15 марта 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“ГРУСТНО И НЕПОНЯТНО…”


155 лет со дня отмены крепостного права в России – дата серьезная. И драматическая. Особенно в свете последних странных идеологических тенденций в наши дни. У всех на памяти, как сначала председатель Конституционного суда Валерий Зорькин, а затем и “обросший лаврами” Никита Михалков выступили со сногсшибательными заявлениями о пользе и благостности крепостного права, объявив его “одной из основных духовных скреп России”. Сказано сильно: рабство в виде духовно-религиозной основы страны – до такого не договаривались даже в худшие годы царизма и сталинизма… Но еще более тревожно то, что сегодня беспощадно бросается в глаза – неизжитость этой самой “духовной скрепы”, неистребимость проклятого наследия рабства. И этот момент нуждается в осмыслении – в том числе и с позиций историко-культурного знания. Ибо тысячу раз прав Лев Толстой: если ты выстрелишь в прошлое из пистолета – оно выстрелит в тебя из пушки…

…Самое интересное – что крепостное право на Руси возникло довольно поздно, не ранее XVII века! Этот момент совершенно противоречит популярным рассуждениям о каких-то “невероятно глубоких” традициях несвободы в России, чуть ли не предрасположенности русских к деспотии и идеосинкразии на демократию. Исторические факты – вещь упрямая: в Киевской Руси ничего похожего на крепостничество не наблюдалось! А вот в Западной Европе, практически во всех странах того времени – оно было! Исключение составляли только Швеция и Норвегия – то есть, тот самый регион, откуда в Новгород, согласно Нестору, и призвали Рюриковичей. То есть, формирующаяся Русь имела много общего именно с аналогичными ей по генезису и структуре государствами Северной Европы; впоследствии крепостного права до XV века также не будут знать Польша и Литва (опять-таки имевшие много родственных черт с Русью). И, кстати, на Руси – что Киевской, что “раздробленной”, что “татаро-монгольской”, что московской в эпоху последних Рюриковичей – не знала ни одного крестьянского восстания против “крепостников”! В Западной же Европе таких восстаний в XIV-XV вв. была целая череда – французские Жакерия и восстания “пасторалей” и “тюшенов”, лионская Гарель и парижское “движение майотенов” (молотобойцев), восстание Дольчино и флорентийских “чьомпи” в Италии, восстания Уота Тайлера и Джека Кэда в Англии, наконец – ужасающие гуситские войны в Чехии. Причина на поверхности: у “них” крепостное право” тогда было, у нас – нет. И, кстати, результатом всех вышеперечисленных народных возмущений стало то, что в целом к XV веку в Европе с крепостным правом было покончено. Причем применительно к Европе речь в то время шла уже о мягкой форме крепостного права (так называемый “вилланат”): грубые, близкие к рабству формы (так называемый “серваж”) ушли в прошлое еще раньше. Например, последним веком в Испании, когда феодал мог продать крестьянина, был XI век – через лет 50 после этого испанские крестьяне не сохранили о чем-то подобном даже каких-либо обрывков в своей исторической памяти…

В этом смысле – историческое развитие в России пошло противоположно западноевропейскому. Старт формирования крепостнических отношений у нас был заложен политикой и Судебниками последних Рюриковичей, а главнейшей вехой в сем малоприятном процессе была отмена Борисом Годуновым Юрьева дня в 1598 году, когда крестьяне лишились права раз в году менять хозяев (что, кстати, немедленно вызвало Смуту!). Окончательно же крепостное право было узаконено Соборным Уложением Алексея Михайловича в 1649 году: результат – феномен так называемого “бунташного века”, целой серии кровавый и крайне жестоких восстаний (Соляной бунт, Медный бунт, Соловецкое восстание, война Степана Разина). Все логично: захотели крепостного права – получайте свою “жакерию”! Надо только заметить, что и здесь Россия имела европейские аналоги: в Восточной Европе (Венгрия, Пруссия, Польша) в те же годы возник феномен “второго издания крепостничества”… Но то “первое” крепостное право “на Москве” было достаточно мягким: достаточно сказать, что тогдашний суд защищал крестьянина от помещичьего произвола. Грубая, варварская форма крепостничества у нас возникает в результате экономических мероприятий Петра (в частности – круговой поруки и подушной подати): ко времени же Екатерины II все социально-экономические и нравственные отношения, говоря словами Солженицына, “каменеют”. Как смертный приговор той России звучат слова классического историка В. Ключевского: “Россия той эпохи – строго рабовладельческое общество древневосточного или античного типа”. Иначе и не скажешь, если почти 90% населения тогда было поставлено фактически вне закона…

