30 сентября 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ТРАГИЧЕСКОЕ В УГОДУ ТРОГАТЕЛЬНОМУ


Новый российский фильм “В далеком 45-м: Встречи на Эльбе”, показанный в рамках Первого Уральского открытого фестиваля российских фильмов – ждали с нетерпением. Хотя бы потому, что режиссером и продюсером картины стала Мира Тодоровская, снявшая ленту по сценарию своего прославленного покойного мужа, фронтовика и блестящего режиссера Петра Тодоровского. Имена – лучшая рекомендация! От таких “мэтров-создателей” ждешь не только художественного эффекта, но и той высшей правды, которая доступна лишь истинному таланту… В общем, ожидания были многоплановыми – и это рекламировало картину лучше любых “анонсов” (хотя и последних хватало с избытком). Увы – ожидания не оправдались. На фоне той информации, которую кинолюбители могли получить о предстоящем просмотре ленты – впечатления от увиденного можно оценить как провальные. Применительно же к тем сверхзадачам этического характера, которые ожидались от ленты (и которые в значительной степени диктовались самой выбранной тематикой) – ощущение разочарования будет просто сокрушительным.

…В последние теплые дни апреля 1945 года пехотная бригада войск 1-го Украинского фронта, преследуя разгромленных гитлеровцев в полях Саксонии, у небольшого городка с библейским названием Иерихон на берегах Эльбы – встречает наступающих с запада американцев. А через несколько дней к братающимся союзникам приходит новость о капитуляции Германии. Взрыв радости, беспорядочная стрельба в воздух, взаимные возлияния, пламенем вспыхивающие симпатии… Главный герой фильма, молодой лейтенант Никитин (Нил Кропалов) по приказу командования становится комендантом Иерихона, налаживает в городке нормальную жизнь. Комендатура находится в роскошном особняке, которым до войны владел юнкер (помещик) Ганс Лемке; его все считают погибшим. Однако Лемке (его играет немецкий актер Михаэль Шиллер) жив, он – снайпер из дивизии СС, и он скрывается в штольне недалеко от города, обуреваемый местью… И вот, в процессе наведения порядка, подчиненные Никитина задерживают и приводят к нему странную немецкую девушку Ханнелору (польская актриса Мария Павловска), которая сперва притворяется глухонемой, а затем вдруг делает признание, что она – племянница… фельдмаршала Паулюса, плененного под Сталинградом. Теперь Никитин обязан отдать ее “компетентным органам – но он внезапно и фатально влюбляется в девушку: она отвечает ему полной взаимностью (для обеих это – первая любовь!), они буквально сутками не вылезают из постели – прямо на глазах у подчиненных Никитина! Каждый день их романа – сочетание безумной сладости и пронзительного ощущения эфемерности происходящего, потому что оба понимают: их любовь может закончиться только катастрофой…

Завязка коллизии – многообещающая, но дальше все начинает идти “по нисходящей”. Строго говоря, у фильма три привлекательных стороны: очень красивый операторский визуал (лента снималась в польской Силезии, несколько столетий принадлежащей разным германским государствам), обилие выхваченных из реальности “документальных” деталей (вроде чернокожего американского солдата, подавившегося русской водкой), и коллективный образ молодых офицеров конца войны – о которых можно сказать стихами Давида Самойлова: “Сороковые, роковые, свинцовые, пороховые... Война гуляет по России, а мы такие молодые!”. В пьянящей обстановке мая 1945 года они буквально захлестнуты эмоциями – и не могут не влюбляться: один – в юную немку, другой – в прекрасную американку, сотрудницу военной полиции; третий – в прожженную “ППЖ”, сексапильную “королеву постели” (Ирина Пегова), которая параллельно спит с генералом… Последний роман заканчивается трагически: когда эта “курва” (как называют ее сослуживцы) отбрасывает надоевшего юного лейтенанта – он, прошедший ад войны, не выдерживает измены и подрывает себя гранатой…

