6 августа 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ХОДЯТ БОЖИИ ПЛАНЕТЫ БЕЗ ИНСТРУКЦИИ ЦЕНЗУРНОЙ…


Информация, достойная осмысления: патриарх Кирилл намекнул на несостоятельность версии происхождения человека, изложенной в Библии. Попытки рассуждать научным языком об этой теории он назвал “наивными”. Заявление патриарха прозвучало на его встрече с учеными, которая прошла накануне в Сарове. В своем выступлении Кирилл рассуждал о взаимодействии науки и религии. “Если наука занята вопросом о том, как на земле появилась органическая жизнь, то религия – для чего появилась жизнь. Наивно прочитывать книгу Бытия как учебник по антропогенезу, но равно контрпродуктивно искать в учебниках по биологии или физике ответ на вопрос о смысле жизни”, – приводит слова Кирилла сайт Московской патриархии. Книга Бытия, о которой говорил патриарх, является первой книгой Ветхого Завета; в ней рассказывается о происхождении мира и о сотворении Богом первого человека.

Любопытно, любопытно… И главное – весьма здраво! Перед нами – тот достаточно редкий случай, когда с главой Русской Православной церкви не хочется дискутировать. Собственно, подобный подход является неожиданностью только для России – в абсолютном большинстве всех христианских церквей мира. И в мировом богословии (любого направления) уже далеко не вчера пришли к пониманию того, что, по словам замечательно русского православного мыслителя и писателя о. Александра Меня, “первые главы Ветхого Завета представляют собой философскую притчу и не претендуют на дословное восприятие”. В противном случае мы получим повторение архигротескного эпизода российской истории – требования, которое в первой четверти XIX века печально известный правительственный чиновник Магницкий предъявил профессуре университетов: доказывать на уроках биологии факт происхождения человечества “от одной пары Адама и Евы”…

Здесь интересно другое. Понимает ли патриарх Кирилл, что его “весьма сильное” заявление в корне подрывает очень серьезные основы современного российского православного фундаментализма? Того самого, который уже почти 20 лет является практически открытым идеологическим официозом РПЦ и откровенно пытается стать государственной идеологией РФ? Ведь совсем недавно все тот же глава РПЦ резко обрушивался на якобы восторжествовавшую на Западе “неорелигию человекопоклонства” (подразумевая под ней не больше и не меньше, как гуманизм Нового времени!). И вдруг – такой “новомодернизм” (есть подобное ругательное словечко в лексиконе современных клерикалов)… Причем “подпиливание сука, на котором сидишь”, здесь произошло сразу по двум параметрам. Во-первых, заявление Кирилла де-факто ставит под вопрос некритическое отношение к традиции как таковой, на чем держится весь православный фундаментализм (да и, в значительной степени, православное миропонимание в целом): тут, как говорится, только начни – и можно затронуть такие чувствительные струны! А во-вторых… и тут начинается самое интересное в открывшейся нам проблеме.

Дело в том, что по отношению к Библии (не только относительно первых ее глав) уже на протяжении целого тысячелетия сталкиваются два противоположных информационных подхода. Один из них, самый старый и самый привычный – буквальное и прямолинейное понимание библейских текстов: он был абсолютным официозом в средние века (между прочим, почти все процессы против еретиков в то время имели именно эту основу). Такая точка зрения базировалась на взгляде, что авторы Писания были слепыми орудиями в руках Духа Божия и, следовательно, текст Библии был непосредственно продиктован Богом от начала и до конца (так считали некоторый “отцы церкви” II века – Юстин, Тертуллиан, Афинагор). При таком буквалистском понимании каждое слово, каждая буква Библии должна пониматься буквально, без малейшей историко-филологической критики, ибо перед нами будет не произведение человека, а лишь “запись Божественных глаголов”. Именно он ответственен за надуманный, высосанный из пальца пресловутый конфликт науки и религии (искусственность этого конфликта в том, что религия, наука и искусство суть разные формы духовной культуры и разные методики познания мира; их инструментарий познания лежит в разных плоскостях).

