13 декабря 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“…ГДЕ БЫ ЧЁРТ ХОДИЛ КОРОМЫСЛОМ…”


Свершилось! Произошло то, что давно ждали и предвкушали театралы: Серовский драматический театр имени А. Чехова – поставил “Вишневый сад”! Любая постановка этой бессмертной пьесы – уже событие; но в нашем случае – это событие вдвойне, и сразу по нескольким причинам. Прежде всего, любой спектакль “чеховцев” уже не первый год – становится Явлением: настолько все постановки театра отличаются яркостью и нестандартностью (в чем, безусловно, заслуга и труппы, и лидера – режиссера Петра Незлученко). Кроме того, нынешнее воплощение “лебединой песни” Чехова сразу, на старте – замышлялось как “экспериментальное” (что, естественно, подогревало интерес). Наконец, главная сенсация: в роли Раневской (главный женский образ пьесы!) выступает не профессиональная актриса, а известная в Серове писательница Алевтина Немерова! Это уже – “эксперимент на грани фола”: чтобы дебютировать на профессиональной сцене, да сразу в такой роли – как говорится, “безумству храбрых поем мы славу”… Впрочем, надо сразу заверить читателя: свой театральный дебют А. Немерова провела весьма успешно.

Первые мысли “по горячим следам” после премьеры – и радостные, и тревожные. Радостные – потому что можно поздравить театр и всех участников спектакля с безусловной крупной творческой победой. Тревожные – потому что… как там у Высоцкого: “Душа у ловчих без затей из жил воловьих свита”. “Ловчие” – это критики, и они в таких случаях мгновенно становятся в “охотничью стойку”. Ведь с точки зрения беспроигрышного трафаретного набора внешних признаков – спектакль просто представляет из себя идеальную мишень. Вместо привычной “чеховско-мхатовской” ностальгичности – атмосфера откровенного фарса; часть сценического действа идет в стилистике реалити-шоу (актеры произносят реплики с микрофонами в руках); в “чеховскую” атмосферу врывается аура скорее мейерхольдовско-брехтовская – действие “выплескивается” в зал (действующие лица буквально врываются на сцену через проходы в партере), а Варя (Елена Федорова) даже… устраивает аукцион продажи текста пьесы среди зрителей… В довершении “криминала” – в постановке звучат композиции Ю. Визбора, Ю. Антонова, А. Вертинского, Вилли Токарева, Регины Спектор, Smokie, James Blunt, U2, Dire Straits! Это – в чеховской пьесе: так и слышу грядущие обвинения создателей серовского “Сада” в ереси и “святотатстве”! Но… правы ли те, которые обязательно будут бросать камни в постановку П. Незлученко, “защищая традицию”? И так ли уж бесспорна эта самая традиция?

…“Проникнуть в Чехова можно, только отстранившись от всех стереотипов, литературоведческих штампов, особенно штампов сценических. У Чехова исполнено смысла и содержания все… настолько он бездонный, настолько неисчерпаемый. В нем открываются все новые и новые, иногда пугающие глубины”. Так писал великий чешский режиссер и театральный деятель, один из самых талантливых и нестандартных интерпретаторов чеховского творчества Отомар Крейча. И именно это, в высшей степени глубокое и прозорливое замечание – должно быть кардинальным при оценке рассматриваемого феномена (и любого аналогичного). В данном контексте приходишь к неожиданному и парадоксальному выводу: “еретическая” постановка П. Незлученко на самом деле – не “эксцесс”, а… “возвращение к Чехову”! Звучит шокирующе? Только на первый взгляд.

