10 сентября 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

БЕЗЗАЩИТНО БЕСКОЖИЙ…


“Беззащитно бескожий” – так Евгений Евтушенко написал о Борисе Рыжем. 8 сентября ему исполнилось бы всего лишь 42 года – а его нет с нами с того самого рокового дня 7 мая 2001 года…

Нельзя не согласиться с мнением журналиста Алексея Мельникова: “Современный Екатеринбург породил не так много имен, которые могли стать безусловными символами постиндустриальной эпохи. Город мучительно ищет “якорные точки”, в попытке определить свой статус и образ в современной России. С одной стороны, хочется видеть в новых мифах и символах привязку к истории. С другой – раскрыть в них образ свободного духом мегаполиса. Поэт Борис Рыжий, чья жизнь – один большой миф, и его творчество, признанное (в том числе и за рубежом), вполне могут (и должны) стать одним из екатеринбургских “брендов с человеческим лицом”. Стоило бы напомнить: по мнению многих культовых литераторов, “Борис Рыжий был самым талантливым поэтом своего поколения”, а в Европе его популярность была настолько велика, что, например, нидерландская группа DeKift записала две песни на его стихи, наряду с Есениным, Ахматовой и Пушкиным; и в 2008 году голландка Алена ван дер Хорст сняла документальный фильм “Борис Рыжий”, получивший приз за лучший документальный фильм на Эдинбургском кинофестивале 2009 года… “Третья столица” – вообще-то город странный: в нем жил (и умер) один из самых талантливых и оригинальных поэтов не только края, но и всей России (и даже Европы!) – а в Екатеринбурге нет ни улицы имени Бориса Рыжего, ни памятника ему… Причина, впрочем, на поверхности: в современном официальном российском мейнстриме – “не в тренде” практически все, что связано с Рыжим. Его скандальная жизнь, завершившаяся внешне совершенно немотивированным – а на самом деле таким запрограммированным! – суицидом. Его зашкаливающий нонконформизм – детонирующий и в биографию, и в творчество. Его философско-экзистенциальная “заряженность на смерть”, подмеченная буквально всеми (в условиях, когда сегодня правит бал откровенная консервативно-традиционалистская установка, с сильнейшим клерикальным привкусом!). Сам дух его стихов, напрочь исключающий какую бы то ни было форму социального соглашательства. “Маргинальная” стихия поэтической содержательности Рыжего, явственно восходящая к целому ряду “великих теней” отечественной литературы – от Горького и Есенина до Высоцкого и Венедикта Ерофеева (опять-таки – при наличии культивирования очередной модификации “официального патриотизма”!). Наконец – изумительный факт громкого прижизненного признания мятежного свердловского поэта в Европе (в частности – в Нидерландах): сегодняшнее отношение истэблишмента и “патриотов” к “гейропейцам” – общеизвестно… В общем, как не вписывался в “хрестоматийный глянец” Борис Рыжий при жизни, так и не вписывается посмертно… Хотя позвольте спросить – кто из великих поэтов (и шире – художественных гениев) в этот самый “глянец” вписывался?

Невозможно в связи с нынешней темой не процитировать хрестоматийные строки Высоцкого – ибо никто не раскрыл эту трагическую коллизию лучше него. Вот они:

Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт,
А если в точный срок, так – в полной мере:
На цифре 27 один шагнул под пистолет,
Другой же – в петлю слазил в Англетере.

А в 33 Христу – он был поэт, он говорил:
Да не убий! Убьешь –- везде найду, мол.
Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,
И гвозди в лоб, чтоб ни о чем думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, –
Вот и сейчас – как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лег виском на дуло.

Задержимся на цифре 37! Коварен бог –
Ребром вопрос поставил: или - или!
На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, -
А нынешние – как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или – перенесена,
А в 33 распяли, но – не сильно,
А в 37 – не кровь, да что там кровь! – и седина
Испачкала виски не так обильно…