Другой подход к проблеме, прямо противоположный, получил название “библейской критики”. Суть его прекрасно сформулирована русским православным мыслителем о. Иннокентием Херсонским в середине XIX века: “Кому принадлежит право испытывать Откровение по его признакам? Без сомнения – уму. Он и есть первый орган воли Божьей: другого пути в сем случае нельзя и представить... Первое, с чего он должен начать, есть критика. Должно узнать те источники, в коих заключается Откровение; должно проверить подлинность памятников и достоверность свидетельств; должно познать, как содержатся в них и как вытекают из них истины религии. Словом, составить о нем ясное понятие”. То есть речь идет об анализе Библии с научной точки зрения, о сверке библейской информации с теми эмпирическими данными, которыми располагает по интересующей нас проблематике человечество на сегодняшний день. Подобный подход только на первый взгляд может показаться модернистским – на самом деле он нисколько не младше буквализма. Его исповедовали такие “столпы” святоотеческой литературы, как св. Василий Великий и св. Иоанн Златоуст: последний говорил о том, что библейские авторы “употребляли грубые речения приспособительно к немощи человеческой, снисходя к обычаю человеческому... ибо они говорили людям, которые не могли служить иначе”. В средние века на позициях библейской критики стояли многие классики схоластической философии – такие, как Фома Аквинский и Пьер Абеляр; последний указывал на то, что “человеческому разуму принадлежит Богом данное право избирать из противоречивых текстов тот, который более выдерживает разумную критику”, и выделял в Библии три элемента: Божественное Откровение, личные черты писателя и обстоятельства написания (эпоха, фактологическая осведомленность автора, стилистика текста, особенности его записи и сохранения и т.д.). Показательно, что в ХХ веке в числе адептов критического метода оказались не только ученые католические (А. Люази, А. Лагранж, К. Ранер) и протестантские (М. Дибелиус, В. Олбрайт. Р. Бультман, Д. Бонхеффер, А. Швейцер), но и многие римские папы: так, Лев XIII в своей энциклике от 1893 г. указал на “невозможность принятия буквализма”, он же в 1902 г. создал Библейскую комиссию по изучению Писания (впоследствии Пий Х реорганизовал ее в Библейский институт – крупнейший в современном мире научный центр по изучению Библии), а энциклика Пия XII (1943 г.) прямо указала на “необходимость изучения литературного жанра того или иного библейского писания” (т.е. необходимости критического подхода). Солидная традиция такого рода накоплена и в православии: в XIX веке на ниве критической библеистики трудились А. Карташов, Т. Каптерев, С. Трубецкой, Вл. Соловьев, П. Ленорский, епископ Сильвестр, уже упоминавшийся о. Иннокентий Херсонский, а в ХХ веке – такие “гранды” мысли, как о. П. Флоренский, о. Г. Флоровский, о. И. Брячининов, А. Князев, о. С. Булгаков, Г. Федотов, о. А. Шмеман, о. И. Мейендорф, о. Н. Афанасьев, о. Антоний Блум, о. С. Желудков, о. А. Мень. И, тем не менее, именно в русском православии путь библейской критики был особенно тернист. “Над этой отраслью богословия, – отмечал философ Серебряного века Г. Федотов, – сильнее всего тяготела рука духовной цензуры. Все усилия талантливых русских ученых-библеистов были парализованы общим “охранительством”, которое царило в духовных школах и контролировало богословские исследования”. От себя добавлю: положение и досель не намного изменилось к лучшему…

Так что неожиданная инициатива патриарха – факт явно нерядовой, и нам остается только ждать “следующей серии”. А пока вспомнить иронические строки графа А. К. Толстого, написанные 150 лет назад, но нисколько не утратившие актуальности: “Способ, как творил Создатель, что считал он боле кстати, знать не может председатель Комитета о печати… Льет на мир потоки света и, следя, как в тьме лазурной ходят Божии планеты без инструкции цензурной”.