21 июля 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“ДАВНО ЭТО, БРАТИКИ, БЫЛО…”


В наши дни очень популярным (и даже чуть ли не аксиоматичным) в социокультурном дискурсе становится посылка об “особой духовности” и какой-то исключительной нравственной чистоте отечественной культуры (понимаемой при этом в ключе почвенничества – как противопоставление “русской исконности” погрязшему в пороках “Западу”). Здесь ключевой момент – именно “почвенническая” (а по сути – националистическая) установка, делающая ставку на “антиевропеизм”. Но заслуживает ли она права на аксиоматичность, на некое “откровение”, не требующее доказательств?

И тут возникает другой вопрос: а имеется ли у нас аналитический материал, способный подтвердить или опровергнуть данную программную установку? Причем такой материал должен обладать особой научной репрезентативностью, чтобы на его основе можно было бы сделать концептуальные выводы… Спешу обрадовать читателя: такой материал – есть! И называется он – фольклор, народное творчество, в котором кристаллизовался и запечатлелся вековой опыт народа (в том числе – и в этической области). Причем исследования в интересующей нас области – ведутся уже не первое столетие, имеют свою классику… Вот только объективные выводы, со всей необходимостью вытекающие из анализируемого материала – дают картину, весьма далекую от той благостности, которую описывают нам “патриоты-почвенники”.

…Условимся на старте: мы будем говорить о самых что ни на есть “исконно-посконных” жанрах народного творчества, напрочь исключающих “тлетворное” западное воздействие (хотя, конечно, сама постановка вопроса абсурдна – ни фольклор, ни сама Россия никогда не жили в “башне из слоновой кости”, да и в области культуры полная изоляция практически невозможна – а, как минимум, начиная с XVII века, отечественная культура находилась в состоянии многогранных контактов с европейской практикой). Начнем, пожалуй, со сказок – потому что именно здесь нас ждет первое (и совершенно сногсшибательное) открытие.

Вы все читали в детстве народные сказки? Очень на это надеюсь… Сразу сообщаю интересную подробность: русская сказка с точки зрения культурологии и фольклористики – материал, сохраняющий невероятно архаические пласты народного сознания – гораздо более архаические, чем, скажем, древнегреческие мифы. Кстати, большая часть русских сказок (во всяком случае, все волшебные сказки и все сказки про животных) представляют собой “выродившиеся” мифы, ранее бытовавшие в ином, сакральном назначении об этом все – в трудах великого ученого В. Проппа)… При этом – влияние христианизации (пусть внешнее) на русскую сказку настолько значительно, что славянские имена в сказках носят только два персонажа: это Баба-Яга и Кощей Бессмертный! У всех остальных, включая Ивана-царевича и Василису Премудрую – христианизированные, греко-латино-еврейские… Но главная “изюминка” – не в этом, а в следующем.

Если вы читали эти самые “русские народные сказки” – имейте в виду: вы читали их литературную обработку (чаще всего – одного из Толстых: или Алексея Константиновича, или Алексея Николаевича). Если же вы желаете познакомиться с первоисточником – как говорят в Одессе, “их есть у меня”! Прошу любить и жаловать: сборник “Заветные сказки” Александра Николаевича Афанасьева! Только не говорите, что вас не предупредили – ибо в предисловии к первому изданию (еще при Романовых!) сказано: “мы надеемся познакомить западного и русского читателя с малоизвестной гранью русского воображения – “соромными”, непристойными сказками, в которых, по выражению фольклориста, “бьет живым ключом неподдельная народная речь, сверкая всеми блестящими и остроумными сторонами простолюдина”. Одна из приведенных Афанасьевым сказок начинается буквально так: “Давно это, братики, было – настолько давно, что и ножей-то еще на свете не было, членом говядину рубили” (в тексте использовалось иное существительное, из трех общеизвестных букв). Вот так… И, кстати, замечательная американская писательница и ученая Кларисса Пинкола д'Эсте в своих исследованиях убедительно доказала, что подобное положение имеет место в сказках буквально всех народов мира – в силу консервации в данном фольклорном слое вышеупомянутых архаических пластов…

А вот вам – былины. Жанр настолько древний, что какое бы ни было “западническое” влияние на них полностью исключено. И что же мы видим? В былине “Илья Муромец и голи кабацкие” любимый герой киевского цикла (к слову, канонизированный церковью!) учиняет вместе с “кабацкой голью” натуральный разгром церкви, расстреливает колокольни из своего богатырского лука” (на эту фантасмагорическую деталь обращал внимание прославленный философ Серебряного века Борис Вышеславцев). А новгородские былины? Там действуют и разгульный Васька Буслаев, и невероятный для нашего “школьного” воспитания богатырь-хулиган Хотин Блудович – тот самый, который побивал соперников в кулачном бою собственным мужским достоинством (и это – единственное его похождение, которое я могу поведать читателю без вмешательства цензуры!). Между прочим, именно эти “подвиги” Хотина Блудовича стали сюжетной праосновой для знаменитой порнографической поэмы пушкинской эпохи “Лука Мудищев”… Уж коли вспомнили про Новгород, то новгородские берестяные грамоты подтвердили хорошо известную ученым истину – вопреки распространенному мнению, мат на Руси был известен задолго до “татаро-монголов”. В одной из таких грамот (XII век) купец советует своему сыну, пошедшему по отцовским стопам в бизнесе, во время подписания договора “не выделываться” (читатель, надеюсь, уже понял, какой в документе на самом деле был глагол!).

