6 августа 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ОЛИМПИЙСКИЙ СМЕХ БОГОВ


Дмитрий Сергеевич Мережковский… Не было в пантеоне Серебряного века более драматически-странной, противоречивой фигуры – и не было во всем Русском Зарубежье человека, которого бы так ненавидели и настолько отвергали в Советском Союзе. Кроме, пожалуй, Зинаиды Гиппиус, легендарной “сатанессы” и “декадентской Мадонны” – но она ведь была законной женой Мережковского… Но Дмитрий Мережковский – крупнейшая фигура отечественной культуры ХХ века: прекрасный поэт, философ и писатель, новатор, в числе “отцов-основателей” русского символизма (так называемые “старосимволисты”), основоположник нового для русской литературы жанра историософского романа, один из пионеров религиозно-философского подхода к анализу литературы, выдающийся эссеист и литературный критик, оригинальный религиозно-теософский мыслитель. Сколько дарований – поистине ренессансная натура! Показательный факт: Мережковского 10 раз номинировали на Нобелевскую премию! Пусть он ее не получил – в числе “номинантов” деятели “средней руки” тоже никогда не числились… 14 августа Мережковскому – 150 лет со дня рождения: прекрасный повод для того, чтобы вспомнить этого удивительного человека!

…Начало – почти стандартное: рождение в Санкт-Петербурге в семье мелкопоместного дворянина (с украинскими корнями), мать – из рода князей Курбских. Детство на Елагином острове в Петербурге и в Крыму, скромная (даже скупая) атмосфера жизни небогатой семьи, некоторая отчужденность в отношениях с отцом, особая роль в воспитании старой няни (которая сыграла в формировании будущего поэта роль, аналогичную роли пушкинской Арины Родионовны), безрадостная учеба в столичной Третьей классической гимназии (“убийственная атмосфера, зубрежка и выправка” – так потом охарактеризовал эти годы Мережковский). И – поэтический дебют юного поэта перед самим Достоевским, уже отмеченным печатью смерти. Великий писатель восторга не явил, “слушал с нетерпеливой досадой” и высказался так: “Слабо… слабо… никуда не годится… чтобы хорошо писать, страдать надо, страдать”. Этот некомплиментарный отзыв, по словам Мережковского, “глубоко оскорбил и раздосадовал меня” – но спустя много лет поэт поймет страшную правоту слов классика. Ибо страданий и “терний” на своем пути и самому Мережковскому, и всему его поколению – выпадет с избытком…

Далее – университет в столице (где Мережковский обретет основы собственного философского дискурса), и эти же годы – время возмужания Мережковского-литератора. Он начинает печататься в журналах, становится известен, находит собственный поэтический стиль; его стихи неоднократно становились текстами для романсов Чайковского, Рахманинова, Гречанинова, Рубинштейна. Поездки в российскую глубинку (где крепнущий литературный корифей близко сходится со старообрядцами и сектантами – что даст ему уникальную пищу для творчества и рефлексии). Увлекательная напряженная работа над переводами сокровищ античной литературы – трагедий Эсхила, Софокла и Эврипида, древнегреческого любовно-эротического романа “Дафнис и Хлоя”. Блестящий дебют в качестве литературного критика – статьи о Чехове (кстати, Антону Павловичу они ужасно не понравились, и Чехов даже не захотел общаться с Мережковским – что крайне обижало последнего), эссе о Пушкине, Достоевском, Гончарове, Майкове, Короленко, Плинии, Кальдероне, Сервантесе, Ибсене, французских неоромантиках. Часть их потом войдет в сборник “Вечные спутники: портреты из всемирной литературы”… Каждое очередное выступление Мережковского на поприще истории мировой культуры вызывало в отечественной периодике “эффект скандала”. Издатель журнала “Спутники” П. Перцов, с которым Мережковский познакомился в июне 1890 года, вспоминал, что как критик и литературовед последний был настоящим литературным изгнанником. Его выдающиеся статьи о Гончарове и Майкове, по словам Перцова, могли быть “напечатаны только… где-то на задворках литературы. В парадных покоях их новизна шокировала”. Причиной неприятия очерков Мережковского была их жанровая необычность; “субъективная критика”, практиковавшаяся писателем, стала популярной лишь много позже, как форма литературно-философского эссе... И, наконец – триумф: символистские манифесты рубежа веков, нашумевшая лекция Мережковского “О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы” (ставшая символом веры русского модернизма), публикация собственных стихов в престижных издательствах (например, у А. Суворина), создание новаторских историософских романов (трилогия “Христос и Антихрист”), сближение с С. Дягилевым и руководимым им журналом “Мир искусства”, написание трактата “Лев Толстой и Достоевский” (сделавшего автора культовой фигурой), теософские собрания “троебратства” (попытка создания модернистской неорелигии; термин принадлежит Зинаиде Гиппиус), организация “Религиозно-философских собраний” (ставших событием в интеллектуальной и духовной жизни Серебряного века), “парижская миссия” (плодом которой стало написание философской книги “Тайна Европы”), антимонархическая позиция в 1905 году (и ее отражение в знаменитой романной трилогии “Царство Зверя”) и одновременно – яростная полемика с авторами нашумевшего философского сборника “Вехи”… Весьма нестандартная личная жизнь, знаменитый “семейный треугольник” с собственной женой и ее любовником, публицистом и критиком Дмитрием Философовым (с которым, кстати, Мережковского связывала дружба и общие литературно-философские взгляды!). И – страшное пророчество о грозящем России “грядущем хаме”; пророчество, сбывшееся не только в общих чертах, но даже в кошмарной конкретной детализации…

