17 марта 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

СТРАННОСТИ НЮРНБЕРГА


Материалы, посвященные Нюрнбергскому процессу, в публикациях “Уральского рабочего” за 1945-1946 гг. – громадны. Можно сказать определенно: вряд ли можно найти какую-либо иную тематическую сферу, которая была бы представлена на страницах “УР” столь же масштабно. Тот знаменитый трибунал продолжался почти год – с 20 ноября 1945-го по 1 октября 1946 года; казнь же осужденных нацистских преступников состоялась 16 октября. И все это время журналисты всего мира “держали охотничью стойку”: такое глобальное событие бывает раз в тысячу лет, такое пропустить мимо внимания – немыслимо для профессионала! Применительно к СССР все обстояло еще проще: независимой журналистики в Советском Союзе не было по определению, “акулы пера” были “бойцами идеологического фронта” – и их внимание к процессу было реализацией Державной Воли Одного Человека. Именно этот момент – делает анализ посвященных Нюрнбергу архивных номеров “УР” невероятно интересным. Ибо даже самое поверхностное знакомство с ними высвечивает любопытнейшие информационные “акценты”, объяснение которых лежит исключительно в специфике того невероятного исторического разлома, на который и пришелся тот судьбоносный трибунал.

…Первое, что сразу бросается в глаза – странная (на первый взгляд) “ранжированность” публикаций. Все они, без исключения – на 4-й странице газеты, в колонке международных новостей, по соседству с текущими (и, сплошь и рядом – совершенно сиюминутными) сводками. Это поражает: только что закончилась величайшая в истории война (да она еще и не закончилась, Япония по-прежнему сопротивляется!), для Советского Союза та трагедия была настоящей “борьбой за существование”; цена нашей победы – ужасна, количество десятков миллионов убитых еще предстоит подсчитать… И вот – нацизм повержен, идет судебный процесс над носителями Главного Зла в истории человечества; СССР должен быть главной заинтересованной стороной в том, чтобы информация об этом справедливом возмездии была донесена до собственного народа… И вдруг – 4-я полоса, мелким шрифтом, вперемешку с третьестепенными новостями… И – ни одной фотографии! Ни одной за весь год – даже в номерах, живописующих старт и драматический финал процесса… Мы не увидим портретов главных фигурантов от СССР – замминистра МИД А. Вышинского, генерал-майора юстиции И. Никитченко, главного обвинителя Р. Руденко, их западных коллег Роберта Джексона и Ф. Биддла (США), Джеффри Лоуренса и Хартли Шоукросса (Великобритания), Анри Доннедье де Вабра, Франсуа де Ментона и Шампетье де Рибба (Франция). Не были опубликованы фотографии и обвиняемых – а среди них был, как известно, “весь цвет” Третьего рейха, вся политическая, военная и финансовая элита поверженной Германии. Ей-богу, советский народ имел право “посмотреть в лицо” тем, принес ему такие бедствия… Наконец, полный “визуальный вакуум молчания” – и в отношении свидетелей, выступавших на процессе: а ведь в этом качестве тогда выступили весьма колоритные фигуры – от директора Эрмитажа Иосифа Абгаровича Орбели до генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, “льва Сталинграда” и крестного отца плана “Барбаросса”… В “стране светлого будущего” такое случайным не могло быть ни при каких обстоятельствах: значит, как любил говорить товарищ Сталин, “тут – политика”…

А политика – “проста, как воды глоток” (поклон Маяковскому!). Прежде всего, идея трибунала всецело принадлежала Сталину: Черчилль и Рузвельт первоначально слонялись к бессудному расстрелу всех гитлеровских “бонз” по закону военного времени. В конце концов, Большая Тройка пришла с консенсусу – решению, что “процесс будет более политическим, нежели юридическим” (эта изумительная формулировка была закреплена в официальных решениях Ялтинской конференции). Прямо на старте было также решено в данном конкретном случае игнорировать презумпцию невиновности (зафиксировано в протоколе Московского совещания еще в октябре 1943 года!). Наконец… В Лондон, где победители готовили устав Нюрнбергского процесса, делегация из Москвы привезла утвержденный в ноябре 1945 г. перечень нежелательных вопросов. В нем было девять пунктов: первым пунктом был секретный протокол к пакту Молотова – Реббинтропа и все, что с ним связано; последний пункт касался Западной Украины и Западной Белоруссии и проблемы советско-польских отношений. В результате между представителями СССР и союзниками заранее была достигнута договоренность о вопросах, подлежащих обсуждению, и согласован список тем, которые не должны были быть затронуты во время судебного процесса (со стороны западных участников – таким пунктом стал Мюнхенский сговор). “И это правосудие?” – задал в наши дни по этому поводу саркастический вопрос Виктор Суворов: данный пункт вызывал и в 1945 году недоумение и протесты (например, у многих видных участников европейского Сопротивления или фельдмаршала Б. Монтгомери). Не бесспорной была и нравственная сторона дела: страны-победительницы в ходе войны совершили преступления не меньшие, чем гитлеровцы (достаточно вспомнить Катынь, геноцид в Восточной Пруссии или бомбардировку Дрездена), а главные обвинители вообще были людьми, мягко говоря, специфическими – Руденко и Никитченко (уже не говоря о Вышинском) в свое время активнейшим образом участвовали в Большом Терроре, Ф. Биддл организовывал в 1941-1942 гг. печально знаменитые концлагеря для американцев японского происхождения, английские юристы причастны к преступной выдаче СССР репатриированных граждан (которые тут же отправились в ГУЛАГ)… Кстати, в ходе расследования имели место даже демонстративные убийства свидетелей советских преступлений (самый нашумевший случай – ликвидация советского юриста Николая Зори, причастного к трагедии в Катыни). Именно этот момент определил генеральную линию немецких адвокатов: они не отрицали вину своих подзащитных (это было невозможно), а реализовывали контратаку под лозунгом “А судьи кто?”. И в процессе трибунала наговорили всем обвинителям (особенно, разумеется, советским) такого, что доносить до внимания граждан СССР было никак нельзя – а то ведь еще начнут думать и делать выводы… Ну, и в ходе тех событий уже начиналась “холодная война” (в марте 1946 года – Фултонская речь Черчилля): это тоже самым драматическим образом детонировало в ход процесса – и мгновенно отражалось на ходе журналистского освещения событий.