И здесь самым страшным были даже не издевательства помещиков, не их полная юридическая и нравственная бесконтрольность. Самым злокачественным было развращающее воздействие рабства на самих крепостных. Точно по известным словам В. Ленина: “Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином, есть холоп, хам”. Этот момент многократно зафиксирован русской классической литературой: есть “Сорока-воровка” А. Герцена, есть фонвизинская “Недоросль”, “Записки охотника” и “Муму” И. Тургенева, “Кому на Руси жить хорошо” Н. Некрасова, “Мертвые души” Н. Гоголя; наконец, самое выворачивающее, самое душераздирающее произведение на эту тему – “Тупейный художник” Н. Лескова. И через все эти сочинения красной нитью проходит тема нравственного растления порабощенных. И хрестоматийные некрасовские “холуи чувствительные”, и дворня у Тургенева и Фонвизина, и особенно лесковские палачи графа Каменского – все они также пребывают в крепостном состоянии, но они не только не протестуют против этого: они своим поведением и делают возможным всею тиранию помещика! Точно как по аналогичному поводу напишет А. Солженицын: “Интересно, кто делал эти наручники, образцовые пролетарии нашей литературы – ведь не сами же Сталин и Берия делали их!”. Показательная деталь: в “Мертвых душах” есть множество литературных портретов по-настоящему достойных крестьян – но все они выведены как покойники: среди живых же все персонажи (Селифан, Петрушка, дядя Митяй и дядя Миняй) охарактеризованы как нравственные уроды…

И вот этот трагический момент зловеще сдетонировал в эпоху Великой реформы 1861 года. Система крепостного права была столь заскорузлой, столь юридически неразрешимой (освободишь крестьян – разоришь помещиков!), что императоры, один за другим, останавливались перед этим “сфинксом” в парализующей нерешительности – и тем самым безнадежно затягивали решение проблемы. Несгибаемый Александр II решился, разрубил этот гордиев узел – и не получил благодарности ни от современников, ни от потомков. Помещики проклинали его за сам факт освобождения, радикальные революционеры – за недостаточный радикализм реформы, крестьяне – за компромиссность в уничтожении крепостничества. Но главное – что очень многие из освобожденных могли бы подписаться под словами чеховского Фирса: “Вот так же сова ухала перед бедой. – Перед какой? – Да перед волей”. И это было самой большой трагедией царя-реформатора, который, получив сведения о подобных настроениях среди крестьянства, записал в дневнике тоскливую фразу: “Грустно и непонятно…”. Спустя же 40 лет после убийства Освободителя самую жестокую эпитафию ему произнесет М. Булгаков – устами своего героя, капитана Мышлаевского: “Разве это народ?.. Этот, с бакенбардами, симпатичный: дай, думает, мужикам приятное сделаю, освобожу их, чертей полосатых. Так они его бомбой за это?”. Мало юридически освободить людей – надо, чтобы они еще “по капле выдавили из себя раба”, а на это иногда не хватает целой исторической эпохи. Не этот ли феномен отравляет наше сознание и сегодня, когда, если верить социологам, 57% населения Российской Федерации считают своим главным позитивным историческим героем Сталина – человека, вернувшего крепостное право (и ругают Хрущева, вторично отменившего его)? Снова “грустно и непонятно”…