9 июня 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

КОНКИСТАДОР РУССКОЙ ПОЭЗИИ


15 апреля Николаю Гумилеву – 130 лет! В этот день вся читающая Россия вспоминает человека, которого мэтр Серебряного века Вячеслав Иванов назвал “несбывшейся надеждой нашей словесности”.

Гумилев – личность в отечественном искусстве совершенно уникальная. Даже на фоне всех титанических фигур, которыми по праву гордится поэзия России – на фоне Пушкина (который “наше все”), философа-патриота Тютчева, трагически-“демонического” Лермонтова, народолюбца Некрасова, “рыцаря Прекрасной Дамы” Блока, “мадонн” Ахматовой и Цветаевой – Гумилев занимает “эксклюзивную”, неповторимую нишу в российской литературной традиции. Эта ниша – модернистский неоромантизм, красивое эстетизированное ницшеанство, духовное сопротивление наступающему “грядущему хаму” со стороны последнего паладина “русской Атлантиды”…

Даже биография Гумилева – экзотична и, можно сказать, литературна. Свое первое стихотворение, по рассказам Анны Ахматовой, будущий гениальный поэт сочинил в 6 лет – и оно было про “прекрасную Ниагару”: даже здесь уже узнаваем весь эстетический вкус и все образные пристрастия будущего “конкистадора русской поэзии”… Совсем изумительно то, что Гумилев рос крайне болезненным ребенком – его постоянно мучили головные боли, он плохо переносил шум, позднее у юноши обнаружился туберкулез. Учился Николай в гимназии при знаменитом Царскосельском лицее, учился плохо (единственная пятерка – по логике), он был на грани отчисления – но директор гимназии, знаменитый поэт Иннокентий Анненский отстоял Гумилева: на все недоуменные вопросы о плохой успеваемости своего подопечного Анненский отвечал: “Все это правда, но ведь он пишет стихи!”. “Слегка седеющий поэт”, “последний из царскосельских лебедей” (как благодарный Гумилев впоследствии охарактеризовал Анненского) стал для грядущего идола акмеизма тем, кем стал в свое время Державин для Пушкина…

А потом? Становление собственного творческого почерка, дружба с Брюсовым, бунт против модного тогда символизма, основание легендарного “Цеха поэтов” (в котором Гумилев играл роль настоящего “гуру”), рождение нового поэтического направления, получившего название “акмеизм” (от греческого “акмэ” – пик, максимум, высшая точка), требование “свести поэзию с небес на землю”. Влюбленность в жизнь и красоту во всех ее проявлениях, донжуанский список, роман с поэтессой Елизаветой Дмитриевой (публиковавшейся под псевдонимом “Черубина де Габриак”), дуэль из-за нее с поэтом Максимилианом Волошиным, женитьба на Анне Ахматовой (чей литературный гений был открыт именно Гумилевым), рождение сына Льва – будущего оригинального ученого и исторического мыслителя. Союз с Ахматовой был крайне драматичным – по самой стандартной, заурядной до банальности причине: двум гениям в одной семье – всегда трудно ужиться… “Из логова змиева, из города Киева я взял не жену, а колдунью. А думал – забавницу, гадал – своенравницу, веселую птичку-певунью. Покликаешь – морщится, обнимешь – топорщится, а выйдет луна – затомится. И смотрит, и стонет, как будто хоронит кого-то – и хочет топиться…”. В этих полушутливых стихах Гумилева – весь заколдованный круг его неразрешимых отношений с Ахматовой, завершившихся почти запрограммированным расставанием…

