9 июня 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ПЕРФЕКЦИОНИСТ, ИСКАТЕЛЬ СОВЕРШЕНСТВА


“Коротко и страшно дыхание человеческих уст! – такое мрачное выражение есть в романе Виктора Гюго “93-й год”. Действительно, как коротка жизнь человека – который к тому же, как говорил мессир Воланд, “внезапно смертен”… Вот еще одно известие из мира искусства, заставившее сжаться сердце у всех, кто ценит прекрасное: 11 апреля “после тяжелой и продолжительной болезни” (онкология!) скончался Альберт Леонидович Филозов. Один из самых лучших и талантливых артистов отечественного театра и кино.

Он, к слову, наш земляк: актер родился в Свердловске 25 июня 1937 года (и вновь констатируем: в Екатеринбурге этот знаменательный факт никак не отражен в топонимике!). И биографию свою начинал в неожиданной для будущего корифея сцены (но вполне стандартной для “опорного края державы”) чисто “пролетарской” стилистике – получил профессию токаря, работал на Государственном подшипниковом заводе № 6. А вот потом – резкий (и судьбоносный) поворот! В 1955 году 22-летний Альберт Филозов вместе с еще одним уроженцем уральской столицы, известным впоследствии артистом Юрием Гребенщиковым, был принят выездной комиссией в Школу-студию МХАТ (курс знаменитого мастера сцены Виктора Станицына). Окончание курса – в 1959 году, и с этого года до самого конца жизни для Альберта Леонидовича вторым домом стали театральные подмостки Москвы и павильоны киностудий. Только два года перерыва – с 1961 по 1963 годы, когда молодой актер служил в армии (в саперном батальоне!). В послужном списке Филозова театры менялись часто: Московский драматический театр имени К. С. Станиславского (у М. Яншина), Театр имени Ермоловой, Театр на Таганке, театр “Школа современной пьесы” (здесь артист работал с 1989 года и до самой смерти). С 1991 по 1995 гг. Филозов (совместно с Арменом Джигарханяном) был мастером актерского курса во ВГИКе, преподавал в Российской академии театрального искусства (РАТИ). В 2007 году дебютировал в качестве режиссера, поставив на сцене театра “Школа современной пьесы” совместно с актрисой Ольгой Гусилетовой пьесу Ксении “Дважды два – пять”. И, разумеется, главное поприще Филозова-актера – кинематограф.

Прекрасно написала про артиста критик Нина Цыркун: “Ускользающая характерность как бы смытых черт, отрешенный взгляд белесоватых, почти прозрачных глаз – “знаковый” облик Альберта Филозова задал ему амплуа “постороннего”: иностранца (первая роль в кино – Отто Тальвиг из “Сынов Отечества”) или чужого среди своих (инженер Петухов из телесериала “И это все о нем”). А. Ф., впрочем, и сам прекрасно понимает, что он “другой”, и в стаю не тянется. Представитель редкого у нас племени перфекционистов, искатель совершенства – прежде всего в себе самом. Уже известный актер, он профессионально обучался музыке и танцам – чтобы сыграть, может быть, единственную роль, где эти умения пригодятся. В кино у него сложились доверительные отношения с режиссерами негромкой славы, но, видимо, одной с ним группы крови. Скорлупка детского кино (“Черная курица и подземные жители”, “Вам и не снилось”, “Мэри Поппинс, до свидания!”, “Рыжий честный влюбленный”) стала для него уютным прибежищем, тем “отдельным” миром, где ему дозволено вести частное существование, играя некую свою историю для самого себя. Он добровольно запер себя в футляр немецкой фабрикации, объявив тихую войну излишествам – узорчатой пластике, игривости голосовых модуляций: даже в самых камерных ролях А. Ф. не опускается до утепленной “проникновенности”, даже в самых патетических эпизодах не глаголет и не рубит руками воздух. Но его футляр – штука в высшей степени практичная: он впору и негодяю-перебежчику (“Вид на жительство”), и добропорядочному секретарю (“Никколо Паганини”), и фашиствующему изуверу (“Тегеран-43”), и рохле (“Вам и не снилось”), и монструозному директору новорусского колледжа (“Кто, если немы”). Фокус – в незаметной подсветке изнутри, преображающей матовую поверхность. Скупость не наличных, но востребованных средств; богатство скудного – режиссер Гамлет Датский остался бы доволен актером А. Ф.!”