Но – дальше начинается откровенная ложь, тем более болезненная, поскольку исходит от таких “родителей” картины. Во-первых, в фильме затрагивается практически запретная в России тема – изнасилования немецких женщин советскими солдатами. Но как! Крупным планом насилует крестьянку Лемке – а применительно к “нашим” мы только слышим надрывный плач насилуемой женщины, а затем разговор Никитина с подчиненными следующего содержания: “Опять наши сегодня немку изнасиловали… Надо срочно отправить этих двоих в другую бригаду”. То есть, создается впечатление, что это – отдельные единичные эксцессы… На самом же деле – изнасилования женщин солдатами и офицерами Красной Армии в Германии, Польше, Венгрии, Австрии и Югославии насилии характер настоящей тотальной эпидемии, жертвами становились девушки и женщины в возрастной амплитуде от 7 до 70 лет (есть тысячи свидетельств как советских, так и зарубежных). Причем в Германии после актов насилия немок сплошь и рядом убивали, подчас с особым садизмом (например, забивали винную бутылку во влагалище). Обойти этот ужас в разговоре о 1945 году сегодня нельзя – если просто оставаться честными; полуправда же в данном случае – хуже лжи…

Затем. Как-то уж слишком легко сходят с рук влюбленным советским Ромео в лейтенантских погонах все их амурные подвиги. Ведь сталинская картельная система никуда не делась, особые отделы не дремлют; и за “любовь напоказ” что с немками, что с прекрасными дамами союзников – всем “провинившимся” светил немедленный трибунал. (Это за изнасилования – ничего не будет, а за серьезные отношения – не будем о печальном!). Да и подчиненные, молчащие о совершенно демонстративной любви их начальника с немкой (да еще с такой!) – и никто не “настучал”… Простите, но, как говорил Станиславский – “не верю!”. А один из юных лейтенантов к тому же откровенничает о превосходстве немецкой бытовой культуры, шоссейных дорог, экономических реалий и даже военной экипировки перед советской – тоже без “лагерных” последствий… Об этом втихомолку в послевоенные годы говорили практически все ветераны – но не в такой обстановке, чисто кулуарно! И зловещий “особист” только грозно сверкает глазами, отпускает двусмысленные реплики – но этим все и ограничивается… Реальность в данном случае была на порядки страшнее – достаточно перечитать самое начало солженицынского “Архипелага”.

И наконец. В конце фильма Никитина “рассекречивают” – и он, после страстной сцены с любимой, покорно везет ее в комендатуру. Вот где можно было бы полностью проявить трагический потенциал сюжета! Ведь все альтернативы – ужасные: или Никитин не продаст свою любовь – но тогда ему остается только бежать с возлюбленной к американцам и затеряться там. (Ему самому, между прочим, за роман с “Паулюсихой” вообще грозит стенка!). Или с оружием в руках попытаться защитить любимую – и гарантированно погибнуть (от пуль своих). Или же – совершить предательство любви, сдать девушку, “от улыбки которой можно сдохнуть” (по собственному признанию), на пытки, издевательства и запрограммированный ГУЛАГ (а как после этого жить?). Но… чрезвычайно вовремя подворачивается Лемке, по ошибке вместо Никитина убивает Ханнелору (тут же погибая от автоматной очереди американского офицера) – и тем самым “счастливо” снимает все проблемы. Он – как древнегреческий “бог из машины” (так древние эллины насмешливо называли неправдоподобный хэппи-энд в пьесах). Печальный Никитин со словами “Прощай, Германия!” едет домой (никто его в СМЕРШ не потащил!), закадровый голос Тодоровского поет романс о погибших на войне друзьях – и, по убийственно точному признанию австрийского классического писателя Стефана Цвейга, “трагическое приносится в жертву трогательному”. Художественное прозрение не состоялось…

До известной степени увиденное объясняется той информацией, которую Мира Тодоровская сделала достоянием печати. Даже в таком приглаженном виде – картину на старте откровенно “гнобили”, почитая ее за “непатриотическую”. Вот рассказ режиссера: “Три года назад муж получил на картину 15 тысяч долларов, а надо в несколько раз больше. Руководитель фонда кино Антон Малышев хотел мне выделить деньги, но вмешался, как мне сказали, Никита Михалков, и мне ничего не дали. И я продала две наших с мужем квартиры, чтобы снять фильм… На питчинге Минкульта встал какой-то человек и сказал нашему сценарию “Нет!”. Уже в фойе он подошел со словами: “Я из Военно-исторического общества (без санкции которого сейчас не выходит не один военный фильм в России – Д.С.). Мне было заранее поручено отказать вашей картине”… При такой раскладке – “скорбный труд” Миры Тодоровской можно оценить как человеческий подвиг. Хотя это не отменяет щемящего ощущения половинчатости художественного результата, досадного перевода трагедийного в сентиментальное…