Совсем экзотическая страница гумилевской биографии – его африканские вояжи. Со времен кавказской одиссеи Лермонтова (для последнего – не добровольной), подобной страницы не было в биографии ни у одного корифея русской литературы: Гумилев словно повторял знаменитые пушкинские слова “Под небом Африки моей”. Романтики в нашем Отечестве были и до Гумилева – но ни один из них не стремился реально, собственным личностным опытом познать те “странные вдали чьи-то города”, в которые уносилось мечтаниями не одно поколение последователей романтической эстетики. Гумилев – решился на этот шаг, захватывающий и смертельно опасный. Потому что его творческая натура была необычайно цельной, не терпящей расхождения между сломов и делом. И для Гумилева не только художественным образом, но и властным императивом был мир героев, о которых он напишет: “И, взойдя на трепещущий мостик, вспоминает покинутый порт, отряхая ударами трости клочья пены с высоких ботфорт. Или, бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвет пистолет, так что сыпется золото с кружев, с розоватых брабантских манжет”. Отсюда – несколько экспедиций на Черный Континент, путешествия по Египту, Эфиопии, Сомали и Джибути; дружба с великим и грозным эфиопским негусом (императором) Менеликом II, встречи с будущим монархом Эфиопии Рас Тафари, он же Хайле Селассие I (чья личность и трагическая судьба спустя столетие породит религию и культуру растаманства). Об этом – знаменитые строчки поэта: “Мы рубили лес, мы копали рвы, вечерами к нам подходили львы. Но трусливых душ не было меж нас – мы стреляли в них, целясь между глаз”. Сбор уникальных экспонатов, тысячекратные риски для жизни, необходимость жить и охотиться в майн-ридовском стиле – и рождение поэтических шедевров (таких, например, как навеянная эфиопскими впечатлениями поэма “Мик”). А в “женской” поэзии Гумилева появятся следующие, всемирно известные строки: “Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф”...

Совсем по-особому раскрылась личность Гумилева в трагические дни Первой мировой войны. Поэт, как никто другой, осознавал нечеловеческую сущность войны, ее абсолютную несовместимость с дорогой ему культурой Серебряного века – и, встретив в грозные августовские дни 1914 года Александра Блока, сказал друзьям: “Неужели и его коснется весь этот кошмар? Ведь это все равно, что зажарить соловья!”. Но сам – счел своим долгом пойти на фронт. Он имел все права остаться в безопасном Петрограде по состоянию здоровья – но буквально выбил из врачей справку о “годности к строевой службе”! Служил в конной разведке – фактически ежедневно рискуя жизнью; получил два Георгиевских креста И вот уже в его поэзии начинают звучать такие драматические мотивы: “Та страна, что могла быть раем, стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, мы не ели четыре дня…”.

А потом – две революции, крах монархии, краткий звездный миг Временного правительства: и – кровавое торжество большевиков. Поразительное признание, принадлежащее самому Гумилеву: он вспоминал, что именно в дни узаконенного богоборчества вдруг ощутил непреодолимое желание демонстративно осенять себя крестным знамением при виде каждого храма… В этом – весь Гумилев, его непокорная и непреклонная душа “конкистадора” и “флибустьера”. Он собственноручно расписался в этом высоком “суперменском” нонконформизме еще в раннем стихотворении “Волшебная скрипка”, где предупредил самого себя: “Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, и уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть – тотчас бешеные волки в кровожадном исступленье в горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ и погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!”. “Бешеные волки” впились в его горло во время печально известно “таганцевского дела”, фальсифицированного и инспирированного ВЧК. Арест, допросы с пристрастием (на тюремных фотографиях Гумилева – следы пыток на лице), гордый отказ оговорить кого-нибудь – и расстрел на Лисьем Носу близ Питера, и неизвестное доныне место погребения. Опять-таки как у самого поэта: “И умру я не на постели, при нотариусе и враче, а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще”… За Гумилева просили многие мэтры русского искусства – но “Ильич” железобетонно изрек: “Революция не нуждается в гениях”. И имя расстрелянного поэта на 70 с лишним лет было вычеркнуто из русской литературы… Но история все расставляет на свои места – и “империя зла” канула в Лету, а поэзия Гумилева вернулась к нам. И из мировой культуры никогда не вытравить имя того, который в расцвете творческих сил пророчески написал о себе: “Как всегда, был дерзок и спокоен и не знал ни ужаса, ни злости. Смерть пришла, и предложил ей воин поиграть в изломанные кости”...