Действительно, подчеркнуто камерная, неброская манера самовоплощения (“немецкая фабрикация”, по парадоксальному вышеприведенному высказыванию) – поразительная индивидуальная краска, позволявшая Филозову воплощать образы совершенно полярные – от ангелов доброты до патологических типов. Последние артистом исполнялись в особой, едва ли не “постмодернистской” манере – без запаха огня и серы, без малейшего намека на внешнее эффектирование негатива. Таков и нацистский палач Шернер (“Тегеран-43”), и жестокий Князь из “Ледяной внучки”, и главный отрицательный персонаж, коварно-сладострастный чиновник Коврин (“Золотая баба”), и злой гений Пушкина”, министр просвещения Российской империи граф Уваров (“Последняя дорога”), и опошляющий “великое имя синема” мистер Сэконд (“Человек с бульвара Капуцинов”). Высший пилотаж экранного воплощения зла у Филозова – эпизодический (но врезающийся в сознание) образ Степана Шешковского, страшного главы Тайной экспедиции, ответственного за политический сыск и пытки (“Царская охота”). Всего один эпизод – но какой! “Сейчас мое время, любезный” – мягко и тихо говорит герой, выпроваживая ведущего допрос высокого чиновника; затем он, точно крадучись, обходит вокруг сидящей на табуретке княжны Таракановой – и эта кошачья манера, эти ухватки “хищника на мягких лапах” уже вводят в ужас героиню (и зрителей). “Ишь, ты, какая!” – не повышая голоса, приговаривает Шешковский – и внезапно, рывком, рвет на молодой женщине платье, обнажая тело. И тут же судорожно выбегает в соседнюю комнату, глотками пьет какое-то варево, бормоча: “Наварчик мой, тепленький!” – а затем, дрожащим голосом, точно извиняясь, шепчет: “Попужаю, немножко попужаю!”. И возвращается к жертве, закрывает за собой дверь – а через секунду из-за закрытых дверей раздается душераздирающий крик Таракановой, к обнаженной груди которой палач приложил раскаленное железо…

И все-таки главное наследие Филозова-артиста – образы, несущие в себе колоссальный, едва ли не библейский заряд доброты. Иногда это – личности, добровольно приносящие жертву “за други своя”, несущие крест служения ближнему. Таковы секретарь Шмидт (“Никколо Паганини”), Фердинанд Рис (“Жизнь Бетховена”), кузен Бенедикт (“Капитан “Пилигрима”), флибустьер поневоле Эндрю Бэйнс (“Одиссея капитана Блада”). В высшей степени показательна роль антрепренера Дудукина из фильма “Без вины виноватые” по одноименной пьесе А. Н. Островского: в СССР этот образ было принято показывать шаржировано, как дельца от искусства – Филозов резчайшим образом ломает эту традицию. Его Дудукин – влюбленный в красоту человек, преклоняющийся перед гением актрисы Кручининой и стремящийся сделать для нее все, что в состоянии дать ей опытный и профессиональный продюсер… Либо же образы Филозова – люди-“чудики”, идеалисты не от мира сего, вызывающие подчас насмешку окружающих – но в конечном итоге преображающие мир; “личности, засмотревшиеся на звезды” (как сказал В. Набоков о героях Чехова). Здесь классика – человек светлой души, поэт и непоседа Оскар (“Расмус-бродяга”), комичный и одновременно обаятельный отец семейства Джордж Бэнкс (“Мэри Поппинс, до свидания!”), внешне безвольные, но несущие в себе неистребимую любовь Костя Лавочкин (“Вам и не снилось”) и Силин (“Ночные забавы”). И, несомненно – едва ли не самый “программный” образ Филозова-киноактера: наивный и чистый Савва Куликов (“Великий укротитель”), герой пронзительной и печальной истории о непонятом гении, пренебрежительно обойденный людьми, преданный любимой девушкой, которому дарят свое тепло только опекаемые им животные – но который буквально заряжает зрителей картины аурой доброжелательности, понимания и всепрощения. Эту красоту и кристальность человеческих отношений, эту “захватывающую дух высоту нравственного приглашения человека” (прекрасное выражение о. Александра Меня), а также свое великолепное эстетическое мастерство – Александр Леонидович Филозов оставляет и завещает всем нам.