А затем – российский апокалипсис 1917 года. И – яростное неприятие происшедшего со стороны Мережковского и Гиппиус: находясь до конца 1919 года в “Совдепии”, наблюдая ужасающий разгул красного террора, они квалифицируют произошедшее как воцарение “народа-Зверя”, смертельно опасного для всей мировой цивилизации, торжество “надмирного зла”. В свете всего последующего – можно только поразиться проницательности патриархов символизма… Эмиграция в Польшу, сотрудничество с белогвардейскими организациями (вот почему Советская власть их так ненавидела!), безуспешные попытки контактов с европейскими лидерами (с целью эффективной организации реальной, а не декларативной интервенции против Советов), дружба и сотрудничество с Буниным (столь же непримиримо относившимся к Кремлю), полемика со “сменовеховцами” (течение в эмиграции, выступавшее за примирение с СССР), организация литературно-философского общества “Зеленая лампа” (ставшего центром интеллектуальной жизни “русского Парижа”). Здесь же – самая драматическая страница биографии гения: его странные контакты с европейским диктаторами. Сперва напряженные контакты с Пилсудским, затем – пенсия от Муссолини (притом, что симпатий к фашизму Мережковский и Гиппиус не испытывали совершенно!). Наконец – роковое выступление Мережковского на берлинском радио летом 1941 года, где поэт сравнил Гитлера с Жанной д`Арк и выразил надежду на спасение мира от большевизма (посредством германского оружия”). Зинаида Гиппиус, узнав об этом, сказала: “Это конец”. Она не ошиблась – результатом стала полная обструкция Мережковскому (и Гиппиус) в эмигрантской среде. При этом все забыли, как Мережковский гневно осудил Мюнхенский сговор, как он буквально спустя месяц после своего злополучного выступления занял принципиально антинацистскую позицию; как, наконец, он всегда был последовательным критиком антисемитизма (за что подвергался нападкам еще в России!). Да и что подвигло Мережковского на такую роковую эскападу – политическая наивность или же трезвое понимание того, что красный тоталитаризм для России окажется страшнее и долговечнее коричневого? На эти вопросы до сих пор нет ответа… Кстати, в той самой злосчастной речи комплимент фюреру занимал не больше 5% речи – вся остальная была посвящена критике большевизма и признаний в любви истекающей кровью России… С этой любовью – Мержковский и ушел из жизни 7 декабря 1941 года, и его останки нашли последнее упокоение на легендарном парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, некрополе Русского Зарубежья. Его имя в нашей стране было проклято и забыто – но История и Время все расставляют на свои места, и сегодня наследие Мережковского возвращается к нам. И мы можем повторить пророческие (как и все его творчество), истинно “античные” строки поэта: “Многошумный, неизменный, смех бесчисленных валов - легок, светел, как блаженный Олимпийский смех богов”.