Есть два типа поэтов. Одних можно назвать по-некрасовски: “друзья спокойного искусства” – и в этом определении нет ни грана негативизма. Это творцы, творящие свою поэтическую Вселенную в “эпической” стилистике, достигая своих высот прекрасного и возвышенного, не срываясь при этом в “ницшеанские” бездны. Таковы в России Державин, Жуковский, Баратынский, Тютчев, Кольцов, Брюсов, Игорь Северянин, Твардовский; за рубежом – Ли Бо, Басе, Данте, Петрарка, Лопе де Вега, Гете, Мицкевич, Лонгфелло, Эллиот… Другие же могут подписаться под вышеприведенными строками Высоцкого – и писать, по выражению Николая Клюева, “самосожженческие стихи” (попутно сжигая и собственную жизнь). Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Есенин, Мандельштам, Цветаева, Павел Васильев, обэриуты, Ян Сатуновский, Рубцов, тот же Высоцкий (а на Западе – Байрон, Гейне, Гельдерлин, Норвид, Бодлер, Эзра Паунд, французские “проклятые поэты”, американские “битники”) – из этого ряда. Вряд ли надо пояснять, что Борис Рыжий – не просто яркий, но едва ли не трагически кристаллизованный образец именно такого поэтического “самосожженца”. Его отмеченная Евтушенко “бескожесть” – не только индивидуальное качество, но и настоящая “родовая метка” определенного типа художника, которому присуща “повышенная социальная ранимость” (слова, сказанные музыковедом И. Соллертинским о Дмитрии Шостаковиче – творце именно такого типа). В высшей степени характерно, что “человеком без кожи” называли в свое время Франца Кафку и Густава Малера – гениев, по многим параметрам похожих на Бориса Рыжего до такой степени, что возникают мистические ассоциации…

В высшей степени показательны следующие биографические детали, проливающие свет на многие тайны личности и творчества Рыжего. Любимыми поэтами будущего гения были – Есенин, Блок, Брюсов, Лермонтов, Тютчев и Пушкин (именно в такой последовательности). Потом добавились еще Некрасов и Маяковский (параллелизмы судеб всех перечисленных поэтических корифеев – читатель может провести сам!). Настольной книгой Рыжего становится “Мастер и Маргарита” – и это тоже символично. Наконец, в 14 лет Борис открывает для себя поэзию Иосифа Бродского – и это войдет в него на всю жизнь (совсем “литературное” совпадение – увлечение Бродским совпало у Рыжего с первой любовью к соседской девчонке!). И, параллельно – чисто мужские хобби: бокс, каратэ, дзюдо… А в 9-м классе в его жизни происходит переломный момент, сильное потрясение – самоубийца выбросился из окна соседнего дома. От такой новости Борис испытал незнакомую ранее тревогу. Будучи очень умным и начитанным юношей, молодой человек имел немалое представление о смысле жизни и бренности бытия. Возможно, тогда он не мог понять одного: что все-таки – смелость или трусость – побуждает человека прекратить существовать в этом мире? С тех самых пор отношение молодого человека к смерти и взгляду на ценности навсегда изменилось: именно в тот момент начинающий поэт Борис Рыжий начал описывать стихами свой взгляд на мир и бессмысленность страха… Все последующее сегодня кажется не случайностью, а некой “матрицей Воланда”: дружба с поэтом Романом Тягуновым, совместные усилия по организации Всероссийского конкурса, по итогам которого определят автора лучшего стихотворения о вечности (!); создание специального оргкомитета для вручения премии “Мрамор” (с целью “создания литературного пиара Екатеринбурга”). А потом – столь же необъяснимое самоубийство Тягунова (выбросился из окна); это вызывает у Рыжего “черную” депрессию – он написал тогда такие строки: “Ходит всеми комнатами боль, и не помогает алкоголь. Навсегда в памяти моей твои черты искажаются, но это не ты”. Спустя четыре месяца Борис Рыжий был найден мертвым, его тело обнаружили повешенным на балконной двери в квартире родителей. Рядом лежала записка, которая вскоре пропала. В ней было написано: “Я вас всех любил, без дураков. Ваш Борис”. Этот момент – самый пронзительный: человек готовится сделать роковой шаг в иной мир – и высказывается на прощание почти словами Марка Шагала: “В нашей жизни, как в палитре художника, есть только один цвет, способный дать смысл жизни и искусству, – цвет любви”...

“Он, к несчастью, не встретил на своем пути Бориса Пастернака, который мог бы ему посоветовать, как мне в 1960 году, ни в коем случае не предсказывать в стихах свою трагическую гибель, ибо сила слова такова, что необратимо толкает поэтов на пулю или в петлю – вспоминает Е. Евтушенко. – У Бориса Рыжего это выглядит так: “…все равно пред глазами, на памяти, на слуху: беготня по заводу, крик, задержавший нас, труп, качающийся под потолком в цеху ночном. И тень, как маятник, между глаз”. Но сегодня, вспоминая Бориса Рыжего, хочется прочесть иные его строки – вот эти:

Не покидай меня, когда
горит полночная звезда,
когда на улице и в доме
все хорошо, как никогда.

Ни для чего и ни зачем,
а просто так и между тем
оставь меня, когда мне больно,
уйди, оставь меня совсем.

Пусть опустеют небеса.
Пусть станут черными леса.
пусть перед сном предельно страшно
мне будет закрывать глаза.

Пусть ангел смерти, как в кино,
то яду подольет в вино,
то жизнь мою перетасует
и крести бросит на сукно.

А ты останься в стороне –
белей черемухой в окне
и, не дотягиваясь, смейся,
протягивая руку мне.