Чехов – писатель, стоящий совершенным особняком во всей русской литературной традиции; может быть, даже в некоторой степени выламывающийся из нее. Эта “инаковость” – не только сугубая индивидуальность творческого “Я”, но еще и уникальный, практически не пережитый никем из отечественных литературных мэтров жизненный опыт писателя. Внук крепостного, сын купца, переживший в детстве немыслимые тяготы – бедность, необходимость с “младых ногтей” зарабатывать на кусок хлеба себе и семье, привычное семейное насилие (прикрытое традиционным “истовым” благочестием)… Многие факты ранней биографии Чехова просто оживут на страницах “Вишневого сада” (например, образ человека, брошенного одного в заколоченном доме): особенно много таких параллелей – в литературной судьбе Лопахина… И еще – работа врачом, ежедневное “свидание” со страданиями и смертью… Как результат – черта, практически не имеющая аналогий у других русских классиков: отсутствие Бога в собственном жизненном опыте, атеизм или хотя бы религиозна индифферентность Чехова. Оттого он – едва ли не самый пессимистический писатель отечественного наследия: он смотрит на мир трезвым “материалистическим” взглядом и не имеет иллюзий, у него – в отличие, скажем, от Достоевского или Льва Толстого – нет возможности в критическую минуту спастись Евангелием. Прибавьте к этому смертельную болезнь, загнавшую Чехова в могилу в 44 года… “Вишневый сад” писался как “лебединая песня”, как завещание – в условиях тяжелейших физических страданий (Чехов сам признавался, что мог в день написать буквально 5-6 строк), и с полным осознанием приближающегося неотвратимого конца – о чем он, врач и “материалист”, был прекрасно осведомлен... При этом – Чехов-человек страстно любил жизнь, был даже ненасытен к ее соблазнам (Антон Павлович был настоящим эротоманом!), строил азартные и (точно как его герои!) утопические планы: так, в дни написания “Вишневого сада” он всерьез собирался поехать врачом на русско-японскую войну (жить ему оставалось тогда считанные недели). И это кричащее обстоятельство порождает в его творчестве предельно оригинальные, не имеющие аналогов черты. Во-первых, это “спасительный”, защищающий от жизненной боли юмор, снимающий трагизм бытия – именно мягкий ироничный юмор, а не злой сарказм (как у Салтыкова-Щедрина) и не гневное обличение (как у Льва Толстого). Во-вторых, неповторимый чеховский “постмодернизм”, отсутствие жесткой поляризации “добра” и “зла”, непременное “может быть” вместо “да” и “нет” (что было жесткой традицией со времен Гоголя): не случайно Чехов стал любимым писателем в Японии – там дзэн-буддийская философия программировала именно такое этическое позиционирование… В частности, писатель никогда не делает своих героев “рупором” собственного мировоззрения, всегда сохраняет дистанцию и даже отстраненность от своих героев, сохраняет “бесстрашную объективность” (слова М. Горького) – что в самой полной мере относится и к его последней пьесе.

Применительно конкретно к “Вишневому саду” есть и еще одно важнейшее обстоятельство. Чехов предельно отрицательно относился к “основополагающей” постановке своей последней пьесы во МХАТе – той самой, которая и задала пресловутую “ностальгическую” традицию. “Немирович и Станиславский ставят совершенно не то, что я написал – негодовал в письме Чехов. – У меня комедия, местами даже фарс, смешная пьеса, где бы черт ходил коромыслом”. С этой позиции – спектакль “чеховцев” мгновенно приобретает предельно убедительное и продуманное звучание.

Все начинается уже со сценографии (автор – художник из Челябинска Сергей Александров). Образ заколоченного крест-накрест дома – хрестоматиен, но здесь это антураж заявлен прямо на старте! Этот мир обречен еще задолго до того, как мы об этом узнаем из уст Лопахина… И шкаф, перед которым Гаев (Алексей Кизеров) произносит свою знаменитую карикатурную речь – наполнен какими-то “супрематическими” фигурами, флагами (которые Шарлотта использует в фокусах); именно из этого шкафа во 2-м действии выходят инфернальные прохожие (оказывающиеся… немецкими туристами, ищущими дорогу во Владивосток!). Не удивишься, если в таком шкафу обнаружится скелет… И еще – кошки: сразу несколько бутафорских котов – это то, что встречает зрительский глаз при знакомстве с домом. Образ странный – и многозначный: известно, что Чехов испытывал к кошкам натуральную идеосинкразию; с другой стороны, именно кошек пускают в новое необжитое жилище… Известно также письмо Чехова к брату, где он писал: “Воспитанные люди сострадательны не к одним только нищим и кошкам” – герои “Вишневого сада” поступают с точностью до наоборот, они именно “не сострадательны” друг к другу, они попросту не слышат ближнего своего…

А “модернистский” саундтрек? Он здесь – не “экспериментальная” самоцель, а важнейшее средство актуализации сюжета. Серовская постановка решает одну, чрезвычайно важную и трудную задачу – снимает “архаическую” ретроспективность, казалось бы, намертво прилепившуюся к чеховским пьесам. Но ведь сам текст “Вишневого сада” – поразительно, угрожающе актуален! Уже стало общим местом указывать на грозную пророческую семантику чеховского шедевра, на проецирование коллизий комедии применительно к судьбам России… Действительно: все гневные филиппики Пети и горестные раздумья Лопахина о современных им социальных язвах – нимало не устарели, как и исполненные горького авторского сарказма сентенции Яши и Епиходова о “превосходстве Запада перед нашей отсталостью”. А ворчание Фирса (Петр Соломонов) по поводу проклятой “воли”, идеализация “доброго старого прошлого” (в крепостном праве) – да давно ли нечто подобное высказывал на всю Россию господин Никита Михалков?.. В таком контексте – стоит ли удивляться, когда Фирс, иллюстрируя надежды Лопахина на пробуждение трудового азарта у дачников – листает перекидной календарь, где изображены такие знакомые “подвиги” горожан на подсобном участке? И музыкальное сопровождение подхватывает именно эти ассоциации: приезжает Раневская в отчий дом – и звучит до боли знакомая мелодия Ю. Антонова “Под крышей дома твоего”. А Петя произносит свое сакраментальное “Солнышко мое!” – и начинает петь “Милая мое, солнышко лесное”… Так снимается налет “чеховской” эпохи – и возникает совсем уже парадоксальная ассоциация: “Остров Крым” В. Аксенова! Некий “микс” из обломков “ретро” и клочковатой мозаики современности – да разве мы все с вами не существуем сегодня именно в таком цивилизационном “винегрете”?

