволил называть “богиню акмеизма”) – хотя кровавый В. Абакумов самолично отправил Сталину докладную записку “О необходимости ареста поэтессы Ахматовой” (документ сохранился). Но отсутствие ареста было не милостью, а просто сменой формы пытки: “в лагерную пыль” дважды стирают ее сына, прославленного впоследствии ученого Льва Гумилева (между двумя сроками он еще воевал на фронтах Великой Отечественной), ее стихи перестают печатать. А 14 августа 1946 года грянуло позорнейшее “Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах “Звезда” и “Ленинград” – один из самых чудовищных свидетельств преступлений коммунистического режима против собственного народа. Там открытым текстом декларировалось: “Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, “искусства для искусства”, не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе”. Выступая с докладом, член Политбюро Андрей Жданов не постеснялся сказать об Ахматовой буквально следующее: “Не то монахиня, не то блудница, а вернее блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой… Такова Ахматова с ее маленькой, узкой личной жизнью, ничтожными переживаниями и религиозно-мистической эротикой. Ахматовская поэзия совершенно далека от народа”. После такого в тоталитарном СССР – следствием могла стать только гражданская (как минимум) смерть. И еще “перекрытый кислород” для публикаций, закрытые двери концертных залов, вакуум отчужденности – и нищета. Знаменитая “ахматовская шаль”, в которой Анна Андреевна будет ходить всю жизнь (и которая станет настоящим символом) была на самом деле признаком типичной питерской “безбытности”, потому что никакого быта к тому времени не осталось…

Но время все расставляет по своим местам. И сегодня лучшим свидетельство и тех страшных лет, и знаком великой непокоренности духа звучат строки ахматовского “Реквиема – произведения, которое его создательница 25 лет хранила в памяти, боясь поверить бумаге: “И если зажмут мой измученный рот, которым кричит стомильонный народ – пусть также они поминают меня в канун моего поминального дня”. И – трагически-издевательский призыв не ставить ей памятник нигде, кроме входа в зловещую тюрьму “Кресты”: “А здесь, где стояла я триста часов, и где для меня не открыли засов. Затем, что и в смерти блаженной боюсь забыть грохотание черных марусь”. Поразительно, что в наши дни неразумные потомки умудрились буквально выполнить волю поэта, поставить ей монумент именно у “Крестов” – не поняв чудовищного подтекста этой просьбы. Ведь “Кассандра” русской поэзии предполагала, что памятник ей появится только после уничтожения застенка…