В результате – мы имеем примерно следующую “экспоненту” публикаций. Начиная с 22 октября 1945 года, они идут строго ежедневно – но в демонстративно сдержанном тоне, носят характер своеобразной стенограммы основных узловых моментов (и в достаточно “камерном” объеме). Начиная с номера от 22.11.1945, а особенно с 09.12.1945, объемы публикуемого материала резко увеличиваются, занимают подчас всю 4-ю страницу, начинают изобиловать подробностями (зачастую – подчеркнуто второстепенными: создается впечатление, что главную интригу от читателей стараются просто скрыть!). Вот пример: в номере от 29.11.1945 сообщается, что Риббентроп требует в помощь себе стенографистку и целый отряд своих бывших сотрудников (в том числе – пресс-секретаря), ссылаясь на “ослабление памяти”. Затем американский обвинитель Олдермен зачитывает попавшие в руки армии США разные документы, где содержатся откровения Гитлера насчет собственных агрессивных планов; немецкий представитель Штамер (адвокат Геринга) заявляет, что данные документы не могут быть оценены как обвинительные, потому что на них нет подписи (эта перепалка занимает половину печатной площади!). В номере от 09.12.1945 вся публикация посвящена докладу английского под полковника Гриффитса Джонса, зачитывавшего различные стенограммы речей Гитлера, касающиеся предстоящих военных операций против Польши и стран Бенилюкса. Одна из самых интересных публикаций – номера от 10-13.02.1945: в них публикуется вступительная речь Р. Руденко, в которой, в частности, излагается экзотическая еще тогда концепция “преступлений против человечности” (вызвавшая, кстати, бурные споры среди юристов и возражения немецких адвокатов).

Впрочем, ближе к последней неделе 1945 года частота публикаций падает: они начинают появляться где-то через день, затем и еще реже (а весной 1946 года “дискретность” подачи материала достигает своего рода критической точки!). Кроме того, с 13.03.1946 величина площади публикуемых статей внезапно не просто уменьшается, а катастрофически скукоживается: своеобразный “антирекорд” здесь – в номерах от 07.05.1946 и 20.05.1946, где заметку о Нюрнбергском процессе даже трудно визуально заметить при первом просмотре… Связь с прозвучавшей Фултонской речью (анонсированной в номере от 12.03.1946) и реакцией Сталина на нее – несомненна… Иногда в публикациях “УР” прорываются прелюбопытнейшие “проговорки”: так, в номере от 19.02.1946 помещено “Опровержение ТАСС” о том, что (по сообщению “Нью-Йорк Таймс”) “СССР создал около 400 технических школ, в которых преподают германские учение” – это как раз из разряда той информации, которая никоим образом не должна была “уплывать” из Нюрнберга! На самом финале “УР” три раза “ломает матрицу” – помещает очень объемные материалы трех заключительных речей Р. Руденко (номера от 7 и 8 августа, 3, 5, 10 и 11 сентября 1946 года: последние два – единственный раз не на 4-й, а на 3-й странице!). Совсем на каданс – статьи “Оглашение приговора” (02.10.1946), “Приговор истории” (03.10.1946 – наконец-то на 1-й странице!), “Особое мнение И. Никитченко по поводу решения Трибунала” (огромный” подвал” на 3-й странице номера от 06.10.1946 – в связи с оправданием Я. Шахта, Ф. Папена и Г. Фриче и отсутствия смертного приговора Р. Гессу). И, в номере за 17 октября – две крохотные статьи: “Казнь главных немецких преступников”, “Самоубийство Геринга”. Все, круг замкнулся, воды сомкнулись – публикаций больше не будет…