А частушки? Жанр этот впервые записан во 2-й половине XIX века – но, по мнению мэтров фольклористики, корни этого жанра уходят в глубь веков, как минимум на полтысячелетия… Процитировать их – дело практически невозможное – но мы рискнем. Вот несколько образцов: “Ветер сильный дул вчера, а я милому дала. А сегодня будет дуть – дам еще кому-нибудь!”, “Я гуляла, я гуляла и налево, и направо. А чего ж мне не гулять? Все равно ведь скажут – бл…дь!”, “На болото если утки, а за ними – гусаки. Моя милка – проститутка; мы же, братцы – мужики!”. И т. д., и т. п. Между прочим, семантически частушки восходят к скоморошьим песням – так их вообще невозможно цитировать: они все “про это”, и в них вообще нет нематерных слов. Общеизвестна история: во время съемок “Андрея Рублева” А. Тарковский и Ролан Быков (исполнитель роли Скомороха) надумали вмонтировать в фильм подлинную скоморошину XV века – но очень скоро поняли, что ни одна цензура ее не пропустит. Пришлось Быкову писать стилизацию… Про популярный в царской России народный лубок вообще не говорю: этот жанр настолько порнографичен, что любому “развратному Западу” до него – как до Луны… И русский народный театр – в таком же духе: для иллюстрации советую ознакомиться с таким потрясающим образцом, как “Повесть о царе Максимилиане и сыне его Адольфе” (XVII век, но сюжетно обыгрываются коллизии времен раннего римского христианства)

Ну, а сами народные песни? Те самые, “некрасовские”, про женскую долю и тяжелый крестьянский труд? Увы, вынужден разочаровать – и там та же картина. Даже в самых “дистиллированных” сборниках романовской эпохи можно найти тексты, выламывающиеся из всех правил “благочиния” – что естественно, ведь народ сочинял песни не для “проверяющих инстанций”, а для души… Так, в сборнике Н. Римского-Корсакова “100 русских народных песен” есть образец с таким текстом: “Отдали меня, молоду, в деревню большую, в семью чужую. Свекор, да свекровь, да четыре деверя. Деверья- то – кобелья, а свекровь-то – сука… Муж руку отвел, по щеке меня оплел. А я руку отвела – по всей харе оплела!”. И, в немалом количестве – о весьма откровенных аспектах интимной жизни (например, об институте “снохачества” – когда свекор, в отсутствие мужа, “охаживает” невестку: по свидетельствам современников, такая практика на русском селе цвела и пахла до самой коллективизации!). Традиционные свадебные песни – это вообще “абзац”: там столетиями (как минимум, со времен Ивана Калиты) ритуально и в обязательном порядке (все было санкционировано традицией!) на свадьбе исполнялись такие перлы, что от них бы покраснел любой фанат группы “Ленинград”…

Самое же интересное – что все изложенное совершенно не является нравственной и мировоззренческой катастрофой! Просто не нужно “сочинять себе шоколадных мужичков”, как язвительно заметил еще 150 лет назад граф Алексей Константинович Толстой – издеваясь над всевозможными славянофильско-народническими “мужиколюбами”. Фольклор есть концентрированное выражение самых сущностных черт менталитета и народной души – и эти черты отнюдь не “мармеладные”, в них реальные коллизии и конфликтные точки исторического бытия (и это касается не только русского, но и всех остальных народов мира!). Это – живая жизнь, со всеми ее взлетами и палениями – не запредельно грешная, но и не святая (и не могущая быть таковой – мы же не в раю!); и народное творчество не виновато, что мы придумываем себе некий приукрашенный “невсамделишный” мир, а затем раздражаемся, что реальность не соответствует нашим “сказочным” представлениям…

“Судить о традиционной русской нравственности по православному канону – то же самое, как судит о моральном состоянии советского общества по “Моральному кодексу строителя коммунизма”. Это – вердикт Игоря Кона, великого ученого наших дней, всю свою жизнь изучавшего описываемые феномены, автора бьющей наповал книги “Сексуальная культура в России: клубничка на березе”. Весьма показательно, что его труды и деятельность вызвали бешеную ненависть “почвенников”: ему угрожали, под двери его квартиры подкладывали муляж взрывного устройства, на его лекциях организовывали провокации, а после смерти ученого в 2011 году ультраправый священник Дмитрий Смирнов выступил с онлайн-проповедью, в которой назвал Кона “пропагандистом содомии” (!) и высказал радость о том, что “развратник сдох” и “русский народ избавлен от такого соотечественника” (!!!). Вот это – коронный стиль “ревнителей благочестия”… Впрочем, как говорил Джордано Бруно, “сжечь – не значит опровергнуть”, и стиль дискуссии “а-ля Кинг-Конг” есть показатель интеллектуальной импотенции…