Наконец, поведение персонажей на сцене: здесь режиссер и исполнители отметились “вызывающим” новаторством – имеющим, при этом, абсолютную авторскую обоснованность. Так, Аня (Анастасия Козьменко) откровенно “играет” собственную мать – и перенимает все ее “доминантные” замашки. Лакей Яша (Артур Мафенбайер) – чуть ли не впервые на сцене! – не выглядит подлецом, соблазняющим “невинную” Дуняшу (Алена Смагина). Потому что Дуняша здесь – никакая не наивная деревенская девчонка, а безбашенная пубертатная девица, просто ждущая того, кто бы ее соблазнил (вернее, у кого бы хватило на это грубой брутальности); и в финале мы даже немного сочувствуем Яше – когда он с превеликим трудом сбрасывает с себя эту сексуальную пиявку, буквально вцепившуюся в него… Петя (Кирилл Имиров) пылко произносит все свои знаменитые речи – но кто сказал, что их надо воспринимать на полном серьезе? Это, по констатации известного чеховеда Б. Зингермана, самый безнадежный персонаж во всем чеховском творчестве – и к тому же ироническая пародия на Христа, нашедшего свою “Марию” (влюбленная Аня, смотрящая ему в рот) и свою “Марфу” (Варя, исступленно “загоняющая” себя в хозяйственных хлопотах – и ненавидящая этого “правильного”, но ничего не делающего “проповедника”). Настоящая сенсация – образ Шарлотты, который виртуозно исполняет… мужчина (молодой актер Никита Паршин), причем “гувернантка” говорит только на французском (с синхронным переводом из-за кулис): достаточно сказать, что во 2-м акте она появляется в “маскарадном” костюме сталинской “вохры” – а в 3-м акте, одетая “под Пьеро”, поет зонг А. Вертинского… А сама Раневская, в колоритном воплощении А. Немеровой? Никакой аристократической лощености, никакого пресловутого духа декаданса – голая витальная сила, даже с элементами некоторой “неадекватности”; визуальные и речевые ухватки капризной помещицы. Между прочим, сам Чехов писал, что “угомонить такую женщину может только одна смерть”… И ведь Гаев сообщает собеседникам (и зрителю) о “порочности” Раневской – почему же ни один постановщик не заметил этого? Она вернулась из Парижа и в финале возвращается туда, к любовнику: о таких дамах из России Андре Моруа писал – “Дома они еще как-то сдерживались из опасения осуждения; в Париже они вели себя так, как будто с цепи сорвались”. И, в завершение портрета – зашкаливающая инфантильность героини, реализующаяся (помимо всего прочего) в одежде: в 1-м акте она – в нелепом облачении Коломбины, на балу – в каких-то “восточных” шароварах, в финале вообще – в костюме Снегурочки, “а-ля рюс” (шаржированная аллюзия к “Русским сезонам” С. Дягилева?)…

И – нокаутирующий, “шокинговый” финал: досками крест-накрест заколачивают не Фирса, а… всех остальных героев пьесы, собравшихся уезжать! Убийственная метафора: никому из них не убежать от самого себя, от собственной фатальной инфантильности. И не быть Гаеву финансистом, Варе не обрести искомого душевного покоя, Шарлотта и Епиходов останутся неприкаянными, Раневская не найдет нового счастья с уже единожды предавшим ее человеком, Петя Трофимов не построит рай на земле… Совсем непереносимо, что в этой клетке оказывается и “деловой” Лопахин (Дмитрий Плохов) – ибо и он нисколько не менее наивен, нежели все остальные: его восторженные “прожекты” насчет “дачной” альтернативы – не меньшая маниловщина, нежели у Раневской с Гаевым; да и лихорадочная деятельность “нового хозяина” отдает элементарной неизжитой подростковой гиперактивностью… В этом контексте классическое финальное резюме Фирса о “недотепе” и жизни, которая “прошла, словно и не жил” – адресовано всем участникам трагифарса. А, учитывая символическую составляющую пьесы – и всей России…

Такова “смешная и страшная” (по выражению критиков Серебряного века) пьеса-завещание Чехова в постановке театра из Серова. И все-таки, что характерно – от нее не остается впечатления безнадежности. Прямо по мудрому совету Чехова: “Главное – будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато; вероятно, на самом деле она гораздо проще. Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, на которых изнашиваются наши русские умы…”. И в памяти возникает образ из Андрея Вознесенского: “Вишневый непостижимый чеховский сад. Сад этот заполонил все столицы, его не вырубить и не постичь…”.